Элизабет Макнил

Цирк чудес

Elizabeth Macneal

Circus of Wonders

© Савельев К., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Папе и маме, с любовью

Часть I. Май 1866

Невозможно дважды войти в одну и ту же реку.

Гераклит, «Фрагменты»

Мы незавершенные, наполовину собранные существа.

Мэри Шелли, «Франкенштейн», 1823

Нелл

Все начинается с рекламной афиши, прибитой гвоздем к дубовому стволу.

– Балаган Чудес Джаспера Джупитера!

– Что это такое?

– Лучшее представление на свете!

Все проталкиваются вперед, кричат и цыкают друг на друга. Какая-то женщина вопит: «Поосторожнее с локтями!»

Через просветы между подмышками Нелл видит кусочек афиши. Буйство красок, ярко-красный цвет с золотой каймой. Изображение бородатой женщины в красном камзоле и с золотыми крылышками, прикрепленными к башмакам.

«Стелла Певчая Птичка, бородатая, как медведь!»

Нелл наклоняется ближе, пытаясь увидеть афишу целиком, разобрать слова, украшенные затейливыми завитушками.

«Знаменитая слониха Минни!» – огромное серое существо с длинным хоботом.

«Валлийская великанша Брунетт. Самый маленький в мире музей курьезных предметов», – набросок белого крокодила в стеклянной банке, сброшенная змеиная кожа.

В верхней части афиши – лицо мужчины, в три раза превосходящее по размеру другие иллюстрации. Лихо закрученные усы, трость наискосок, в виде молнии.

«Антрепренер Джаспер Джупитер представляет поразительную труппу живых курьезов», – читает она.

– Что такое «живой курьез»? – спрашивает Нелл у своего брата.

Тот не отвечает.

Стоя там, она забывает о бесконечной срезке и плетении нарциссов и фиалок, о многочисленных пчелиных укусах на распухших руках, о весеннем солнце, которое припекает кожу, пока она не кажется обваренной кипятком. В ней зарождается предчувствие чуда. Сюда, в их маленький поселок, приехал цирк. Он раскинет шатер на выбеленных солью полях за деревней, раскрасит небо сполохами изысканных красок, привезет жонглеров с кинжалами, экзотических животных и девушек, которые будут прогуливаться по улицам с видом надменных собственниц. Она прижимается к брату и слушает вереницу вопросов, аханья и восклицаний.

– Как они заставляют пуделей танцевать?

– Обезьяна, наряженная светским щеголем!

– Это и впрямь бородатая женщина?

– Мышиные шкурки. Это приклеенные мышиные шкурки.

Нелл смотрит на афишу – на завернутые края, яркие цвета, переливающийся шрифт – и пытается навсегда запечатлеть ее в памяти. Ей хочется сохранить эту афишу. Ей хочется тайком вернуться под покровом ночи и сорвать ее с гвоздей – аккуратно, чтобы не порвать бумагу, – и рассматривать ее, когда захочется, изучать этих курьезных людей так же внимательно, как она корпит над библейскими гравюрами.

Шатровые представления часто проходили в соседних городках, но еще никогда в их поселке. Ее отец даже посетил цирк Сэнджера, когда тот устраивал представления в Гастингсе. Он рассказывал истории о мальчиках с накрашенными губами, скачущих на лошадях вверх тормашками и стреляющих в пинтовые горшки. «Ты не поверишь, какие чудеса. А что вытворяют гимнастки – ох, они на голову выше девочек из Брайтона!» В провинции слухи о цирковых катастрофах жадно передавались из уст в уста. Укротители, съеденные львами, эквилибристки, расхаживавшие на цыпочках по натянутой проволоке и разбивавшиеся насмерть, внезапные пожары, целиком пожиравшие цирковые шатры и варившие китов прямо в аквариуме.

Крики ненадолго затихли, и тишину разорвал голос:

– Ты тоже участвуешь в представлении?

Это корзинщик Ленни; рыжие волосы падают ему на глаза. Он ухмыляется, ждет, что прочие к нему присоединятся. Люди вокруг замолкают. Воодушевленный их молчанием, он восклицает:

– Покажи нам стойку на руках, пока не появились другие чудеса!

Брат Нелл кривится, и сначала она думает, что Ленни обратился к нему. Но это невозможно, потому что Чарли обычный, ничем не примечательный парень. Это на нее смотрит Ленни, его взгляд скользит по ее лицу и рукам.

Тишина прерывается возбужденными шепотками.

– Что он сказал?

– Я не расслышала!

Шарканье ног, нервозный ропот.

Нелл ощущает на себе знакомые жгучие взгляды. Когда она вскидывает голову, все слишком быстро отворачиваются и начинают рассматривать свои ногти или окрестные камни. Она понимает, что они хотят быть великодушными, избавить ее от унижения. Два года назад, когда шторм залил фиалки соленой водой и они засохли, отец указал на нее дрожащим пальцем. «Это дурное знамение, как я и сказал в тот день, когда она родилась». Она замечает, как Мэри, возлюбленная его брата, старается не задеть случайно ее руку. Это заразно? Откровенные взгляды путников и лекарей-шарлатанов, которые пытаются продать ей пилюли, порошки и притирания. Ее жизнь одновременно словно бы и скрыта от окружающих, и выставлена на всеобщее обозрение.

– Что ты сказал, Ленни? – грозно спрашивает брат и принимает стойку, словно терьер перед охотой на крыс.

– Оставь его в покое, – шепчет она. – Пожалуйста.

Она не ребенок и не кусок мяса для собачьей драки. Это не их противостояние, а ее борьба. Она ощущает это как удар кулаком в живот. Прикрывается руками, словно обнаженная.

Толпа подается назад и в стороны, когда Чарли бросается в атаку. Его кулак молотит, как машинный поршень по наковальне, пригвожденного к земле Ленни. Кто-то пытается оттащить его, но он превращается в лягающегося, размахивающего руками монстра.

– Пожалуйста, – умоляет она, цепляясь за его рубашку. – Прекрати, Чарли.

Нелл поднимает голову. Люди вокруг нее расступились. Она стоит одна, перебирая оборки своего чепца. В пыли блестят крупные капли крови. Под мышками ее платья серпами выступает пот. Священник заносит руку, как будто хочет похлопать ее по плечу.

Пчелиные укусы болезненно пульсируют, ее руки побагровели от цветочного сока.

Нелл пробивается через толпу. За спиной раздаются кряхтение, удары, звук рвущейся ткани. Она направляется к утесам. Ей как никогда хочется поплавать, ощутить невыносимый напор течения, ту тянущую боль в мышцах от борьбы с ним. Она внушает себе, что не собирается убегать, но ее ноги все быстрее ударяют о землю, а дыхание раскаляет горло.

Тоби

Тоби пора возвращаться в лагерь, на полном карьере преодолеть лабиринты живой изгороди, прежде чем стемнеет. Но он не может противиться искушению человеческого любопытства к нему, когда он развешивает рекламные афиши, зажав гвозди во рту. Он специально опаздывает, как будто это часть представления. Его брат только посмеялся бы над театральным замахом молотка, над тем, как он отступает в сторону, словно отбрасывая плащ. Та-дам! Но эти селяне смотрят на него как на важного господина, словно он был кем-то особенным, и он расправляет плечи и поправляет венок из одуванчиков, сплетенный для его лошади.

Как только он возвращается в лагерь, то отступает на задний план. Он всего лишь посредник, а его физическая сила – единственный способ оплатить долг перед братом. Он сгребает сено, укрепляет стойки и смазывает храповики. Он высокий, но не высоченный. Он плотно сбит, но недостаточно толстый. Его сила полезна, но она ничто по сравнению с тем, кто зарабатывает ею на жизнь, – как Виоланте по прозвищу Испанский Геркулес, который может поднять железную пушку весом четыреста футов, привязанную к его волосам.

Когда он стоит возле гостиницы и люди посматривают на рулон афиш, выглядывающих из седельной сумки, его воротничок мокнет от пота. Этот день слишком ясный, слишком жаркий, почти ненастоящий. Все вокруг неподвижно, безупречно и похоже на стеклянный пузырь, который вот-вот разобьется.

Он смотрит на светловолосую девушку, которая бежит к морю, поднимая пыльный след. Веснушчатый паренек выходит из-за угла, утирая кровь из носа и с губ. Они так разволновались из-за представления, что началась драка. Вот что он скажет вечером своему брату Джасперу. По крайней мере, новость о таком лихорадочном предвкушении как-то смягчит необузданный нрав Джаспера, когда он узнает об этом; даже крестьяне могут быть щедрыми. Деревянные домики теснятся, как престарелые вдовы, как тощие псы с выпирающими ребрами. Он думает о Севастополе и о сгоревших скорлупках жилищ, о липком цветочном запахе. Его пальцы дрожат, поводья звякают. Пронзительные крики чаек похожи на залпы мортир. Вонь немытых тел и сухого навоза. Он потирает щеку.

Тоби садится на коня (Гримальди, названный в честь клоуна), пришпоривает его бока и направляется в сторону нынешнего лагеря, что примерно в часе езды верхом. Сегодня вечером они соберут повозки, запрягут зебр и медленной процессией двинутся к этому поселку. Он договорился насчет поля, где они поставят шатер, и велел зеленщику обеспечить животных капустой и старыми овощами.

Сразу после дорожной заставы Тоби решает направиться в обход по более длинной прибрежной тропе, где бежала девушка. Приближаясь к утесам, он проезжает мимо крошечных огороженных садов с фиалковыми клумбами, и до него доходит, что в деревне есть цветочная ферма. Он слышит первую кукушку в этом году, легким галопом минует каменку[1], которая прихорашивается на ветке.

Море прозрачное, как голубой джин, скалы будто острые штыки. Небо смыкается с морем в бледной дымке. Он останавливается и складывает пальцы в грубое подобие квадрата, как будто запечатлевая эту сцену своим громоздким фотографическим аппаратом. Потом опускает руки. Девственные пейзажи утратили привлекательность для него после Крымской войны. Вместо этого он достает сигару и коробок шведских спичек.

В тот момент, когда Тоби чиркает спичкой и вдыхает ее камфарно-серный запах, он видит девушку, стоящую на скале, как будто она собирается выйти на сцену. Отвесный обрыв до воды составляет от шести до десяти футов. Он кричит «Нет!», когда она бросается вперед и прыгает ласточкой: руки раскинуты в стороны, светлые волосы развеваются, как языки пламени. Море с бульканьем поглощает ее. На короткий момент она поднимается на поверхность и вскидывает руки, борясь с приливным течением, потом он теряет ее из виду. У берега грохочут волны.

Тоби совершенно уверен, что она утонула. Она уже слишком долго пробыла под водой. Он спрыгивает с коня и бежит вперед, потом вниз по крутой прибрежной тропинке. Поскальзывается на гальке и подворачивает лодыжку. Боль пронзает как клинок. Гримальди ковыляет позади. Сначала Тоби ничего не видит, потом рука девушки поднимается, как будто вырастая из моря. Он дергает рубашку и заходит на мелководье. Вода холодная, но ему наплевать.

А потом она всплывает и ее руки начинают рассекать воду. Она качается вместе с морем, непринужденно плещется, как тюлень. Взбивает пену ногами, ныряет и выныривает с мокрыми волосами, облепившими лицо. Эта сцена выглядит интимной, и Тоби чувствует, как будто он подглядывает за ней, – но он заворожен тихой радостью и грацией ее движений. Она разрезает воду так же уверенно, как горячий нож сливочное масло. Срезает путь к тому месту, откуда прыгнула, и ждет прибоя, а потом оседлывает волну. Он почти ожидает увидеть чешуйчатый хвост, а не ноги.

Когда она выбирается на берег, то видит его, а он видит себя ее глазами: мокрые штаны, безрукавка из телячьей кожи наполовину снята. Рубашка распахнута, бледный живот торчит наружу. Неуклюжий как медведь. Он вспыхивает, и краснота сползает на шею.

– Я… Я думал, что ты тонешь, – говорит он.

– Нет.

Она обхватывает ладонью подбородок и бросает на Тоби резкий взгляд; ее лицо почти скрыто от него. Но он чувствует за ее гневом что-то большее: скрытое томление, как будто ей слишком тесно в этом месте и она хочет вырваться на простор. Он ощущает схожую тягу.

Она отворачивается и смотрит на горизонт. В ней есть что-то такое, чего он не может объяснить. Он замечает, что тень падает не на ту щеку, и по его спине пробегает холодок. Он шагает вперед, не обращая внимания на волны, бурлящие у коленей.

Со стороны кажется, будто кто-то взял кисть и провел от ее скулы до подбородка, разбросав крошечные коричневые веснушки по остальной части ее лица и шеи. Он хочет отвернуться, но не может. Не может поверить, что в этой крошечной деревушке есть нечто столь необыкновенное. Здесь, среди грязи, крапивы и скособоченных домиков.

– Ну что, насмотрелся? – спрашивает она. В ее глазах горит вызов, как будто она ждет его смятения.

Ее слова больно ранят его. Он снова краснеет.

– Я… – мямлит он. – Я не…

Наступает молчание. Волны плюются гребнями пены и разбиваются на берегу. Море разделяет их и словно защищает ее. Пора уходить. Солнце уже клонится к закату, а ему придется скакать еще час до наступления темноты. Он не знаком с этой местностью. Он прикасается к ножу на бедре, готовый воткнуть сталь в любого разбойника, который прыгнет на него с дерева.

С утесов раздается мужской крик.

– Нелли! Нел-ли!

Она скрывается за валуном.

Должно быть, это ее муж; она выглядит достаточно взрослой, чтобы быть замужней женщиной. Он гадает, не поссорились ли они и не поэтому ли она оказалась здесь.

– Ладно, пока, – говорит он, но она не отвечает.

Тоби бредет по берегу. Морские анемоны выставляют себя напоказ в приливных каменных бассейнах. Он забирается на спину Гримальди и, когда переходит тропу, встречается с мужчиной, выкликавшим ее имя. Он поднимает кепку.

– Ты видел девушку там, внизу? – спрашивает парень.

– Нет, – почти без заминки отвечает Тоби. Ложь дается легко.

Как только он оказывается наверху, то оглядывается, но ее уже нет. Может быть, вернулась в воду или до сих пор прячется за валуном. Он трясет головой и пускает коня в галоп.

Тоби скачет так, словно за ним гонятся. Как будто он пытается обогнать себя и собственные мысли, увеличить расстояние между ней и собой. Мушки залетают ему в горло. Скрипит седло. Он хочет оставить ее там, словно ребенок, который поднимает камень и кладет его обратно, не убивая мокрицу на влажной почве. Он хочет забыть о ней, но воспоминание льнет к нему и не собирается отставать.

Ну что, насмотрелся?

Он моргает и скачет еще быстрее. Внезапно в нем просыпается острая тоска по брату. Тоби хочет быть с ним, вернуться на свое место, быть уверенным в его защите и молчании.

Скутари, Скутари, Скутари.

Те холодные ночи и посвист пуль. Солдаты, дрожащие под рваным брезентом.

Это в прошлом, внушает он себе. Никто не знает, что он сделал, кроме Джаспера. Никто не знает. Но его сердце колотится в грудной клетке, и он льнет к холке своего скакуна, боясь свалиться с седла. Чайка кружит над ним и пронзительно кричит: Я знаю – Я знаю – Я знаю…

Он трус и лжец, погубивший человека. Из-за него могли погибнуть тысячи других людей.

С низких ветвей взлетает стайка ласточек. Он опережает небольшую повозку. Заяц едва не попадает под копыта Гримальди. Тоби, обычно такой осторожный, никогда в жизни не скакал так быстро.

Он расскажет брату о своей встрече с девушкой, и Джаспер расплывется в довольной улыбке. Это хотя бы ненамного сократит его долг, и это первое, что он сделает, когда вернется в лагерь. Иногда ему кажется, будто Джаспер держит его разум в запертой банке. Он – открытая книга, простой механизм, части которого Джаспер легко может собрать и разобрать.

Тоби резко пригибается, уклоняясь от низкой ветви; его бедра горят от напряжения. Он помнит, как Джаспер снимал серебряные кольца с мертвых солдат, держа в руке пучок русских распятий. Я хватаю все, что вижу. Из этого вырастет наш цирк!

Если он расскажет Джасперу о девушке по имени Нелли, что будет тогда?

Другие оценят ее по достоинству. Она заработает гораздо больше, чем могла бы здесь.

Но когда фазан вспархивает прочь с его пути, он представляет себя гончей, которая приносит брату мертвую птицу в своей пасти.

Нелл

– Нелл! Нел-ли!

Брат зовет ее, но Нелл не отвечает. Она смотрит на парня, который галопом мчится вдоль утесов, склонившись к гриве своей лошади. У нее было противоречивое желание окликнуть его, чтобы он вернулся и посмотрел на нее так же, как в прошлый раз. Только посмотрите на него: вода плещется у коленей, из седельной сумки торчат скрученные афиши. Я думал, что ты тонешь. Воспоминание настолько пронзительное, что она удивляется, когда смотрит на пляж, где больше никого нет. Потом она упирается кулаками в бедра и вспоминает, что он видел, как она дурачилась в воде. Должно быть, сейчас он смеется над ней… как и Ленни.

Покажи нам стойку на руках, пока не появились другие чудеса!

Она здесь одна – только она и тысячи морских желудей, усеивающих камни, да крабы, которые возятся в прибрежных лужах. Крики ее брата стихают вдали. От соленой воды ее родимые пятна начинают чесаться. Она поднимает мокрые юбки и осматривает их, втайне желая поскрести ногтями. Некоторые размером с веснушки, другие можно обвести пальцами. Они покрывают ее туловище, руки и спину. Она никогда не называла их пятнами или отметинами, как делал ее отец. Она предпочитает думать о них как о песчинках и гальке – о целом морском побережье, рассыпанном по ее коже.

Она вспоминает ярмарку в соседнем городе, когда она была маленькой девочкой, – повозка, тяжело груженная цветами, их веселое уханье с Чарли, когда они подскакивали на колдобинах, рокот и лязг высоких металлических колес. Ее брату было пять лет, а ей почти четыре года. Лишь когда они приехали на рынок, она стала замечать перешептывания вокруг себя, странные взгляды, внезапные шаги в сторону. Горожан, которых она не знала и которые не знали ее. Шипящие вопросы. Ее отца отвели в сторону. Что с ней? Это кошмар… – она подумала, что умирает, а все умалчивают об этом. Она спросила брата: ее голос дрожал от страха. «Это они, – сказал он и сжал пальцами ее ладони. – Только они, а я почти не замечаю их». Но она все равно не понимала, не считала свои родимые пятна причиной для беспокойства, проблемой, которую нужно решить.

Собралась небольшая толпа, люди указывали пальцами. Кто-то протянул руку и провел по ее щеке. «Не слушай их», – учащенно дыша, прошептал ее брат. Но после этого она стала чаще замечать разные странности, воображать насмешки или смущение своих друзей, пока не начала отстраняться от них и искать одиночества.

Потом, когда они стали немного старше и священник учил их читать, они нашли потрепанный экземпляр «Волшебных сказок и других историй» на полках гостиницы. Они с Чарли внимательно читали книгу со сказками братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена. Они прочитали историю о Гансе, полумальчике-полуеже, о безрукой деве, о чудовище со слоновьим хоботом, покрытым рыбьей чешуей. Окончания сказок всегда заставляли ее умолкать и теребить подол платья. Любовь изменяла всех героев: Ганс стряхивал с себя ежовые иглы, как пиджак, девичьи руки отрастали снова, а чудовище становилось человеком. Нелл завороженно рассматривала гравюры, любуясь исцеленными телами. Исчезнут ли ее родимые пятна, если кто-нибудь полюбит ее? Каждый раз Чарли подвигался ближе и воздевал руки, как будто творил заклинание, избавлявшее ее от скверны, и это вызывало у нее глубокую печаль, которую она не могла ни понять, ни объяснить.

Она соскальзывает в воду. Холод такой резкий, что ощущается как ожог, но чесотка прекращается. Она хватает ртом воздух, быстрее работает руками и ногами. Проталкивается через гребни набегающих волн и выплывает на глубину, где таятся знакомые ей подводные течения. Фокус в том, чтобы переплывать их, а не бороться с ними. Но когда она чувствует их тягу, то наслаждается танцем с водной стихией. Она изгибается и уходит вниз; вокруг вьются крошечные пузырьки, линия горизонта заманчиво мерцает. О, эта неизбывная тоска по дальним далям! Когда она была моложе, то могла плавать целыми днями, пока пальцы на руках и ногах не скукоживались, как старые яблоки. Даже сейчас холод морских глубин напоминает о детских историях, которые она рассказывала самой себе. Что море может увлечь ее в подводное царство, к дворцам из витых раковин и мелкого жемчуга – в тайное место, куда могут отправиться только они с Чарли. Она дает волю воображению, как делала раньше: тарелки с аппетитной макрелью, звонкий смех, прикосновение другой руки к ее руке… Морская вода попадает в рот, она кашляет и всплывает на поверхность. Когда она оглядывается, то видит, что заплыла очень далеко; утесы кажутся маленькими, как букашки.

– Нел-ли! Нел-ли!

В промежутке между волнами она видит своего брата, который стоит на краю утеса и зовет ее. Его страх заразителен; холод забирается ей под кожу. Она вдруг чувствует себя усталой, изнуренной. Ее руки ноют, намокшее платье тянет вниз. Запястья как будто скручены проволокой. Ее посещает ужасная мысль, что она больше не увидит Чарли. Она представляет, как через неделю ее распухшее тело выносит на берег с выклеванными глазами, как брат оплакивает ее. Она яростно работает ногами, рассекает течение согнутыми руками. Море затягивает ее, и каждый гребок – это маленькая победа. Галечный берег приближается. Она ударяется лодыжкой о камень и чувствует, что счесала кожу до крови. До ближайшего валуна уже можно дотянуться; волны с плеском накатывают на гальку.

– Что ты делаешь? – сурово восклицает Чарли и хватает ее за руку. Его штаны промокли до коленей. – Ты напугала меня.

Она отворачивается, чтобы скрыть не только свою усталость, но и радость от его участия к ней.

– Это не смешно, – бурчит он, поглаживая разбитые костяшки пальцев на руке. – Совсем не смешно.

Она забредает обратно в воду, потом хватает его за лодыжку и строит жуткую рожу.

– Сейчас я съем тебя!

– Прекрати!

Он пытается стряхнуть ее, но она замечает, как улыбка кривит его губы, и вскоре она снова заставляет его смеяться. Вскоре она почти забывает обидные слова Ленни и взгляды других селян. Она забывает даже о том, что у Чарли будет ребенок и скоро он женится, а вот она никому не нужна. Сейчас они с братом просто резвятся в воде и бросают камушки. Каждый камушек идеально ложится ей в руку, как будто этот пляж, эта деревня и эта жизнь были предназначены ей. Чарли приносит ее обувь, и она ежится в прохладе раннего вечера.

– Давай попробуем поймать кальмара, – предлагает она.

За валуном хранятся маленькая рыболовная сеть и старый ржавый фонарь. Чарли достает их и зажигает масляный фитиль.

– Я не хочу идти на представление, – очень тихо говорит он.

– Почему?

– Я долго думал, – произносит он. – И я… просто оно мне не нравится.

Его откровение удивляет ее. Она кладет голову ему на плечо.

– И мне тоже.

Какое-то время они смотрят на воду и на заходящее солнце, пока вода впереди не начинает бурлить.

– Там! – кричит она, когда тень кальмара мелькает вдоль отмели. Чарли устремляется вперед и ловко бросает сеть. Существо отчаянно барахтается, щупальца свисают из крупных ячеек.

Нелли хватает студенистое тело, мягкое, как требуха. Кальмар такой скользкий и беспомощный. Она думает об окаменелых плезиозаврах, которых ученые люди выкопали из земли тридцать лет назад, о крылатых и чешуйчатых существах двенадцати футов длиной. Она пытает представить, как такое существо плывет ей в руки и какие деньги ей заплатят, чтобы выставить его напоказ. До нее доходили слухи о русалках, изготовленных из чешуи и обезьяньей кожи и выставленных в музее рядом с карликами, которые срослись туловищами у пояса.

Кто-то назвал это «эпохой чудес», а Чарли добавил: «Эпоха обмана и надувательства».

Балаган Чудес Джаспера Джупитера.

Кальмар содрогается, его щупальца присасываются к ее руке.

– Мы можем пожарить его на углях, – говорит Чарли.

У нее бурчит в животе. Трудно не проглотить кальмара живьем, хоть чем-то наполнить пустой желудок. Неделя была долгой, оплату задерживали, и они питались только овощами да гороховым пудингом.

Но Нелл откидывается назад и бросает кальмара в воду так далеко от сети, как только может.

– Зачем ты это сделала? – возмущенно спрашивает Чарли. Он хмурится, вытягивает сеть и бросает ее на камни.

Джаспер

Рубашка Джаспера Джупитера со всех сторон пропиталась по́том, рукоять кнута скользит в руке. Это напоминает ему жаркие деньки в Балаклаве, когда они ловили дезертиров, щелканье кнута и вскрики, когда животная кожа встречалась с человеческой. Мужчина стонет; каждый удар врезается в кровоточащее мясо у него на спине. Джаспер останавливается и утирает лоб. Ему это не доставляет удовольствия, но труппу нужно держать в ежовых рукавицах. Он набирает работников в трущобах и притонах, из отбросов, выброшенных за ворота Олд-Бэйли; несчастных, благодарных за любую работу и ощущение семьи. Неудивительно, что время от времени приходится кое-кого проучить.

– Больше не будешь убегать, а? – спрашивает Джаспер, похрустывая костяшками пальцев. – По крайней мере, до конца сезона? Вот и молодец.

Хромая, человек плетется к другим работникам и тихо ругается сквозь зубы.

Джаспер смотрит на темный фургон. Его брат опаздывает. Он уже должен был вернуться и помочь с разборкой огромного каркаса, скелета циркового шатра, подготовиться к транспортировке повозок. Все вокруг занимаются делом и начинают работать с удвоенной силой, когда он проходит мимо. Собственное лицо улыбается ему с дюжины афиш, от солнечных зонтиков на продажу до плаката, растоптанного под ногами. Он поднимает плакат и очищает пыль отпечатка со своей щеки. Балаган Чудес Джаспера Джупитера. Обезьяны поднимают визг. Хаффен Блэк, его клоун и однорукий кудесник, разбрасывает хлеб и капусту по полу клетки. Тройняшки ощипывают краденых кур; белые облачка пуха взлетают в воздух, внутренности отправляются в ведро для волка. Без центральной стойки, удерживающей шатер на месте, его огромное брюхо раздувается как парус.

– Опускайте! – кричит он, и люди цепляются за углы ткани, а потом начинают складывать сегменты белого на синем, синего на белом.

Сорок повозок и фургонов, десять исполнителей, растущий зверинец, восемнадцать рабочих и грумов, не считая их детей. И все это принадлежит ему. Настоящая передвижная деревня, целая община под его командованием.

Джаспер замечает Тоби, скачущего в лагерь, и спешит к нему. Волосы его брата совершенно растрепаны, лицо раскраснелось.

– Думал уже, что ты умер, – Джасперу не составляет труда выразить беспокойство. – Нужно остерегаться в такое позднее время. Если бы тебя нашла труппа коробейников, они вырвали бы тебе ногти и зубы и выдали за танцующего медведя.

Тоби не улыбается в ответ. Он мнет свою кепку и стреляет глазами из стороны в сторону. Вместе с длинной вечерней тенью он выглядит настоящим великаном. Их отец любил говорить, что бог изрядно пошутил, когда поместил такую робкую душу в такое здоровенное тело.

– Пошли, – говорит Джаспер, немного смягчившись. – Стакан грога? Чернорабочие управятся с шатром.

Тоби кивает и следует в фургон за Джаспером. Матрас, набитый гусиным пухом, конторка из черного дерева, книжные полки. Все свободные поверхности покрыты афишами, провозглашающими имя владельца.

«Балаган Чудес Джаспера Джупитера!»

«Балаган Чудес Джаспера Джупитера!»

«Балаган Чудес Джаспера Джупитера!»

Он прижимает большой палец там, где уголок одной афиши начинает отлипать от стены, и улыбается. Графин звенит, когда Тоби наполняет стакан.

– Ну как тебе деревня?

– Маленькая, – отвечает Тоби. – Бедная. Мы вряд ли заполним шатер.

Джаспер скребет подбородок. Он думает о том, как однажды возьмет Лондон приступом.

Стакан в руке у Тоби слегка дрожит.

– Что-то случилось? – Вероятно, как это часто бывает, чувство вины у его брата перевесило все остальное. Он тянется и сжимает руку Тоби. – Если это из-за Дэша…

– Нет, – слишком быстро отвечает Тоби. – Просто… Я кое-кого видел.

– И?

Тоби отворачивается от него.

– Кого ты видел? – Джаспер стучит кулаком по драгоценной конторке. – Уинстона? Черт побери, я так и знал. Он снова опередил нас? Мы одолеем его, пошлем работников.

– Нет, – отвечает Тоби и крутит заусенец. – Это был никто. Просто… – Он отмахивается и повышает голос, как бывает всегда, когда он сильно устал: – Никто.

– Совсем никто? – говорит Джаспер. – Ты можешь мне рассказать, правда? Мы же братья. Мы связаны друг с другом.

На шее Тоби проступает пот, нога нервно подергивается вниз-вверх.

Джаспер усмехается:

– Это была девчонка, да?

Тоби смотрит на свою выпивку.

– Ага! Кто же она? Ты уже поимел ее, повалялся с ней в кустах? – Джаспер смеется.

– Все было не так, – отрезает Тоби. – Она не… Я не хочу говорить об этом.

Джаспер хмурится. Его раздражает понимание, что Тоби существует отдельно от него, что у него есть свои мысли и секреты. Он помнит, как мальчиком видел рисунок сиамских близнецов, Чанга и Энга Банкеров, и у него пресеклось дыхание. Он чувствовал то же самое по отношению к Тоби. Там, на странице, было изображено то самое ощущение. Связь – настолько близкая, что она казалась физической. Они могли разделять одну печень, мозг и легкие. Их боль принадлежала друг другу.

– Ладно, – наконец говорит Джаспер. – Храни свой тухлый маленький секрет.

– Я… Мне нужно помочь с шатром.

– Как хочешь, – говорит Джаспер.

Он смотрит, как уходит Тоби, стараясь быть подальше от него. Его брат, его половинка, закрыт, как устрица. Выпивка осталась нетронутой на столе. Что он скрывает? Девушка не может быть особенной для него, поскольку со времени его отъезда прошло не более трех часов. Джаспер разгадает своего брата, как это было всегда.

Он вздыхает и строит мрачную мину. С дуновением бриза доносятся запах гниющего крабового мяса и едкая вонь водорослей. Живодер приехал кормить львицу, и он слышит жужжание мушиной стаи. Он нащупывает кольцо в кармане, проводит пальцем по выгравированным инициалам. E.W.D. Это напоминает ему, на что способен Тоби.

– Стелла! – окликает он, поскольку не может вынести одиночества. Он видит ее через маленькое окно, когда она отвлекается от мойки слонихи. Он назвал своего прославленного левиафана Минни и выводит ее рядом с мышонком по кличке Макс. «Самое большое и самое маленькое существа на свете!» На прошлой неделе, когда ему исполнилось тридцать три года, он купил Минни за триста фунтов, довольный ее освобождением от торговцев, которые порвали ей уши своими крюками. Джаспер думает о том, как любопытно, что он может терпеть страдания людей, но не животных. Во время Крымской войны его больше всего тревожили раненые лошади, хотя он насмехался над криками раненых солдат. «Что пользы в этих причитаниях? – обращался он к своему приятелю Дэшу. – Как будто эти элегические стенания могут вернуть им оторванные конечности».

– Давай-ка выпьем! – кричит он Стелле, и она откладывает свое ведро. Он хочет погрузиться в нее, обладать ею и удовлетворить себя. Когда он имеет ее, то чувствует, что Дэш простил его. Когда он поднимает стакан к ее губам, то с удивлением замечает, как дрожит его рука.

Нелл

Нелл засахаривает фиалки у себя дома. Кошка лениво наблюдает, насторожив уши, как она опускает цветы в яичный белок, а потом посыпает их сахаром. В общем-то, она весь день чувствует себя так, как будто кто-то следит за ней. Когда она возвращалась домой вместе с Чарли, живая изгородь словно осветилась тысячами глаз – крестьян, полевых мышей и паука в центре паутины.

Ее пальцы, блестящие от сахара, ненадолго останавливаются. Она слышит тихий шум, словно воздух, нагнетаемый через кузнечные мехи.

Умпа, умпа.

– Что это? – Ее отец, дремлющий в углу, открывает глаза.

– Должно быть, цирковые рожки, – говорит она и косится в окно, откуда видна только верхушка шатра в бело-синюю полоску. Ей хочется, чтобы Чарли был рядом, чтобы он решил не работать в поле сегодня вечером.

– Я перережу глотку проклятому льву, если он снова будет реветь всю ночь напролет. – Ее отец садится на кровати. – Однажды я поймал лобстера с тремя клешнями. Мог бы замариновать эту тварь и продать за неплохие деньги.

Нелл хмурится. По выражению Чарли, деревня охвачена «цирковой лихорадкой». Все только и говорят, что о великанах, карликах, свиноголовых парнях и женщинах-медведях. Смотритель Пиггот даже показал им маленькие визитные карточки и фарфоровые статуэтки нескольких исполнителей: силача, человека-бабочки и Стеллы Певчей Птички. «По шиллингу за каждую!» – гордо объявил он, постукивая по кармашку с серебряными часами. Но утром он обнаружил пропажу несушек в своем курятнике, и его улыбка поблекла. У кого-то украли выстиранную одежду с бельевой веревки. Ходили слухи о путниках, ограбленных на дороге, и о нападении на девушку. Когда Нелл ложилась в постель, она слышала крики, смех, пиликанье на скрипке. Ее сердце учащенно забилось от страха и предвкушения.

Умпа, умпа.

Ее пальцы перебирают, сортируют, скручивают и уминают цветы в картонной коробке. «Засахаренные фиалки от Бесси». У двери стоит большой ящик с надписью «Лондон, Паддингтон» жирным черным шрифтом. Иногда она проводит пальцем по этим словам и представляет фиалки актрисами в пышных лиловых юбках, мечтающими о путешествиях. Она воображает их ликование, когда они мчатся на поезде через всю страну и просыпаются в совершенно другом месте. Там они рассеиваются по огромному городу. Некоторым суждено украсить лиловыми юбочками высоченные белые торты или оказаться в пальцах у самой королевы. Между тем она – та, кто сеяла, пропалывала, срезала и обрабатывала эти цветы, – всегда будет расхаживать по крошечным каменным каморкам, где они впервые проросли, а ее руки будут пахнуть дешевыми духами, которыми она опрыскивает лепестки для более приятного запаха.

Ее отец начинает храпеть; струйка слюны стекает по его подбородку на воротник. Морские стеклышки, которые он сортирует, рассыпаны на полу. В их доме полно таких бесполезных вещей – разных безделушек, которые он надеется сбыть прохожему коробейнику по пенни за штуку. Ржавые фермерские механизмы, камни с дырками, воробьиный череп, двустворчатые раковины, нанизанные на шнурок.

Умпа, умпа.

Другие селяне скоро увидят такие необыкновенные трюки, каких она и представить не может. Магия, заклинания, фокусы. Такие же поразительные, как библейские чудеса. Она ощущает легкую панику, как будто все изменяется, пока она сидит на месте.

Раньше, сегодня днем, она слышала крики зазывалы через жестяной рупор:

– Подходите, подходите! Здесь все самое прелестное, самое новое! Приходите и посмотрите на самые поразительные чудеса, когда-либо собранные в одном представлении…

Нелл смотрит на отца и вытирает руки тряпкой. Только три шага – и она во дворе.

Сегодня удивительно холодный вечер для позднего мая, и она немного ежится, когда выходит на улицу. Лаванда раскачивается, крапива гнется к земле от внезапного ветра с моря. Она плотнее стягивает завязки чепца.

Там будет тот здоровый парень в кожаном дублете. Она гадает, входит ли он в состав актерской труппы, хотя она не видела его на афише. Может быть, он жонглер или пожиратель огня.

Умпа, умпа.

Ничего страшного, если она посмотрит поближе. Никто не заметит ее. И, прежде чем Нелл успевает передумать, она перелезает через каменную стенку и бежит к полю.

Фургоны разбросаны по полю, как забытые игрушки. Пахнет жженым сахаром, апельсиновой кожурой, животными и немытыми телами. Музыка становится громче. Перед шатром почти пусто; несколько мужчин курят сигару, передавая ее друг другу, да трехногая собака мочится на колесо повозки. На траве раскиданы сковородки и обрезки труб, выжженные места указывают на кострища.

Сердце колотится у нее в ушах. Каждый фургон выкрашен в свой цвет, имена обитателей выведены округлыми буквами с завитушками.

«Брунетт, валлийская великанша»

«Стелла Певчая Птичка»

«Тобиас Браун, крымский фотограф»

«Самый маленький в мире музей курьезных предметов»

Она направляется к этому фургону. Ждет, пока мужчины отворачиваются в другую сторону, и прошмыгивает внутрь.

Стены обставлены рядами полок. Здесь есть стеклянные банки, полированные окаменелости и аквариум с блестящей рыбиной. Голова белого крокодила плавает в мутной жидкости, выпученный глаз следит за ней. Она прикасается к огромным штанам и читает табличку внизу: «Штаны знаменитого Дэниэла Ламберта, самого толстого человека на свете». Рядом с ним крошечный заварной чайник, «принадлежавший Чарльзу Страттону, генералу Том-Таму[2]». На какой-то момент у нее возникает искушение сунуть чайник в карман.

Она задевает головой скелет какого-то маленького существа – мышь? крыса? – вздрагивает и опирается на полку, чтобы не упасть. Скелетик вертится и раскачивается, как проклятая душа. Она слышит лишь звук своего дыхания и шумно сглатывает слюну. На секунду ей кажется, что крокодил не мертвый, но готов вылезти из банки и вцепиться ей в горло. Она прижимает руки к шее, пятится и едва не падает со ступеней. Мужчины ушли.

Ей нужно вернуться домой и засахарить еще одну порцию фиалок. Она могла бы заработать фартинг за то время, пока была здесь. Но она видит полуоткрытый холщовый клапан в задней части шатра. Никто не заметит, если она заглянет внутрь. Никому нет дела до нее.

Она отводит в сторону тяжелую вощеную ткань.

В ярком круге света она видит высокого мужчину в военном мундире с золотым плащом на плечах и трехфутовым цилиндром на голове. Это хозяин цирка с той самой афиши. Он широко улыбается и сидит на слоне – самом большом существе, которое она когда-либо видела. Слоновья шкура разрисована цветами. Нелл закусывает губу. Циркач поднимает руки, начинает вращать ими, словно помешивая кашу в огромном горшке, и толпа ревет от восторга.

– Сегодня мы покажем доселе невиданное представление, которое заставит вас усомниться во всем, что вы знали, видели или слышали раньше! Вы не поверите собственным глазам…

Ошеломительный размах, поразительный свет, оглушительный звук. Громче, чем гроза или паровозный гудок, ярче, чем солнце на воде. Сотни ламп, расставленных вокруг арены, сияют красным, синим и зеленым светом. Сальные свечи установлены на обручах и в подсвечниках, пучки смолистых веток пылают в железных кронштейнах. Нелл даже не представляла, что такое возможно. Это устрашающее, завораживающее зрелище.

– Самое новое, самое лучшее, самое странное!

Он выделяет каждое слово, и зрители кричат еще громче, требуя большего. Нелл пытается отыскать взглядом рыжие волосы Ленни, но все плывет перед глазами и сливается в разноцветное пятно. Кто-то кидает на арену горшок с подозрительной жидкостью, другой швыряет кочан гнилой капусты, которая разлетается в стороны. Она знает этих людей с самого рождения: Гектор и Мэри, миссис Паули, – но теперь они движутся как одно целое, слитной массой тел.

Звон цимбал, барабанная дробь и громкий хлопок – и женщина летит через шатер, ухватившись за перекладину на канате.

– Стелла Певчая Птичка!

У нее кремовые ноги с ямочками на коленях, а ее крошечный красный камзол ярко блестит. Из-за белого воротника с широкими рюшами кажется, будто ее голова лежит на тарелке. И все это время она щебечет. Она клекочет как чайка и чирикает как черный дрозд. С каждым поворотом она летит все выше и быстрее, пока не превращается в красную вспышку. Ее тело изгибается в разные стороны, словно рыбка в воде. Каково же это: ощущать напор воздуха, балансировать на скользкой перекладине только с помощью рук, как будто ты ничего не весишь? А потом Нелл видит это – густую светлую бороду, высовывающуюся из-за края рюшевого воротника.

Она прикрывает рот ладонью, но продолжает смотреть. Где-то глубоко внутри она испытывает слабое отвращение, как будто увидела что-то неожиданное и отталкивающее, вроде мертвого зимородка в камышах. Потом она понимает, что чувствуют другие люди, когда смотрят на нее.

Покажи нам стойку на руках, пока не появились другие чудеса!

Нелл не может оторвать взгляда, не может отойти. Ей хочется, чтобы рядом был ее брат, кто угодно – даже ее отец. Она смотрит, как крошечная женщина с младенцем на руках выезжает на арену в открытой коляске, запряженной четырьмя пуделями. Мужчина начинает жонглировать; складки кожи свисают с его плеч, как крылья, спина раскрашена в цвета красной бабочки-адмирала. Обезьяна, наряженная солдатиком, скачет на лошади, горбатая женщина готовит устрицы на углях у себя во рту, а великанша намазывает шест говяжьим жиром и вешает наверху кусок мяса.

– Кто сможет забраться наверх и получить приз? – кричит распорядитель со своего насеста на спине слона, и селяне проталкиваются вперед, карабкаются, скользят и падают на землю.

Нелл видит в профиль лицо Мэри: она смеется и подталкивает вперед своего спутника. Но потом они наклоняются друг к другу, и сердце Нелл дает сбой. Это Чарли.

Она пятится и закрывает щель в клапане шатра. Пока она спешит обратно через поле, каменную стенку и домой, где ее засахаренные цветы разложены на плите, то испытывает такой острый стыд, словно кто-то наступил ей на грудь.

Ее брат не хочет быть рядом с ней. Он притворился, будто не хочет идти на представление, но это было жестокое вранье. На самом деле он хотел провести время с Мэри. Он уже начал устраивать свою жизнь таким образом, что его сестре там не оставалось места.

Она видит засахаренные фиалки на столе – сладости, над изготовлением которых она трудилась целый день. Она берет поднос и готовые, туго набитые коробки. Вспышка ярости кинжалом пронзает ее. Она заталкивает все в дровяную плиту и смотрит, как ангельское личико Бесси корчится в пламени и превращается в пепел.

Чарли возвращается через час. Он него несет говяжьим жиром, его глаза блестят от воспоминаний о невиданных чудесах.

Нелл ничего не говорит. Она чистит морковку, нарезает ломтиками и опускает в кипящую воду. Она внушает себе, что ей девятнадцать лет, а ее брату уже двадцать. Он волен отправиться куда угодно без нее. Скоро ей придется привыкнуть к этому.

– Как оно было? – наконец спрашивает она.

– Я один работал на поле. Все остальные пошли на представление.

– А, – только и говорит она.

– Думаю, мы не пропустили ничего особенного. Но я слышал их крики и визги, будто какие-то неумехи резали стадо свиней. – Он оглядывается по сторонам. – А где папа?

– Пытается продать старые стекляшки и сломанное колесо.

– Нелл, что не так?

– Ничего. – Она выдавливает улыбку.

Но за ужином она не может смотреть на него. Их отец так и не вернулся, и она отставляет его порцию в сторонку. Еда быстро остывает, жир белыми кружочками плавает на поверхности. Морковь такая мягкая, что тает во рту. Бульон грязноватый, и от него пахнет землей. Чарли теребит свой рукав и притопывает ногой, словно вспоминая цирковую мелодию.

– Что стряслось? – наконец спрашивает он. – Скажи мне.

Она откладывает ложку.

– Знаешь, я не в обиде.

– Не в обиде за что?

– Если ты хочешь ходить в разные места без меня, – ее голос прерывается на тонкой ноте. – Только, пожалуйста, не лги мне.

Он кладет голову на руки.

– Я собирался поработать в поле, но увидел шатер, а потом Мэри попросила меня пойти с ней… Как я мог отказаться?

– Почему ты не взял меня?

– Я… я думал, что ты только расстроишься из-за этого.

Ей приходит в голову мысль, и она склоняет голову, как будто он ударил ее.

– Ты думаешь, что я такая же, как они. Ты считаешь меня живым курьезом.

Он молчит, и она продолжает говорить, все громче и громче:

– Думаешь, Ленни был прав, да? Поэтому ты ударил его. Потому, что увидел правду в его словах.

– Что? – Он прикрывает рот ладонью. – Как ты можешь так думать? Ты же знаешь, что я считаю тебя такой же, как все остальные.

– Как все остальные, – эхом откликается она.

Чарли поднимает руки.

– Я просто хотел защитить тебя…

– Защитить меня? Сейчас у меня уже могли быть муж и собственные дети.

Невысказанная правда висит между ними. Нелл видит, как она буквально мерцает в воздухе. Но ты никому не нужна.

– Так ты боишься, что другие люди увидят меня так же, как и ты? Как… как… как… – она едва может выговорит это, – как живого уродца?

Ее слова обрушиваются как удары. Она хочет отказаться от них, запихнуть обратно в глотку. Она хочет, чтобы он сказал: Ты неправа. Ты ошибаешься, Нелли. Но она превратила эти мысли в реальность и, когда он тянется к ее руке, отшатывается от него, как от огня.

– Нелли, – начинает он.

Она не может этого вынести. Ей хочется броситься в драку; хочется перевернуть стол и швырять миски об стену. Но она не может этого сделать и никогда не могла. Лишь однажды она вышла из себя, лишь однажды дала волю своей ярости, которую все остальные проявляли без труда. Это была мелочь, просто девчонка украла гладкие камушки, которые собрала Нелл, и заявила, что они принадлежат ей. Она помнит спокойный голос священника, обращенный к ней: Почему она захотела забрать то, что принадлежит тебе? То, как он подчеркнул последнее слово, как будто у нее не могло быть ничего стоящего. Это было уже слишком, реальность слилась с воображением. Она стала собирать камни и швырять их в поле, не обращая внимания на ноющую спину и дрожа от безмолвного рева, нараставшего внутри. Но когда она обернулась, все замерли, объятые ужасом, которого она никогда не видела в этих людях. Заплакал ребенок. Другая девочка побелела от страха, как и священник; они не понимали, что сами довели ее до этого. Она осознала, что напугала их, что ее звериная ярость соответствовала тому чудовищу, которое они видели в ней. С тех пор она изо всех сил старалась быть доброй и ласковой, готовой порадовать их и опровергнуть их ожидания насчет нее.

Когда она встает – так медленно и спокойно, как только может, – Чарли не пытается остановить ее. Она открывает дверь, а он по-прежнему сидит за столом и закрывает руками лицо.

Она одна на улице. Ноги быстро несут ее по главной улице и по прибрежной тропе, слезы размывают вид на живую изгородь. Цветут лютики, и последние лучи заходящего солнца озаряют желтые соцветия. Поблескивает глубокая лужа, где тонет отражение луны. Она поднимает юбки, пинает луну и разбивает ее на тысячу осколков, вода приятно холодит ноги. Потом она ушибает большой палец и тихо шипит от боли.

По мере приближения к утесам ее дыхание становится быстрым и неглубоким. Она видит огни, покачивающиеся на водной глади: колесный пароход, направляющийся по дуге на запад. Там, на борту, находятся сотни людей, которые отправляются навстречу новой жизни, к неведомым горизонтам. Она щиплет порез на лодыжке, оставшийся от камня, и радуется острой боли. Слова бьют рикошетом – все остальные, старался защитить тебя, – и ручеек крови стекает по ноге.

За ее спиной раздаются шаги. Она приседает, старается сделаться незаметной… но это всего лишь ее брат.

– Еще один пароход, – говорит он. – В Бостон или в Нью-Йорк?

Он выглядит таким грустным, что ее гнев рассеивается.

– Думаю, в Нью-Йорк.

Это их способ мириться друг с другом: потворство мечте, которую Нелл якобы разделяет с ним. Америка. Чарли постоянно говорит о ней. О ферме, которую они заведут, о богатых урожаях, ожидающих сбора. Это безобидная фантазия, так как она знает, что этого никогда не будет, что они не смогут накопить достаточно денег для переезда. Ей довольно и этой деревни, где все знают ее.

Он кладет руку ей на плечо.

– Извини.

– Не за что, – говорит она, и он привлекает ее к себе так неожиданно, что она едва не спотыкается. Это так же утешительно, как в детстве, когда они спали, прижавшись друг к другу, словно котята. Теперь у них были собственные матрасы, но иногда она просыпалась ночью и поддавалась искушению прикоснуться к его щеке.

– Старые качели еще там, – говорит он и указывает на дуб немного в стороне от берега. Даже в темноте она видит измочаленную веревку, свисающую с толстой ветки.

– Знаю.

Чарли бежит туда и хватает веревку.

– Я первый, – заявляет он.

Это была их любимая детская игра, но с годами они позабыли о ней.

– Я Стелла Певчая Птичка! – кричит он, но выглядит нелепо, когда с радостным гиканьем раскачивается на канате. Он слишком вырос.

– Моя очередь, – говорит Нелл. Она берет у него канат и улетает гораздо дальше него, взад и вперед, ветер треплет щеки и волосы. Ее сердце прерывисто стучит в груди. Ее наполняет знакомое ощущение, непреодолимое желание стать кем-то еще.

– Я живая! – кричит она. – Живая!

– Не надо так высоко, – предостерегает он, но ей все равно. Она живет ради этой порции страха, которая ударяет в голову не хуже стопки джина. Она представляет, что Ленни видит ее и дивится тому, как она может раскачиваться гораздо дальше и сильнее, чем он.

Она берет Чарли под локоть, когда они направляются домой, а он продолжает болтать об Америке.

– Если мы будем работать каждый вечер, то достаточно сэкономим за пять лет, а потом – только подумай! – мы собираемся на палубе и перед нами вырастают берега Америки…

Ей хочется закупорить этот момент в склянке, как будто он уже миновал. Остались только они вдвоем, смеющиеся и пинающие камешки на тропинке.

Скоро у него будут жена и ребенок, думает она. Скоро все подберут себе пару.

Селяне гурьбой выходят с постоялого двора. Кто-то стоит на стуле и поет балладу.

– Давай присоединимся к ним, – просит Чарли. – Там Мэри.

– Давайте! – кричит Ленни и манит их к себе. – Пиггот говорит, завтра у нас будут танцы.

Нелл останавливается как вкопанная. Он прикасается к руке, за которую недавно хватался Ленни. Потом замечает мужчину, сгорбившегося перед дубом с афишей циркового представления, и узнает его по рахитично вывернутым ступням.

– Что там делает отец? – спрашивает она.

– Смотрит на афишу.

Отец наклонился вперед и гладит рекламную афишу, как комнатную собачку.

– Цирк закончился, дубина, – говорит она и пробует оттащить его в сторону. Она понимает, что он пьян и у него больше нет коробки с безделушками.

– Не трогай меня! – рычит он и выворачивается.

– Он не всерьез, – слишком быстро говорит Чарли.

Но она понимает, что все серьезно.

Ее отец не сводит глаз с ярких картинок. Карлица в коляске. Крокодил в банке. Силач и человек-бабочка, одинаковые тройняшки и Стелла Певчая Птичка.

– У меня был лобстер с тремя клешнями, – бормочет он.

– Пошли, па, – говорит Чарли и протягивает руку.

Отец замахивается на него, потом опускает голову и бежит к цирковому шатру, шатаясь на ходу. Фонари свисают с деревьев, как мертвые кроты с ограды.

– Пусть идет, – говорит Чарли. – Он дурак.

– «Балаган Чудес Джаспера Джупитера», – читает она. Чарли кладет руку ей на плечо и уводит прочь.

Джаспер

Джаспер кормит волка кусочками красного мяса через прутья клетки. Зверь хватает их затупленными желтыми зубами из серебряных щипцов. У ног волка свернулся заяц, чешущий свое ухо. Это его любимые животные; время от времени, как сейчас, он велит работнику принести их клетку в его собственный фургон.

Он перенял хитроумную уловку, которую впервые увидел в исполнении уличного торговца. Самое лучшее, что она не требовала никаких трюков. Он сводил в одной клетке хищника и добычу, пока они находились в младенческом возрасте, едва оторвавшись от материнских сосцов. Его до сих пор изумляет, что таким образом можно подавить врожденные инстинкты и наклонности. Сова лишь иногда показывает свой нрав и съедает мышь. Волк и заяц становятся такими же близкими, как представители одного вида.

Он смотрит на своего брата, сгорбившегося на бархатном стуле. Они всегда были очень разными, но тем не менее сейчас они вместе. Они практически неразлучны.

– Кто волк, а кто заяц? – спрашивает он с лающим смехом.

– Ты о чем?

– О нас с тобой.

– Можешь быть волком. Ты старше.

– Так и думал, что ты это скажешь. – Джаспер скрючивает пальцы, словно когти, и добродушно смеется. – Помнишь, как мы нашли мешок с овечьей шерстью и смастерили себе усы? Пожалуй, мне было лет десять.

Эта тема нравится Джасперу, и он продолжает перебирать детские воспоминания. О том, как он получил микроскоп, а Тоби – фотографический аппарат. О том, как они впервые увидели леопарда. О том, как отец взял их на представление Том-Тама под названием «Мальчик-с-пальчик» в театре «Лицеум».

Он до сих пор ярко помнит эту сцену в жарком и влажном зале, обитом бархатом. Завсегдатаи перешептывались между собой, а отец указывал им на Чарльза Диккенса, художника Ландсира[3] и актера Макриди[4], сидевших в первых рядах. Занавес разошелся в стороны, свечи были погашены. Сердце Джаспера бешено стучало в груди. Они смотрели, как восьмилетний карлик Чарльз Страттон катается на миниатюрной лошади, как его запекают в пироге и как он прорывается на свободу через запеченную корку с помощью маленького тесака. Но взгляд Джаспера лишь изредка останавливался на сцене. Он наблюдал за толпой зрителей – и что он видел? Ярость, страх, восторг. Весь зал взревел от смеха, когда малыш заявил: «Хотя я крошка, я могучий герой!» Каково это было – безраздельно владеть вниманием тысячи людей?

Потом, в Ламбете, они видели, как пятьдесят лошадей устремились друг за другом на арене амфитеатра Эстли[5]. Топот копыт был похож на грохот ружейных выстрелов. Когда зверинец Уомбелла зимовал в городе во время ярмарки Св. Варфоломея, они бродили между клеток со львами, оцелотами, кенгуру и носорогами. Они стояли на берегу Темзы, когда синьор Дюваль пересек реку по натянутому канату. В ушах Джаспера трещали фейерверки, его мозг пузырился новыми возможностями. В школе он продавал крапленые карты, хлопушки и волшебные шляпы собственного изготовления и не жалел времени на зарисовку механизмов и сложных финтифлюшек. Его кошелек распухал от денег. Мир был сдобной булочкой с присыпкой из сахарной пудры, только и ждал, когда его купят. Он говорил, что однажды заведет собственную труппу и устроит лучшее представление во всей стране. Тоби серьезно относился к его словам и выражал желание стать совладельцем. Он предложил название: «Великое шоу Тоби и Джаспера Браунов», – но Джаспер недовольно поморщился. Браун? Им нужно придумать новое семейное имя: Зевс, Ахиллес или даже Юпитер. Братья Джупитер.

Отец благосклонно улыбался, прислушиваясь к их мечтаниям. Он пребывал в убеждении, что цирк был мальчишеской прихотью, которую Джаспер обязательно перерастет. По его словам, Джасперу были нужны усидчивость и целеустремленность. Его собственное положение в мире торговли было неустойчивым, и он не хотел, чтобы его ребенок страдал от таких же ограничений. Когда несколько его судов потонуло у побережья Сиама и они были вынуждены переехать в менее просторный дом в Клапэме, он наскреб и занял денег, чтобы купить Джасперу офицерское назначение в далеко не самом популярном провинциальном полку. Джасперу было двадцать лет: более чем достаточно, чтобы отказаться от глупых мечтаний о дрессированных тюленях и танцующих лошадях.

Разочарование Джаспера рассеялось уже через несколько дней. К своему удивлению, он обнаружил, что в армии полно трюков и актеров, даже на злосчастных равнинах Крыма. Он устремлялся в атаку по склону холма в мундире с потрепанными эполетами и блестящими знаками различия, и Дэш бежал рядом с ним. Парады, звуки сигнальных горнов, военные оркестры, взрывы снарядов как смертоносные фейерверки, ощущение принадлежности – это был цирк в чистом виде. Цирк был театральным подобием жизни и человеческого желания. Когда наступила цветущая весна, дамы наблюдали за сражениями с вершин холмов, как могли бы наблюдать за представлением, прижав к глазам театральные бинокли. Однажды утром, в тревожные дни перед штурмом Севастополя, он слышал, как одна женщина невозмутимо сказала: «Они так летали по небу, когда падали мортирные снаряды, что были похожи на умирающих птиц». Туристические пароходы совершали круизы в местных водах ради наблюдения за морскими боями, и зрители аплодировали, когда падавшие снаряды поднимали фонтаны брызг. Говорили, что во время атаки на Эльму стайка русских дам в панике бежала на колясках с места сражения, оставив лорнеты, разделанных цыплят, бутылки шампанского и зонтики от солнца. Убийство было представлением, и иногда, закалывая штыком очередного русского казака, Джаспер ожидал, что убитый вскочит на ноги и поклонится публике под гром аплодисментов.

После сентябрьского падения Севастополя и смерти Дэша Джаспер получил известие, что его отец тоже отправился в мир иной. Он купил дюжину русских лошадей, несколько верблюдов и вышел в отставку. Представление начинается.

Тоби был без всякого обсуждения отстранен от руководства, их мечты о совместном предприятии канули в прошлое. Имя Дэша незримо висело между ними как гнилостный запах, но никогда не упоминалось. Джаспер внушал себе, что Тоби всегда было наплевать на цирк, но причина находилась гораздо глубже, и он знал об этом. Его брат изменился. То, что он видел и сделал, навсегда сломило его. Они никогда не были равными, но теперь баланс сил необратимо сместился. Речь шла о мечте Джаспера и о его жизни, а Тоби находился у него в долгу. Это был Балаган Чудес Джаспера Джупитера.

Джаспер вздрагивает от стука в дверь, застигнутый на середине анекдота о фальшивой лягушке и школьном учителе.

– Заходите! – кричит он.

Джаспер не уверен, кто или что оказывается в комнате первым: человек или его запах. Потасканный, как бродячий пес, в паршивых обносках вместо одежды.

– Я не подаю милостыню, – говорит Джаспер.

– А я не нищий, – отвечает мужчина и вертит кепку в руках. – Я однажды поймал… лобстера с тремя клешнями.

Пьян в стельку. Джаспер обменивается взглядом с Тоби, откидывается назад и улыбается. Он намерен немного позабавиться.

– И у тебя сейчас есть этот лобстер?

– Я съел его.

– Охо-хо, какая незадача. И теперь ты хочешь продать нам твои воспоминания об этом курьезе?

Мужчина яростно трясет головой.

– Не лобстера. Мою дочь.

– Свою дочь? – Джаспер заливается смехом. – Итак, ты хочешь продать мне свою дочь. Что же, приведи ее сюда, и я посмотрю, понравится ли она мне.

– Не так. – Мужчина краснеет, хотя это трудно разобрать из-за выпивки. – Она… она такая же, как ваши чудеса.

– Сомневаюсь.

Он поворачивается к Тоби, приглашая его присоединиться к веселью, но глаза его брата широко распахнуты и наполнены паникой. Здесь что-то не так. Чего-то не хватает, но он не может точно определить, в чем дело. Тоби никогда не прятал свои чувства. Еще ребенком Джаспер мог ощущать расстройство своего брата через стену по ночам и приходил к нему в спальню, чтобы утешить его.

– Давай-ка, заходи, не стой на пороге, – велит он.

Когда мужчина переваливается через порог, Джаспер видит фургон его глазами: яркие афиши, мирный волк рядом с зайцем, графины из граненого стекла, которые он оборачивает салфеткой, когда берет их. Мужчина смиренно наклоняет голову.

– Почему она похожа на моих исполнителей?

– Она… на ней есть отметины.

– Отметины.

– Она родилась с ними. Они занимают у нее пол-лица. Другие – на руках и ногах, как пятна.

– Девушка-леопард? – с интересом спрашивает Джаспер. – Витилиго[6]?

– Нет. Это родимые пятна.

– Любопытно, – говорит Джаспер. Он никогда не видел такую девушку, а новизна – это наркотик для любого антрепренера. В «Панче» нынешняя мода на чудеса получила название «эпоха чудовищ». Мания уродства. Но там, где есть мания, можно делать хорошие деньги. Он улыбается.

– Нужно спросить ее, – говорит Тоби. – Ты сначала спросишь ее, правда?

Джаспер берет гаванскую сигару и срезает плесень на кончиках табачных листьев.

– Ты видел ее вчера вечером – да, Тоби? Вот о чем ты не сказал мне.

Джаспер старается проглотить гнев, подступающий к горлу, как комок желчи. Разве он не делает все возможное ради защиты своего брата? Он разглаживает складку на брюках и вздыхает.

– Сколько ей лет?

– Девятнадцать.

– Она замужем?

Мужчина хохочет.

– Нет.

– Тогда она принадлежит тебе.

Тоби смотрит на него, но Джаспер знает, когда стоит проявить власть и напомнить брату о его долгах. Еще он думает о девушке и о том разнообразии, которое она может внести.

– Сколько ты хочешь за нее?

Тоби дергает заусенцы, не глядя на Джаспера. Заяц съежился в своей клетке и прижал уши к голове. Джаспер чует запах свежего дерьма; как только пришелец уйдет, он распорядится отослать животных в зверинец.

– Двадцать фунтов, – осторожно произносит селянин, словно не в силах поверить в такую неслыханную сумму.

– Хорошо. Когда мы сможем забрать ее?

Тот моргает.

– Ты спросишь ее, не так ли? – повторяет Тоби.

Отец девушки смотрит в пол.

– Она не пойдет добровольно, – глухо гово-рит он.

Тоби качает головой.

– Ты не должен так поступать.

Джаспер машет рукой, отгоняя тревоги; его сердце учащенно бьется.

– Неважно, неважно, – говорит он. – Двойняшек из Каролины перекупали несколько раз. Один антрепренер даже доставил их на пароходе из Америки в Англию. – Он поворачивается к брату. – Ты же знаешь Двухголового Соловья?

– Ты лучше, чем они. – Тоби берет свою шляпу, и Джаспер делает вид, будто не слышал его. Дверь захлопывается за его братом. Но кто такой Тоби, чтобы читать ему проповеди о добродетели? Он отрезает ломтик лимона и бросает в коктейль с джином, делает глоток и вытирает губы.

– Ты будешь добрым к ней? Она будет счастлива у тебя. Здесь ей самое место, – бормочет старый пьяница, словно пытаясь убедить себя.

– Разве родители Том-Тама не продали его Финеасу Барнуму в четырехлетнем возрасте? А теперь посмотри: у него есть собственная яхта и табун породистых лошадей.

При этом он думает о сицилийской карлице Каролине Граччани. Продана в три года, умерла в девять лет от истощения и чахотки. Ее скелет находится в коллекции Джона Хантера. Но куда ни посмотри, всюду сломанные человеческие судьбы. Джаспер срезает кончик сигары.

– Между нами никогда не было любви и радости. Она… – Старик жутко гримасничает. – …ей нет места здесь. Моя жена умерла из-за нее. Испустила последний вздох, когда рожала ее. – Он смотрит на волка, потом на пол. – Люди называли ее подменышем. Говорили, что я должен был оставить ее на морозе, когда она родилась, и тогда нам вернут настоящего ребенка. Так говорят, верно?

– Люди болтают что угодно…

– Но я так не поступил, – настаивает отец. – Я не верил в это. Я не хотел ей зла. Просто скажите, что она будет счастлива.

– Она найдет место среди нас. Мы позаботимся о ней. Ты говоришь, она этого не хочет, но я поговорю с ней и постараюсь убедить ее.

Старик жует губу.

– Она ни за что не расстанется со своим братом.

– С ее братом, – эхом откликается Джаспер. Он думает о Тоби, который ничего не сказал ему об этой девушке.

– Мне нужны деньги прямо сейчас.

– Только после того, как я увижу ее.

Джаспер переходит на утешительный язык торговли. Они совершат сделку завтра вечером, когда в деревне будут танцы. Он выпроваживает мужчину из фургона, желая поскорее избавиться от него. Он не любит вести дела с убогими невеждами. Поспишь с собаками, утром не жалуйся на блох.

Джаспер опускается на стул и выглядывает из окна. Дети смеются, когда Панч душит Джуди связкой сосисок и бьет ее головой об стол. Стелла стоит у маленького костра, одергивая свой камзол, пока селяне глазеют на нее. Он замечает клочок ее лобковых волос, темнее ее бороды; она катает свои груди в руках. Одна из тройняшек гоняет верблюда по кругу. Луна блещет, как новенькая гинея. Чайки кричат, как уличные зазывалы. Да, думает Джаспер, это правильное решение. В новом мире торговли все может быть куплено или продано. Ему нужно расширять свою труппу; это постоянное движение к новизне. Если он объедет достаточное количество провинциальных городков и деревень, то через год накопит денег, чтобы дать большое представление в Лондоне. Возможно, даже сама королева услышит о нем и соизволит посмотреть на него. В конце концов, она известна своей слабостью к образцовым курьезам и приглашала к себе во дворец ацтеков, карликов и уродцев с куриными мозгами. Он представляет себя с раскинутыми руками, дающим представление перед королевой в картинной галерее, как делали уже многие актеры до него, включая Барнума. Балаган Чудес Джаспера Джупитера. Самая большая, самая лучшая цирковая труппа!

Он шумно выдыхает, но что-то гложет его.

Ты лучше, чем они.

Волк тычет носом в голову зайца и начинает вылизывать его.

Нелл

На следующее утро работа в поле замирает, когда процессия цирковых повозок движется по дороге. Верблюды переставляют ноги, тонкие, как палки. Львица протяжно ревет. Нелл видит Стеллу Певчую Птичку в рубашке и штанах, по-мужски сидящую в седле. Она держит во рту курительную трубку.

– Скатертью дорога, – ворчит Пиггот. – Шайка воров.

Вскоре селяне возвращаются на поле: маленькая армия торчащих вверх задниц и согбенных голов. Нелл прикладывает ладонь к груди. Какое облегчение! Больше никаких оглушительных маршей и пестрых красок. Единственными звуками будут стук металлических инструментов, долбящих серую землю, и хруст стеблей, отрезаемых от соцветий. Ее ногти забиты грязью, плечи ноют от усталости. Другие девушки носят свободные хлопковые платья по колено и почти без рукавов, но на ней платье с длинными рукавами и высоким воротником. Пот стекает по спине и внутренней стороне бедер. Пыль липнет к коже, отчего родимые пятна начинают чесаться. Солнце жарит как на ско-вородке.

– Воды? – Ленни протягивает фляжку, но она качает головой. Какое-то время он стоит, словно собираясь сказать что-то еще, но потом возвращается к укладке растительных плетей.

Мэри заводит песню, и вскоре все остальные присоединяются к хору. Нелл бормочет слова себе под нос.

Смелее друг, давай споем,

Ведь рядом дом родной,

Когда мы вместе, нипочем

Нам зло в глуши ночной!

День заканчивается, и Нелл находит утешение в монотонной работе. Ее руки движутся быстро, как поршни. Сорвать цветок, забрать его, сорвать, забрать… Когда она держит в руке пятьдесят цветков, то связывает их бечевкой и кладет в коробку. Пот капает с ее носа.

Когда Пиггот дует в свисток, подавая сигнал об окончании рабочего дня, она едва может распрямиться. Сегодня работа заканчивается раньше обычного, чтобы у людей было время подготовиться к танцам. Мужчины сложат костер, женщины потушат овощи, а потом все наденут свои лучшие воскресные наряды.

По пути домой Нелли следует за Чарли туда, где стоял цирковой шатер. Повсюду вытоптанная трава и разбросанный мусор; рядом с обрывком бархата валяется длинная берцовая кость от говяжьей ноги. Нелл поднимает с земли горбушку черствого хлеба.

– Он будет хорош, если размочить в бульоне, – говорит она.

Угли костра еще теплые, когда она шевелит их пальцами ноги. Поворачиваясь, чтобы уйти, она видит, что остался один фургон, укрытый в тени старого дуба. Охваченная беспричинным страхом, она роняет горбушку и убегает.

Танцоры топают, ухают и хлопают. Восходит луна, горит костер, перед которым греются собаки, а старый Джеймс пиликает на скрипке. У нескольких человек есть тамбурины, и они задают ритм, поднимая руки и покачивая бедрами. Девушки танцуют с развевающимися лентами, вплетенными в волосы.

Нелл сидит на стожке сена у края танцевального круга. Ее брат кружит Мэри, похожую на белоснежный вихрь, она откинула голову так далеко назад, что Нелл видит ее ребристое горло. Ее выступающий живот уже хорошо заметен, и время от времени она похлопывает по нему в знак того, что ей нужно передохнуть. Люси, которой столько же лет, как и Нелл, нянчит новорожденного младенца, чьи поджатые губы похожи на крошечный розовый бутон.

Нелл прикасается к своему пустому животу. Говорят, что она будет хорошей, доброй тетушкой, и этого достаточно. Другие парни и девушки начинают разбиваться на пары. Они поправляют друг другу волосы, громко перешептываются и хихикают над общими шутками. Нелл подтягивает ноги и кладет голову на колени. Она гадает, каково это – находиться на грани большой жизненной перемены от детства к материнству. Иметь собственную маленькую комнату с дровяной плитой, горшками и кроватью. Свою комнату, которую можно содержать в чистоте и жить там. Вместо этого Чарли и Мэри каждое утро будут переступать через ее матрас, а она будет отскребать их сковородки и возиться с их детьми.

Чарли прерывает танец и подходит к ней, разгоряченный после быстрого вращения.

– Потанцуй со мной, – говорит он и тянет ее за руку.

Его глаза ярко блестят в свете костра. Нелл качает головой; ей уже кажется, что все смотрят на нее. Она замечает косой взгляд Ленни и ощущает другие взгляды, которые могут выражать лишь презрение.

– Пошли, – уговаривает Мэри. – Вот, выпей-ка.

Мэри протягивает бутылку джина. Нелл хватает ее и делает глоток, потом другой, пока не выпивает полбутылки. Она чувствует действие спиртного как резкий шлепок по затылку. Деревья размываются по краям, но ей нравится внезапная храбрость, как будто она стала совершенно другим человеком.

– Аккуратнее, – предостерегает Чарли и придерживает ее за плечо.

– Иди потанцуй, – говорит Мэри. – Чего ты боишься?

– Давай, – присоединяется Люси, поглаживая своего малыша. Кто-то еще толкает ее вперед.

Нелл прикасается к лентам в волосах. Тепло от выпивки начинает распространяться наружу из ее живота, и она позволяет брату увлечь ее в круг танцующих.

Чарли берет ее за руку, крутит перед собой раз, другой, и она начинает улыбаться. Сначала она скованна и ее ноги механически переступают по земле. Она уверена, что люди будут смеяться над ней, что она неуклюжая, как неоперившийся птенец. Кто-то передает ей чашку, она залпом выпивает содержимое, морщится и вытирает рот ладонью.

– Быстрее! – говорит Чарли. Они откидываются назад, и мир проносится мимо нее. Ее суставы разогреваются, и, когда Чарли отпускает ее, она начинает работать руками в такт барабанам.

– Да! – кричит Мэри и встает сбоку.

Чарли ловит ее взгляд и пускается в бешеный пляс – так же, как они делали с Нелл, когда оставались дома одни. Она присоединяется к нему: голова запрокинута, руки подняты в воздух, ноги топают по земле. Все ее страхи уносятся прочь. Почему она раньше не могла как следует танцевать под скрипку и барабанный бой? Почему всегда сидела с краю и пряталась? Музыка гудит внутри нее и содрогается, как второе сердце.

Нелл отрывается от остальных, качает бедрами, раскидывает руки и снова начинает кружиться под общее гиканье, прыгая с носка на носок. Боль в плечах прошла. Она знает, что все пялятся на нее, но это не имеет значения. Когда ее косы обвиваются вокруг шеи, она танцует точно так же, как и остальные девушки, захваченные восторгом бездумного кружения, пока они не начинают спотыкаться. Хриплый смех вырывается из ее горла. Свободна, она наконец свободна. Ее рука снова в руке брата, и он ведет ее в центр круга. Кто-то восклицает: «Нелл!» – то ли с восторгом, то ли с удивлением. Ее ладони вспотели, волосы липнут к лицу. Она потеряла ленту, но ей все равно, она ничего не замечает. Пока Нелл кружится, переходя из рук Чарли в руки Мэри, она одна из них.

Джаспер

Когда Джасперу было четырнадцать, а Тоби – двенадцать лет, отец вручил им подарки на Рождество. Он привел их в гостиную и объяснил:

– Это микроскоп и фотографический аппарат. Два разных способа изучения мира.

Джаспер приставил глаз к холодному цилиндру, но увидел только серую мглу. Тогда его отец положил под микроскоп луковую кожицу, покрутил регуляторы настройки и сказал:

– Вот, смотри.

Перед ним распустилась целая вселенная. Там, в десятикратном увеличении, Джаспер увидел идеальную кирпичную стенку, не видимую для невооруженного глаза.

– А как работает мой аппарат? – тихо спросил Тоби. Джаспер заметил его завистливый взгляд в сторону микроскопа.

Когда Джаспер раздавил маленького жука и поместил его на предметное стекло, он подумал, что его отец понимал разницу между своими сыновьями. Тоби был зрителем, который довольствовался внешним наблюдением за жизнью и редко принимал в чем-то активное участие. Джаспер был любознательным и стремился распознать внутреннее устройство вещей, разоблачать иллюзии, чтобы видеть истинное устройство мира.

Для Джаспера микроскоп был порталом в неведомое, средством познания тайн природы и причин ее удивительной точности и согласованности. Он понимал тщательный замысел любого организма. Он выкладывал на предметное стекло мертвых муравьев (чудовищных драконоподобных существ с устрашающими лакированными жвалами), блох, мух и пауков. Иногда он разрешал Тоби заглянуть в холодный окуляр и разделить свой восторг исследователя и организатора. Они изображали Джаспера видным ученым, а Тоби – его фотографом-ассистентом. Они только что вернулись из джунглей Борнео, где выслеживали орангутангов и редких мотыльков.

– Ты фотографируй, а я буду разгадывать загадки, – говорил Джаспер. Ему доставляло удовольствие думать о себе как о властелине этих царств, о человеке, который находит во всем смысл и предназначение. Весь мир можно было разложить на предметном стекле и овладеть им.

Теперь Джаспер испытывает сходное чувство, пока наблюдает за Нелл. Когда он видит ее сидящей на стожке сена, то испытывает острое разочарование. Она выглядит такой обыкновенной, такой незаметной… Просто девушка, испещренная родимыми пятнами и робкая, как котенок. Он сделал себе имя, потому что его «чудеса» сами по себе являются одаренными актерами. Сочетание таланта и умелого руководства возвышает его представление над тысячами человеческих курьезов, выставленных в витринах уличных лавок и в Египетском музее, где уроды неподвижно стоят на подставках. Он научил свою великаншу жонглировать, а ходячий скелет – прыгать через обручи. Стелла чирикает по-птичьи и летает на трапеции. Но эта девчонка выглядит совсем бесталанной.

В глубине души он понимает, что главный смысл имеет не само представление, а история, которую вы рассказываете. Он видел, как антрепренеры вкладывают тысячи фунтов в посредственные шоу. Дженни Линд по прозвищу Шведский Соловей умела проквакать оперную арию не лучше, чем любая нищенка с Друри-Лейн, но Барнум раздул ее славу до таких размеров, что она шествовала по улицам Нью-Йорка с эскортом из трехсот огнеборцев с пылающими факелами. Тем не менее полезно, если в исходном материале есть нечто, с чем можно поработать, крупица исполнительского таланта. Слава Чарльза Страттона отчасти была результатом его умения показать себя с лучшей стороны, даже если все трюки были отрепетированы заранее.

Но потом девушка начинает танцевать.

Сначала она делает это робко и неуверенно, и Джаспер закуривает сигару. Женщины вокруг нее одеты в штопаные платья, в основном вышедшие из моды в столице еще тридцать или сорок лет назад. Девушки выглядят такими же юными, как воспитанницы детского дома. Он зевает и не заботится о том, чтобы прикрыть рот ладонью.

Но когда он снова глядит на нее, то налегает на ручку трости и выпрямляется. Ее волосы взлетают и опадают за спиной. Она неистовая, но грациозная; ее руки гибкие и проворные, как у акробата. Она притягательно живая, как мотылек перед пламенем свечи, она испускает радостные эманации. Он видит, как другие селяне начинают перешептываться, глядя на нее. Если он прищуривается, то может вообразить ряд газовых фонарей вокруг танцевального круга, скрипки и барабаны собственного оркестра. Грязь под ее ногами превращается в цирковые опилки.

Я представляю Лондону дивное зрелище…

Да, думает Джаспер. Вот его пропуск в большую игру. Она будет блестящей, новой и завораживающей. Он тщательно планировал свою атаку на Лондон – это займет не менее года, если ему удастся обеспечить хорошие сборы в более крупных городах, таких как Брайтон и Гастингс, – но с этой девушкой в составе труппы он может накопить достаточный капитал за девять месяцев.

– Ты будешь добрым к ней? – спрашивает ее отец. – Ты обещаешь, что она будет счастливее, чем здесь?

– Разумеется, – отвечает он.

Ты лучше, чем они?

Чушь, думает Джаспер. Это шоу-бизнес. Именно так делают состояния, завоевывают аудитории. Он возвысит ее.

Джаспер провел целый день, занимаясь меблировкой и обустройством для нового члена труппы, – только из-за желания доказать Тоби, что он не такой монстр, каким его представляют некоторые люди. Он распорядился вычистить, вымыть и заново покрасить фургон для зебры и даже велел человеку-бабочке взять турецкие покрывала с его собственной кровати. Воспользовавшись клеевой ванной для этикеток, он приклеил к стене павлиньи перья.

– Даже Командор Натт[7] с его состоянием в тридцать тысяч долларов был бы доволен таким жильем, – громко сказал Джаспер в надежде, что Тоби услышит его.

Он аккуратно выбрал для нее три книги, памятуя о том, как высоко ценит Тоби их позолоченные переплеты, редко осмеливаясь хотя бы разрезать страницы. Даже если она не умеет читать, ей понравятся гравюры и типографские рисунки. Перевод «Метаморфоз» Овидия, «Франкенштейн» Мэри Шелли и «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте. Он положил книги в верхний ящик ее туалетного комода.

Когда его брат ускакал развешивать афиши в следующем городке, Джаспер проверил металлические задвижки на ее фургоне и потряс их, пока не убедился, что они держатся прочно. Пока он стоял внутри и напирал на стены, то понимал, что сначала она испугается. Честно говоря, у него самого дрожали запястья, а рот словно прополоскали с мылом. Но другие циркачи купили бы ее без всяких церемоний и обращались бы с ней как с собакой. Ей еще повезло, что он первым обнаружил ее.

Теперь этот самый фургон был готов и ожидал немного позади. Лошади мотали головами и звякали поводьями. Один из его грумов сидел на козлах и курил индийскую травку; Джаспер собирался усесться рядом с ним перед отъездом.

– Раньше она никогда не танцевала, – говорит ее отец и подается вперед, упираясь подбородком в клюку. – Обычно она уходила первой. Не знаю… если она ждет своего брата, тогда… – Он наклоняет голову и кашляет. – Уверен, она скоро придет.

Но она продолжает танцевать, все быстрее и быстрее, в хлещущем вихре светлых волос, с широко раскинутыми руками и неутомимыми ногами. Джаспер не может оторвать глаз от нее. Она умеет двигаться. Он мимолетно думает, сознает ли она, что все восхищенно смотрят на нее, что она неотразимо привлекательна. Не стоит удивляться, что Тоби ревниво охранял свой секрет.

Я представляю чудо из чудес, леопардовую девушку…

Он бы заплатил ее отцу в двадцать раз больше того, что у него запросили.

Ее лицо пылает, почти светится от жара. А потом, с последним прыжком, она наконец отделяется от других танцовщиков.

Пульс Джаспера колотится у него в глотке. Скоро она будет принадлежать ему. Скоро он изменит ее жизнь и она станет необыкновенной актрисой.

Нелл

Ленни тянет ее к себе. Его руки хватают ее за талию. Нелл отшатывается так быстро, что у нее в локте что-то щелкает. Она не позволит шутить над собой и лапать себя только потому, что другие подзуживают его к этому.

– Что не так? – спрашивает он. Она замечает, что разговоры вокруг прекратились, кружки замерли на полпути ко рту и остальные смотрят на них.

– Оставь меня в покое, – говорит она.

Она отступает и с размаху садится на сено. Ленни не преследует ее. Сухие травинки впиваются в ноги. Ее конечности как будто отказываются служить ей. Вот что: она слишком много выпила. Нужно было вовремя остановиться.

Она уверена, что слышит сдавленное хихиканье. Люси, которая сидит со своим малышом, быстро умолкает, наблюдая за ней краешком глаза.

– В чем дело? – насмешливо спрашивает Люси.

– Ни в чем, – угрюмо отвечает Нелл.

– Ну и ладно, – девушка привлекает ребенка ближе к себе.

Поднимается ветер, раскачивающий кроны деревьев вокруг них. Барабанный бой становится все быстрее. Музыка изменяется, становится более резкой и пронзительной. Скрипка визжит, трава колется.

Селяне кружатся, сходятся и расходятся, гулко топая по земле. Мужские предплечья похожи на толстые окорока. Девушки, которые танцевали как стайка мотыльков, куда-то пропали. Нелл кашляет и придвигается к огню. Даже пламя поднимается слишком высоко, в его языках мелькают глумливые лица.

– Кого мы принесем в жертву гневным богам? – кричит какой-то рыбак и делает вид, будто толкает свою подружку в костер. – Жертва! Наша жертва!

Она слышит разговор между дочерями миссис Паули.

– Они начинают с цепи, когда он еще маленький, совсем крошка. Так мне говорили.

– А что потом?

– Когда он прекращает сопротивляться, они заменяют цепь на веревку. Но слон уже не знает, как легко он может освободиться.

– Вроде приручения норовистых лошадей?

Нелл видит Чарли, который стоит в углу вместе с Мэри и тискает ее за талию и ягодицы. Скоро они отойдут и улягутся где-нибудь в высокой траве. Других девушек уводят от костра; парни выказывают нежность, бережно обнимая их и целуя в щеку. Она облизывает губы и чувствует, что они холодные, как земля.

Ленни кивает ей и подносит кружку ко рту. Она хочет покачать головой и дать ему понять, что она не нуждается в его обществе, но он уже спешит к ней, по пути спотыкаясь о собаку, пригревшуюся у костра.

Он хохочет от своей неловкости и садится близко, слишком близко к ней.

– Я кое-что тебе принес, – говорит он.

Она хочет отодвинуться, но и так уже сидит на краю. Она беспомощна, как рыбка, которая едва шевелит плавниками, когда ее со всех сторон оплетают щупальца кальмара. Он сует руку в карман и достает сложенный лист бумаги. Потом разворачивает: это цирковая афиша с оторванными уголками на месте прибитых гвоздей.

– Я забрал ее для тебя, – сказал он. – Думал, тебе понравится.

Покажи нам стойку на руках, пока не появились другие чудеса!

Он улыбается во весь рот. Афиша – это подначка, напоминание о том, что она отличается от остальных.

– Оставь меня в покое, Ленни, – повторяет она. Ей хочется найти более весомые и обидные слова, которые способны ранить, но она не смеет или не может. Выпивка туманит ей голову. Ей нужно уйти; она должна быть дома и лежать под теплым одеялом.

– Да что с тобой такое? – спрашивает он и тянется к ее руке. Она отдергивает руку с яростью, которая изумляет ее саму, и резко встает. – Я просто хотел посидеть с тобой…

Она не оглядывается на него. В поле, вдали от музыки, ее глаза начинают приспосабливаться к полумраку. Она спотыкается, но видит свой дом в конце улицы. Он выглядит еще более убого, чем раньше, из-за провалившейся крыши в центральной части.

Деревья шелестят, как юбки. Скрипка заводит веселый мотив.

Один последний танец!

Нелл внезапно передумывает. Ей невыносимо находиться в одиночестве. Она помешает нежностям Чарли и попросит его вернуться домой вместе с ней или еще немного посидит с Люси.

Она готова вернуться к костру, когда кто-то вдруг берет ее за руку.

– Я же сказала, оставь меня…

Ее слова замирают на губах. Это не Ленни, а ее отец, и он улыбается, растягивая губы над почерневшими деснами.

– Мы не причиним тебе никакого вреда, – говорит другой, незнакомый мужчина. – У нас есть замечательная возможность для тебя.

Все теряет смысл. Зачем отец хватает ее за руку? Кто этот мужчина? Ее охватывает страх, и она пытается бежать, но едва успевает сделать шаг, как ее тянут назад и широкая ладонь зажимает ей рот. От руки пахнет древесным дымом и апельсиновой коркой.

– Отпусти меня! – она пытается кричать, но издает лишь невнятный шум. Она сопротивляется, начинает лягаться. Там, едва в двадцати футах, стоит ее брат. Она видит, как он наклонил голову и целует Мэри в шею. Ему нужно лишь увидеть ее, понять ее страх, хотя бы на мгновение.

– Я не хочу, чтобы она боялась. Не буду делать ей больно, – говорит мужчина.

Она замечает перевернутые усы и все понимает; она знает, что происходит, что они собираются сделать. Это Джаспер Джупитер. Она ощущает его присутствие как яд, распространяющийся по ее руке, по ее телу.

– Прости, Нелл, – говорит ее отец. Он начинает всхлипывать, но ей только хуже от этого. Она бы расколошматила его, если бы могла, переломала бы ему все кости. Она убила бы его с такой же легкостью, как заколола свинью. Она наступает ему на ногу, старается зацепить ногтями. Ее отец. Потом в голове остается только звон от удара. Она съеживается и приседает. Весь мир звенит и раскачивается.

Но она не собирается сдаваться. Быстро метнувшись вбок, Нелл высвобождает голову и кричит. Крик выходит сдавленным, но этого должно хватить. Должно хватить для того, чтобы ее брат хотя бы на мгновение поднял голову.

И он поднимает голову; она видит это.

Он смотрит в сторону шума, но он стоит в круге света, а она находится в темноте. Ее сердце пиликает быстрее, чем смычок по струнам.

Заметь меня, умоляет она.

Впервые в жизни ей хочется стать заметной, чтобы десятки глаз были устремлены на нее. Но Мэри хлопает его по ноге, и он отворачивается.

– Прости, прости меня, – снова говорит ее отец, пока ее волокут по улице и ее ноги скребут по земле. – Тебе там будет лучше, чем здесь, Нелли. Здесь для тебя ничего нет.

Молотильная машина, думает она, когда ее поднимают выше, когда руки обхватывают ее пояс, бедра и лодыжки, пока она извивается, лягается и царапается. Ярость приносит облегчение, в котором он может раствориться и стать тем, чего они ожидают от нее. Она представляет металлические молоты, стучащие по наковальням, струйки жгучего пара. Она прикусывает язык, так что чувствует во рту вкус крови.

– Мы не хотим делать тебе больно, – повторяет мужчина, и она рычит на него.

– Ты дашь мне те двадцать фунтов, правда? – шепчет ее отец. Наверное, он думает, что она не слышит его. – Видишь, какая она настоящая?

Двадцать фунтов?

Она успевает оглянуться, прежде чем ее заталкивают в фургон и захлопывают дверь. Она скребет дерево пальцами, ощущает жалящее проникновение заноз. Там был ее брат, весь желтый в свете костра. Он положил голову на плечо Мэри, как когда-то делал с сестрой, и их лица светились таким же неземным светом, как лики волшебного народа фейри.

Часть II

Фотограф становится фотографом не более случайно, чем укротитель львов становится укротителем львов.

Доротея Лэнг, цитата из книги Сьюзен Зонтаг «О фотографии», 1971

Тоби

В фургонах погасили последние свечи, но Тоби до сих пор подкармливает огонь. Сырое дерево трещит и дымится. Пока одна веточка сереет, другая вспыхивает. Животные ворочаются в своих клетках. Львица расхаживает взад-вперед.

Он думает о Нелл, думает о Нелли и старается отмахнуться от этой мысли.

Он прилаживает труп зебры, чтобы копыта не торчали наружу. Это старый самец, павший на дороге. Их зверинец часто прореживается из-за болезней или потому, что животные не могут адаптироваться к чуждому климату. Утром тройняшки освежуют тушу, выскребут и обработают шкуру, чтобы Джаспер смог продать ее в один из фешенебельных лондонских магазинов. Хорошие куски пожарят на вертеле, остальное потушат. Тоби протирает стеклянную пластину яичным белком и вставляет в фотографический аппарат. Пожалуй, свет слишком тусклый, но ему кажется важным запечатлеть это, быть свидетелем правды жизни и ее безобразного окончания. Он ныряет под накидку и отсчитывает одну минуту. Грива зебры откинута в сторону, черные губы разошлись, обнажая плоские зубы. По остекленевшему глазу ползает муха.

В нескольких милях отсюда его брат едет к ним по ухабистому проселку и везет с собой испуганную девушку. Тоби знает, что Джаспер добьется своего, потому что так бывает всегда.

Тоби смотрит на караван своего брата и испытывает внезапное желание покарать Джаспера. Ему хочется разорвать цирковые афиши, отпустить животных на волю. Хочется причинить боль своему брату, как тот причинил боль девушке. Он вспоминает ту ночь, когда разбил микроскоп брата, – погнутые медные лимбы, раскрошенное стекло, постыдное удовольствие от осознания того, что ты причинил душевную боль ближнему.

Они несколько недель сгибались над этим аппаратом, и Тоби чувствовал себя польщенным вниманием брата, как будто на него пролился особенный свет с горных вершин. Так было всегда: сколько он себя помнил, Джаспер был для него укрытием, внешней защитой от мира. Когда они были маленькими детьми, их мать умерла от скарлатины, и после ее смерти Тоби обратился внутрь себя, а Джаспер направил свои чувства наружу. Если Джаспер мог ответить за него на любой вопрос, приказывать слугам готовить нужные пироги и сладости, развлекать гостей и любопытных, то что он мог сделать, кроме как оставаться в стороне и наблюдать за происходящим? Вскоре он почти перестал разговаривать. Когда речь заходила о дружбе, его голос казался ломким и незнакомым, а его жесты были дурной имитацией ловких движений его брата. Джаспер очень много делал для него, и со временем Тоби поверил, что он ничего не может делать для себя. Просто было искусство правильно заказывать еду, говорить нужные вещи и делать многое другое, которым он не мог овладеть. Иногда ему казалось, что воздуха в комнате хватает только на одного брата, но он не обижался: как он мог, если он безраздельно любил Джаспера?

В школе он смотрел, как его брат уверенно расхаживает вокруг и смешит учителей, тогда как он всегда старался пройти мимо с опущенной головой.

– Джаспер Браун – мой брат, – говорил он. – Вот так-то. И однажды у нас будет собственное шоу, лучшее в мире!

Когда он один сидел за столом, один заходил в классную комнату и один ел в столовой, то думал об их цирковой мечте – об одинаковых красных плащах и серебристых цилиндрах, – о том, как они вдвоем выезжают на арену под глас оркестровых труб. Этого было достаточно, чтобы превозмогать ноющую боль одиночества; достаточно для надежды на будущее, которое обещает нечто большее, чем скудное настоящее.

Однажды ранним вечером, когда Джаспер отправился с другом на верховую прогулку, Тоби прокрался в его комнату и снял кожух с микроскопа. Металл был холодным, как трубы миниатюрного органа. Он протер бронзовые циферблаты и перебрал маленькие стеклянные слайды с раздавленными насекомыми, которые приготовил Джаспер. Он представил, что все это принадлежит ему, что жизнь его брата была его собственной жизнью, что это он был остроумным и обаятельным, что отец подарил ему микроскоп, а не фотокамеру, которая делала его обычным наблюдателем событий.

Тоби услышал, как вернулся его брат со своим другом, и спустился к ним в гостиную. Мальчики лущили грецкие орехи, раскалывая их бронзовым молотком.

– Подбери это, – сказал друг Джаспера и указал на ореховую скорлупу, валявшуюся на полу.

Сначала Тоби подумал, что он обращается к дворецкому, но тот находился в вестибюле.

– Подбери это, – повторил он.

Тоби вздрогнул.

– Я? – спросил он.

Мальчишка залился клекочущим смехом. Тоби посмотрел на Джаспера, но его брат внимательно рассматривал каминную полку.

Ореховая скорлупа попала в плечо Тоби. Вторая ударила его в переносицу. Затем полетели засахаренные миндалины, похожие на серебристую гальку.

Тоби смотрел на Джаспера. Тот открыл и закрыл рот, но ничего не сказал.

– Он жирный, как лондонский олдермен[8], – крикнул мальчишка, заливаясь смехом. – Что за дурак! Отменный дурак!

Тоби видел, как его брат посмотрел на ковер и стал возиться с кисточками своего красного бархатного сюртука. Тоби подумал, с какой гордостью он говорил «Джаспер Браун – мой брат, вот так-то», но щеки Джаспера покраснели от стыда.

Через двадцать минут Тоби стоял в комнате своего брата, а куски микроскопа валялись на полу. Длинная бронзовая трубка была погнута от удара об стол, линзы разбились. Он слышал мальчишеский смех в гостиной внизу и не сомневался, что они смеялись над ним. Когда стемнело, он взял сломанный аппарат и выбросил его в ближайшем переулке.

В ту ночь Тоби не спал. Его тревожил не страх перед наказанием, а открытие своей способности к неуправляемому насилию. Утром он ожидал скандала после того, как брат обнаружит пропажу микроскопа. Но дни сменялись ночами, полными раскаяния, и ничего так и не было сказано. В конце концов отец спросил Джаспера, где его микроскоп, и Тоби, сидевший за столом для завтрака, прикусил губу.

– Я одолжил его Хоулетту, – сказал Джаспер. – Он хотел изучить какой-то особенный листок в своем саду.

Тоби опустил голову. Джаспер прикрыл его с такой небрежной легкостью, что это могло быть правдой и стало правдой. Вероятно, Джаспер понял, что одна измена была расплатой за другую, и это был его способ принести извинения. Правда об этой истории отошла в область преданий, пока Тоби не начал гадать, не привиделось ли ему все это. Вся его жизнь была сплошным подводным течением.

Через несколько часов он слышит топот лошадиных копыт и еще какой-то звук вроде детского плача. Тоби не поднимает голову. Он слышит скрип сапог на мокрой траве, лязг упряжи, когда лошадей распрягают и уводят прочь.

– Тоби, – окликает его брат. – Выпьешь со мной?

Тоби делает вид, будто ничего не слышал. Он думает, что Джаспер повторит вопрос, но дверь его фургона со стуком захлопывается.

Вскоре даже животные окончательно затихают. Ничто не движется, кроме амбарной совы, пролетающей низко над полем. Ее фургон неподвижен, черная коробка в темноте. И все-таки он слышит тихий плач.

Звук будоражит его. Он подходит ближе. Плач усиливается и превращается в сдавленные, хриплые рыдания.

Тоби нащупывает длинный засов.

Он может поднять засов и освободить ее. Есть много вещей, которые он может сделать, множество развилок в его жизни, с которыми он столкнется, если поможет ей. Они могут сбежать вместе. Он может оседлать Гримальди и отвезти ее домой. Ее горизонты будут сужаться до тех пор, пока не останется ничего, кроме ветхого деревянного дома и рухнувшей каменной стенки. Ее жизнь сожмется до размеров булавочной головки.

Он помнит этот голод, это неясное томление в ее взгляде. Запах зажженной спички, как будто она сама была огнем.

– Нелли, – шепчет он, прижимаясь лбом к деревянной створке.

– Кто там? Кто это?

Он прикасается к засову и замирает в нерешительности. Если он выпустит ее, Джаспер придет в бешенство. Брат защитил его там, где другой человек мог бы бросить его на растерзание голодным псам за то, что он сделал. И он едва знаком с этой девушкой; возможно, она даже не помнит его.

– Кто там?

Он сдавленно откашливается.

– Кто там? – Пауза, потом удар в дверь, который заставляет его отскочить назад. – Выпусти меня.

Он не может этого сделать, правда не может. Он вспоминает жаркий день в Севастополе, городе руин; вспоминает человека, упавшего с бастиона, и ужас, написанный на лице его брата. Он убегает, прижимая ладони к ушам, по мере того как ее призывы становятся все более отчаянными. Падает у костра и бросает в огонь сосновые иглы, которые трещат и лопаются, как патроны.

Языки пламени обретают форму.

Трус.

Трус.

Сотни, тысячи людей умерли из-за него. Он был профессиональным обманщиком, лжецом, делавшим лживые фотографии. Джаспер велел ему забыть обо всем. Убийство было их занятием, смыслом их существования в тех местах. «Ты просто сделаешь несколько фотографий согласно инструкции, – сказал его брат. – Ты получил приказ от правительства. Что касается Дэша… – Он ненадолго замолчал. – Что сделано, то сделано. Нельзя вернуть человека к жизни».

Тоби жестко протирает глаза. Эта ночь тоже пройдет. Возможно, скоро ему захочется спать. Он так устал; каждую ночь ему приходится спать не более пяти часов. Утром будет новая работа: целый день на возведение шатра, расстановку скамей и уборку за животными. Он будет разбивать яйца и отделять белки для своих фотографий, а селяне будут платить по шиллингу за свои портреты.

Нелл здесь, в их труппе.

Рассвет занимается узкой красной полосой на востоке. Когда начинается утренняя цирковая симфония и рычит львица, он по-прежнему слышит эхо ее рыданий.

Нелл

Нелл просыпается внезапно, с пересохшим ртом. Ее брат распевает во дворе снаружи.

Вот охотник на воров,

Писаный красавец,

Джона Булла захватил.

Пусть поет, мерзавец.

Слова не имеют смысла. Ничто не имеет смысла. Она мигает. Какие-то перья над головой, нет окон, только полоски света. Запах разогретого жира, навоза и конского пота.

Теперь она вспоминает – танец, мужчин и фургон, – а потом мгновенно встает и налегает плечом на дверь. Дерево скрипит, хрустит, но не поддается. Она одна, оторвана от брата. Она начинает расхаживать со сложенными руками и представляет, как ее проводят через деревню. Она ничего не умеет, только собирать цветы, и даже в этом деле она лишь мелкая шестеренка. И она не умеет выступать в цирке; она представляет арену на колесах, запряженную лошадьми. Руки, пихающие и подталкивающие ее. Пыль на коленях. Злобные ухмылки, гнилые яблоки, летящие в нее из толпы, визгливые трели шарманки. Акробаты, выписывающие головокружительные пируэты, крики мартышек, кусок вонючего мяса на засаленном шесте.

Отец продал ее.

Ее купили, как срезанную фиалку.

Ярость закипает в ее груди, и она снова набрасывается на дверь. Все вокруг становится добычей для ее хищных пальцев. Она рвет подушки, и перья разлетаются вокруг, как от схваченного гуся. Она кричит, пока не начинает саднить в горле. Она скребет родимые пятна на руках и расчесывает их, пока они не начинают кровоточить. Она рывком выдвигает ящик, и три книги падают на пол.

Книги.

У нее никогда не было собственных книг. Она держала в руках только две книги: «Волшебные сказки и другие истории» в рваной мягкой обложке и Библию, единственную книгу в их церкви – тяжелую, как каменная плита. Она научилась читать, листая пергаментно-тонкие страницы Библии. Истории о сотворении, о чудесах и волшебных превращениях. Темно-зеленый кожаный переплет, пятнистый от времени, золоченые уголки. Книга, драгоценная, как дыхание.

Но потом она вспоминает, и ее руки снова превращаются в разрушительный механизм, книги становятся мякиной для ее ярости. Она корежит корешки, рвет и комкает страницы, пока они не рассыпаются, словно бумажные пушечные ядра.

Я здесь, внушает она себе, сжимая израненные ладони. Я настоящая.

Женские голоса приближаются к ней.

– Кто там?

– Судя по звукам, небольшое стадо слонов.

– Новое чудо?

Нелл делает паузу в своем неистовстве; волосы прилипли к лицу, руки поцарапаны щепками от разломанного комода. Смех. Они уходят, и она снова остается в одиночестве.

Она приникает глазом к щели между досками. Туман и древесный дым низко стелются по полю. Женщины тихо уселись в кружок, словно отгородившись от мужчин, которые расхаживают вокруг, кричат и тянут веревки, воздвигая шатер. Великанша, которая ныряла через ножи, режет красный шелк и продевает нитку в иголку. Миниатюрная женщина, которая ехала в коляске, чистит цирковой горн. Тройняшки бегают друг за другом между фургонами с вытянутыми руками, играя в салочки. Я тебя осалил!

Не грохочут барабаны, и никакой циркач не рассказывает ей об этих новых и незнакомых женщинах. Нет ликующей толпы. Эти люди похожи на женщин из ее деревни, которые сидят вокруг кухонной кастрюли или складывают нарциссы в коробки. Нелл осторожно пробует пальцем синяк на щеке и садится, подтянув колени под подбородок.

Отец продал ее.

Она думает о море и хочет снова погрузиться в воду, ощутить ее всепоглощающую силу. Она вспоминает мужчину, который смотрел, как она плавала, и гадает, где он может быть, способен ли он помочь ей. В нем была какая-то непривычная учтивость, обходительность и нервозность.

Но она уверена, что его помощь не понадобится; скоро Чарли придет за ней. Он вытрясет правду из их отца и одолжит лошадь у Пиггота. Он пойдет по следу, который они оставили: блестки, разбросанные как хлебные крошки, сухие кучи слоновьего навоза на тропах, по которым они проходили. Если понадобится, он будет драться с ними, сражаться за ее освобождение. Дева, заточенная в башне. Отважный герой, освобождающий ее.

На полу рядом с собой она видит рисунок на вырванной из книги странице. Она подбирает листок со сгорбленным существом, которое состоит из сшитых вместе частей тела. Прищуривается и читает текст внизу.

«Я был добрым и благожелательным, но страдание превратило меня в демона».

Ее отец…

Он продал ее.

Утренние звуки слышны повсюду. Громкие приказы, стук заколачиваемых шестов, огромный шатер, распускающийся в небе. Через щель между досками Нелл наблюдает за миниатюрной женщиной, которая несет палку с крюком, чтобы открывать двери фургонов и опускать поводья до высоты собственного роста. Она огрызается на каждого, кто пробует помочь ей: Ты мне и задницу подтирать будешь, да?

Когда шатер поставлен на место, она чует запах готовящегося мяса, густой и соблазнительный пар. У нее бурчит в животе, и она поглаживает живот ладонью, словно успокаивая его. Если ей принесут еду, она откажется. Ей ничего не нужно от них.

Она вздрагивает от стука в дверь. Это главный циркач, который плечом открывает себе путь и несет тарелку с двумя дрожащими яичными желтками и стейком, порезанным на мелкие кусочки размером с куриное сердце. Стейк. Она видит хрустящий коричневый жир и розовое мясо. Над тарелкой летает муха, садится на край и начинает чистить передние лапки.

Это высокий мужчина с чисто выбритым подбородком и лицом, которое иные могли бы назвать привлекательным. Его фрак расшит красными блестками, вельветовые бриджи такого же серо-голубого оттенка, как и его глаза. Его сапоги блестят, как мокрые камни. Он стоит прочно, как статуя, расставив ноги в стороны.

– Еда, – говорит он.

– Я не голодна, – отвечает она сквозь голодные спазмы. Она отворачивается так, чтобы он не видел родимое пятно на ее щеке. Ей не хочется, чтобы он рассматривал и оценивал ее, словно призовую телку. Она чувствует дуновение ветерка из-за открытой двери. Могу ли я убежать и как быстро?

– Ты можешь стать звездой нашего цирка, если захочешь это сделать, – говорит он.

Она пренебрежительно фыркает, но он не обращает внимания. Муха жужжит и бьется о стенку фургона.

– Когда ты будешь готова к выступлениям, я стану платить тебе десять фунтов в неделю. Я справедливо отношусь к членам моей труппы.

Он небрежно прислоняется к стене, как будто такие громадные деньги ничего не значат для него.

Десять фунтов? Она накручивает на палец прядь волос и дергает. За выступления?

– Мне не нужны ваши деньги.

Он смеется, кончики его усов подергиваются в воздухе.

– Готов поспорить, ты не зарабатывала таких денег и за целый год. А здесь у тебя будут кров, нормальная еда и друзья. А также, надеюсь, успех. Настоящая слава. Может быть, уже скоро.

Он говорит так, словно произносит речь, заученную наизусть. Как будто он считает, что слава – это все, о чем она мечтала. Он не понимает, как упорно она трудилась ради того, чтобы оставаться незаметной.

– Моя карлица даже не могла дотянуться до катушек на ткацкой фабрике, где работали ее братья. От нее избавились, выбросили ее на улицу. А здесь я превратил ее в важную особу. – Он кладет тарелку на стол. – Я могу сделать тебя блестящей циркачкой. Мы оба можем быть полезны друг другу.

У него отстраненный вид, как будто он смотрит мимо нее на кого-то еще. Он говорит с твердой убежденностью, с интонацией человека, который знает, о чем идет речь. Его уверенность почти успокаивает, каждое его движение хорошо рассчитано.

Ей хочется сказать: я просто Нелл, обычная девушка. Вы ошибаетесь насчет меня. Верните меня туда, где я буду на своем месте.

– Мой брат приедет сюда, – говорит она вместо этого. – Он увезет меня домой.

Мужчина смеется, его эполеты переливаются на солнце.

– Буду с нетерпением ожидать его. Если, конечно, он не захотел получить долю от тех денег.

– Нет. – Она встает. – Он придет… вот увидите.

Но ее слова звучат как детские отговорки, и он пожимает плечами, как будто знает о чем-то неведомом для нее.

Америка. Возможно, теперь Чарли может купить билеты на пароход. Фермерское хозяйство, дом с колоннами. Мэри с растущим животом, заполняющая собой то место, которое раньше занимала Нелл.

Нет, не может быть, думает она, но яд этих мыслей уже начинает распространяться и заражать ее воспоминания о нем.

– Я видел, как ты танцуешь, – говорит Джаспер. – Тогда я понял, какой обворожительной ты можешь быть.

Он делает шаг к ней, и она отступает назад. Еще один шаг. Ей некуда идти; стены смыкаются вокруг нее. В фургоне тесно, темно и душно, пол усеян комками вырванных страниц и перьев со сломанными черенками. Он облизывает губы, как бы собираясь поцеловать ее. Внезапная тошнота ощущается как удар под дых. Он без труда сможет одолеть ее. Всю свою жизнь она привыкала к запаху мужского насилия и училась рассеивать его, делать себя маленькой и незаметной. Улыбка мистера Пиггота легко могла обернуться взбучкой. Улыбка путника могла превратиться в жестокое изнасилование. Умение распознавать такие признаки вросло в ее жизнь, сделалось частью ее натуры. Куда бы ты ни ходила, выбирай торные тропы и возвращайся домой до наступления темноты. Лучше всего – вместе с братом.

Он не может хотеть меня, думает она, но страх комом стоит в горле.

Муха пробирается в щель между досками и улетает.

Беги, думает она. Сейчас же.

Нелл устремляется к двери. У него нет ни единого шанса схватить ее. Она перепрыгивает порог и бегом спускается по ступеням, мимо группы женщин – Стеллы Певчей Птички и маленькой женщины с крючковатой палкой. Крики и свист. Слон слегка поворачивается, наполовину свернув хобот ко рту. Туда, к лесу! Жаркое дыхание; ее легкие в огне, воспламененном отвагой. Она не бежит, а летит, уверенно и не оступаясь. Стайка скворцов взлетает с ветвей.

Крик и треск за ее спиной, быстрый топот ног.

– Остановите ее!

Нелл виляет налево и направо. Она уже в лесу и перепрыгивает через упавшие стволы. Спрятаться в кустах или продолжать бег? У них есть лошади, много лошадей. Она рвется вперед: он слишком близко. Воздух обжигает горло, ноги работают как поршни. Свобода. Свобода!

Ветви режут небо на тысячу осколков, и ее рука кровоточит, когда она задевает кусты ежевики. Но она мчится дальше, все быстрее и быстрее. Отрыв увеличивается, его шаги стихают. Она легко перегоняет его.

Нелл начинает улыбаться. Верхушка лета, брызги и пена налетающих волн с океана. По узкой тропе вдоль побережья, туда, где пологий склон и нет утесов. Светло-коричневое, переливчатое море. Скоро она вернется домой, где стоят ящики с адресом «Лондон, Паддингтон» – таким далеким, что он с таким же успехом может оказаться на Луне. Снова вместе с Чарли…

…ее отец…

Нет, думает она. Нет.

Неужели она оступилась намеренно? Она увидела пенек, но не перепрыгнула и не свернула в сторону. Боль мимолетна, трава вырастает ей навстречу. Когда она падает, то вспоминает его слова: Я могу сделать тебя блестящей циркачкой. Новая боль в подвернутой лодыжке и плече, ободранном на спрессованной земле. Он уже здесь, стоит над ней. Она выдергивает побеги крестовника и дикого чеснока, швыряет их в небо.

– Вставай, – говорит он и хватает ее за руку.

В другой руке он держит кнут. Нелл съеживается в ожидании щелчка и быстрого удара. Она ощущает на щеке его жаркое дыхание.

– Только глупец выберет эту деревню. Только глупец выбросит то, что у него есть.

Море снова и снова накатывает на галечный берег.

– Вставай, – повторяет он.

Она поднимает голову. Он не собирается бить ее.

Она снова думает, что споткнулась по ошибке. Но когда она видит первые яркие цвета на поле – раскрашенные фургоны, детей, делающих растяжку и кувыркающихся на поле, – в ней просыпается нечто близкое к облегчению.

Там есть фотографический фургон, стоящий немного в стороне от остальных. Слон со связанными передними ногами. Словно стреноженная лошадь. Запах жареного лука и имбирного хлеба.

Хорошо знакомый горизонт здесь выглядит по-другому. Он почему-то стал шире, разделен незнакомыми холмами, и все вокруг новое.

Джаспер

Джаспер опускает железную задвижку фургона Нелли.

– Я не запер его, – говорит он, но она не отвечает. Он приоткрывает дверь на дюйм-другой и уходит. Она больше не убежит; он знает, что волшебство этого мира уже запустило в нее свои невидимые коготки.

Сегодня выдался очень долгий день. В шатре слишком жарко, и зрители настроены агрессивно. Они готовы испортить любой номер градом оскорблений и гнилых фруктов. В конце концов Виоланте вынужден расквасить нос одному парню, чтобы утихомирить публику. Время от времени взгляд Джаспера обращается к фургону Нелл и он думает: Дело в шляпе. Он отрезает лучшие куски мяса зебры, которую они жарят на ужин, и велит Стелле оставить тарелку на крыльце ее фургона. Минуту спустя рука заносит тарелку внутрь. Пока стрекозы порхают над застойными лужами, он вспоминает, как она танцевала среди толпы этих неотесанных крестьян. Развевающиеся волосы, грациозные движения рук, природный магнетизм.

Он знает, что может испугать ее, если слишком скоро повторит свой визит к ней, поэтому, когда вечернее представление заканчивается и лошадей уводят в стойла, он лежит на траве рядом с Тоби и Стеллой. Работники разожгли костер, цирковые карманники складывают свою добычу в кепку. Брунетт шьет новый головной убор для Минни; когда она замечает его взгляд, ее пальцы начинают сновать еще быстрее.

Он поворачивается к Тоби.

– Положи свою лапу на землю.

Его брат беспрекословно подчиняется, кладет мясистую ладонь на землю и растопыривает пальцы.

Джаспер втыкает нож между пальцами Тоби, все быстрее и быстрее. Крошечный серебристый шрам на большом пальце Тоби напоминает о его единственном промахе. Это игра на доверие. Каждый день он ведет одну и ту же игру со своими зрителями, но они этого не понимают. Актеры летают над их головами, бросают ножи, стреляют из пистолета, выпускают льва. Но они сидят на месте и сосут свои карамельные тянучки, поскольку верят, что это лишь иллюзия.

– Ты мне доверяешь? – спрашивает он, поворачиваясь к Стелле.

Она убирает руку.

– Ни на грош. Я продам тебя за леденец.

– Так было не всегда, когда у тебя был Дэш, – говорит Джаспер и втыкает нож в пучок травы.

Он видит, как вздрагивает Тоби при звуке этого имени. Дэш. Стелла опускает глаза и срывает пригоршню одуванчиков.

– Помнишь, когда мы были мальчиками и отец назвал нас «братьями Гримм»? – спрашивает Джаспер. – За наши идеи, наши истории. – Он игриво подбрасывает локон Стеллы. – Я могу придумать любую историю о ней. Могу превратить ее во что угодно. Скажем, в леопардовую девушку.

– Кого? – спрашивает Стелла.

Он указывает на фургон Нелл.

– Да, но что она такое? Где ты нашел ее?

– Под валуном. Она вылупилась из яйца. Ее принесла птичка. Я еще не решил.

– Где ты на самом деле нашел ее?

– В последней деревне. Одна будет моей звездой. Я куплю специальную шкуру для нее, а Брунетт сделает мне плюмаж для головного убора.

– Не знаю, – говорит Стелла. – Леопардовых девушек хоть пруд пруди. Тебе нужно что-то другое.

– Я могу выдать копченую селедку за кита.

– Только если не все остальные делают то же самое.

– Возможно. – Джаспер снова берет нож и прижимает острие к пальцу. – У нее есть грация, но нет выучки.

Он пробует думать о других пятнистых существах: курах и собаках, жирафах и гиенах.

– Ты можешь… можешь отправить ее в полет, – предлагает Тоби и заливается краской. – Или научить прыгать, как летнюю фею.

– Фея! – фыркает Джаспер. – Любая девчонка хочет стать феей!

Но в тот вечер, когда в весеннем небе восходит луна и на поля нисходит зябкая прохлада, он задумывается над этим и вспоминает причудливые отметины на ее лице. Он сидит на крыльце своего фургона и смотрит на острые иголки звезд над горизонтом, пока серебристые облака дрейфуют перед луной и затмевают ее. Силуэт пролетающей ласточки похож на узкую букву V. Он закусывает губу и щелкает пальцами.

Джаспер уже может представить зрительский ажиотаж и шепотки, хлопок воздуха, когда он стремительно выходит из-за занавеса. Тишина, только хруст опилок под его сапогами с позолоченными шпорами. Я представляю… Что же он представляет?

Тоби предложил фею. Идеи его брата часто оказываются полезными, но он высказывается так неуверенно, что их легко опровергнуть. Летающая фея. Джаспер рассматривает идею как предмет, который он мог бы поднести ближе к свету. Он барабанит пальцами по колену.

Королева Фей – нет, Королева Звезд, потому что ее отметины похожи на созвездия. Она может раскачиваться и летать вокруг арены с крыльями на спине. Воспарять на десять футов с веревкой вокруг талии. Если бы только его шатер не был таким низким, она бы могла летать над целым полем!

Он вскакивает и начинает рисовать на любой подручной бумаге, обертке от масла, куске обоев. Его мысли щелкают, как механизм. Он рисует лебедки, которые им понадобятся, и сами крылья. Сосредоточенно размышляет об углах и траекториях. Его ум всегда с легкостью хватался за инженерное проектирование. Еще мальчиком он рисовал лошадиные повозки и гидравлические насосы, кузницы и подъемные краны. Он знает, при каких температурах металлы сплавляются друг с другом; его радуют такие задачи, как починка парового двигателя. На войне он строил мосты из шестов, канатов и бочек из-под солонины. Его вызывали для устранения поломок на пароходах. По вечерам солдаты приносили ему сломанные винтовки и он разбирал и снова собирал оружие с такой же легкостью, как женщина штопает наволочку.

Пока он рисует полукруги и оси, то думает обо всех людях, имевших великие идеи в прежние времена. Он гадает, что испытывал Виктор Франкенштейн, когда делал наброски своего существа на клочках бумаги и копался в склепах и на кладбищах, собирая фрагменты плоти и кости. Его возбуждает электрический потенциал на кончиках пальцев; он заворожен видениями будущего. Он думает об игле, сшивающей воедино части монстра; он думает о Дедале, заключенном в башне, который ловит жаворонков и ястребов, общипывает перья с розовых тушек в воздухе, насыщенном ароматом оплывших восковых свечей. Синтез двух великих изобретений: крылья Дедала и чудовище Франкенштейна. Гордость Виктора, завершившего свои труды. Дедал, замерший на краю перед головокружительным провалом и готовящийся к прыжку; он не знает, но надеется, что воздух примет его, поднимет в небо и изменит его жизнь. Еще в школе они обсуждали мораль обеих историй. Тоби, которого учитель заставлял сказать хоть что-то, пробубнил, что эти истории были предупреждением: не нужно переоценивать свои силы и летать слишком высоко. Джаспер презрительно посмеивался над братом. Для него эти истории были стимулом к созидательному творчеству. Лучше изобрести удивительное чудовище, чем коротать жизнь в серости и безвестности. Лучше летать и падать, чем оставаться заключенным в башне.

Когда рисунок завершен, Джаспер поспешно идет к кузнецу. Здоровяк с лицом, багровым от жара, откладывает в сторону подкову, по которой только что колотил своим молотом. Джаспер тычет пальцем в бумажки, рисует фигуры в воздухе. Тут нужно спаять сочленения, здесь обрезать каркас, там вывести спицы, которые будут раскрывать и закрывать механические крылья. Они будут огромными, но узорчатыми, как у дрозда.

Джаспер потрясает своими рисунками.

– Я хочу, чтобы ты приступил прямо сейчас, Гэлем.

Кузнец смотрит на него и утирает лоб мясистой рукой.

– Уже поздно, – начинает он. – Совсем темно…

– Сейчас же! – требует Джаспер, поигрывая кнутом у его башмаков, и Гэлем берет рисунок. – Мне это понадобится через два дня. Мне наплевать на недостающие подковы и сломанные хомуты. Сначала нужно сделать это.

В конце концов кузнец кивает и оглядывается на раскаленную добела плавильную кузню. Джаспер тоже будет переплавлен в этой кузне и вознесется еще выше вместе с успехом Нелл. Когда он уходит, то момент вдохновения в его сознании связан уже не с робким предложением Тоби, а с работой его собственного воображения, когда он смотрел на звездное небо. Это его собственная идея! Она обретает форму в виде тщательно сконструированного механизма.

Он мысленно перескакивает в будущее и видит оживленную толпу вокруг рекламных афиш о его представлении в Лондоне. Неважно, пусть даже пройдет целый год, прежде чем он сможет себе это позволить; это время все равно наступит.

Мы представляем Королеву Луны и Звезд – воздушную фею, которая завершает представление и знаменует окончание дня, – и сегодня вечером она будет летать, как ни одно другое чудо на свете…

Он представляет, как стремительно распространяются новости и как сама королева приглашает его на аудиенцию. Блестящее завершение его шоу пробудило в ней прежнюю любовь к цирку и чудесам природы, утраченную, как ему говорили, после смерти принца Альберта. Он почти чует аромат залов Букингемского дворца, куда его обязательно пригласят после представления. Запахи полироля для серебра, свечей из пчелиного воска и старинных книг. «Вы настоящее чудо, – скажет ему королева. – Вы создали великолепное представление».

Его труппа разошлась по жилым фургонам. Кроме него и кузнеца, только тройняшки еще не ушли на покой; их фигурки исчезают в лесу, когда они идут проверять свои ловушки на зайцев и фазанов.

Он подходит к фургону, который теперь принадлежит Нелл. Всматривается через щель между досками и мельком видит волну ее волос на подушке. Он рад, что не сталкивается с обвиняющим взглядом ее зеленых глаз. Во сне ее черты становятся нежными и миловидными, выпяченная нижняя губа выглядит почти по-детски. Он испытывает судорожное желание, но не физическое влечение, а предвкушение того, что она может ему принести.

Он поворачивается и смотрит на все сразу: на собрание отдельных вещей, составляющих его блестящее представление. Деревянные шесты, туго натянутый барабан циркового шатра. Животные, набитые в фургоны как сельди в бочку. Он знает имена всех актеров, грумов и работников, даже имя арендованного младенца, которого они выдают за незаконного отпрыска его карлицы Пегги. Цирковое шоу похоже на хорошо смазанный механизм. Когда Джаспер смотрит на горизонт, он испытывает такой восторг, как будто окрестные деревья и холмы тоже принадлежат ему вместе с береговой полосой океана, усеянной разбитыми ракушками и тысячами мидий, лепящихся к скалам. Он думает об амфитеатре Эстли и о музее Ф. Т. Барнума, сгоревшем дотла, о крушении Пабло Фанка[9] и не понимает, как они могли выжить после таких катастроф. Банкроты. Ничтожества.

Он поднимает руку и проводит пальцем по запястью. Интересно, чувствует ли себя кто-то еще таким же бессмертным, как он? У него слишком много мыслей, слишком много идей и устремлений, чтобы просто взять и умереть. Когда его дядя был похоронен на Хайгетском кладбище, он прошел по Египетской аллее с ее ухоженными дорожками, мавзолеями и темными гробницами и услышал мужской голос, непринужденно сказавший: «Скоро это кладбище наполнится людьми, которые считали себя незаменимыми». Джаспер замер в лучах предвечернего солнца и целую минуту не мог сдвинуться с места.

Он проводит ладонью по подбородку. Сияет луна, и мир неощутимо поворачивается вокруг своей оси. Он неслышно входит в фургон Стеллы.

– Подвинься, моя маленькая избранница, – говорит он. Она зевает и принимает его в свои объятия. Он налезает на нее сверху и спускает бриджи.

Когда он входит в нее, то думает о чернилах, сочащихся с перьев литературных поденщиков на Флит-стрит, о своем имени, кочующем из уст в уста. Балаган Чудес Джаспера Джупитера. Его имя наполняет живое пространство Лондона, распространяется по улицам и переулкам и достигает слуха королевы. Джаспер Джупитер, Джаспер Джупитер. Деньги сыплются в его цилиндр.

Он представляет Нелл, летающую над головой королевы; ее металлические крылья хлопают за спиной, руки раскинуты в стороны. Это я все придумал, – скажет он королеве Виктории в ее дворце. – Я создал ее. Я нашел эту девушку в прибрежной деревушке и наделил ее крыльями. Это мое творение.

– М-м-м, – бормочет Стелла, прикрыв глаза в экстазе, и он смотрит на нее. Он знает это выражение лица; он видел такое же выражение, когда она раздевалась перед клиентами под красным фонарем. Голова запрокинута назад, зубы кусают нижнюю губу.

Он гадает, совокупляется ли она с ним потому, что тоже хочет ощущать след Дэша, – близость, которую они оба потеряли.

Он закрывает глаза, стонет и наваливается на нее.

– Подвинься, – говорит она, зажигает сигару и выпускает клуб дыма. – Я тут думала… – продолжает она, словно подбирая оставленную нить разговора, – я подумала, что могу выманить твою леопардовую девушку.

– Королеву Луны и Звезд.

– Что?

– Так ее будут называть. Я уже решил.

– Хм-м-м, – бормочет Стелла и выпускает дым из уголка рта. Она перекатывается набок. – Ты что-то уронил.

Он думает, что речь идет о деньгах, потому что она вытаскивает купюры из его кошелька каждый раз после того, как он кончает, и говорит: «Жизнь – это сделка, и я буду худшим клоуном, чем Уилл Кемп[10], если не получу вознаграждение за мои труды». Но она подбирает что-то маленькое и блестящее. Кольцо; должно быть, оно выпало у него из кармана. Он сует кольцо обратно.

– Это же от Дэша… – Она подносит ладонь ко рту.

– Оно мое, – слишком поспешно говорит он. – Оно принадлежало моему отцу, просто выглядит так же.

Он натягивает бриджи и выходит из фургона, прежде чем она успевает что-то добавить.

Нелл

Через два дня цирк движется в ночи. Шатер аккуратно разобран, ткань свернута и убрана, деревянные шесты собраны в связки. Нелл видит и слышит, как циркачи расхаживают перед ее фургоном, – Джаспер раздает приказы, маленький мужчина чистит когти у сонного тигра, высокая женщина смеется над шуткой, которую она не уловила, – но она ждет Чарли. Где ее брат? Почему он не нашел ее? Нетрудно оседлать лошадь, а цирковые афиши должны быть прибиты к деревьям и расклеены на мили вокруг.

Может быть…

Она одергивает себя.

Нет, думает Нелл, это не может быть из-за денег. Он не может так поступить с ней.

Она слышит скрип и снова выглядывает в щель между досками. Рядом появляется повозка с клеткой, где расхаживает львица. Большая кошка тихо рычит и ходит взад-вперед. Львица находится на расстоянии вытянутой руки, отделенная от Нелл только деревянной стенкой фургона и прутьями клетки. Ее черные зрачки поблескивают, зубы сверкают в лунном свете. Нелл смотрит на свои родимые пятна и думает о том, где они поймали львицу и как им удалось запихнуть ее в маленькую клетку.

Что-то стучит по ее фургону. Она вздрагивает и подается назад, потом видит, кто это. Это Стелла, и какой-то крестьянин тискает ее, держа ее бороду в кулаке.

– Почему ты ее не отрежешь, сучка? – шипит он и отводит руку, сжатую в кулак.

Везде шум – лязг хомутов, командные выкрики, – и Нелл понимает, что если она закричит, то никто не услышит. Она осматривается по сторонам в поисках импровизированного оружия. Ножка сломанного стула, деревянный ящик? Но потом она слышит звонкий смех. Крестьянин падает, хватаясь руками между ног. Стелла достает сигару из нагрудного кармана.

– Хочешь валяться в навозной куче вместе с этими крысами вместо того, чтобы выступать на сцене?

Пока мужчина хромает прочь, Стелла поворачивается и говорит:

– Знаешь, никто не держит тебя взаперти. У нас есть пунш, если хочешь выпить.

Нелл кусает щеку изнутри.

– Поступай как знаешь.

Она смотрит, как Стелла уходит прочь, демонстрируя непринужденное владение своим телом. Нелл ходила через свою деревню как по натянутому канату, с каждым шагом опасаясь упасть. Но эта женщина свободно размахивает руками и широко шагает. Она наклоняется, чтобы сорвать лютик, и втыкает цветок себе в бороду. Как ей это удается? – дивится Нелл. – Как она может гордиться собственным уродством и смотреть миру в глаза?

Но Стелла права; ее фургон не заперт. Она уверена, что Стелла не стала бы прятаться. Нетрудно выйти на улицу, хотя бы на минутку. Она нажимает на дверь, и створка распахивается настежь. Пульс тяжело стучит в ушах. Она выходит на крыльцо и натягивает рукава пониже. Львица продолжает расхаживать в клетке, ее желтая шкура натянута на узкий костяк. Мимо пробегает девушка с корзиной капусты. Силач и великанша укладывают в фургоны отрезы ткани и кухонную посуду. Никто не глазеет на нее и не указывает пальцем. Она думает о том, что Джаспер сказал о карлице: ее выгнали с фабрики, разрушили ее жизнь потому, что не смогли найти места для нее. Раньше ей не приходила в голову такая мысль. Она могла заработать на жизнь, пока работала в поле, и ее тело все равно считалось способным к деторождению. Она смотрит, как высокая женщина прислоняется к бочке и чешет голову, и ее посещает незнакомое чувство, близкое к стыду.

Вскоре после того, как Нелл возвращается внутрь, ее фургон рывком приходит в движение, скрипят колеса, топают копыта. Она лежит на матрасе и смотрит на высокие темные кусты в щелях между досками. У нее спирает грудь. Она представляет туго натянутую веревку, которая привязывает одну ее руку к дому, а другую – к цирку. С каждым мерным топотом копыт ее тело корчится, как на дыбе, кости вырываются из суставов, плоть рвется, разум разделяется пополам.

Когда они останавливаются на постоялом дворе, чтобы набрать воды, она слышит название незнакомой деревни. Теперь, если она убежит, то не найдет дорогу домой.

Стук в дверь будит Нелл. Она не спала до рассвета, а сейчас, наверное, давно за полдень. Она вскакивает на ноги. Это Джаспер, который держит в руках большой пакет из коричневой бумаги. Он обозревает разрушения, которые она так и не потрудилась прибрать: рваные книги, поломанные перья. Нелл выставляет подбородок.

Джаспер кладет пакет на стол и берется за бечевку.

– Можно показать?

Не дожидаясь ответа, он разматывает бечевку, и пакет раскрывается.

– Это для твоих выступлений, – говорит он. – Ты не можешь вечно носить старые тряпки.

Нелл собиралась сказать что-то обидное, уязвить его, швырнуть подарок обратно. Но когда она видит одеяние из зеленого шелка, которое так аккуратно шила высокая женщина, то замирает в нерешительности.

– Я знал, что тебе понравится, – говорит он. – И это только половина. Я хочу, чтобы ты сейчас надела это платье, а мой брат сфотографирует тебя. У каждого актера должна быть визитная кар-точка.

Только половина? Джаспер ждет снаружи. Нелл разглаживает ткань тыльной стороной ладони. Она такого же цвета, как зимнее море. Спереди нашиты разные фигуры: крошечные звезды, большая белая луна – отголоски черт ее собственного лица. Сначала ей хочется разорвать аккуратные стежки, но потом она видит кучу истерзанных книг и ее окатывает быстрая волна печали. Она встряхивает ткань. Там два предмета одежды: короткие панталоны и дублет-безрукавка такого же фасона, как у Стеллы. Ее руки и ноги будут голыми. Нелл одергивает свое старое платье, подавляя желание заплакать и присесть на корточки, укрыться от невидимых глаз. Она проводит рукой по своим родимым пятнам. Она так тщательно прятала их, а теперь они должны стать частью ее роли.

– Поспеши, пока солнце не зашло за облака, – говорит Джаспер. – Нам нужен свет.

Нелл сглатывает слюну. Она устала сопротивляться; она вообще очень устала. Но за ее покорностью проглядывает любопытство. Как она будет выглядеть в этом наряде? Ее грязное, заштопанное платье падает на пол.

Я могу сделать тебя блестящей актрисой.

Она облачается в шелк, возится с пуговицами и крючками, а потом распахивает дверь, пока не передумала. К счастью, ее родимые пятна чешутся уже не так сильно, как раньше. Она выходит на крыльцо, навстречу желтому свету дня.

– О да, – говорит Джаспер, пожирая ее глазами. – Именно так я себе это представлял. – Он обезглавливает одуванчик взмахом своей трости. – Пошли.

Туман обернулся утренней росой на траве, и она видит других членов труппы, хотя и старается не смотреть на них. Дети вытряхивают на землю мешки опилок и расклеивают афиши с лицом Джаспера. Мальчик, подручный конюха, рубит топором тушу молодого бычка и кидает куски в клетку львицы. Зверюга жадно вцепляется в голову теленка, грызет кости и пожирает требуху.

– Иди сюда, – зовет Джаспер, и она торопится, почти бежит за ним. Он останавливается у черного фургона и стучит в стенку.

– Тоби, двигай сюда! – кричит он.

Нелл читает витиеватый шрифт: «Закрепляй тени, пока материал не выцвел. Тобиас Браун, крымский фотограф».

– Тоби! – с неожиданной теплотой произносит Джаспер, когда открывается дверь. Это парень, похожий на медведя, которого она видела на пляже. Нелл запоздало сознает, что они братья; она начинает видеть сходство в миндалевидном разрезе глаз, слегка выпяченной нижней губе. Он моложе, чем она запомнила, едва ли старше тридцати лет. И он смотрит на нее, как и раньше, долгим, печальным взглядом, заставляющим ее внезапно занервничать и отвернуться.

– Подожди, пока сама не увидишь, Нелл, – говорит Джаспер. – Вот вторая часть твоего костюма!

Он театральным жестом сдергивает ткань с громоздкой конструкции. Сначала Нелл думает, что это какая-то механическая ловушка для животных с челюстями для перемалывания мягкой плоти. Это каркас из тусклого металла со спицами и шестеренками, покрытый белыми перьями. Снаружи свисают три кожаных шнурка. Конструкция такая же большая, как она сама, нечто спаянное из кованого и гнутого металла.

– Ты будешь носить их, – говорит он и поднимает механизм. Тянет за рычажок, и металл скрипит, распадаясь на два сегмента, которые движутся вперед-назад. – Это крылья.

– Для чего они?

– Для чего? – повторяет Джаспер. – Ну, ты будешь владычицей луны и звезд. Королевой, которая перемещает луну по небосводу.

Нелл смотрит на него. С таким же успехом он мог бы сказать ей, что небо зеленое.

– Я? – спрашивает она. – Как?

– Вот так. – Он улыбается, даже смеется, и она замечает его ребячливость, как будто он на мгновение забыл о своем положении. – Подними руки. Вот так, да. Да.

Его пальцы прохаживаются по ее спине, и она старается не отпрянуть в сторону. Он укрепляет застежки на ее животе и под мышками, и она склоняется под весом металла. Крылья выпирают у нее за спиной, прямо как у бабочки: четыре симметричных сегмента с острыми и блестящими кончиками. Ей хочется увидеть свое отражение, хотя бы в луже, но она не уверена, что сможет себя узнать.

– Великолепно, – говорит он и ровно дышит. – Великолепно. Настоящее чудо, как думаешь, Тоби? Просто чудо. Веревки пройдут вот здесь, и она поднимается вверх. Ты будешь летать, Нелл. Мы хотим, чтобы ты летала.

Ей хочется, чтобы он говорил помедленнее, дал ей время понять смысл его слов. Летать. Нелл. Королева. Она выпрямляется, опершись на фургон, вспоминая о том, как стояла на краю утеса и смотрела, как море поглощает прибрежные валуны. Чарли умолял ее не дурачиться и отступить от края. Она пихнула ногой комок земли и посмотрела, как он летит вниз, пока желание упасть не начало превозмогать потребность оставаться на месте.

– Что скажешь, Тоби? – спрашивает Джаспер.

– Очень хорошо, – отвечает Тоби, но не глядит на нее.

– Принеси мне фотографию, когда закончишь. – Джаспер хлопает в ладоши и кричит: – Загоните эту зебру обратно или я размозжу ваши тупые головы!

Он отходит от них и срывается на бег.

Очень просто делать то, что тебе велят. Тоби говорит ей, как нужно встать и как долго нужно стоять, хотя по-прежнему не смотрит на нее. Крылья тяжелые. Голые руки и ноги кажутся беззащитными. Даже Пиггот не позволил бы сделать такой снимок, но вот она: фотографический ящик уставился на нее, фоновый занавес развернут у нее за спиной. Она внезапно представляет, что односельчане видят ее, – видят, как она проходит по улице в этом дерзком наряде, хлопая крыльями за спиной. Были бы они потрясены или пришли в ужас? Наверное, они бы не поверили, что это она.

Она поднимает руки, как просит Тоби, смотрит вверх, пытается сдержать дрожь в руках и ногах. Он возится с дублетом, высвобождая складки шелка из-под ремешков и неуклюже извиняясь, когда задевает ее обнаженное плечо. Ее сердце стучит в уши. Он отступает назад, вставляет стекло в камеру и скрывается под накидкой. Черный глаз объектива смотрит ей в лицо.

Он отсчитывает секунды.

– Самая новая – самая красивая! – кричит какой-то мальчишка.

Нелл не шевелится. Ее переносят на этот кусок стекла, делают визитную карточку, которую люди могут купить. Что скажет ее брат, если она пришлет ему такую карточку? А Ленни? Будет ли он восхищаться ею или посмеется над ней?

– Девять, десять, – говорит Тоби и вынимает стеклянную пластину. Потом он отстегивает ее крылья. Она чувствует его затрудненное дыхание и запах сигарного дыма. Он опускает металл на землю и накрывает одеялом.

– Потом я принесу это Джасперу, – говорит он.

Он начинает подниматься по крыльцу фургона, но она хочет, чтобы он остался, задержался подольше.

– Можно мне посмотреть? – спрашивает она.

Он машет стеклом.

– Сейчас еще ничего…

– Можно посмотреть, как ты это делаешь?

Он дергает ртом.

– Не знаю, – говорит он и смотрит вдаль. – Только если побыстрее, – добавляет он, и она дивится: от кого он хочет это скрыть?

Когда он закрывает дверь у нее за спиной, Нелл понимает, что здесь нет окон и все щели наглухо заделаны. Внутри тесно, тепло и темно. Пахнет пилюлями лекарей-шарлатанов, густой и незнакомой горечью. Она спотыкается обо что-то мягкое, звенит склянка.

– Осторожно! – говорит он. Она слышит его прерывистое дыхание. Он проталкивается мимо нее и снова извиняется.

Постепенно появляются серые формы. Верстак. Какие-то горшки. Бутылки с пробками, крошечные снимки, свисающие с веревки. Масса химикалий. Матрас, сдвинутый в сторону. Должно быть, он спит на полу.

Он рассказывает ей, как протирать стекло яичным белком, и она шепотом повторяет новые слова. Коллоидный способ, нитрат серебра. Потом он берет пузырек и омывает стекло прозрачной жидкостью.

– Что это? – спрашивает она, перебирая флаконы. – А это?

– Почему ты говоришь шепотом?

– А ты?

Темнота кажется такой же необъятной и запретной, как в церкви на Сретение. Она видит книги на полке и щурится, пытаясь прочитать буквы на корешках. Она не знает эти названия, но потом… «Волшебные сказки и другие истории». Она вынимает книгу с ноющей болью в животе.

– Мы с братом читали ее, – объясняет она.

Потом она ставит книгу на место и листает альбом с визитными карточками. Джаспер, упершись руками в бедра, стоит на размытом слоне. Карлик рядом с великаном. Однорукая женщина. Снимки кажутся очень личными; люди позируют перед камерой, но без напряжения. Их взгляды вонзаются в объектив.

– Тебя нет на снимках.

– С какой стати? Во мне нет ничего интересного.

Нелл могла бы возразить, но, очевидно, в этом странном мире существуют свои правила. Она смотрит на воротник его простой кожаной безрукавки, потом на свой шелковый дублет.

Он раскрывает альбом на последних страницах.

– Сюда я вклеиваю мои афиши. Посмотри, как красиво!

«Величайшая живая диковина! Женщина-медведица, каких до сих пор не бывало!» Он переворачивает страницу. Она видит, как он замечает свое отражение в зеркале и досадливо морщится.

«Необыкновенно, – читает она. – Чудесно и невиданно».

Уголки его рта опускаются вниз. Он поворачивается к своим химикалиям и глухо говорит:

– Смотри, вот ты проявляешься на фотографии.

У него дрожат руки, как будто он нервничает из-за нее. Она с трудом подавляет моментальное желание обнять и утешить его. Вместо этого она наблюдает за листом фотобумаги, плавающим в кювете.

Призрачные тени. Сегодня вечером Нелли появится на сцене…

Он вынимает фотографию из маленькой кюветы и держит ее большим и указательным пальцами. С нее капает вода. Он передает фотоснимок Нелл, зажигает спичку, и она моргает от внезапного света.

Сначала изображение проявляется по краям, проступает из ничего. Треугольники крыльев, обнаженные ступни, густые волосы. Темные отметины родимых пятен. У Нелл перехватывает дыхание. Гибкие руки и ноги, носки слегка согнуты внутрь. Подбородок поднят, глаза расширены, уголки рта опущены. Из-за родимого пятна на щеке кажется, будто лицо наполовину в тени.

Она не верит своим глазам. Эта девушка – не она, а какое-то наваждение. Она годами избегала своего отражения в лужах и стеклянных окнах, пребывая в убеждении, что увидит там нечто безобразное. Односельчане рассматривали ее отметины как проблему, которую нужно решить, нездоровое отклонение от нормы или даже дурное знамение. Та девушка, Нелли-цветочница, старалась быть маленькой и незаметной. Она никогда не стояла бы так гордо, не смогла бы выглядеть такой, какой хотела стать.

Тоби закрепляет прищепкой ее фотографию на бельевой веревке между изображением горбатой женщины и заклинателя змей. Сколько Нелл себя помнит, у нее не было почти никаких шансов изменить свою жизнь. Она могла лишь превратиться в старую деву, коротающую свой век на задворках. Но здесь… здесь она могла превратиться в кого угодно. В фею, в сказочную королеву. В существо, летающее по небу. Она могла заработать собственные деньги, много денег и сделать свою жизнь шире и богаче, чем могла бы надеяться любая женщина ее положения.

Ей приходит в голову, что, наверное, она больше не вернется домой. Ее жизнь непоправимо изменилась. Собственный отец продал ее; как она могла снова жить в его доме?

Она пробует на вкус идею дома, но это все равно что нащупать языком гнилой зуб во рту. Протекающая крыша, монотонная работа на ферме, обнесенной низкой каменной стенкой, кислый запах горохового хлеба и вареных овощей – почему это раньше не казалось невыносимым? Не была ли ее жизнь такой же маленькой, как эти огороженные поля?

Уголок фотографии мнется в ее пальцах.

– Осторожнее, – говорит Тоби и накрывает ладонью ее руку, но она не отпускает снимок.

Девушка с механическими крыльями – это она, пойманная во времени, как насекомое в янтаре. Незнакомый человек может купить эту визитную карточку и поставить на своей каминной полке.

Она испытывает прилив глубокой внутренней силы, незнакомой уверенности в себе. Как будто девушка на фотографии может парить под куполом шатра, ощущая на себе взгляды сотен горящих глаз, и даже не думать об этом.

Нелл

Когда Нелл возвращается в свой фургон, то обнаруживает, что ее старое платье исчезло. Она ищет под матрасом, выдвигает ящики, но ничего не находит. Потом до нее доходит, кто мог это сделать. Она одергивает свой дублет, как будто рукава могут волшебным образом удлиниться. Утрата платья – последней ниточки, связывавшей ее со старой жизнью, – расстраивает ее больше, чем нужно.

– Ты можешь носить кое-какие из моих рубашек. – Стелла стоит в дверях, сжимая трубку в зубах. – И у меня есть достаточно маленькие штаны, чтобы тебе были как раз.

Стелла вынимает трубку изо рта и упирается рукой в бедро.

– Бонни жарит свинью. Все представления закончены до следующего вечера.

Доброта, звучащая в ее голосе, почти невыносима; Нелл хочется бросить ей в лицо бранное слово или захлопнуть дверь и свернуться клубком в этом тихом месте. Она цепляется за дверь пальцами ног, чтобы удержаться на месте. Ошеломительное желание упасть и зажмуриться.

– Не стоит так бояться. – Стелла смеется. – Это ты будешь есть жареную свинью, а не наоборот.

– Я лучше останусь здесь, – бормочет Нелл. Она пытается вспомнить, как выглядела на фотографии – металлические крылья, гордо вскинутый подбородок, – но вспоминает лишь неуклюже расставленные ноги носками внутрь.

– В этом есть сила, – говорит Стелла, покручивая на пальце прядь своей бороды.

– В чем?

– В твоей игре. Ты управляешь тем, как другие видят тебя. Ты выбираешь и становишься другой. Вокруг нет никого, кто был бы похож на меня, и я этому рада.

Нелл не может посмотреть ей в глаза.

– Чего ты ждешь? – спрашивает Стелла.

– Моего брата…

Стелла фыркает, но ее голос остается ласковым и доброжелательным.

– Думаешь, он придет за тобой? – она наклоняет голову к плечу. – У тебя есть возможность провести всю жизнь в семье, которая тебя обожает и считает особенной.

– Он не такой, – поспешно, слишком поспешно возражает Нелл.

– Присоединяйся к нам, – говорит Стелла.

Девушка с крыльями на фотографии не стала бы колебаться, и Нелл делает шаг вперед. Это не может быть хуже, чем сидеть в одиночестве.

Стелла улыбается, но Нелл не может ответить на улыбку. Она опускает глаза; деревянные ступеньки холодят ей ступни. Трава сырая, майский вечер суров не по погоде. Она ощущает внезапное тепло дружеского локтя, пожатие руки Стеллы. Что бы подумали односельчане… что бы подумал Ленни, если бы узнал, что этой женщине хочется быть с ней?

Чужие взгляды цепляются за ее кожу, как рыболовные крючки.

– Все смотрят на меня, – шепчет Нелл.

– Им просто интересно.

Интересно. Она процеживает эти взгляды через фильтр жалости и отвращения, но не находит ни того, ни другого.

Несколько циркачей расположились у костра возле колес повозки, натирая вытопленным жиром связки и сухожилия. Силач сует голову в бочку с водой, где плавают яблоки. Потом отступает с мокрыми волосами, держа яблоко в зубах, и торжествующе ревет.

– Дай попробовать, – требует одна из тройняшек, и он удерживает ее голову под водой, пока девушка не начинает колотить его по рукам.

– Козел! – вопит она, хватая ртом воздух и стараясь лягнуть его по голени. – Козел!

Жареный поросенок размером немного больше младенца. Его шкура ломкая и обугленная, во рту дымится печеное яблоко. Жир капает в огонь, и повсюду вспыхивают язычки пламени. Девушка, которая глотала горячие угли, поворачивает вертел. Нелл думала, что это ловкий трюк, но теперь она видит красные пузыри в уголках ее рта, окровавленные губы.

– Глаза по шиллингу, – говорит она, хмурясь на Нелл.

Нелл отступает назад.

– Извините…

– Оставь ее в покое, Бонни, – говорит Стелла, наполовину обнимая девушку.

Бонни отрезает кусок мяса и передает Нелл. Из-под треснувшей шкурки вытекает мясной сок. Что бы отдал Чарли за такую трапезу, за один вечер без вареных овощей?

– Садись здесь, – говорит Стелла и указывает между двумя женщинами. Нелл только рада оказаться на земле, сделаться более незаметной. Великанша отрывается от шитья; голубой шелк блестит и переливается у нее на коленях. Миниатюрная женщина гладит голову младенца. Нелл кусает свинину и чувствует, как жир растекается у нее по языку.

– А мы-то гадали, что на уме у Джаспера, – говорит женщина, качающая младенца. – Хаффен болтал про китеныша в бочке. Но потом мы увидели, как ты бежала по лугу.

– Это краска? – спрашивает великанша. Она говорит воспитанным тоном, как дочери Пиггота. – Или приклеенная кожа?

Женщина протягивает руку и прикасается к щеке Нелл. Стелла отталкивает ее руку.

– Я просто хочу посмотреть.

– Как бы тебе понравилось, если бы она стала мерить твои огромные кости без разрешения? – спрашивает Стелла, но великанша только смеется.

– Это Брунетт, – говорит Стелла. Она указывает на других актеров. Силач Виоланте. Бонни, пожирательница огня. Малютка Пегги. Куча других имен, которые Нелл не может запомнить. Некоторые обмениваются трюками, бросают ножи и жонглируют. Она смотрит, как ловко движутся их руки, как они ловят, подбрасывают и промахиваются, и, к своему изумлению, понимает, что их мастерство больше не кажется чем-то невероятным. Этому можно научиться.

– Где он нашел тебя? – спрашивает Пегги, и Брунетт присоединяется, осыпая ее вопросами: – Как тебя зовут? Что ты умеешь? Я видела тебя в шоу Уинстона?

Лица смотрят на нее в ожидании ответов. Нелл поджимает ноги и оглядывается на свой фургон. Она вдруг жалеет, что вышла наружу; лучше было остаться в безопасности. Она думает о доме, о морском прибое, о дальних землях, которые она воображала, когда плавала.

– Джаспер нашел тебя в той деревне, правда? – говорит Стелла. – На цветочной ферме.

Нелл кивает.

– Цветочная ферма? – спрашивает Пегги. – Розы или оранжереи?

– Маленькие цветы, – тихо отвечает Нелл. – Для бутоньерок и украшения тортов.

Они задают новые вопросы, но делают это мягко и аккуратно, как будто боятся спугнуть ее. Никто не спрашивает ее о прошлой жизни и не относится к ней как к загадке природы, которую нужно раскрыть. Сначала она мямлит и закрывает рот ладонью из опасения сказать что-то неправильно и навлечь на себя презрение и насмешки.

– Мы выращиваем нарциссы и фиалки, – говорит она.

Они ждут, и ее голос постепенно становится более ровным и уверенным. Она рассказывает о цирковой афише и о том, как Тоби увидел ее плавающей в море. О прибытии цирка, о том, как она наблюдала из задней части шатра. В искренности есть своеобразное облегчение.

– И ты сама захотела присоединиться к нам? – спрашивает Брунетт. – Ты нашла Джаспера и он нанял тебя на летний сезон?

Нелл опускает глаза.

Колющая боль от щепок, жесткая хватка рук на ее запястьях. Пиликанье скрипки, улетающее в ночь. Ее брат отворачивается от нее. Как передать это словами? Это слишком сложно пережить и осмыслить; легче солгать.

– Да, – говорит она. – Это была моя идея.

Никто не смотрит ей в глаза, но никто и не пытается возражать ей. В ту первую ночь она колотила в дверь, пока не разболелись руки, и кричала, пока не начало саднить в горле. Все видели, как она вырвалась из фургона и побежала по полю. Они должны знать правду, должны были раньше видеть нечто подобное и понимать, почему она лжет.

– У меня было то же самое, – говорит Пегги. – Я хотела работать на фабрике, жить по-своему. Но мне сказали, что я никуда не гожусь. – Она пожимает плечами и ругается на жонглера, когда брошенный нож едва не задевает ее. – Зато у Брунетт были деньги. Дочь сквайра ростом в семь футов. Ее запирали…

– Я и сама могу рассказать, – рявкает Брунетт. Она потирает пальцами свои длинные лодыжки, пока говорит. Она рассказывает Нелл, как ее запирали в спальне, когда приходили гости, чтобы не испортить брачные перспективы ее сестер.

– Кто бы захотел взять их замуж, если они могли родить очередное чудо природы?

Она объясняет, как ее пытались морить голодом в надежде задержать ее рост. Они приглашали врачей, которые заставляли ее пить какую-то кислятину, от которой ее тошнило и выматывало до изнеможения. Они связывали ее по рукам и ногам.

Великанша сжимает маргаритку между пальцами.

– Когда к нам приехал цирк, я сразу же поняла, что мне нужно. Правда, я думала, что семья будет мешать мне… – Она ненадолго замолкает. – Но они тоже были рады. Они поняли, что мое место здесь.

– И ты рада? – спрашивает Нелл, наклоняясь вперед.

Та молчит.

– Я хочу стать такой же знаменитой, как Лавиния Уоррен, – вмешивается Пегги. – Найти моего собственного Чарльза Страттона, чтобы я была на первых полосах всех афиш.

Нелл смотрит на Брунетт, которая тщательно отколупывает струп на руке.

– Тебе здесь нравилось, пока Абель не стал все разнюхивать, – говорит Стелла.

– Нет, не нравилось, – отрезает Брунетт. – Все эти люди, которые глазеют на меня, прикасаются ко мне. Для них я забавное зрелище, но это моя жизнь.

– Абель – ее поклонник, – громко шепчет Пегги, поворачиваясь к Нелл.

– Он следует за нами, как проклятая чума, – говорит Стелла.

– Говорит, что любит ее, – добавляет Пегги.

– А она не такая дура, чтобы поверить ему.

Нелл пялится на нее. Любовь… Это кажется невозможным. Она смотрит на свои ноги, покрытые родимыми пятнами.

Однажды Ленни застал ее одну в доме, когда ее брат был с Мэри, а отец продавал свои безделушки бродячим торговцам. По словам Ленни, он искал Чарли, но не ушел, когда узнал, что ее брата нет дома. Она сидела на полу и собиралась пожарить яйцо; жир трещал и брызгал раскаленными каплями на черной сковородке. Ленни опустился на корточки рядом с ней. Она покатала на ладони яйцо, прохладное и в мелкую крапинку. Он накрыл ее ладонь своей лапищей, и она была так потрясена, что не могла пошевелиться. Это было живое прикосновение, и сладостная боль желания шевельнулась в глубине ее живота. Его пальцы, поднимаясь по руке, задержались в ложбинке на горле. Потом опустились и скользнули по ее ребрам. Хлопнула дверь, и он быстро убрал руку, словно испугавшись содеянного.

– Никому не говори, что я был здесь и что… здесь было, – прошептал он, и она кивнула. Она знала, что если скажет, то все равно никто не поверит. Да и что случилось, в конце концов? Он всего лишь прикоснулся к ней, и для любого другого человека это бы ничего не значило.

– Он действительно любит меня, – жестко говорит Брунетт.

– Я видела, как он шушукался с Джаспером насчет тебя, – замечает Стелла.

– Ты так говоришь только потому, что не хочешь видеть, как я получу то, что ты сама потеряла. Из-за Дэша…

Стелла поднимает палец.

– Не смей произносить его имя.

Нелл смотрит, как они меряют друг друга гневными взглядами. А потом все заканчивается, и Стелла берет Брунетт за руку. Они вдруг снова становятся лучшими подругами. Брунетт шаловливо берет завиток бороды Стеллы и вставляет туда маргаритку.

– А вот и он, – говорит Пегги, и Нелл следует взглядом за ее указующим пальцем. Оранжевый огонек сигары, темная фигура за деревьями.

– Только не позволяй Джасперу увидеть его, – говорит Стелла.

– Почему? – спрашивает Нелл.

Пегги смеется.

– Потому что мы принадлежим Джасперу, пока участвуем в его представлениях.

Брунетт поднимается на ноги, простодушно улыбается и опускает свое шитье в корзинку.

– Я знала, что он придет, – говорит она. – Я знала, что ты ошибаешься, Стелла.

Они смотрят, как она уходит.

– Из этого не выйдет ничего хорошего, – бормочет Стелла. – Пусть потом не приходит плакаться ко мне.

– Думаю, он все-таки любит ее, – вздыхает Пегги.

– Ты замечаешь только то, что тебя устраивает. Словно канюк, который видит только мертвечину.

Потом, когда все отходят ко сну, Нелл потихоньку выходит из своего фургона. До нее доносится запах гниющих морских водорослей. Должно быть, берег где-то недалеко. Она хочет только посмотреть на океан, ощутить рядом его бодрящее присутствие.

– Куда ты собираешься?

Это Джаспер; его лицо находится в глубокой тени. За ее спиной раздаются трель чибиса и хлопанье крыльев летучей мыши, вылетевшей из подлеска.

– Я хотела увидеть море.

Он подступает ближе.

– Ты увидишь его завтра. А сейчас всем пора спать.

Она отодвигается к своему фургону.

– Я тебе не сделаю ничего плохого. – Он протягивает руку, но она увертывается. Она снова ощущает это: его желание пригвождать к месту и обладать. – Не стоит бояться меня.

Она пытается держаться как Стелла, расставив ноги и задрав подбородок.

– Оставьте меня в покое.

Он смеется, но в его смехе слышится горечь, как будто он не привык, чтобы ему перечили.

– Я ищу Брунетт.

– Я ее не видела.

– Ну и хорошо.

Он взмахивает хлыстом над короткой травой и поворачивается к лесу. Брунетт должна находиться там, со своим любимым мужчиной. Нелл думает о звуках, которые издавали ее брат и Мэри внутри дома, когда ее отослали подождать во дворе. Они пыхтели и ворочались, как дикие звери. Шорох ткани, шелест разгоряченных тел, трущихся друг о друга.

Он говорит, что любит ее.

В ее груди шевелится что-то похожее на зависть.

Она замечает, что лампа в фургоне Тоби по-прежнему горит. Она помнит легкое прикосновение его пальцев, когда она держала фотографию. Запахи незнакомых жидкостей, альбом с афишами и визитными карточками, который он ей показал в темной комнате, где она не могла разглядеть выражение его лица.

Невдалеке раздается конское ржание, и Нелл вздрагивает. Она бежит к своему фургону, волосы развеваются за спиной.

Тоби

Кто-то однажды сказал Тоби, что фотографирование является разновидностью агрессии. На войне, в окружении пороха, крови и собак, пожирающих мертвечину, где он был едва ли не единственным, кто не держал в руках оружие, эта мысль казалась смехотворной. Но теперь каждый раз, когда Тоби сгибается за фотографической камерой, он чувствует себя так, как будто что-то присваивает. Когда он снимает с веревки фотографию Нелл, то гадает, не украл ли он нечто, принадлежавшее только ей.

Момент, пойманный во времени; девушка, запечатленная на бумаге. Выставленный подбородок, в глазах одновременно вызов и неуверенность.

Ему бы уже следовало отдать брату эту фотографию, но он начинает прибираться в фургоне, полировать бутылки. При этом он то и дело посматривает на изображение Нелл, словно желая убедиться, что оно еще здесь. Он дважды берет карточку и направляется к двери, но останавливается. Вместо этого он достает книгу, которую она разглядывала: «Волшебные сказки и другие истории». Можно тайком пробраться к фургону девушки и дать ей книгу; может быть, это утешит ее. Ничего особенного, безобидный жест. Джаспер не должен знать об этом… но он узнает. Его брат ловко распознает мельчайший обман по движению глаз, уголков губ. Тоби кажется, что Джаспер может угадывать его намерения даже по биению пульса, движению его крови. Он представляет своего брата в виде мясника, который поднимает его сердце с пластины бурого льда, сжимает в кулаке и подносит к уху, прислушиваясь к любой дрожи в его отделах. Тоби трясет головой, потом взвешивает книгу на ладони и бросает ее на сервант. Она падает рядом с небольшой шкатулкой, наполовину погребенной под другими мелочами. Он придвигает шкатулку к себе. Деревянная крышка разбухла, и ему приходится подцеплять ее ножницами.

Внутри лежат фотографии плоских равнин и довольных мужчин со стаканами в руках. Тоби перебирает их. Солдаты опираются на винтовки, эполеты сияют как звезды. Этот снимок был отослан в Лондон с пакетом генеральской почты и напечатан в Illustrated London News. Другие фотографии: солдаты жарят кур, смеются перед походными палатками. Он переходит к нижним фотографиям, которых не видел никто, кроме одного офицера, который потом схватил его за лацканы и вышвырнул из комнаты. Человек с раздробленным тазом. Земля, усеянная фрагментами черепов. Мертвец с искаженным в агонии ртом.

Когда Джаспер поступил на военную службу, Тоби понял, что старый порядок вещей подошел к концу и он больше не сможет следовать за своим братом. Он предвидел, что их пути неизбежно разойдутся и один будет продвигаться к славе, а другой останется серой посредственностью. Он не был скроен для блестящей военной карьеры, и отец подыскал ему место в счетной конторе.

Каждый вечер он возвращался в их новый, более скромный дом в Клапэме. Обстановка на веранде выглядела так, словно ее только что доставили из магазина. Недавно наклеенные обои источали мышьячный запах рубленого миндаля. Перила блестели от восковой полировки. Каждый день Тоби спускался с крыльца и проходил по короткой дорожке на улицу, где ловил омнибус и ехал до своего душного маленького офиса на Флит-стрит, где он составлял отчеты и заполнял столбцы цифрами, которые ничего не значили для него. Джаспер все реже появлялся дома; он предпочитал обедать в офицерской столовой и в ресторане Уайта, а по вечерам играл в вист или в кости. Тоби одиноко сидел в своей комнате, слушая унылое шарканье отцовских шагов внизу. Слова вертелись у него на кончике языка: Я не могу быть клерком, потому что собираюсь управлять цирковым шоу вместе с Джаспером. Но теперь это казалось праздной детской фантазией, о которой позабыл даже сам Джаспер.

Каждый день почтальон приносил «Таймс» и Тоби просматривал газету в поиске новых депеш Уильяма Говарда Рассела[11] из Крыма. Он устраивался на новом диване с ситцевой обивкой и думал о том, что уже через две недели Джаспер присоединится к этой войне. Он представлял брата с винтовкой за плечом и блестящим штыком, спасающим тонущих солдат из реки. Это мой брат, герой войны. Он храбро командовал там, где другие выбывали из строя.

Свинцовый шрифт пепельно-серым слоем оседал на кончиках пальцев.

«Мертвые тела поднимались со дна гавани и мрачно покачивались на волнах или приплывали с моря. Наполненные газами, они держались прямо и на солнце имели чудовищный вид».

Он думал о мертвом Джаспере, который «мрачно покачивался на волнах», но не мог оторваться от чтения.

«Мой сон был нарушен стонами умирающих».

«Еще одна ночь неописуемых мучений».

Это было ужасно, но, с другой стороны, его собственная жизнь выглядела не лучше. Каждый вечер он складывал газету и поднимался по новой лестнице в свою комнату. Без Джаспера все свечи в доме как будто потускнели, в прихожей раздавалось эхо только его собственных шагов. Он видел свою жизнь, простиравшуюся перед ним, как улицу с односторонним движением, где каждый день был наполнен однообразной рутиной. Его мясистые руки, автоматически скрепляющие счета. Его ноги, остановившиеся на скрипучей ступеньке. Его тело, безмолвно отданное для служения чужой цели. Его существование было бесцветным.

А потом Джаспер объявил, что приглашает друзей на домашний званый обед, всего лишь за несколько дней до своего отъезда. Он представил нескольких своих новых знакомых из казармы и показался Тоби невероятно старым – мужчина двадцати одного года от роду, но с авторитетом и ответственностью зрелого человека.

– Прошу прощения за скудную обстановку, – хохотнул Джаспер. – Узрите, как пали сильные! Теперь нам практически приходится обслуживать себя. Если бы ты не привел Аткинса, Дэш, нам пришлось бы жарить собственное мясо на свечах.

Он по очереди представил своих друзей.

– А это Дэш, – сказал Джаспер, и его голос был исполнен такой же гордости, как у Тоби, когда тот говорил: «Это мой брат». – Эдвард Дэшвуд. Его отец держит конюшню в Ньюмаркете. Его дядя делает себе имя в парламенте. В парламенте, понимаете? У него такие связи, что вы не поверите.

Дэш рассмеялся с притворной скромностью.

– Полно, Джаспер, ты меня смущаешь, – сказал он. – Как поживаете, Тоби?

Дэша едва ли можно было назвать привлекательным. Его армейский китель болтался на плечах, и Тоби промолчал, когда Джаспер усадил Дэша на его обычное место за столом. Он видел, как часто Джаспер улыбался вслед за Дэшем, как часто он упоминал о связях Дэша, о его поместье с лососевым ручьем и о его дяде, который занимался высокой политикой. Деньги и связи как будто сочились из Дэша, с его серебряной цепочкой в нагрудном кармане, небрежными упоминаниями о парижской моде, флорентийском пальто и о его европейском гранд-туре. Тоби тоже склонялся к нему, как и все растения под солнцем.

– По пути сюда я как раз сказал Джасперу, как позорно выглядят эти депеши Рассела, – обратился Дэш к Тоби.

Тот энергично кивнул. Он помнил наизусть большинство статей этого репортера.

– Согласен, – искренне ответил он. Управление правительственными войсками было позорным, о чем Рассел не забывал упоминать в каждой своей статье. Он уже был готов сказать об этом, когда вмешался молодой человек с короткими бакенбар-дами.

– Он вульгарный ирландец. Низменное существо.

– Знаете, дела были гораздо проще до появления проклятого телеграфа, когда мы могли вести войну без этих дьявольских расследований, – добавил Дэш.

– Настоящий позор, – согласился Джаспер.

– Он может спеть добрую песню, выпить любое бренди и выкурить столько сигар, сколько понадобится, – загадочно произнес человек с бакенбардами. – И он как раз такой парень, который умеет добывать сведения, особенно у молодежи.

– Долина смерти! Шестьсот убитых! Мы потеряли не больше ста пятидесяти.

Тоби обхватил ножку винного бокала.

– Он рисует нас в неприглядном свете, – сказал Дэш. – Он будоражит общественное мнение. Но у нас есть противоядие от этого яда.

– Да? – Тоби увидел, как его брат подался вперед.

– Дядя приставил к делу своего человека. Это Роджер Фентон, фотограф. Но, понимаете, нужно время. Он сможет освободиться только весной. Не хочет всю зиму трястись от холода. Конечно, дядя был раздражен, но что тут поделаешь?

– Фентон? Никогда не слышал он нем.

– Он поехал в Киев, потом в Москву, потом куда-то еще. А мы предложили ему фотографировать поля сражений. В Illustrated London News согласились печатать его снимки. Знаете, фотография может показать правду, которую невозможно высказать словами.

– Правду?

– Ту самую правду, которую мы решим продемонстрировать. – Дэш насмешливо сложил пальцы прямоугольником, изображая фотоснимок. – Красивые ряды палаток. Хохочущих солдат и все такое. Никакой грязи и дерьма, как у этого вредного Рассела. Есть разные способы подачи сюжета.

Дэш зевнул, когда они встали и перешли в маленькую гостиную с безобразными новыми диванами. Тоби принес поднос с сигарами, портвейном и маленькими хрустальными рюмками.

– Играешь в дворецкого? – ухмыльнулся Дэш. – Хорошо подано, сэр.

Джаспер, сидевший рядом с Дэшем, поерзал на месте и посмотрел на Тоби.

– Слушайте, а как насчет нашего Тобиаса? Вы же знаете, он умеет обращаться с фотографическим механизмом.

– Я уже давно этим не занимался, да и то фотографировал разные глупости вроде деревьев или…

– Что? – Дэш оживленно наклонился к нему. – Вы знаете, как все это… – Он неопределенно помахал руками. – … как все это работает? Для меня это чистые зелья и магия.

– Как насчет этого, Тоби? – спросил Джаспер, развернувшись на стуле. – Ты можешь выехать следом за нами. Присоединиться к нам в этой маленькой вылазке. Уже через четыре недели ты будешь там.

В кои-то веки Джаспер не говорил от его имени, но ждал его ответа. В хрустальном блеске канделябров, среди оплывавших свечей Тоби не стал медлить. Он смотрел на своего брата, смеявшегося над очередной шуткой, такого же обаятельного, как любой щеголь на Сэвил-Роу. Он помнил их общую мечту о цирке и понимал, что брат хочет удержать его при себе, чтобы он не сгнил в бухгалтерской конторе. Ему было трудно побороть слезы.

Правда, подумал он, но эта мысль была мимолетной.

Есть разные способы подачи сюжета.

Потом он сожалел, что не стал особенно раздумывать, что заранее не поразмыслил о том, какое влияние может оказать его работа. Но тогда это даже не приходило ему в голову. Он думал лишь о том, чтобы присоединиться к брату, о крутой перемене в своей жизни, о том, что он последний раз сидит в замшелом кресле с гобеленовой вышивкой и кладет голову на новую кружевную подстилку.

– Мой старый фотоаппарат уже довольно потрепанный, – высказал он свое единственное сомнение.

– Святые угодники, дядюшка купит тебе другой, – сказал Дэш. – В наши дни это хобби для каждого воспитанного англичанина и его собаки. Аппараты продаются повсюду.

Все было легко решено.

– Ты видел Брунетт?

Тоби вздрагивает и захлопывает шкатулку, но несколько снимков выпадают наружу.

– Брунетт? Она сидела у костра вместе с Нелл…

– Это было час назад. – Джаспер трет подбородок. – Думаешь, она сбежала?

– С чего бы?

– Я не могу себе позволить такую потерю. Почему работники не уследили за ней?

– Я поищу ее. – Тоби встает. – Хотя не могу представить, куда она ушла.

Когда он спускается по ступеням, то видит ее высокую фигуру, бредущую по полю.

– Да вон же она.

– Так и есть. – Джаспер хлопает его по плечу. – Молодчина. – Он смотрит на фотографии, разбросанные по полу, на ровные ряды армейских палаток. – В чем дело?

– Ни в чем.

– Все еще думаешь о Дэше, да?

Тоби слегка пожимает плечами.

– Не надо, иначе это поглотит тебя. Тебе нужно найти способ отгораживаться от этого. Чтобы забыть.

– Это не так-то просто, – говорит Тоби.

Джаспер похлопывает его по руке, потом оглядывается посреди маленького фургона с лампой, горящей в углу.

– Визитная карточка для Нелл готова?

Тоби наклоняет голову и протягивает карточку Джасперу. Тот подносит фотографию к свече.

– Да. Да. Очень хорошо. И свет падает удачно. – Он проводит ногтем по ее ногам. – Она выглядит наполовину реальной, словно фантом. У нее все будет замечательно, я уверен.

Он садится на маленький плетеный стул в фургоне Тоби и наливает себе бренди.

– Я думал насчет ее будущего выступления. Мы можем поднять ее на веревках в горизонтальном положении. Три петли: одна через руки, другая на талии, третья на бедрах. Если она умеет балансировать – думаю, она сможет, – то, наверное, мы будем в Лондоне уже следующей весной, раньше, чем планировалось. Моя личная Королева!

– Да, – говорит Тоби.

– Я собираюсь поднять ее уже завтра; посмотрю, как у нее получится.

Джаспер продолжает болтать: о нежданном волчьем аппетите к жареной картошке, о поиске нового младенца для Пегги, поскольку нынешнему уже исполнилось полгода. Но Тоби не перестает думать о выражении глаз Джаспера, когда тот сказал: Моя личная Королева. Он думает обо всех чудесах природы, чьи афиши собраны в его альбоме. Чарльз Страттон – лилипут, который теперь владеет конюшней породистых лошадей. Чанг и Энг Банке-ры, – сиамские близнецы, имеющие собственную плантацию. Исполнители, у которых есть деньги и возможности, которых они не могли бы получить никак иначе. Есть и другие, чей конец хорошо известен. Сара Бартман, или Готтентотская Венера. Тоби читал о ней, когда был ребенком, и его глаза метались по строчкам, от которых спирало дыхание и хотелось плакать. О том, как ее продали в рабство в Южной Африке и показывали в клетке в Англии и в Париже. О том, как ее наконец выкупил натуралист Жорж Кювье, который расчленил ее тело и замариновал ее гениталии. Потом брат рассказывал ему о Джойс Хет, бывшей рабыне, которая сделала имя Ф. Т. Барнуму.

– Барнум вырвал ей зубы, чтобы выставлять ее как самую старую женщину в мире, – сказал Джаспер и рассмеялся при виде ужаса и отвращения на лице Тоби. – Думаешь, это было плохо? – спросил он, и в его голосе звучало нечто похожее на восторг. – Когда она умерла, он собрал по полдоллара со всех, кто пожелал увидеть ее вскрытие. Это представление было разыграно перед тысячью зрителей!

В глазах Джаспера застыло отрешенное, почти тоскливое выражение.

– Барнум знал, как собрать толпу. Это величайший шоумен из всех, кого мы знаем!

Тоби думает об отважной маленькой девушке на фотокарточке, о ее вскинутом подбородке и металлических крыльях, распростертых за спиной. Что может с ней статься? Джаспер – это не Барнум и не Кювье. Он не злой. Но что случится, если Нелл не оправдает ожидания Джаспера? Сможет ли он, Тоби, урезонить брата? Сможет ли это сделать хоть кто-нибудь?

Тоби принимает напиток из рук брата. Он опрокидывает хрустальную стопку. Его взгляд упирается в корешок книги «Волшебные сказки», которую он хотел ей принести.

– Через несколько месяцев я накоплю достаточно, чтобы задать ей хорошую рекламу, – говорит Джаспер и улыбается. Его доброжелательность заразительна. Тоби церемонно чокается с Джаспером. Для него достаточно находиться в присутствии брата, быть его доверенным лицом.

Нелл

Веревки врезаются в кожу Нелл. Они обвивают ее талию, ее грудь и ноги. Крылья привязаны под руками и туловищем. Она скована, сидит на корточках на шестифутовом помосте у края арены. Работник возится со шнурами и говорит ей, что он служил на больших чайных клиперах, поэтому его морские узлы будут держаться крепко. Она едва слышит его. Во рту пересохло, горло жжет огнем. Джаспер кивает ей. Она хочет сказать, что передумала, что это нелепая идея. Где-то наверху щелкают зубцы лебедки, и веревка туго натягивается. Предполагается, что ей нужно наклониться вперед для равномерного распределения веса.

Парень щелкает пальцами.

– Давай!

Она не может. Не может заставить себя упасть вперед. В шатре жарко, как в духовке, ее дублет блестит от пота.

– Почему она не двигается? – резко спрашивает Джаспер и подходит ближе.

Слезы щиплют ей глаза.

– Я не могу это сделать, – шепчет она работнику. – Просто не могу.

– Это не отличается от трапеции, – кричит Стелла. – Могу поспорить, это даже надежнее!

– Помогите ей стартовать, – велит Джаспер.

– Нет, – хныкает Нелл.

Если она не сдвинется с места, кто-то подтолкнет ее. Она чуть-чуть подается вперед и чувствует, как натягиваются веревки у нее на груди. Потом тихо вскрикивает, когда повисает над помостом. Веревки сжимаются, как чудовищная рука, выдавливая воздух из ее легких. Она раскачивается, замирает в наивысшей точке, потом ее тянет обратно. Ее вес распределен неравномерно; голова находится слишком низко. Веревка впивается в мягкую кожу под мышками. Через полузакрытые глаза она видит лишь слабые контуры: разровненные граблями опилки на арене, лошадей, пасущихся среди жухлой травы. Ее желудок подкатывает к горлу, когда она достигает максимума каждой следующей дуги; ее руки безвольно свисают, ангельские крылья торчат за спиной. Снизу несутся команды:

– Работай ногами!

– Подними голову!

– Смещай свой вес!

Но она может только висеть, как увядший цветок, страдая от тугих веревок. Она думает о том, как Стелла раскачивалась на трапеции и парила в воздухе, словно невесомое перышко. Как она улыбалась, чирикала и издавала птичьи трели.

Рассказы о смерти цирковых артистов порождают ужасающие образы в ее воображении. Вчера вечером Пегги выложила целую кучу, упиваясь каждой историей и смакуя подробности с каким-то мрачным ликованием. Ричард Сэндс, который шел по потолку театра на резиновых присосках, но упал и разбился насмерть, когда оторвалась штукатурка. Женщина Блондэн, которая танцевала на канате, сорвалась и погибла на седьмом месяце беременности. Каково это было: свист воздуха в лицо, беспорядочные взмахи рук и последние секунды перед неминуемой смертью?

– Она похожа не на небожительницу, а на повешенную в Ньюгейте! – кричит Джаспер. – Заставьте ее сделать хоть что-нибудь!

Она испытывает гнев и чувство вины из-за того, что после всех переживаний не может подавить свое желание как-то порадовать его.

Я могу сделать тебя блестящей актрисой.

Она думает о том, как стояла на прибрежном валуне и насмешки Ленни эхом отдавались у нее в ушах. Она скинула башмаки и прыгнула вниз, раскинув руки. Холодная вода сомкнулась над ней, течение увлекло в сторону. Жалящее прикосновение медузы к бедру, взвихренный песок внизу, стремление к чему-то, что до сих пор оставалось безымянным.

Она закрывает глаза и видит длинный пляж, пенистые гребни волн и себя, рассекающую эти волны. Она поднимает голову, находит равновесие, как делала это в воде, напрягая икры и мышцы спины. Она чувствует свою силу: спина укрепилась от бесконечных наклонов за цветами, руки затвердели от копания рвов и таскания деревянных коробок с цветами. Веревка содрогается, скрипит, и она работает ногами, разрезает руками воздух.

Внезапно внизу тишина, все глаза устремлены на нее. Даже мальчишки, разгребающие граблями опилки, отрываются от работы. Они наблюдают за ней.

Ты управляешь тем, какой они видят тебя.

– Раскрой крылья, – говорит Джаспер. Она возится с рычажками, раскрывает крылья и снова закрывает их.

Резкое дуновение воздуха на вершине дуги, тянущее движение назад – качаешься, как на волнах.

Сегодня утром она прибралась в фургоне. Вставила ящики в комод, сгребла бумажки в угол, расправила покрывало на кровати. Когда она закончила, то начала чувствовать себя хозяйкой комнаты, этого маленького места, принадлежавшего ей. У нее была собственная дверь, которую она могла открывать и закрывать по желанию. Теперь этот воздух тоже принадлежит ей и размах ширится, когда она помогает себе ногами.

– Опускайте ее! – кричит Джаспер, и работники опускают веревки.

Все закончилось; она сделала все, что могла. Земля устремляется ей навстречу. Она пытается встать, но крылья слишком тяжелые, а тело еще не оправилось после бесконечных раскачиваний. Она трет ребра и подмышки, где веревка оставила багровые вздутия. Джаспер стоит над ней и щелкает пальцами. Его лицо выглядит отрешенным, на нем ничего нельзя прочитать.

Ей хочется спросить: «У меня хорошо получилось?» – но это звучит слишком жалобно.

– Разве ты не доволен, Джаспер? – спрашивает Тоби. – Мне показалось, что она замечательно справилась…

Джаспер не отвечает. Его шея покраснела; он близок к ярости. Он вскидывает руку и уходит.

Тоби берется за веревку, развязывает узлы и помогает ей снять крылья. Боль пробуждается в ее теле, как будто оно спало; болят мышцы, сухожилия и маленькие груди, куда врезалась веревка.

– Я устала, – говорит она.

– Знаю, – отвечает Тоби. Он смотрит в пол, опустив широкие плечи. Волосы падают ему на глаза, и она с трудом удерживается, чтобы не потянуться к этим большим рукам и не переплести его пальцы с собственными. – Но я не понимаю, чего он хотел.

Чего-то еще, думает она. Он воображал что-то другое.

Джаспер

Как только она выровнялась в воздухе, до Джаспера дошло: он мелкая рыбешка. Когда он выходит из шатра, то видит только изъяны, как горшечник замечает только те места, где палец соскользнул и оставил след на глине. Ткань испещрена тысячью проколов и заплаток, пятна въелись в белые треугольники. Его львица совсем отощала, кожа да кости. Воротник с рюшами у Стеллы обтрепался и выглядит жалко, как у захудалой актрисы с Друри-Лейн. У Брунетт такие боли, что иногда она не может выступать, и этого, он уверен, не потерпел бы ни один другой владелец цирка.

Он расхаживает взад-вперед между рядами фургонов. Работники прячутся от него, ощущая его настроение, как запах каленого железа. Он находит маленького конюха, который развалился на сене с сигарой в руке. Мальчишка быстро гасит окурок и вскакивает на ноги.

– Разве у тебя нет работы? Вся упряжь грязная! Седла не вощили уже несколько месяцев!

Джаспер снимает ремень и начинает избивать конюха – просто ради того, чтобы ощутить свою власть. Кожа согревается в его ладони, на боку у конюха остались струпья от предыдущей порки. Кожа рвется легко, как бумага.

Один год, думает он, размахивая ремнем. Еще один год, целый год!

Целый год, прежде чем он сможет себе позволить выступление в Лондоне. Целых двенадцать месяцев в этих обшарпанных поселках, выступлений перед пестрой толпой точильщиков ножей и деревенских придурков! Целый год сборки и разборки циркового шатра, год переездов, распаковок и перестановок!

Мальчишка жалобно хнычет, и Джаспер опускает ремень, а потом видит, как Тоби выходит из шатра. Его возмущает ленивая, сонная походка брата, этого толстого увальня. Такой недалекий, такой ограниченный. Он бежит следом и повышает голос:

– Почему шатер такой грязный? Фургоны не подкрашивали уже несколько недель! Ты никчемен, ты бесполезен!

Когда Нелл воспарила на веревках, он был потрясен ее великолепием. Она широко раскинула руки, словно провозглашая свое господство над небесами. В ней была непринужденность и чистый восторг – та легкость, которую он заметил, когда она танцевала. Она продвинулась от потенциала к чему-то реальному и ценному – к чему-то, способному прославить его имя в Лондоне. Она могла зажечь всю столицу! Но он не может себе этого позволить; он знает, что написано в счетных книгах. Он проходит по траве и захлопывает дверь фургона за собой, потом проводит пальцем по столбцам цифр. Никаких сюрпризов. Тысяча и пятьдесят фунтов в округленном виде. Вот его цена в мире; вот все, что ему удалось построить. Эти деньги позволят ему выступать одну неделю и разместить несколько мелких объявлений в периодических изданиях.

Джаспер теребит свои усы. Если бы у него было больше денег, он обклеил бы всю столицу своими рекламными афишами. Лондонцы выпевали бы его имя в омнибусах, на речных лодках, на каждом углу. «Балаган Чудес Джаспера Джупитера представляет Нелл, Королеву Луны и Звезд». Он мог бы усилить сценическое впечатление, сделать так, чтобы она воспарила с двадцатифутовой высоты. В корзине воздушного шара. В этом низком шатре она выглядела запертой в клетке.

Он поднимает перо и вдавливает в ладонь острый конец.

Если бы только…

Но у него есть способ.

Он думает о последней рискованной спекуляции своего отца – о двух кораблях, потерпевших крушение у берегов Ист-Индии. Ящики чая и шелка, бесполезно тонущие в море. Состояние, поставленное на карту и потерянное.

Он думает о Дедале, который заперся в башне и нашел в себе мужество прыгнуть в неведомое. О Викторе Франкенштейне, который стремился к большему и хотел сделать себе имя.

Есть один человек, заимодавец из Сохо, который может ссудить ему гораздо больше, чем любое официальное учреждение в Вест-Энде. Его агент по печати и рекламе несколько раз упоминал об этом человеке. О человеке, готовом разделить риски.

Джаспер никогда не полагался на кредитные деньги и считал свою труппу достаточно успешной. Так и было до сих пор. Он наблюдал за возвышением Барнума, который принимал инвестиции, а потом избавлялся от долгов. Уинстон, его величайший соперник, однажды взял в долг и за год создал великолепное представление с сотней лошадей. Вероятно, глупость Джаспера состоит не в ветхости его шатра и голоде его животных, а в том, что он не ухватился за возможность расширения своего бизнеса.

Хотя, наверное, он был не готов к этому. Его чудеса могли будоражить тихие улочки Сомерсета, Хэмпшира и Уилтшира, но презренные селяне довольствуются пением свирелей и пляшущими трехногими собаками. В Лондоне его ждут совсем другие зрители, чьи вкусы изысканны, а требования высоки. Новшества увядают и исчезают, не успевая расцвести.

Однако теперь, думает он, наклонившись вперед, у него есть нечто воистину новое. Чудо природы. Ее родимые пятна похожи на созвездия, у нее есть акробатическая грация. Ей нужно лишь продвижение от настоящего шоумена.

Он берет ее фотографию и кладет на стол. Укрепляет свой дух и разглаживает шейный галстук. Потом окунает перо в чернила и начинает писать.

«Недавно я приобрел великолепную актрису, – пишет он, покачивая павлиньим пером. – Редкое и доселе невиданное чудо с акробатическими способностями в придачу. Я уверен, что, если у меня будет капитал для ее обучения, наши имена появятся на устах у каждого поваренка, каждой гувернантки и любой герцогини в этой стране. Я буду чрезвычайно благодарен, если вы сможете передать мой запрос заимодавцу, о котором вы упоминали при нашей последней встрече, и провести изыскания насчет подходящей арены для моего представления. Моя труппа насчитывает одиннадцать актеров, но в ближайшем будущем я рассчитываю удвоить их число. Иными словами, я хочу стать величайшим владельцем цирка в этой стране».

Рискуешь по-крупному – выигрываешь по-крупному, думает он. Так любил говорить Дэш, но у Дэша была страховка в виде его богатства и привилегий, и любой картежный долг прилежно оплачивался его отцом. Джаспер прикасается к кольцу с гравировкой E.W.D. у себя в кармане.

Закончив письмо, он достает новый лист бумаги, чистый и полный возможностей, как свежий холст. Когда звуки празднества усиливаются и девушку тошнит возле его фургона, он жжет свечи дотла. По его разумению, капиталовложение уже состоялось. Нет, не так: его капиталовложение уже окупилось. Его перо царапает по бумаге, когда он пишет письма во все лондонские газеты, все омнибусные компании и, наконец, самой королеве.

Он привезет свою труппу в Лондон.

Нелл будет великой, но он прославится гораздо больше.

Тоби

Вечером Тоби снова остается один в своем фургоне и перелистывает «Волшебные сказки». Он думает о Джаспере, который заперся у себя, кипя от ярости. Как его брат мог не заметить ее внутреннюю силу, ее неотразимое сияние? Когда она раскачивалась в воздухе, у Тоби перехватывало дыхание. Он снова чувствовал себя ребенком и верил, что возможно все: что нет никаких веревок, поддерживавших ее, что она действительно умела летать. Возможно, сейчас она сидит у себя в фургоне, одинокая и расстроенная.

Он барабанит пальцами по книге, а потом торопливо выходит на улицу, пока не передумал. Он огибает углы фургонов, прислушиваясь к ровному скрипу шагов Джаспера. Ветер шелестит в тростниках. Раздается лязг разбитого стекла, и он вздрагивает. Хаффен Блэк и Виоланте пьют у костра. Сейчас передвижной цирк находится в удачном месте, которое они ценят за то, что на представления регулярно приходит много народу и еще несколько дней нет надобности сниматься с лагеря.

Ее фургон стоит впереди, свет просачивается из щелей. Он поднимается по ступенькам и стучится в дверь. Пауза. Он крепче сжимает книгу.

– Кто там? – Дверь приоткрывается, и он смущенно кашляет.

– Я просто… принес вам книгу. Ту, которую вы рассматривали раньше.

Он наклоняет голову. У него вспотели ладони, и переплет из телячьей кожи сделался влажным.

Она принимает книгу, но не благодарит его.

– Я могу почитать вам, – поспешно говорит он. – То есть почитать книжку, если вы не умеете.

Она смеется.

– В моем поселке люди знакомы даже с огнем и колесом.

Он краснеет и поднимает руки.

– Прошу прощения. Я не хотел…

Но она открывает дверь пошире и жестом приглашает его войти. Тоби не ожидал этого, но теперь было бы грубо отказаться. Он переступает порог. В комнате тщательно прибрано. Его взгляд бегает от комода к матрасу, не зная, на чем остановиться. Маленькая лампа в углу, ваза с обломанными павлиньими перьями. Она носит новую одежду. Красные штаны фасона cantiniere[12], должно быть, получены от Стеллы. Мятая рубашка. Она заводит прядь волос за ухо, садится на край кровати и хлопает ладонью рядом с собой.

– Вы читали ее? – спрашивает она.

– Да, – говорит Тоби. Он едва не рассказывает ей, что отец называл их «братьями Гримм». Джаспер изображал уверенного и общительного Вильгельма; Тоби был вдумчивым Якобом. Я могу придумать любую историю для нее, сказал Джаспер.

– Мне нравилась сказка о ежике, – говорит он. – Но я предпочитал видеть его ежиком, а не человеком. Представлял заклинание, чтобы обзавестись нарядом из тонких иголок.

Она качает головой и вспоминает о чем-то?

– Давай почитаем «Русалочку», – вдруг предлагает она.

Он садится рядом, стараясь не прикасаться к ней. У него появляется сомнение, что это хорошая мысль; как-то странно сидеть рядом и читать в молчании. Было бы лучше, если бы он читал вслух, даже если это выглядит по-детски. Сюжет сказки припоминается с трудом, в общих чертах. Он кивает, когда она спрашивает его, можно ли перевернуть страницу. Слова расплываются перед глазами, и он перечитывает каждое предложение по два или три раза. Ему всегда нравилась эта книга с историями о волшебных превращениях, о девушке, которая заключает сделку с морской колдуньей, кормящей жаб прямо изо рта. Ее рыбий хвост отрезали…

– Чтобы она стала красивой, – говорит Нелл. Она проводит ладонью по щеке и повторяет: – Чтобы она стала красивой.

Тоби хочет сказать ей, что считает ее очень красивой. Но она закрывает глаза и захлопывает книгу.

– Вам не нравится сказка? – спрашивает он.

– Уже не знаю.

Она смотрит на него, склонив голову набок. Облизывает губы, так что они блестят в тусклом свете. Его сердце бьется так сильно и громко, что она должна слышать этот звук. У него еще никогда не было женщины. Целая жизнь нежелания, отказа от желания. Его тело является функциональной вещью, приспособленной для подъема и переноски, строительства и обработки, и этого всегда было достаточно для него. Он представляет, как она протягивает руку и гладит его по щеке. Он представляет, как она дает ему пощечину, наказывая его за неправильно понятые чувства. Ее ногти вонзаются ему в спину, ее поцелуй – не мягкие губы, а острые зубы. Она принадлежит Джасперу, думает он. Я не могу обладать ею.

– Мой отец продал меня, – говорит она высоким голосом, на грани слез. В этот момент он может утешить ее, обнять за плечи. Но, с другой стороны, он не может этого сделать. Он встает так внезапно, что у него кружится голова.

– Я должен… мне нужно найти брата… – шепчет он.

– Подожди, – говорит она.

Но он уже вышел за дверь и идет по влажной траве. Внутри своего фургона он бессильно прислоняется к стене. Его ноги дрожат, но сердце живет своей жизнью. Чувство вины гложет его. Он воображает все остальные вещи, которые они могли бы сделать друг с другом. Закрыв глаза, он двигает рукой внутри штанов и получает долгожданное, тихое удовлетворение.

Через четыре дня брат изумляет его, когда начинает кричать в жестяной рупор, что они должны немедленно собираться и спешить на представление в Лондоне. Он быстро одевается и идет к Джасперу.

– Это мой агент, – говорит Джаспер, учащенно дыша, как будто ему не хватает воздуха. – Он говорит, что в городе есть место для нас. Новый парк развлечений в Саутарке. Но такое же предложение поступило Уинстону. Кто первый, тот и победит.

Тоби смотрит на него.

– Но это Лондон. Мы не можем себе позволить…

– Можем, – с широкой улыбкой отвечает Джаспер. – Я нашел способ.

– Но как? – И тут до него доходит. – Кредитор? – спрашивает он и моментально вспоминает утонувшие корабли и кредитные риски, ставшие причиной несчастий их отца.

– Это другое, – отрезает Джаспер и отходит в сторону, отдавая распоряжения о запряжке лошадей и сборе вещей в фургоны.

Начинается ураган подготовительных действий. Тоби работает, согнув спину под моросящим дождем. Он скатывает и связывает громадные кольца канатов, вырывает из земли стальные колышки, обертывает вощеной бумагой метательные ножи Брунетт, кидает вилами охапки сена в слоновью повозку. Все, к чему он прикасается, принадлежит его брату. Даже влажная ткань у него на плечах, даже занозы в его ладонях. Джаспер создал все это из ничего. Но когда Тоби думает о кредиторе, его охватывает паника. Как его брат мог забыть о нищенском унынии их отца, когда тот сидел в новом доме, считая нули в своей бухгалтерской отчетности и тщетно ожидая визитных карточек и приглашений? Его деньги, его успехи – все пропало.

– Бери это! – рычит Джаспер и щелкает кнутом. – Быстрее, быстрее, быстрее!

Тоби замечает Нелл, которая работает рядом со Стеллой, сгребает опилки лопатой и забрасывает в бочку. Она смотрит на него, когда он проходит мимо, и у него что-то екает в груди. У себя в фургоне он принимается обертывать ватой бутылки и флаконы с химикалиями, готовясь к переезду.

Из-за стенки доносится голос его брата – притворно-ласковый, звенящий от удовольствия.

– Если будем так возиться, любая улитка обгонит нас! Не ползайте как слизни! Живее, живее!

Они трогаются в путь посреди ночи, без передышки после сборов, по узким тропам и широким дорогам, через спящие деревушки, не подозревающие о разношерстном караване, который проезжает мимо. Когда занимается рассвет, Тоби сидит рядом с Джаспером на козлах; братья тесно прижимаются друг к другу, делясь теплом. Он уверен, что вместе они выдержат любые трудности, и готов на все ради того, чтобы его брат смог добиться успеха.

Левой рукой Джаспер обнимает Тоби, а кнут в его правой руке охаживает лошадей по спинам. Фургоны трясутся и скрипят, где-то позади скулит львица. Джаспер грязно ругается, когда они подскакивают на очередном ухабе. Он носит треуголку, делающую его похожим на Дика Турпина[13].

Тоби крепко держится за козлы и глотает пыль из-под копыт.

– Если мы сохраним такой темп, то будем на месте через два дня, – говорит Джаспер.

Охваченный восторгом, он достает пистолет и дважды стреляет в воздух. Лошади срываются в галоп, и караван из сорока подпрыгивающих повозок устремляется за ними, зебры вперемежку с простыми кобылами. Мы можем это сделать, думает Тоби. Если кто-то способен превосходить ожидания, это Джаспер.

– Мы обставим этого мужлана в черном фраке, этого распутного жирдяя! – восклицает Джаспер и приподнимает треуголку перед пастухом, разинувшим рот от изумления при виде удалой кавалькады. – Разве тебе не приятно видеть, как эти селяне восхищаются нами? Как они хотели бы оказаться на нашем месте!

Они не хотели бы оказаться на моем месте, думает Тоби, глядя на свою заплатанную кожаную безрукавку, потом на Пегги в ее куртке с галунами и на великаншу Брунетт на широких козлах, специально изготовленных под ее габариты. Металлическая облицовка сверкает в лучах утреннего солнца, десятки разных цветов кружатся, словно в калейдоскопе. От этого зрелища Тоби становится нехорошо, и он пытается сосредоточиться на серой гряде холмов впереди. Он рад, что они находятся в движении, как будто обгоняя его собственное прошлое. Он видит такую же растущую непринужденность в поведении других циркачей, которые чувствуют, как остывают следы их былых преступлений.

– Эй, на палубе! – окликает Джаспер, когда Стелла проезжает мимо, с Нелл за спиной на той же лошади. Нелл выглядит растерянной и немного испуганной; она крепко обнимает Стеллу за пояс. Джаспер больше не упоминал о своих планах насчет Нелл, но заставлял ее тренироваться каждый день, когда в цирке не было представления, снова и снова нырять в воздух с высокого помоста. Тоби наблюдал за этим, и с каждым разом ее движения становились все более ровными и свободными. Мало-помалу они поняли, что Джаспер доволен и даже восхищен ее успехами. На смену его буйству пришли смех и поощрительные выкрики: «Да, вот так! Двигай не только ногами, но и руками, не забывай про крылья! Великолепно!»

– Эй, на палубе! – повторяет Джаспер. Но Стелла уводит лошадь в сторону и не смотрит на него.

– Вы поссорились? – спрашивает Тоби.

Джаспер заносит кнут над жилистыми спинами упряжных лошадей и поджимает губы.

– Нет.

– Это не из-за Дэша, правда? – тихо спрашивает Тоби. – Ты уверен, что она не знает?

– Уверен.

Тоби смотрит, как они скачут рысью среди мелких кустов вдоль дороги, как волосы Нелл развеваются за ее спиной. Пальцы на ее босых ногах загнуты, как маленькие ракушки, штаны подвернуты на лодыжках. Неделю назад она выглядела совсем по-другому.

Должно быть, Нелл почувствовала на себе его взгляд, потому что она поворачивается и улыбается ему. Он изумленно кивает. Его мысли возвращаются к тому, как скоро Джаспер узнает, что он каждый вечер посещает ее, даже если они просто сидят в молчании и вместе читают книгу. Тоби морщится и трогает свои руки, как будто его кожа стала прозрачной, как будто Джаспер может вскрыть его тело и покопаться внутри. Но Джаспер прищурился и смотрит прямо вперед, небрежно поигрывая кнутом.

– Богом клянусь, Лондон даже не поймет, что с ним стряслось, когда там появится Нелл, – бормочет Джаспер. – Ее лицо будет во всех газетах. «Новейший акт Джаспера Джупитера, Королева Луны и Звезд»! – Он улыбается и смотрит в небо. – Моя Нелли поставит этот город с ног на голову. Все повалят на мое представление. Вот увидишь, она произведет фурор!

Моя Нелли, думает Тоби и вспоминает микроскоп, которым он так жаждал обладать.

Джаспер

Лондонский туман висит так низко, что он может пробовать его на вкус. Джаспер спрыгивает с лошади и улыбается. Это будет его личное шоу. Повсюду вокруг него топочут башмаки, работники и грумы ожидают его команды. Когда клетки наконец остановились на месте, в зверинце поднялся рев, вой и скулеж.

– Вон там! – кричит он и указывает на просторную поляну в стороне от них. – Поставьте фургоны там.

Рядом находится широкая круглая лужайка, где будет установлена его трибуна.

Высокие кованые ворота парка развлечений изгибаются причудливыми завитушками. Джаспер проходит на другую сторону парка, мимо беседок, пагод и павильонов, к огромной копии скелета игуанодона. Через неделю здесь будут раздаваться восторженные крики детей, дам и джентльменов в сюртуках. Засияют фонари; богатые клиенты рассядутся за длинными столами и будут распивать пунш в уединенных павильонах, а потом встанут в длинные очереди на его представление.

«Балаган Чудес Джаспера Джупитера, новейшее лондонское шоу!»

Он вдыхает ароматы Саутарка, и даже воздух как будто уже заряжен бурными эмоциями. Здесь носится дух торговли, борьбы за выживание, стремление вытеснить, обогнать, опередить продажи конкурентов. Джаспер вспоминает первого убитого им человека, казака в белом бешмете. Он тщательно прицелился через визирную прорезь и нажал на спусковой крючок. Бум! Доля секунды между движением его пальца и падением тела; человек жив, потом мертв.

– Мы приступаем к установке шатра? – спрашивает один из работников.

– Шатра не будет, – отвечает он, наслаждаясь изумлением подчиненного.

Шатер только ограничит свободу Нелл, словно муху, бьющуюся в оконное стекло. Его агент сообщил о деревянной трибуне, предлагаемой за ничтожную цену разорившимся шоуменом. Двадцать рядов сборных скамей вокруг арены с полукруглым навесом для защиты от дождя. Но остальная часть будет открытой, и это значит, что он может купить воздушный шар на привязи, парящий на высоте сорока футов над землей. Нелл будет раскачиваться под ним, одетая в зеленый дублет; ее руки и ноги будут испещрены звездами.

Он достает из кармашка часы на цепочке и проверяет время. Еще довольно рано. Через три часа он наденет цилиндр и перейдет по мосту в Сохо, а потом вернется с двадцатью тысячами фунтов стерлингов.

Это начал Дэш, сорвавший первое серебряное распятие с шеи убитого русского. Так ли было на самом деле? – гадал Джаспер. – Мог ли он так поступить? Но моральные принципы отошли на второй план, когда Дэш продал крест и они роскошно отобедали свининой с французским шампанским. Вскоре он понял, что все занимаются этим: солдаты посылали домой часы, изготовленные в Париже, их карманы пухли от распятий и медальонов с православными святыми.

Их аппетиты росли, и вместе с ними росла жажда уничтожения. Иногда они крали, а иногда просто веселились, наблюдая за сожжением ценных вещей. В керченском музее они разбивали об пол бесценную старинную керамику. «Я беру что хочу!» – воскликнул Дэш, потрясая вилами, и это стало боевым кличем их полка, способом возместить ежедневное смертоубийство с обеих сторон. В огне войны ковались родственные узы, более крепкие, чем между братьями. Оказавшись в богатой усадьбе, Джаспер бегал по комнатам, пронзая штыком шелковые покрывала и подушки. Он бродил по колено в гусином пуху, хрустя осколками разбитых зеркал. Он крушил банки с лекарствами, потом расколол топором крышку фортепиано и порвал бронзовые струны. Когда он вывалился наружу, Дэш расстреливал из револьвера клетку с павлинами. Он подхватил Дэша под руку, и они начали вальсировать, заливаясь безудержным смехом. Они были подобны лисам в курятнике, убивавшим ради удовольствия. В конце веранды они нашли склад с вяленой рыбой и мешками черного хлеба и спалили его дотла. Они ворвались в виноградник, где порубили лозы и шпалеры, а потом объелись персиками до такой степени, что три дня страдали от поноса. В бою они похищали чужую жизнь как оберег для собственной жизни и грабили трупы до прибытия мулов с носилками и санитаров. Почему изобилие смертей заставляло их чувствовать себя живыми? Они рассматривали противника как чудовище, которое нужно уничтожить. Дэш называл его Гидрой – отруби одну голову, и на ее месте вырастут три других, – поэтому они рубили, рубили и рубили. Они хорошо питались и много пили, они покупали лучшую еду в заведении Мэри Сикол[14]. Мир принадлежал им, и всего было вдоволь.

Джаспер испытывает сходное чувство, когда стоит перед мрачным кирпичным зданием на Бик-стрит под вывеской с тремя шарами. Надпись гласит: «Деньги взаймы». Золотистая пыль мерцает в воздухе, окна сверкают, как ограненные алмазы. Ему остается лишь войти внутрь и забрать добычу.

– Сэр, – с поклоном произносит слуга, и Джаспер поднимается следом за ним по узкой лестнице. Свечи разбрызгивают бараний жир на стены. – Он примет вас.

Джаспер отшатывается, когда видит ростовщика. Это… Этого не может быть, Дэш умер. Но когда его зрение приспосабливается к освещению, сходство исчезает. У мужчины светлые волосы, тогда как Дэш был брюнетом, и его глаза слишком близко посажены. Но он сидит с такой же расслабленной непринужденностью, а его розовые щеки такие гладкие и блестящие, как будто их намаслили.

– Мистер Джупитер, – произносит ростовщик и указывает на стул перед собой.

– Я не займу много времени, – говорит Джаспер и складывает пальцы домиком перед собой. Быть занятым человеком – залог успеха, а быть успешным человеком – залог богатства. Он уверен, что собеседник поймет это простое уравнение. Я серьезный клиент. – Мы прибыли в Лондон только сегодня днем, и мне предстоит большая под-готовка.

– Да-да, ваш агент по рекламе и связям с прессой упомянул о том, что вы можете находиться в некоторой спешке. – Он прикасается к связке ключей. – Итак, не будете ли вы любезны объяснить, в чем состоит ваше предприятие? Агент сообщил только общие факты.

– Я хочу… – начинает Джаспер. – Я собираюсь поднять мое цирковое шоу на новую высоту. Это уже успешное предприятие. В прошлом году моя прибыль составила пять тысяч футов и я вложил этот капитал в основные фонды. Заменил умерших животных, починил сценические костюмы, нанял актеров для новых номеров… – Он ждет одобрения собеседника, но ничего не происходит, поэтому он продолжает: – Дело сулит хорошую прибыль. Увлечение публики живыми чудесами находится на подъеме. Ей-богу, это еще слабо сказано! Спрос продолжает расти, и нет признаков остановки. Американские труппы начинают гастролировать в Англии. При такой конкуренции нам нужно проявлять изобретательность и оригинальность. Барнум зарабатывает двадцать пять тысяч долларов в год на Чарльзе Страттоне… то есть на генерале Том-Таме. А в прошлом году он вложил в свой музей пятьдесят тысяч долларов.

– Теперь его музей превратился в пепел, – замечает ростовщик, поглаживая подбородок. – Как я слышал, там не осталось ничего, кроме вареного крокодила и жареного кенгуру.

– Но если бы не пожар… – начинает Джаспер, а потом быстро добавляет: – Зато теперь он вышел из игры. Теперь появилась возможность и почти нет риска, что он заявится сюда и будет опустошать кошельки наших зрителей.

– И вы хотите превзойти его достижения?

– Да, именно так, – говорит Джаспер. – Спросите любого ребенка, знает ли он о Барнуме, и, скорее всего, вам ответят утвердительно. То же самое относится к Эстли, Сэнгеру, Уомбеллу[15] или Уинстону. Но мое шоу до сих пор недостаточно большое, и ему нужен толчок. Мне нужен такой зверинец, чтобы вытеснить Уомбелла из бизнеса[16]. Мне нужно такое лошадиное шоу, чтобы Эстли залился слезами. Мне нужны такие чудеса, чтобы лекари спятили от зависти. – Он разминает пальцы. – У меня есть перспективная новая исполнительница. Я уверен в ее силах, но мне нужна реклама. Я превращу ее номер в настоящий спектакль с воздухоплавательным аппаратом, где она будет вылетать из корзины.

– Любопытно, – говорит ростовщик с намеком на улыбку. – Тогда поведайте мне, мистер Джупитер, как я могу содействовать воплощению вашей мечты?

Содействовать. Джаспер берет это на заметку и расправляет плечи.

– Мне хотелось бы занять у вас двадцать тысяч фунтов.

– Двадцать тысяч? – повторяет ростовщик. – Право, мистер Джупитер, это солидная сумма…

– Мне понадобятся деньги на широкую рекламу и отработку номеров. Если мы утроим зрительскую вместимость, заменив шатер на трибуны, это утроит выручку…

– Да-да, – отвечает ростовщик, помахав рукой. – Я понимаю, как это устроено. Речь идет о простых цифрах. Но вы должны иметь в виду мои проценты.

– Я ожидаю…

– Семьдесят пять процентов.

Джаспер хватается за ручки стула. Финансисты из Вест-Энда берут пятьдесят процентов, а это ростовщик из закоулка, но все же – семьдесят пять процентов!

– Если я ссужу вам двадцать тысяч фунтов, вы вернете мне тридцать пять тысяч фунтов. Я буду ожидать выплаты по тысяче фунтов в неделю в течение тридцати пяти недель.

Джаспер кивает.

– Допустим, вы оказываетесь не в состоянии выплачивать долг. Какими гарантиями и активами, каким совокупным капиталом вы обладаете?

– В настоящий момент моя труппа вместе со всем реквизитом стоит двадцать тысяч фунтов. Я постоянно наращивал этот капитал.

Ростовщик пожевывает губу.

– Я веду дела самым наилучшим и справедливым образом. Я не ищу клиентов. Они приходят ко мне по собственному желанию и несут ответственность за свои решения.

– Это понятно.

– Я сам в первую и последнюю очередь деловой человек. Меня не интересуют причины нужды и страданий. Короче говоря, меня не интересуют оправдания, если вы задерживаете платеж. – Он протягивает руку под стол и достает крошечный череп с серебряной крышкой. – Возьмете понюшку?

Джаспер кивает, берет щепотку и закладывает в ноздри. Она крепче обычного табака, и в смеси присутствует что-то еще. Он отряхивает ноздри.

– Это череп макаки?

– Полагаю, вы действительно управляете цирком.

Ростовщик начинает излагать предварительные условия. Он говорит так быстро, что Джаспер едва успевает следить за его словами. Он понимает, что должен слушать внимательно, но угли в камине дымят и в комнате слишком жарко. Он смотрит на большие глазницы черепа, желтые зубы, идеальный зазубренный шов на лбу. Он слышит слова «закладная», «имущество», «ежемесячные выплаты», «основной капитал и проценты».

– Мистер Джупитер, – наконец говорит ростовщик, – это не фокус с тремя картами. Я совершенно ясно высказал мои ожидания. Я беседовал с вашим агентом, который подтверждает все, что вы говорите. При желании я могу оформить вам ссуду за пять минут, и вы получите деньги. Но выбор исключительно за вами.

Джаспер улыбается. Он думает только о деньгах. Он думает только о славе и успехе. Представление, в три раза больше прежнего, с массой чудес природы. Курьезные животные, необыкновенные цирковые актеры и Нелл, его звездный номер. Она пролетала под куполом шатра, как будто рассекала воду, словно ускользая от силы, которая могла поглотить ее. У нее были боевой дух, индивидуальность и целеустремленность, отражавшая его собственное честолюбие. Когда он смотрел на нее, то думал: Мы похожи. Она была Икаром, а он изготовил эти железные крылья. Он представлял выражение лица Уинстона, когда тот увидит, какое чудо сотворил Джаспер. Его ярость, его зависть и полную неконкурентоспособность. Джаспер уведет от него зрителей, как косяк сардин, захваченный сетью.

Ростовщик берет ключ и кладет на стол. Джаспер облизывает губы.

– Прежде чем мы перейдем к сути вашего дела, мистер Джупитер, я хочу, чтобы вы знали о моих методах.

– Разумеется, – отвечает Джаспер, но каждая секунда для него теперь тянется мучительно долго. Ростовщик может передумать в любой момент.

– В городе есть другие кредиторы, финансисты, заимодавцы – называйте как хотите, – которые отправят вас в долговую тюрьму за неуплату долгов. Но это не мои методы. Заложник, который сидит в тюрьме, не наколдует монеты в мой кошелек, особенно если у него нет состоятельных иждивенцев.

– Да.

– Но если хорошенько встряхнуть его, то монеты посыплются у него изо рта.

– Ясно.

– Вам нужно знать, что некоторые называют меня Шакалом, – беззаботным тоном говорит ростовщик. – Я не из тех, с кем можно шутить. Я всегда обеспечиваю возврат средств. Буду безмерно рад, если это произойдет в результате вашего собственного успеха. Как и вы, я деловой человек и должен держать на плаву мое собственное учреждение.

– Это понятно.

– Если желаете, вы можете нанести визит респектабельному финансисту из Вест-Энда, который разъезжает в экипаже с четверкой лошадей и для которого денежные ссуды являются обычной прихотью или увлечением. Обратиться к джентльмену, который ведет свои дела в такой же джентльменской манере. Я ничуть не обижусь, если вы предпочтете такого джентльмена для ведения ваших дел… Если вы считаете меня слишком низменным по сравнению с вашими запросами.

– Нет, – моментально отвечает Джаспер, поскольку он понимает (и знает, что ростовщик тоже это понимает), что респектабельный финансист не прикоснется к нему и двадцатифутовым шестом от циркового шатра. – Я готов продолжать.

Ростовщик улыбается.

– Теперь, мистер Джупитер, я убедился, что мы пришли к полному согласию.

На этом дело сделано. Джаспер берет ручку, выводит свое имя в нижней части контракта, жмет руку ростовщику и выходит с пригоршней хрустящих банкнот и банковских чеков. И когда он выходит навстречу солнцу, то сожалеет лишь о том, что не обратился к Шакалу еще раньше.

День раскрашен в бело-голубые цвета. Тесные жилища Сохо купаются в солнечных лучах, мостовые усеяны бумажными обертками и лошадиным навозом. Жужжащие осы парят в воздухе, словно подвешенные на невидимых нитях.

Мимо него проходит мальчик с плакатом, привязанным к шее. «Необыкновенный феномен! Перл – Белоснежная Девушка. Живая выставка в Риджентс-Гэллери на Риджент-стрит».

На другой стороне улицы мясник устанавливает свой лоток; его руки лоснятся кровью от кусков бычьего сердца, бараньего ливера и крошечных, почерневших куриных легких. Порезанные на части куски животных. Джаспер давит на собственную грудь и ощущает, как расширяется его грудная клетка. «Десять почек за три пенса!» – кричит мясник, и Джаспер улыбается. Тоже деловой человек, думает он. Разве он не знает, что можно лишь перейти на другую сторону улицы и стать обладателем несказанных богатств? Эта зеленая дверь – портал к иной жизни. Завтра этот мясник мог бы открыть лавку в самом фешенебельном квартале Западного Лондона, и для этого понадобилась бы лишь его подпись.

Чья-то рука дергает его за брючину. Он отскакивает назад.

– Сэр, сэр, – говорит девочка и указывает на обрубок своей ноги. Она держит деревянную ложку, обернутую в шаль, изображая младенца. – Пожалуйста, один пенни, сэр!

Как правило, Джаспер хмурится и пинками разгоняет нищих бесенят, но сегодня необычный день.

– Что с тобой случилось? – спрашивает он, любопытствуя, какую ложь изобретет маленькая мошенница. Он заметил, что нога девочки от колена привязана к задней части ее бедра, так что пальцы выглядывают из-под рваных панталон. Классический нищенский трюк.

– Это все из-за фабричной машины, сэр, когда я зарабатывала на честную жизнь, а теперь я без этого… без-работная, а у меня сестренка умирает с голоду.

Джаспер улыбается.

– Вот, возьми, – говорит он и вжимает шиллинг в ее ладошку.

Девочка хватает монету и устремляется прочь, прыгая на костылях из речного плавника. Пожалуй, у нее хорошая интуиция. Джаспер оглядывается на вывеску с тремя шарами и ускоряет шаг. Он думает о Дэше, о том преходящем моменте, когда ему показалось, что это Дэш сидит за столом. Но Дэш мертв; Джаспер видел его изломанное тело под укреплениями. Его распухшие пальцы, побагровевшие от солнца. Джаспер плюнул на них и попробовал медленно стянуть кольцо.

Часть III

Они приходят тысячами, чтобы посмотреть на Том-Тама. Они толкаются, дерутся, вопят и падают в обморок. Они кричат: «На помощь!», «Убивают!», «Ох!» и «Ах!». Они видят мои афиши, мои картины, мои фургоны, но они ничего не читают и не понимают. Их глаза открыты, но их разум заперт. Это безумие, это бешенство, фурор и светопреставление. Это похоже на сон. Я не верил, что англичане способны на такое.

Дневниковая запись Б. Р. Хэйдона в пасхальный понедельник 1846 года, когда он выставил свои картины в Египетском зале рядом с Чарльзом Страттоном. Страттон был восьмилетним ребенком с синдромом карликовости, который получил сценическое имя «Том-Там». Через месяц Хэйдон покончил с собой.

Нелл

– А теперь мы представляем восьмое чудо света – самое необыкновенное создание природы, которое вам приходилось видеть, Королеву Луны и Звезд от Джаспера Джупитера…

Все плывет перед ноющими глазами Нелл: деревянная трибуна, мигающие газовые фонари, корзина воздушного шара. Фыркающие мальчишки бегают вокруг арены, ровняя фитили и зажигая новые сальные свечи. Масляные лампы Арганда пылают в стеклянных сосудах[17], факелы источают солнечный свет. Работник поднимает канделябр на лебедке.

Свечи колеблются. Барабаны гремят. Вспышка света, фейерверки. Они ждут. Сотни людей, одетых в креп, шелка и кружева, пришли сюда, чтобы посмотреть на нее. Они сидят на многоярусной трибуне, и воздушный шар скоро поднимется из-за занавеса – бархатного покрывала, которое висит в заднем конце арены. Из-за него появляются все цирковые актеры со своими номерами.

Утром Джаспер показал Нелл кучу газет, тыкая пальцем в рекламные объявления, обведенные рамками. Она изумилась, увидев свое изображение под большим эскизным портретом Джаспера. Ее родимые пятна были четко видны, ноги вытянуты, руки раскинуты, как если бы ее фигурка пролетала через ряды газетного шрифта. «Новейший номер Джаспера Джупитера, о котором говорят все!» Она подумала, что это не может быть правдой; как все могут говорить о ней? Она провела большим пальцем по рисунку девушки и почувствовала себя другим человеком, с которым встречалась лишь мельком. Выдумкой, словно персонаж книги, которую они с Тоби читали вместе.

– Сегодня вечером мы соберем самую большую аудиторию, – сказал Джаспер.

Представление продолжалось шесть дней. Почти неделя полетов над толпой и купания в громе аплодисментов; почти целая неделя рекламы в газетах и на уличных афишах. Актеры не знали, как это удалось Джасперу, почему он так швырялся деньгами. Пегги шептала, что Джаспер пойдет ко дну, что новая трибуна и воздушный шар обошлись ему не меньше чем по тысяче фунтов, которые он не сможет вернуть.

Воздух визжит так громко, что последний арендованный младенец Пегги заливается плачем, но корзина поднимается в воздух. Нелл внушает себе, что все давно усвоено и новый вечер не таит опасностей. Она летала и летала, пока крылья не оставили маленькие треугольные порезы на ее лопатках. Но все равно – в животе образуется пустота, когда ее рывком поднимают вверх, ноги молотят воздух, веревка свисает из подбрюшья воздушного шара. Она старается обрести равновесие, когда ее тело находится в воздухе. Тоби в корзине над ней тянет ее веревки и помогает ей раскачиваться. Это тщательно рассчитанное действие: она не должна запутаться в веревках, которые удерживают шар над землей.

– Узрите! Вот Королева Луны и Звезд, чья кожа испещрена созвездиями, которыми она повелевает!

Плечи ноют, металлическая скоба врезается в подмышку. В ушах звенит. Потом следует рывок, и веревки, удерживающие воздушный шар, туго натягиваются. Что случится, если вбитые колья расшатаются и шар свободно взлетит? Она представляет, как рвутся веревки, как воздух с шумом устремляется ей навстречу, ударяя в конструкцию из плоти и металла. Она видит, как взмывает в ночное небо над городом под корзиной летательного аппарата.

Вздохи и аханье. Теперь она видит их: ряды запрокинутых лиц, ладони, прижатые к губам. Некоторые встают на скамьи, чтобы лучше видеть. Ну вот, она приняла горизонтальное положение – живот втянут, ноги колотят воздух в иллюзии непринужденного движения. Она тянет рычаг, ее крылья со скрипом раскрываются и хлопают за спиной. Тоби сильнее налегает на веревку, и она начинает парить по расширяющейся дуге, проплывая взад-вперед. Она невольно улыбается, даже смеется. Когда ветер свистит вокруг нее, это напоминает ей о силе потока, о том, что нужно отдаться на волю движения. Она взлетает еще выше с сосущей пустотой в животе. Толпа редеет и исчезает, пока ей не начинает казаться, что не осталось никого, кроме нее и Чарли, и она резвится в воде, чтобы рассмешить его. «Смотри на меня!» – кричит она и делает стойку на руках, шевеля пальцами ног. Фигуры, которые она описывала, тучи брызг, которые она поднимала, когда останавливалась и проверяла, любуется ли он ее маленьким представлением… Иногда она прыгала с высоких скал, только чтобы напугать его.

Мой отец продал меня…

Ее желудок спазматически сокращается, и она сглатывает желчь. Она представляет, что ее брат был в доле, что сейчас он в Америке…

– Лунная Нелли! – кричит женщина.

Она еще никогда не слышала этого прозвища. Кто-то повторяет его, и вскоре толпа начинает выкрикивать и распевать:

– Лунная Нелли, Лунная Нелли, Лунная Нелли!

Они вскакивают на ноги и бьют в ладоши, как тюлени ластами. Нелли вытягивается в струнку. Если она прищуривается, то может разглядеть Темзу за трибунами, рыбаков и фонари ночных барж, церковные шпили, словно сотни мачт в речной гавани.

Лондон живет под ней и вокруг нее. Лондон – сказочное место, в существование которого она едва верила, – а теперь его огромные объятия укачивают ее. Каждое утро, когда она просыпается, сияние города освещает ее фургон.

Ей пора произнести строки из «Бури», которые завершают представление, и она бросает их в ночь – слова, которые не вполне понимает, но которые теперь стали такими же знакомыми, как и ее собственное имя.

Спектакль окончился, актеры наши,

Как я уже сказал вам, были духи,

И в воздух, в воздух испарились все.

И как видений зыбкая основа, —

Все башни гордые, дворцы, палаты,

Торжественные храмы, шар земной

Со всем, что есть на нем, все испарится,

Как бестелесные комедианты, даже

Следа не оставляя. Из такого же

Мы матерьяла созданы, как сны[18].

Гром аплодисментов. Кто-то подбрасывает в небо цветы. Букет рассыпается в воздухе и падает на землю. Она смотрит на этих людей, преисполненных восторга от любования чудом. Они видели жонглирующую великаншу, чирикающую бородатую женщину, карлицу на миниатюрном пони, фокусников и акробатов, пожирателей огня и танцующих пуделей и, наконец, ее саму в финале. Они восхищаются ею, хотят быть такими, как она. Всю свою жизнь она держалась скованно, старалась быть незаметной и безгласной. Она не осознавала потенциал, заключенный внутри нее, того, что она может распуститься как цветок, широко раскинуть руки и занять свое место в мире.

Пока работники тянут ее вниз вместе с воздушным шаром, она испытывает головокружительное ощущение оттого, что на протяжении всей ее жизни земля вращалась, пока она оставалась на месте. Теперь она находится в центре событий. Ее жизнь только начинается.

Лишь когда ее ноги касаются земли, она замечает боль, опоясывающую плечи и стреляющую в руки. На ее дублете видна кровь от врезавшихся крыльев.

– Ты снова это сделала, – говорит Стелла, и они смеются, взявшись за руки. Клоун Хаффен Блэк хлопает ее по плечу.

– Ты бы только видела это! Как ты взмыла в воздух! – говорит Брунетт, наклоняясь к ней.

– Мы жарим поросенка, – говорит Виоланте. – Есть добрый эль и сардельки.

Наступило летнее солнцестояние, и деревья вокруг цирка были украшены наподобие оранжереи. Ананасы и арбузы, искусственная зелень, драпирующая шесты. Сейчас темно и не видно швов от папье-маше, а неяркий огонь свечей и масляных ламп скрывает неприглядные детали.

Ее тело еще звенит от пережитого возбуждения, живот слишком напряжен, чтобы ощущать голод. Она следует за Стеллой в тень фургона и садится на одеяло, расстеленное Пегги. Брунетт начинает заплетать волосы Нелл, и она ощущает легкое подергивание на коже головы. Она ненадолго закрывает глаза, а когда открывает их, то видит троих мальчишек, глазеющих на нее.

– Хотите кусок свинца за волшебное зрелище? – рычит Стелла, поднимая пистолет, и они смеются, когда мальчишки убегают в ночь.

– Должно быть, ты очень грозно выглядела в Варне, – говорит Пегги.

– Мне нравилось быть в самой гуще и носить пару пистолетов за поясом. – Стелла изображает, как скачет на лошади и палит из обоих стволов, щелкая пальцами. – Потом я с другими женщинами целыми днями сидела на холме Кэткарта[19] и наблюдала за сражениями. Дэш скакал на великолепном строевом коне, и на него было приятно смотреть. Я всегда выделяла его среди других, еще до того, как мы познакомились. Он был нашим любимчиком.

Она протягивает руку, чтобы наполнить стакан Пегги, которая не дотягивается до края бочонка.

– Я и сама могу, – резко бросает Пегги.

– Я только хотела помочь, – примирительно отвечает Стелла.

– Я не ребенок. – Пегги выхватывает у нее стакан и поворачивается к Брунетт. – Абель недавно искал тебя.

Брунетт слишком сильно тянет за косу, и Нелл морщится от боли.

– Я знаю.

– К чему эти поиски? – игриво спрашивает Стелла и начинает щекотать Брунетт. – Вижу, у тебя есть секрет. Какой? Что на этот раз?

Брунетт отшатывается в сторону и замахивается на Стеллу.

– Прекрати! – визжит она.

– Расскажи мне, – настаивает Стелла.

– Ладно, ладно. – Она разглаживает смятое платье. – Обещаешь, что не будешь потешаться надо мной?

– Я никогда не потешаюсь над тобой, – с наигранным простодушием отвечает Стелла. – Не мое дело, если твой возлюбленный не достает тебе до плеча…

Брунетт возмущенно смотрит на нее.

– Обещаю, обещаю!

– Ну, что там? – спрашивает Пегги.

Брунетт набирает в грудь побольше воздуха.

– Он хочет жениться на мне.

Стелла застывает на месте, улыбка Пегги испаряется.

– Что?

– Боже правый, – шепчет Пегги. – Ты этого не сделаешь, правда?

– Он хочет только выставить тебя напоказ, – говорит Стелла. – Хочет превратить тебя в следующую Джулию Пастрану.

– Ты просто завидуешь тому, что кто-то любит меня, – говорит Брунетт, и ее глаза превращаются в узкие щелочки.

Стелла фыркает.

– Я не променяю свою жизнь ни на что другое. Лучше поостерегись и не выбрасывай все, чего ты достигла.

– А может быть, я не хочу, чтобы толпы людей ежедневно пялились на меня. Может быть, я просто хочу найти место для спокойной жизни, где я буду собой?

– А феи там тоже будут? И луна, сделанная из сыра? Легко говорить, что тебе хочется иметь место для житья-бытья, но кто будет платить за это? Думаешь, ты сможешь наняться на фабрику или служить в богатом доме? Посмотри на Пегги. Мир счел ее негодной и бесполезной, но лучше такая жизнь, чем все, что она имела раньше.

– Не говори за меня… – начинает Пегги, но Стелла перебивает ее.

– Ты слишком высокая, и тебя выгонят на улицу, как только ты заболеешь, как только у тебя разноются кости…

– Кто такая Джулия Пастрана? – вмешивается Нелл отчасти для того, чтобы предотвратить ссору.

– Женщина-медведица, – говорит Стелла и продолжает вкрадчивым эстрадным тоном: – Набальзамированная диковина!

– Кем она была? – настаивает Нелл.

Стелла вздыхает.

– Я забываю, что раньше ты жила в дикой пещере.

Нелл внимательно слушает, пока Стелла объясняет, что лицо и тело Джулии заросли густыми волосами, поэтому муж показывал ее за деньги и называл ее то Леди Бабуин, то Женщиной-Медведицей. Когда она и младенец умерли через несколько дней после родов, ее муж увидел еще более выгодную возможность демонстрировать ее труп. Нелл хочется спросить, каким образом, но Стелла продолжает рассказывать так же невозмутимо, как если бы речь шла о погоде. Она объясняет, что Джулию выпотрошили и набальзамировали, а потом напялили на нее красное платье, которое она любовно сшила собственными руками. Ее крошечного волосатого младенца нарядили в костюмчик и выставляли заспиртованным в большой банке рядом с ней. Они побывали во всей Европе и в Лондоне тоже.

Наступает пауза. Нелли тяжело сглатывает. Собственный муж Джулии сделал это.

– Я видела ее, – говорит Стелла. – Я пошла посмотреть на нее и на ее младенца. Не знаю почему. Это было в Риджентс-Гэллери, четыре года назад. Диккенс приходил туда, и Уилки Коллинз тоже. – Она зажигает спичку и держит ее возле ноги, прижигая волосы. – И не смотри на меня так: ты сама попросила. Я могла бы рассказать тебе не менее ужасные истории про мастеров и работяг на фабрике.

Стелла пожимает плечами.

– Мы все выбрали такую жизнь, пусть даже не с самого начала, верно? – Она поворачивается к Брунетт. – Ты ушла из дома ради этого. А Пегги нашла Джаспера, когда ей едва исполнилось двенадцать лет, и упросила его сделать ее следующей Лавинией Уоррен. Если бы я могла вернуться в прошлое, то сделала бы такой же выбор. Где еще мы можем прославиться за то, кто мы на самом деле?

– За нашу внешность, а не за то, какие мы на самом деле, – поправляет Брунетт.

– Чушь. Я была нищей подзаборницей, не стоившей и плевка от джентльмена. А благодаря этому источнику моей силы… – Она улыбается и тянет себя за бороду. – …благодаря этому я побывала в Вене, Париже и Москве. Я делала то, что мне нравится. Я заработала достаточно денег, чтобы моя мамаша перевернулась в гробу. Я могла бы назвать вам тысячу людей, чья жизнь стала лучше, ярче и богаче из-за цирковых представлений.

Она берет Нелл за руку и подносит к ней зажженную спичку, чтобы подпалить волосы. Нелл смотрит на белое пламя; она не шевелится, не вырывает руку. Раздается тихое шипение, и в нос шибает кислым дымом.

– В Америке некоторые «чудеса природы» зарабатывают пятьсот долларов в неделю. Пятьсот долларов!

– Стелла умеет красиво говорить, – с быстрым смешком произносит Брунетт. – Но она боится натуралистов и лекарей. Поэтому она то и дело упоминает о Джулии. Она боится, что они хотят заполучить ее лицо. Что они освежуют ее и утопят в джине, когда она умрет.

– Заткнись! – рявкает Стелла. – Абель будет выставлять твои кости, как сделали с великаном Бирном[20].

Потом они умолкают, и Пегги заводит тихую песню без слов. Но несмотря на колючий страх, засевший внутри после истории о Джулии, Нелл сознает, что сейчас ей легче на душе, чем когда-либо раньше. Стелла кладет руку ей на бедро, а Брунетт снова начинает заплетать ей косу. Приближаются чьи-то шаги. Нелл поворачивается, ожидая увидеть Абеля, но это Джаспер. Он улыбается, и его зубы блестят в свете свечи.

– Лунная Нелли, – говорит он и протягивает руки. Он пьян; его слова звучат невнятно и сливаются друг с другом. – Что за представление ты устроила! Я должен тебя кое с кем познакомить.

– Но…

Он хватает ее за руки с такой силой, что сопротивление бесполезно. Женщины отодвигаются и смотрят, как ее уводят. Нелл чует запах джина в его дыхании, когда он провожает ее в свой фургон.

– Мистер Ричардс, – мычит Джаспер. Внутри стоит мужчина с записной книжкой в руках.

В фургоне Джаспера просторнее, чем у нее. Полы застелены турецкими коврами; его лицо глядит с сотен афиш на стенах. Он улыбается с лампы, с сигарной коробки, даже с курительной трубки.

– Ах, Лунная Нелли, – говорит мужчина и откладывает карандаш. Он смотрит так, словно хочет целиком вобрать ее в себя своим взглядом. – Восьмое чудо света.

– Да, Лунная Нелли. Знаете ли, это я придумал ей такое прозвище, – бормочет Джаспер, и Нелли хмурится, готовая разоблачить эту ложь. – Посмотрите, какое чудо я из нее сделал. А я знал, знал это с тех пор, как увидел ее танец. Другой мог бы не сообразить, но у меня особое чутье.

– Скоро вся страна свалится от приступа Нелли-мании.

Джаспер смеется, но его глаза остаются серьезными.

– Вы хотите сказать, от приступа Джасперо-мании.

Нелл пятится к двери, но Джаспер кладет руку ей на плечо.

– Этот человек хочет превратить тебя в гипсовую статуэтку, – шепчет он.

Она чувствует его дыхание у себя на шее. Он крепче сжимает ее плечо.

– Но ему нужно снять мерку с тебя, чтобы сначала вылепить тебя в глине.

– Я уже вижу это, – говорит мужчина и мнет в руках воображаемый комок глины. Он рассказывает Нелл о фигурках знаменитостей, которые выпускают на его заводе в Стоке: о статуэтках убийцы Палмера, Диккенса, самой королевы Британии и мисс Найтингейл, с ее фонарем. Теперь эти фигурки украшают каминные полки в домах среднего класса в Фулхэме, Баттерси и Клэптоне.

– Я завидую любому бизнесу, основанному на механической энергии, – говорит Джаспер. – Никаких болтливых конюхов, ленивых работников или актеров, выклянчивающих повышение. Ах да, не забудьте добавить крылья, которые она носила во время представления! Без них она будет очередной никчемной «леопардовой девушкой».

Но мужчина не берет свой карандаш. Он смотрит на Нелл.

– Ваша мать испугалась леопарда на позднем сроке беременности?

Она с трудом удерживается от смеха. Ну конечно, всегда во всем винят матерей.

– В окрестностях Гастингса нет леопардов, сэр.

– Тогда это был передвижной цирк. Должно быть, она увидела зверя там. Или, возможно, местный моряк выловил страшную пятнистую рыбу. – Он кивает, увлеченный собственными словами. – Знаете ли, мой отец изучал тератологию, или науку о монстрах.

– Мой маленький монстр очень хорошо служит мне, – говорит Джаспер. – У меня почти не остается времени на другие дела. Даже сегодня я собирался посетить кредитора для очередной выплаты, но задержался из-за интервью с рекламодателем.

Кредитор, думает Нелл. Это объясняет его внезапное богатство.

– Кредитор? – спрашивает мужчина.

– Замечательный человек. Его лавка находится на Бик-стрит. Он повернул мою удачу в нужную сторону.

– Один из тамошних ростовщиков убил моего друга. Ему нравится, когда его называют Шакалом. Время от времени он примерно наказывает несостоятельных должников. Вам следует проявлять осторожность.

– Осторожность! – восклицает Джаспер. – Думаю, он может подождать с уплатой хотя бы один день. Завтра я решу этот вопрос. – Он стучит пальцем по блокноту. – Вы собираетесь рисовать ее? На самом деле, не знаю, почему вы не могли бы работать по ее визитной карточке.

– Я могу предложить вам спичечные коробки с ее изображением. Диванные покрывала, даже пианино и зонтики.

– Пока хватит и статуэток, – ворчит Джаспер.

Ей остается только стоять на месте, пока мужчина рисует карандашом длинные штрихи, не отрывая взгляда от ее обнаженных рук и ног. Лампа с зеленым стеклом создает у нее странноватое впечатление, будто она находится в подводном царстве. Джаспер – это морской колдун, думает она. Недобрый волшебник, создающий для нее новый образ бытия, которого она жаждет и одновременно страшится. Место, где ей одновременно удобно и неудобно.

– Ну вот, готово! – говорит мужчина и захлопывает свой блокнот.

Когда Джаспер разрешает ей уйти, Нелл на негнущихся ногах выходит наружу. Она ощущает призрачные отметины там, где он сжимал ее руку, по-прежнему чувствует шепоток его дыхания над ухом. Она передергивает плечами. Посмотрите, какое чудо я из нее сделал. Мой маленький монстр. Однако он выделил ее номер на фоне остальных, сделал ее звездой своего шоу. Он превратил ее во что-то. Она заметила, как Стелла смотрит на ее афишу с чем-то вроде неподдельной печали; Стелла, которая раньше была гвоздем программы.

– В чем дело? – спрашивает Виоланте, который катит огромный бочонок с медовухой и ненадолго останавливается рядом с ней.

Она качает головой.

– Ничего особенного.

Кусты благоухают разбрызганными духами и цветочным маслом, фонари развешаны на деревьях, как волшебные канделябры. Нелл кажется, будто она попала в зачарованный мир. Человек на ходулях, пироги, начиненные живыми скворцами, медведь в кожаном наморднике, которого ведут на поводке. У нее кружится голова, хотя она ничего не пила. Кто-то видит ее и указывает пальцем.

– Это она, – говорит кто-то. – Лунная Нелли.

Женщины покинули свое прежнее место возле фургона. Она ищет их и обнаруживает, что они тоже искали ее и хотели убедиться, что с ней все в порядке. Стелла поднимает руку в молчаливом приветствии. Пегги объезжает верблюда, Брунетт разговаривает с Абелем возле деревьев. Нелл знает, что «человеческие курьезы» служат нарядными игрушками для пьяных щеголей. Стелла рассказывала ей о заведениях, где джентльменов обслуживают великанши и горбуньи, девушки с высохшими руками. Эта иная, внешняя жизнь рыскает в тенях, щелкает зубами и разбрасывает вокруг свои щупальца, чтобы засосать ее. Там гораздо хуже, чем когда-либо было в ее деревне. Стоит только оступиться и упасть. Сорваться с канатов и истечь кровью гораздо легче, чем оступиться в жизни и окончить дни на засаленном матрасе в грязном переулке со сторожем у двери. С лекарем, который будет измерять ее жизнь кронциркулем. С человеком, который называет себя тератологом. И все это время Джаспер держит ее жизнь у себя в руке, ходит между фургонами и сознает власть, которой обладает. Он купил ее, оторвал ее от брата. Она прикасается к боку, как будто хочет заткнуть внезапно открывшуюся рану.

Нелл бежит по тропинке, и гравий летит у нее из-под ног. А потом она видит Тоби со сгорбленными плечами, как будто его брат уже занял место, которое ему причитается в мире. У нее сжимается сердце. Тоби, с его темно-синими глазами и необузданными кудрями.

Тоби

Свиная шкурка шкварчит, темнеет и лопается, и Тоби поворачивает вертел, поливая тушку из банки с вытопленным жиром. Он нарезает куски мяса на тарелку для джентльмена в сюртуке. Мужчина смотрит сквозь него, как будто мясо появляется из воздуха, а поросенок жарится и поворачивается самостоятельно. Но Тоби привык быть невидимым; он пожимает плечами и берет монеты.

Внезапно раздаются резкие хлопки, и Тоби машинально закрывает лицо ладонями. Фейерверки, думает он, это просто фейерверки. Они взрываются в небе и свистят, как мортирные залпы. Ему хочется снова находиться в пути, нигде не задерживаться надолго, оставить воспоминания позади. Но они постоянно находят его, пробиваются к нему, просачиваются через щели в его фургоне.

Трус. Трус. Трус.

Портвейн, словно кровь, расплескивается по платью Брунетт. Тоби держится за живот. Это всего лишь портвейн. Если бы Джаспер был здесь, он бы утешил брата. «Я тоже там был, – сказал бы он. – И меня не посещают призраки прошлого. Что касается Дэша… что сделано, то сделано. Прошлого не вернуть, и мертвые не возвращаются к жизни».

Он вспоминает тот день, когда его пароход достиг Балаклавы после штурма. Пушки бухали на батареях, корабельные мачты ломались, как спички. Вода в гавани была завалена плавучим мусором. Одно бревно плавало, как труп. Он пригляделся и отпрянул: это и был труп. А потом он увидел Джаспера, стоявшего на понтоне по стойке смирно, и радостно вскрикнул от узнавания.

– Сюда, – сказал Джаспер, а потом увидел его лицо и улыбнулся. – Это война, а чего ты ожидал? Утреннюю песню в исполнении женского хора?

Джаспер рассмеялся, и Тоби присоединился к нему, но смех застрял в горле, как будто он подавился рыбьей костью.

– Я скучал по тебе, – наконец сказал он.

Но его слова пропали впустую; Джаспер уже махал человеку, стоявшему на берегу.

– Дэш! – крикнул он, и Тоби постарался скрыть свое разочарование. – Давай сюда!

Дэш присоединился к ним, едва кивнув Тоби. Он пошел вперед с Джаспером, и Тоби улавливал лишь обрывки их разговора. Они беседовали о незнакомых ему людях и о событиях, которых он не видел. Тоби открыл было рот, но обнаружил, что ему нечего сказать. Его передернуло от гнева из-за того, что Дэш даже не попытался вовлечь его в разговор, а брат казался далеким и отстраненным. Из-за того, что через несколько недель его место должен был занять другой человек.

– Я останусь… Мне нужно, чтобы выгрузили мой фургон. Лошадь и оборудование, ты же понимаешь, – сказал Тоби в надежде на то, что брат согласится подождать вместе с ним.

Джаспер пожал плечами.

– Как хочешь.

Когда они уходили, он услышал слова Дэша:

– Но русская засада! Ты видел, как тот парень полетел со своего жеребца…

Грязь расступалась и чавкала под ногами, когда Тоби бродил между несчастными мужчинами с глазами затравленных собак. Он представлял, как выезжает на арену на спине верблюда рядом с Джаспером, и дышал через носовой платок. Гангрена, полуживые скелеты, вонь дерьма и рвоты.

Повсюду были видны свидетельства истинности депеш Рассела.

На второй день генерал приказал ему найти двух здоровых солдат. Он нашел немного пьяного Джаспера в компании Дэша.

– Ты слышал, как буря занесла басовый полковой барабан на русские позиции? – со смехом произнес Дэш.

Тоби отключился от них, ощущая отрешенность от происходящего. Он не понимал, чему они могут радоваться, как их боевой дух может оставаться настолько высоким. Вероятно, богатство Дэша предохраняло их от худшего: их полковой шатер был самым большим и прочным. Вероятно, их полк не участвовал в самых кровавых битвах, и они все еще оставались новобранцами, восхищенными новизной впечатлений. А возможно, им было просто наплевать на ужасы войны; им нравилась свобода действий, они упивались наслаждением ближнего боя и жизни, бесконечно далекой от душных лондонских гостиных. То обстоятельство, что они с Джаспером настолько различались в понимании вещей, в осознании происходящего, делало Тоби еще более одиноким.

Джаспер похлопал Дэша по плечу, и Тоби вздрогнул. Они с братом расстались меньше месяца назад. Каким образом Дэш мог вот так просто заменить его?

– Нормально, Томми? – окликнул Дэш.

Томми? Тоби был слишком изумлен для ответа. Пока он лежал без сна, одолеваемый черной завистью к Дэшу, то вдруг понял, что ничего не значит для этого человека. Брат Джаспера не был для него даже раздражающей соринкой в глазу; Дэш не тратил на него свои чувства. Тоби предпочел бы ненависть Дэша.

– Тоби, – с ухмылкой поправил Джаспер. – У тебя память дырявая как решето.

Еще до Тоби дошло, что Дэш не помнил его имени, поскольку Джаспер никогда не говорил о нем. С другой стороны, даже нижайшие подчиненные в старой конторе Тоби все знали о Джаспере.

Тоби опустил голову и расчистил место для своей первой фотографии. Он отпихнул ногой сломанный картуш и человеческую челюстную кость и передал своему брату и Дэшу новые сапоги. Потом нырнул под накидку и увидел, что Джаспер смотрит не в объектив аппарата, а на Дэша. Его брат смотрел так, словно не мог поверить, что они были друзьями. Тоби хорошо знал этот взгляд, потому что он сам всегда так смотрел на Джаспера. Знаете ли, это мой брат. Очередная мысль ощущалась как удар под дых: Джаспер собирается выбрать Дэша своим братом.

Когда он обработал снимок и получил маленькую фотокарточку, то почти поверил в безмолвную историю, которую она рассказывала. Это была сцена братского единения. Двое веселых парней, связанных узами пройденных боев. Меньше чем через месяц эту фотографию могут напечатать в тысяче газет, и люди по всей стране увидят ее. Они придут к выводу, что все замечательно. Какая опрятная палатка! А сапоги – на них нет ни пятнышка! Что там на походном столике, бутылка виски? Они там отлично проводят время! Рассела можно считать князем лжи, распространителем слухов, продажным шоуменом.

Подземные телеграфные линии, протянутые от Балаклавы до Хутора, передавали мгновенные сообщения. Сотни историй могли быть рассказаны и отправлены за считаные секунды, тысячи интерпретаций единственного сражения. Это была новая, механизированная война, где журналисты смешивались с войсками, а новые изобретения обладали поражающей силой. Фотографии Тоби могли поведать историю так, как никому не удавалось раньше. Симпсон мог рисовать свои акварели, а Рассел – плести свои словеса, но публика больше всего доверяла фотографиям.

– Просто… не знаю, но это похоже на обман, – обратился Тоби к Джасперу через несколько дней. – На ложь.

– Вся история является вымыслом, – заметил Джаспер, окунавший тряпицу в машинное масло и смазывавший ствол своей винтовки. – Я же говорил тебе раньше. Все люди – лжецы, независимо от того, знают они об этом или нет. Знаешь, что такое предубежденность? Ты можешь описать здешнюю жизнь как ужасную и невыносимую, а я буду говорить об упоении битвой, и кто из нас будет прав? Или, к примеру, я могу называть Дэша отличным парнем и добрым другом, а жена солдата, которого он застрелил, назовет его чудовищем. Не бывает простых ответов.

– Чудовищем, – повторил Дэш. – А что, мне нравится.

Джаспер прикоснулся к руке Тоби и прошептал:

– Ты слишком забиваешь себе голову разными ненужными вещами.

На мгновение все стало так, как прежде, и Тоби вспомнил, как они вместе строили планы насчет цирка, испытывая особую близость, которая существует между родственниками. Он был уверен, что через месяц их отношения восстановятся.

В тот вечер Тоби снова рассмотрел сделанную им фотографию в колеблющемся свете лампы. У него подвело живот при виде беззаботного смеха Джаспера и Дэша, в то время как он сам оставался невидимым. Он провел пальцем по груди Дэша и на секунду представил русскую пулю, вонзившуюся в его сердце. Он представил, как занимает опустевшее место рядом с братом. Потом он нахмурился и отбросил фотографию, испытывая отвращение к себе.

Любая история – это ложь.

Дэш не был чудовищем. Тоби понимал, что это всего лишь человек, который глубоко неприятен ему. Он ненавидел Дэша, потому что Джаспер был слишком привязан к этому щеголю.

И фотография не была ложью – не больше, чем любая другая история. Довольство Дэша и Джаспера было реальным, а Тоби лишь исполнял приказы. Он тряхнул плечами, как будто пытаясь уменьшить вес, давивший на него.

Когда Нелл появляется перед ним, он не может прочитать выражение ее лица. Она запыхалась, ее волосы растрепаны.

– Что случилось? – спрашивает он и откладывает щипцы.

– Пойдем со мной, – тихо говорит она.

Он оглядывается, нет ли рядом Джаспера.

– Он в своем фургоне.

Она вдруг понимает, что он хочет сохранить их близость в секрете от своего брата. Тоби испытывает смутное ощущение вины, но оно даже приятное. Никто не смотрит на них. Тройняшки танцуют в центре круга, где люди свистят и хлопают. Пегги стоит спиной к ним и предлагает пьяным солдатам покататься на верблюде по шиллингу за прогулку.

Он следует за Нелл, мигает, чтобы приспособиться к темноте, и спотыкается о ветки с фигурно остриженного куста. Кровь стучит в его барабанных перепонках. Он ковыляет за ней по гравийной тропинке, мимо скелета игуанодона с несколькими выбитыми костями, висящими на проволоке. Она подходит к краю парка развлечений, к узкой беседке с деревянными скамьями и единственным фонарем.

Она останавливается, и он едва не врезается в нее сзади. Ее глаза поблескивают в лунном свете. Они стоят так близко, тут только они вдвоем и слабые крики, которые доносятся от костра. Он хочет спросить, зачем она привела его сюда, но сердце колотится слишком быстро, язык едва ворочается во рту. Земля влажная от росы, и в небе висит желтый полумесяц.

Он пытается проверить, не следит ли кто-нибудь за ними. Его посещает мимолетная мысль, что Джаспер подговорил ее сделать это; что Джаспер поджидает в тени с кривой улыбкой и хочет посмотреть, как Тоби предаст его.

– Тоби, – шепчет она.

Нелл кладет ладонь на его запястье. Она гладит его руку, сначала осторожно, а потом более настойчиво, как будто исследует вены и поры на его коже. Она закрывает глаза. Может быть, она представляет кого-то еще на его месте.

Момент длится, как будто подвешенный во времени на невидимой нити. Он боится дышать, боится говорить, словно любое движение может все испортить. Если бы он был Джаспером или Дэшем, то заключил бы ее в объятия и привлек к себе. Но что, если он все неправильно понял и она оттолкнет его? Что, если он испугает ее? Но этого почему-то достаточно; это все, что ему нужно. Ее пальцы прикасаются к его груди, и он сосредотачивается на изгибе ее рук. Ее тело прижато к его телу. От нее приятно пахнет древесным дымом и гвоздикой.

Ни одна женщина не находилась так близко к нему, хотя он посещал бордель вместе с Дэшем и Джаспером в те дни, когда они еще не познакомились со Стеллой. Он заплатил деньги, потому что было бы грубо отказаться, и сидел рядом с девушкой на разровненном граблями земляном полу с маленькой печкой, горевшей в углу. Было очень холодно. Она была робкой темноволосой малышкой, и когда она начала снимать ночную рубашку, он покачал головой. Он рассказывал ей всякую бессмыслицу о цветах, которые замечал в поле. О георгинах и анемонах, обтрепанных и пожухших поздней осенью. О шиповнике и боярышнике, дикой петрушке и мяте на пехотном марше, когда они были растоптаны под ногами и воздух благоухал их запахами. Разумеется, она не понимала его слов. Он даже не знал, на каком языке она говорит. Но он слышал, как Джаспер и Дэш перекликаются за стеной. «Я беру что хочу!»

Прикосновение щеки Нелл к его щеке действует как удар хлыста. Он почти беззвучно ахает, сам себе не веря. Она привлекает его ближе, прижимается к нему, и он хочет поцеловать ее, но боится, что сделает это неправильно и она посмеется над ним. Тоби слишком привык оставаться за кулисами, находиться под темной накидкой фотографа, быть сторонним наблюдателем. Он закрывает глаза. В голове сплошной туман. Он не может думать, не может сосредоточиться, и ему отчего-то хочется плакать. Она не может испытывать влечение к нему, это невозможно, если она может рассчитывать на ласки Джаспера.

Он слышит, как кто-то зовет его по имени из-за деревьев. Должно быть, брат приглашает его выпить или хочет сообщить что-то новое.

Он крепче держит Нелл. Что скажет Джаспер, если обнаружит их в таком состоянии? Не важно, что Тоби увидел ее первым, что он часто видит, как Джаспер выходит из фургона Стеллы поздно вечером и ночью. Брат защитил его, и теперь он обязан ему своей жизнью. Это простая сделка.

Мы братья, мы связаны навеки.

– Останься, – шепчет Нелл.

Она не понимает, она не может понять. Он резко отстраняется. Он обязан, у него нет выбора. Темный, мерцающий страх: если бы он задержался еще на мгновение, то не смог бы отпустить ее. Теперь он всегда будет жаждать этого и долгие годы будет с болезненной остротой желать ее.

Когда он поспешно пробирается между беседками, то по-прежнему ощущает ее прикосновения на своей коже, как если бы ее пальцы были кистями художника. На свету его изумляет, что руки выглядят точно так же, как раньше: молочно-белые, пухлые, с редкой россыпью веснушек. Он видит впереди своего брата, и в этот момент он ненавидит его. Ему хочется быть одному. Он должен разобраться в том, что произошло. Мир прошелся по нему наждачной бумагой и оставил испуганного мальчишку.

– Вот ты где! – восклицает Джаспер, перебираясь через бревно с искусственным мхом.

Тоби отступает на шаг от него. В глазах его брата плещется паника. Он знает. Он видел их вместе. А если не видел, то секрет написан на лице.

– Прости, пожалуйста, – говорит Тоби.

– За что? – Джаспер подходит ближе и перебирает кожу на шее. – Кто-то убил одну из коз Стеллы.

– Как? Почему?

– Ей перерезали горло.

– Кто? Уинстон?

– Нет, – говорит Джаспер. – Я знаю, кто это был. Я не думал, что он сможет… Проклятье!

Тоби следует за Джаспером к трупу животного. Коза лежит на боку, густая бородка пропиталась кровью, глаза уже помутнели. Мухи и осы жужжат над раной. Между зубами зажата монетка.

– Кто это сделал? – спрашивает Тоби.

– Шакал, – медленно, на выдохе отвечает Джаспер.

Нелл

Нелл лежит на матрасе, переживая начатое ею. Начатое, но не законченное. Его тело, прижатое к ее телу, его тепло и сила. Она слышит, как Стелла, Брунетт и Пегги возвращаются из парка развлечений, как звенят их высокие голоса. Одна из них играет на губной гармонике. Часто бывает, что они вваливаются в ее фургон и засыпают у нее на кровати, сплетая конечности.

– Ты там жива? – окликает Стелла, стуча в дверь ее фургона.

– Все нормально, – откликается Нелл.

Их смех стихает, и Нелл натягивает одеяло себе на голову. Она гадает, что они сказали бы о Тоби, если бы знали. Могли бы они остановить ее? Особенно если бы верили, что он может хотеть ее… если бы она сама могла поверить в это.

Она мечется в полусне. Ее разум возвращается к тому моменту в беседке за деревьями, к той дерзкой попытке. Она надеется, что скоро появятся новые воспоминания, которые вытеснят прежние. Утром они снова увидят друг друга. Ее сердце учащенно бьется от этой мысли. Она представляет, как сидит у огня и жарит бекон, как он подойдет к ней и возьмет ее за руку. Она представляет, как они будут читать вечером, постепенно приближаясь друг к другу. Электризующее прикосновение ее рук.

Но в ярком утреннем свете она снова становится испуганной и неуверенной в себе. Она смотрит на родимые пятна на своих руках и ногах, прежде чем натянуть штаны. В этой новой одежде ее отметины чешутся гораздо слабее, тело больше не горит.

Снаружи, в парке развлечений, царит тишина. Никто еще не проснулся, даже конюхи. Она знает, что оставаться одной бывает опасно, что два дня назад несколько пьяных ополченцев напали на девушку, но утро кажется совершенно безмятежным. Она прогуливается до беседки, теперь усеянной пустыми бутылками, обертками и рыбьими скелетами, как будто хочет увидеть призрачные образы себя и Тоби, напомнить себе, что это было на самом деле. Она не будет искать его, но подождет, пока он найдет ее.

День проходит в приступах надежды и моментального уныния. Она смотрит на очередь перед его фотографическим фургоном; кажется, что все горожане ждут, пока он запечатлеет их подобия на фотоснимках. Ей кажется или там больше девушек, чем обычно? Они смеются и подталкивают друг друга локтями. Она вспыхивает, когда думает о том, как он смотрит на них через линзы, оценивает их бледные щеки, мягкие волосы, белоснежные руки.

Его взгляд скользит мимо нее во время представления, когда он забирается в корзину воздушного шара, а она раскачивается под ним. Она чувствует себя изможденной, несчастной, выпитой до дна.

– Лунная Нелли! – распевают зрители. – Лунная Нелли!

После окончания шоу Джаспер показывает ей газету. На рисунке в дальнем углу изображен леопард с головой девушки, которого он тянет за собой на поводке. Существо улыбается кроткой, покорной улыбкой. «Новейший экспонат Джаспера Джупите-ра, – написано внизу. – Чарующее существо из Эпохи Монстров».

– Вот, – говорит он и тычет пальцем в бумагу. – Вот он я!

Он показывает ей новые статьи, раскладывает перед ней свежий номер «Панча».

– Не все отзывы положительные, – замечает он. – Но смысл в том, что все говорят о нас.

Она поднимает журнал ближе к свету.

«Судя по всему, в образе Лунной Нелли вкус к чудовищным зрелищам наконец достиг апогея. Она присоединяется к знаменитой Галерее Уродов…»

Слова расплываются перед глазами.

«Мы не можем понять причину ныне преобладающей тяги к уродству, которая вырастает на том, чем она питается».

Она смотрит на свою руку, сгибает и разгибает пальцы.

Чудовище? Она обычная девушка. Ярость тугой петлей перехватывает горло.

– Это привлечет массу новых зрителей, – бормочет Джаспер, вырезающий статью из журнала.

Нелл не отвечает. Она игнорирует крики Стеллы, приглашающей выпить с ними, и удаляется в свой фургон. Она ждет, когда Тоби придет почитать с ней, но проходит час, потом другой, а он не приходит. Чтобы отвлечься, она перелистывает том «Волшебных сказок». Девушек вознаграждают королевствами, уродства приводятся в пример как наказание свыше. Жадный горбун проклят вторым горбом на груди; злопамятная сестра получает второй нос. Нелл вспоминает тот день на рынке вместе с ее отцом и братом. Люди сторонились ее, как будто боялись неведомой угрозы. Могли ли они думать, что ее отметины были наказанием за некое зло, скрытое в ней? Она была ребенком, ей едва исполнилось четыре года. Какой силой она могла обладать, какой вред она могла причинить им?

Нелл продолжает чтение. Ганс сбрасывает свои ежовые колючки. Чудовище превращается в красавца. Обрубленные запястья девушки вырастают обратно. Гармония восстановлена, как будто обыденная нормальность – это лучший способ существования, награда за хорошее поведение. Она представляет, как Чарли взмахивает волшебной палочкой и убирает ее родимые пятна. Разве она неправа, если больше не хочет видеть свои руки белыми и обычными, но радуется своим отметинам? Нелл думает о разных вещах, которые она не делала, о танцах, которых она сторонилась, поскольку боялась, что ее поднимут на смех. Слова Стеллы эхом звучат у нее в голове. У тебя есть возможность провести всю жизнь в семье, которая тебя обожает и считает особенной.

Она захлопывает книгу.

Лежа на кровати, она слышит, как Тоби и Джаспер смеются в своем фургоне. Звякает хрусталь, и ревность вонзает в нее свои когти. Растущая ярость, бешенство, которое созревало в ней с тех пор, как отец продал ее… Теперь она понимает, что держала взаперти и хоронила в себе все эти долгие годы. Она смотрит через щель между досками, и полная луна смотрит на нее в ответ. Луна похожа на материнский глаз, благожелательно наблюдающий за ней.

Ее печаль проходит, и когда две недели в Лондоне превращаются в три, а потом в четыре недели, она больше не горюет и смиряется с тем, что Тоби не хочет быть с ней либо всегда будет отдавать предпочтение Джасперу. Ее радует наплыв зрителей и ежевечерние песнопения: Нелли-Луна, Нелли-Луна! Ощущение, что ею восхищаются. Ощущение собственной важности. Ее ноющее тело заполняет восторг представления, пока она не забывает об усталости.

Доставляют статуэтки; афиши с ее лицом расклеивают на бортах омнибусов. Приземистый мужчина в костюме, испачканном мясной подливкой, приносит целый ящик спичек. Нелл берет один коробок. Она изображена на этикетке посредине полета: тело вытянуто в струнку, металлические крылья раскрыты за спиной. Нелл вспоминает Бесси – девушку, изображенную на пакетах с засахаренными фиалками.

«Спички Твистера», – читает она. И ниже, более мелким шрифтом: «Освети комнату, как Лунная Нелли».

Она собирается чиркнуть спичкой, когда кто-то кладет руку ей на плечо. Она поворачивается и в первое мгновение не узнает его. Ей кажется, что это кто-то из зрителей: простодушное лицо, мятая кепка в руках. Края его штанов обтрепались, как старая картофельная шкурка.

Потом она ахает и роняет коробок.

– Чарли!

Ей нужно обнять его, но она словно приросла к месту.

– Чарли, – повторяет она. Даже его имя звучит непривычно и чужеродно. – Что ты тут делаешь?

– У нас мало времени. – Он прикасается к ножу на поясе, и этот жест выглядит так беспомощно, что она с трудом сдерживает смех. – Где он?

– Чарли…

– Поторопись, пока Джаспер не видит нас. – Он оглядывается по сторонам. – Кто-нибудь наблюдает за тобой? Я сказал им, что пришел сюда починить седло.

Она качает головой.

– Но… но я не хочу уходить.

– Что?

– Мне здесь нравится, Чарли. Я счастлива.

Он смотрит на нее. Его голос звучит сдавленно, как будто он сдерживает слезы.

– Я все потратил, – говорит он. – Все деньги, которые откладывал на будущее. Я не знал, куда тебя увезли.

Его глаза бегают вокруг. Он смотрит на фургоны, купающиеся в летней жаре, на пуделей, обнюхивающих лоток с имбирными пряниками. Она понимает, что он ожидал увидеть. Пленницу в цепях, запертую в башне.

– Если ты счастлива, то могла бы написать мне! Могла бы дать весточку о себе.

Как она могла сказать ему, что считала его в доле со своим отцом и думала, что он продал ее ради переезда в Америку? Она склоняет голову.

– Мне очень жаль.

– Я думал, что ты умерла.

Нелл не может глядеть на него, боится представить, что ему пришлось вынести.

– Как ты все-таки нашел меня?

Он горько смеется.

– Это было нетрудно. Па сказал, что ты убежала из дома, но потом он напился и рассказал правду. Афиши были повсюду, поэтому я следовал за ними, а потом мне сказали, что Джаспер поспешил в Лондон. Твое лицо… Я видел его на омнибусе. – Он шаркает башмаками в пыли. – И вот я пришел сюда, как было написано в рекламе.

– Чтобы забрать меня домой.

– Да. Чтобы забрать тебя домой.

Чарли смотрит на сестру, как будто впервые замечает ее. Ее красные штаны и рубашку с рукавами, закатанными по локоть. Она вспоминает тяжелое холщовое платье, которое каждый день носила в поле, как она промокала по пояс в дождливые дни.

Нелл принужденно улыбается.

– Пойдем, – сказала она. – Я покажу тебе зверинец.

Они проходят мимо клеток с животными. Тигр в ошейнике на цепи, лама, привязанная к столбику. Потом останавливаются перед клеткой «Счастливого семейства», где волк скулит и бегает кругами. Заяц тихо лежит с прижатыми ушами.

Животные предоставляют ей тему для разговора, и она говорит – слишком быстро, слишком долго, пока не замечает, что смотрит на его пропотевшую рубашку. От него пахнет заводскими фиалковыми духами, деревенской грязью и пылью. Она думает: «Лучше бы ты не приходил» – и зажмуривается от собственной жестокости.

– Это мой фургон, – говорит она, не скрывая гордости. На борту фургона красуется витиеватая надпись «Лунная Нелли».

– Это все твое? – спрашивает Чарли без особого интереса.

Он выглядит как человек, страдающий от морской болезни. Она понимает, что для него это слишком. Слишком вычурно, слишком много ярких красок. Ей хочется умерить блеск шестигранных бутылок, маленьких зеркал, шелковых лент. Повсюду ее отражения, которые смотрят на нее.

Чарли поднимает ее гипсовую статуэтку и поворачивает ее в руке. Одна щека закрашена взмахом кисточки.

– Их продают после каждого представления. – Нелл сознает, что говорит слишком быстро. – Можешь взять себе, если хочешь… – Она умолкает, когда до нее доходит, что она не задала ему ни одного вопроса. – Как поживает Пиггот? И Мэри? Как дела в деревне?

– В деревне, – повторяет он.

Они никогда не называли так свое родное место. Они называли его домом.

– Как дела у Мэри? Ах, я уже спрашивала…

– Теперь мы женаты. Говорят, что ребенок родится примерно через четыре месяца.

– Это хорошо.

Повисает неловкая пауза.

– А цветы… Как там поля?

– Как обычно.

В выражении его лица есть некоторая надменность, какая-то снисходительность. Ей хочется напомнить, что это он всегда мечтал о побеге, и теперь у него нет права судить ее. Это он указывал на пароходы, пересекавшие бухту, и говорил «Нью-Йорк» или «Бостон». Он глядел им вслед, пока они не превращались в точки на горизонте. Америка. Он говорили о фермерском хозяйстве, о пшеничном поле и деревянной веранде, как на фотографии, которую он однажды видел. Зерно только и ждет, чтобы ты собрал его.

Возможно, он хочет удержать ее в деревне, где она будет надежно защищена в его тени.

Когда он снова смотрит на нее, Нелл понимает, что ей нечего сказать.

После вечернего выступления Виоланте достает скрипку, а Хаффен Блэк играет на барабанах. Стелла первой выходит танцевать у костра и кружится до тех пор, пока не начинает спотыкаться. Нелл тянется к руке Чарли, но он качает головой. Она позволяет музыке окружить себя со всех сторон. Над ними среди деревьев мерцают свечи в абажурах, павильоны подсвечены газовыми рожками. Она смотрит на других женщин. На Пегги, которая возится с недавно пойманной белой курицей, на Брунетт, которая курит сигару. Потом ее взгляд обращается к Тоби. Весь день она тосковала по его прикосновениям, как будто желание существовало где-то вовне, такое же первобытное, как потребность в еде и отдыхе.

– Потанцуй, пожалуйста, – снова предлагает она Чарли.

– Не хочу.

– Ты всегда был заводилой в танцах. – Она подтягивает колени к подбородку. – У нас дома.

– Здесь все по-другому, – говорит он.

В деревне Чарли постоянно находился в центре событий и мог перемолвиться словом с каждым, кто попадался на улице. Но здесь он чужак, которому нет места. Пегги отбивает ногами барабанный ритм, а Брунетт обнимает Стеллу, и они неуклюже вальсируют.

– Как ты можешь это вынести? – спрашивает Чарли.

– Что?

Он указывает на ее дублет и короткие панталоны.

– Все видят тебя такой. Ты выставила себя на обозрение.

– Все не так, – говорит она. – Раньше все считали меня чужой, а здесь, по крайней мере, люди восхищаются мною. И я не стыжусь своей внешности. Нет, больше нет.

– Я не считал тебя чужой.

Она срывает маргаритку.

– Ты замечал мои отметины еще больше, чем я. Ты думал, что можешь защитить меня.

– Это из-за Ленни…

– Думаю, он дразнил меня только потому, что я ему нравилась. Я только потом поняла это.

– Ты ему нравилась?

– Однажды он прикоснулся ко мне. Просто провел пальцами по моей руке, когда мы остались наедине.

– Я не думаю…

Она смотрит в ночь, и ярость возвращается, колет булавками кожу головы. Что это значит? Он отрицает ее версию событий, когда она знает, что это правда?

– Я хочу, чтобы ты вернулась вместе со мной, – наконец говорит он.

– Почему?

– Мне здесь не нравится. Совсем не нравится. – Он мнет травинку между пальцами. – Просто… такое у меня чувство.

Он берет ее за руку, впервые после долгой разлуки.

– У меня такое чувство, что с тобой что-то случится, если ты останешься. Этот Джаспер Джупитер смотрит на тебя как на… не знаю, в этом есть что-то неправильное.

Нелл смеется, хотя у нее тяжело на душе. Она понимает, к чему он клонит, и хочет прервать это, чтобы он не сказал таких вещей, которые она не сможет забыть.

– Ты можешь остаться и провести спиритический сеанс.

– Перестань. – Его пальцы впиваются в ее ладонь, рот кривится от отвращения. – Пожалуйста. Это все они…

Стелла напротив нее хохочет, запрокидывает голову и разевает рот, а Брунетт направляет туда струю пунша. Нелл ощущает атмосферу любви и защищенности. Она проводит пальцем по родимым пятнам на запястье. Все эти годы она была отверженной среди односельчан. Чарли тоже повернулся бы к ней спиной, не будь она его сестрой.

– Эти люди – моя семья, – холодно говорит Нелл. – Больше не упрашивай меня.

В ту ночь, пока ее брат спит на полу, она по-прежнему слышит барабанный бой, гремящий у нее в ушах.

У меня такое чувство, что с тобой что-то случится, если ты останешься.

Она думает о рисунке леопарда на поводке, о расчетливом, оценивающем взгляде Джаспера. О порезах на плечах от сложенных крыльев.

Чарли цокает языком во сне.

Ее гнев стихает. Она сожалеет о своей резкости, о выражении его лица, когда она назвала циркачей своей семьей. Что ему оставалось? Он находился вдали от дома и потратил все сбережения ради того, чтобы найти сестру, которая превратилась в нечто иное.

Утром Чарли жадно набрасывается на жареную свинину и глотает вареные яйца, держа их между пальцами. Нелл помнит голод, камнем лежавший в их желудках, – целые голодные годы без мяса, только со скользкими моллюсками и кислыми яблоками, от которых их несло по ночам. На полу ее фургона стоят туфли с золочеными пряжками. На комоде валяется модная шляпка. Книги. Она протирает глаза. Она почти забыла об этом, забыла, сколько ей удалось накопить меньше чем за месяц выступлений.

Пока не передумала, она берет ножик и вспарывает шов на подушке. Изнутри высыпаются банкноты: трехнедельный заработок, к которому она едва прикоснулась. После начала лондонских представлений Джаспер увеличил ее ставку до двадцати фунтов в неделю; сначала ей даже не верилось в такие деньги.

– Тут почти шестьдесят фунтов, – говорит она, запихивая деньги в холщовый мешок. – Для Америки, после того как Мэри родит ребенка. Достаточно для переезда, а на остальное ты сможешь купить немного земли.

Он потрясенно распахивает глаза.

– Откуда у тебя такие деньги?

– Мне здесь хорошо платят.

– Но так много!

– Пожалуйста, возьми их. Скоро я заработаю еще.

Он кивает и сует мешок под куртку.

– Ты знаешь, что мы хотели, чтобы ты жила вместе с нами? Со мной и Мэри? Но ты не верила нам.

Она сжимает его руку, поскольку не хочет ничего отрицать, особенно когда он уходит, и, скорее всего, они больше не встретятся.

Она смотрит, как Чарли идет прочь. Дорожная сумка перекинута через плечо. Он сдвинул кепку на лоб, и темные вихры торчат на затылке. У выхода из парка он растерянно оглядывается, как заблудившийся ребенок.

Когда она возвращается в фургон, гипсовой статуэтки больше нет. Может быть, он поставит ее в своем доме в Америке. Остается гадать, будет ли он гордиться ею, скажет ли он людям, что она его сестра.

Мы хотели, чтобы ты жила вместе с нами.

Нелл все утро размышляет об этом. Она думает, правда ли это. Что она может сказать о том, как он охранял ее от односельчан, как яростно сражался за ее спокойствие, когда все вокруг недолюбливали ее? Или после того, как она отдалилась от родни, расстояние стало реальным? Ленни высмеивал ее не из-за отвращения, а потому, что она была привлекательна для него. Или Чарли был прав и Ленни действительно ненавидел и боялся ее? Теперь она может рассматривать все под разными углами, пересмотреть историю своей жизни. Но когда она оглядывается назад, то как будто смотрит на жизнь совсем другого человека, и это уже не имеет значения.

Джаспер

Джаспер наблюдает за братом Нелл, когда тот поворачивает за угол и переходит через улицу с маленькой сумкой, закинутой на плечо. Он был прав, когда пустил его в лагерь и не позволил работникам вышвырнуть его прочь. Джаспер знал, что она захочет остаться, что она выберет его. Он создал ее, он превратил ее из невежественной селянки в Лунную Нелли, и теперь золото ручьем течет в его сундуки. Пятьсот фунтов за вечер, иногда больше.

Он заходит в новенький фургон, где хранит всевозможные безделушки с изображением самого себя, своей торговой марки.

Полки заставлены ювелирными шкатулками, подушечками и перчатками с изображением его лица. Оно нарисовано на тарелках и на коробочках с нюхательным табаком. Его имя начертано на черепаховых гребнях, камеях и сигарных обертках. Он посмеивается, когда перебирает их. Если бы он мог, то начертал бы свое имя на земле, на деревьях, на скалах и цветочных лепестках. Он слышал, как Хаффен Блэк пошутил, что лишь птицы небесные свободны от его рекламы. На следующий день он заштамповал буквами Дж. Дж. трех почтовых голубей. Потом сделал для них общий поводок и выпустил на арену, а толпа взорвалась аплодисментами.

После вечернего представления он наполняет тележку кучей этих безделиц и катит ее в парк развлечений, где продает пьяным гулякам.

– У вас есть подушечки с Лунной Нелли? – спрашивает старая карга и тычет пальцами в его лицо, вышитое на подушке с декоративными кисточками.

– Но это я показываю ее. – Он разглаживает подушку. – Смотрите, как чудесно это будет выглядеть…

Старуха поджимает губы и отталкивает подушку.

– Мне нужна только Нелли.

Он натянуто улыбается и продает светскому хлыщу колоду карт с монограммой Джаспера Джупитера.

Но даже он не может отрицать, как притягательна Нелл. Разумеется, это радует его, но и начинает раздражать. Он предвидел ее популярность, но не ожидал такого успеха. Что более важно, он не может объяснить причину. Каким именно качеством она обладает, какой трюк лежит в основе ее популярности? Толпа замирает, когда она начинает парить в воздухе, печеные каштаны останавливаются на полпути ко ртам. Разумеется, ее движения свободны и непринужденны, как будто она освобождается от чего-то, оставляет свое тело позади. Она каждый раз закрывает глаза, и он задается вопросом, помнит ли она вообще про зрителей. Вероятно, в этом и заключается ее волшебство – в полном отсутствии обмана. Она настоящая. Но Джаспер понимает, что этот внезапный успех едва ли будет постоянным; ему нужно разнообразить свою труппу, найти новый номер, который мог бы соперничать с ней. И вот еще одна причина для зрительской любви. Она летает, как Икар, и они ждут, когда она упадет.

В ту ночь, когда он продал несколько зонтиков с изображением ее лица и весь оставшийся запас статуэток, Нелл приснилась ему. Она превратилась в черного паука. Она откладывает яйца вокруг цирковой арены. Тысячи хрупких существ проклевываются наружу и высвобождаются. Миниатюрные воздушные акробаты, канатоходцы, летуны на трапеции. Ее дети разбрасывают паутину. Она начинает захватывать, парализовать и высасывать мух и других насекомых. В ее сети залетают ласточки, ястребы и даже гримасничающая обезьяна. Джаспер вскидывает руки, чтобы объявить об окончании шоу, но она пристегивает его руки к бокам шелковыми лентами. Потом щелкает клыками, и шатер взрывается аплодисментами.

Джаспер просыпается весь окоченевший; струйка слюны стекает на подушку из его рта. Он подходит к ее фургону и смотрит, как она спит, на золотистые волосы, разметанные по покрывалу. Он не может ее понять. Если он обнимает ее, как Пегги или Брунетт, она вывертывается из его объятий. Ее робость обезоруживает его. Он не знает, как приручить ее.

На следующее утро наступает грязный и жаркий июль. Джаспер понимает, что не может полагаться только на Нелл для привлечения зрителей; ему нужно построить новую труппу вокруг нее. Он открывает счетную книгу с колонками жирных цифр. Его руки дрожат, пока он просматривает их, сердце полнится новыми возможностями. Чистая прибыль – две тысячи фунтов в неделю, вдвое больше, чем он должен Шакалу. Он был осторожен и придерживал деньги, но сейчас не время для благодушия: нужно ухватить удачу за хвост и взлететь еще выше.

В следующие две недели он встречается с агентами, торговцами и актерами. Он нанимает так много «курьезов природы», что ему приходится купить еще несколько фургонов для их размещения. Он похож на сороку, хватающую все, что блестит. Он устраивает просмотр для Ходжины Фарелли, которая умеет пропердеть «Марсельезу» и пукнуть так сильно, чтобы погасить свечу в метре от нее. Он нанимает новых карликов, двух прорицателей, необыкновенного отшельника, который на десять лет уединился в ледяном доме в Далките, кукольника с марионетками, который выступал перед баронессой Ротшильд, и девушку-лобстера, гастролировавшую в России, Франции и Америке. Ее он помещает в огромный аквариум, обогреваемый масляными лампами. Его цирк открыт для всех новых и странных вещей.

Он придумывает истории для новых исполнителей, где сказки и суеверия переплетены с наукой. Он шаг за шагом изобретает, создает, выдумывает их. Мать женщины-львицы была атакована рысью во время родов. Мать девушки-лобстера упала в обморок при виде гигантской креветки.

Его трюки для прессы приобретают скандальную известность. Он плавает по Темзе на гребной шлюпке, сидя напротив беззубого ручного леопарда. Он седлает зебру и скачет рысью по Сэвил-Роу, задавая тему для многодневных пересудов в светских кругах. Он изобретает замысловатую схему газового освещения: нижняя подсветка, выносные софиты и точечная подсветка. Он создает контрольную систему с регулятором, главными отводами, трубопроводами, клапанами и вспомогательными регуляторами. Теперь он может усиливать или уменьшать освещение в любом месте арены одним движением рукоятки и увольняет недовольных мальчишек-осветителей.

Каждую неделю он пишет письма королеве, упоминая о любых связях, которые у него имеются. Он называет Тоби «знаменитым крымским фотографом», который по ее просьбе сделал фотопортрет Эдуарда Саксен-Веймар-Эйзенахского[21] в Варне. Он рассказывает ей, что штурмовал Севастополь, что построил этот цирк на военных трофеях, а некоторые лошади до сих пор носят клеймо их русского полка. Он заверяет королеву, что его представление наполнено живыми чудесами и невиданными зрелищами. Он смиренно просит ее посетить его цирк. Другие шоумены утверждают, что ее невозможно уговорить, что королева облачилась в черный креп и заперлась во дворце, но Джаспер не верит этому.

Он думает о необходимости расширения своего зверинца; возможно, такая приманка покажется королеве соблазнительной. Угрюмым лондонским утром он посещает катакомбы, граничащие с Темзой, где он когда-то приобрел Минни. Его проводят в сводчатые подвалы с сырыми стенами, где сочится влага, где расхаживают, скребутся и скулят разные животные. Он неторопливо прогуливается между клетками, гладит мех, перья и чешуйки.

Потом он лезет в карман и обменивает пачку резаной бумаги на десять зебр, гигантскую черепаху, двух морских львов, тапира, четырех туканов и льва – более крупного, чем любой зверь, которых он видел раньше. Триста фунтов за животное со шкурой песочного цвета, под которой перекатываются тугие канаты мышц. Они со львом смотрят друг другу в глаза. Зверь не моргает; его глаза большие и черные, как сливы.

– Царь пустынных равнин в Балагане Чудес Джаспера Джупитера! – провозглашает Джаспер.

Но когда он выгружает клетку и транспортирует ее по Лондону в сопровождении отряда горнистов, животное едва может стоять, его лапы дрожат от напряжения.

Тем не менее, даже после того, как Джаспер тратит почти все деньги, отложенные на новые приобретения, он посещает своего агента, устраивается в облезлом кресле и спрашивает, есть ли в учетных книгах какое-нибудь поистине выдающееся чудо природы.

– У меня еще осталось немного денег, Теббит, – говорит он. – И мне нужно еще одно чудо – такое же необыкновенное, как Нелл.

– У меня есть Великан и два живых скелета…

– Нет, нет и нет, – перебивает Джаспер. – Это должно быть что-то такое, чего королева еще не видела. Настоящая новинка.

– Ясно, – говорит Теббит, отряхивая кошачью шерсть со своего засаленного костюма. – На тот случай, если Нелл уйдет к другому шоумену?

Джаспер приходит в ужас.

– Нет! – Он утирает лоб. – Боже упаси, если бы она ушла, то я бы оказался в отчаянном положении.

Он прикасается к шее и представляет себя с перерезанным горлом и шиллинговой монетой, зажатой между зубами. Он слышал, что недавно Шакал снова оставил свою «визитную карточку» в виде джентльмена, убитого на прошлой неделе после пяти пропущенных платежей. Но после инцидента с мертвой козой Джаспер вовремя вносил свои платежи, включая вчерашний день. У него оставалась неделя, чтобы заработать еще тысячу фунтов, и он был уверен, что сможет удвоить, а то и утроить эту сумму.

Агент достает свой альбом, набитый визитками и фотографиями «всевозможных доступных исполнителей, лучших в своем ремесле». Джаспер смотрит на усохшие конечности, крошечные головки и туловища в форме подушечки для иголок.

– Меня не интересует никто из них, – отрезает он. – Я же сказал, мне нужна настоящая новинка. Если мне понадобится безрукое чудо, я обращусь в Уайтчепельскую богадельню.

– И найдете одного из ваших старых боевых товарищей?

– Не порите чушь, – холодно отвечает Джаспер. Слова агента вызывают у него отвращение. Мысль о том, что кто-то из его близких – даже он сам – мог бы после Крыма оказаться беспомощным калекой, осыпаемым насмешками и выставляемым на афишах в виде живого чуда, была невыносимой для него.

– Настоящее чудо, – повторяет он. – Это все, что мне нужно.

Теббит делает паузу, пощипывая щетину на подбородке. Потом сообщает, что есть одна новая девушка, чью рыночную ценность он еще не успел рассчитать в своей учетной книге. Мать девушки недавно начала выставлять ее в галерее возле Пикадилли.

– И что в ней нового?

– Она альбинос. Редкостное, изысканное чудо. Мне говорили, что это величайшая из смертных, выставленная напоказ в столь юном возрасте.

– Сколько ей лет?

– Четыре года.

– Четыре года! Мне не нужен младенец.

– Вы можете управлять ребенком. Она будет вашей. Если захотите, вы можете назваться ее отцом. Привязать ее к себе. Кроме того, Чарльз Страттон находился в том же возрасте, когда Барнум взял его в аренду у родителей.

– Хм-м-м…

– Давайте посмотрим на это с другой стороны, – предлагает агент и подается вперед. Он потирает руки, как будто держит кусок невидимого мыла. – Вы не хотите, чтобы кто-то затмил вас, так? Есть девочка-альбинос по имени Нелли Уолкер…

Джаспер морщится при звуках этого имени.

– Она живет в Америке. Ей девять лет. Ее выставляют вместе с братом в номере под названием «Черно-белые близнецы». Правда ли, что он ее брат, – в общем, это не имеет значения. Я имею в виду, что эффект новизны недолговечен. Если бы эта Нелли гастролировала здесь, то вы бы упустили свой шанс. Сейчас у вас есть возможность подогреть интерес публики.

Он делает широкий жест, словно вытирает тарелку хлебным мякишем.

– Эта девочка, она настоящая? – спрашивает Джаспер. – Не мистификация? Мать не вымазала ее меловым раствором? Я не могу допустить ошибку. Только не сейчас, когда мое шоу бурно развивается, а финансовое благополучие еще не гарантировано…

Агент перелистывает страницы в задней части альбома и указывает пальцем на маленькую фотографию.

– Вот она, смотрите сами. Ее зовут Перл.

Джаспер водружает пенсне на переносицу. Он старается игнорировать хриплое дыхание собеседника, отдающее гнилью.

– Ну как? – спрашивает Теббит.

Девочка напряженно щурится перед камерой. Прозрачные глаза, бледные ресницы. Она носит ленту, повязанную на лбу. Верхняя челюсть слегка выступает вперед, подбородок почти незаметен. Белые кудри, похожие на головку одуванчика. Настоящий ангел. Приобретая ее, он пойдет на риск; у него остались последние сто фунтов. Достаточно болезни, небольшого пожара или затяжного дождя…

В ней есть что-то знакомое. Джаспер уверен, что видел ее раньше. Вот оно! Он щелкает пальцами. Мальчишка принес новости о ней после его первого визита к Шакалу. «Экстраординарный феномен! Перл – Белоснежная Девочка! Живое представле-ние в…»

– Ее выставляют в Риджентс-Гэллери, не так ли? – спрашивает он.

Агент кивает.

– Я мог бы организовать встречу.

Джаспер нащупывает банкноты у себя в кармане и натыкается на кольцо. Он напряженно размышляет.

– Не стоит трудиться. Так или иначе, большинство лондонцев уже видели ее.

Тоби

– Думаю, это моя любимая вещица, – говорит Джаспер и берет маленькую трубку с изображением его лица. Он зажигает табак и довольно хмыкает. – Дым как будто выходит из моего цилиндра.

Тоби смотрит, как он перебирает другие безделушки. Дым заволакивает фургон, лицо и жесты его брата тонут в тумане. Тоби подносит бокал ко рту. Он прислушивается к внешним звукам – к голосу Нелли, к быстрым шагам ее и Стеллы, возвращающимся из парка развлечений. Он слышит ее смех, который как будто резонирует в его теле.

После той ночи в беседке он долго стоял перед зеркалом. Он ощущал следы рук Нелл на своей коже, как будто она оплела его длинными лозами и залезла в пупок, словно пчела, собирающая цветочную пыльцу. Он поднял рубашку. Его живот был широким, но не отвисшим, усеянным темными волосками. Кожа была рыхлой и бледной. «Совершенно обычный», – подумал он.

Он перелистал альбом с фотографиями цирковых артистов, останавливаясь на любимых образах. Минни, чью шкуру он покрывал цветами. «Человеческая картина» из шоу Уинстона. Он аккуратно закрыл альбом и повернул зеркало к стене. В нем крепла уверенность, что он никогда не будет достаточно хорош для нее. Она была Лунной Нелли. Он видел, как она парила под корзиной воздушного шара, слышал нестройное пение на трибунах, читал восторженные и разгромные статьи про нее в разных газетах. Весь Лондон хотел видеть ее; кто он такой, чтобы обладать ею? В следующие дни Тоби находил извращенное удовольствие в том, что не позволял себе даже посмотреть в ее сторону. В конце концов, думал он, смерть Дэша была не напрасной; теперь она резонировала в такт его собственному несчастью.

– У меня такое ощущение, будто она что-то скрывает. Как думаешь, она могла завести любовника?

Тоби вздрагивает, и страх холодным кинжалом вонзается в его грудь.

– Нелл?

Брат смотрит на него прищуренными глазами.

– Нет. Я говорю о Брунетт.

Тоби выдавливает улыбку. Он снова чувствует, что брат читает его как раскрытую книгу.

– Для меня что одна, что другая, – бормочет он и одергивает рукава. Он слишком много выпил. Свеча отбрасывает на стену пестрые тени, похожие на переплетение лиан и ползучих растений, – необыкновенный дождевой лес, ползущий по афишам. Он поднимает руку и смотрит, как тени пляшут на его коже.

– Я не могу потерять ее, – говорит Джаспер. – Положение слишком рискованное. Пусть Нелл и звезда представления, но многие зрители приходят из-за Брунетт.

– Рискованное положение? Но ты дважды за вечер имеешь полные трибуны. Деньги сыплются быстрее, чем мы успеваем ловить их… – Тоби умолкает, пораженный новой мыслью, и наклоняется вперед. – Сколько денег ты занял, Джаспер? Пять тысяч?

Улыбка сползает с лица Джаспера.

– Пять тысяч? – с легким презрением повторяет он.

– Сколько же?

– Двадцать.

– Двадцать тысяч? – Тоби разевает рот. – Двадцать тысяч фунтов у подпольного ростовщика?

– Не надо так смотреть на меня.

– Они немногим лучше бандитов! Они освежуют тебя. Они убьют тебя ради последнего пенни. – Его сердце гулко стучит. – Как ты мог совершить такую глупость?

– Глупость? – гневно восклицает Джаспер и поднимается на ноги.

Тоби должен остановиться, но не может; его голос становится более громким и настойчивым.

– Что ты будешь делать, когда наступит зима? В цирке всегда наступает мертвый сезон…

– Я арендую ипподром.

– Как? Где?

Джаспер хлопает ладонью по столу, бокалы звенят и подпрыгивают.

– Разве мое шоу не великолепно? Разве все вокруг не говорят о нем? Мы наполняем трибуны…

Тоби смотрит на своего брата, который вдруг кажется ему очень маленьким и уязвимым. Бледная кожа на горле туго натянута вокруг кадыка. Тоби вспоминает, как в детстве брат тайком пробирался в его комнату и обнимал его. Два сердца, которые бьются вместе. Так близко, что они ощущали себя двумя цветами на одном стебле.

– Ты не понимаешь. Ты не можешь понять, что такое идти на риск и как это возвышает меня.

Тоби опускает голову. Резкая боль, как будто свод его ребер готов провалиться в грудную клетку. Тени от свечи пестрят на его руках, и он понимает правоту своего брата.

Джаспер

После ухода Тоби Джаспер не может заснуть. Он должен быть рад и доволен расширением своего шоу, новыми цирковыми актерами и животными. Но страх брата давит на него; он смотрит на свою учетную книгу, на утекающий ручеек фунтов и гиней. Он не принял это в расчет. Дополнительный фураж для животных, починка фургонов, повышение гонораров – все эти мелкие издержки стремительно растут. Что-то кажется разболтанным, ненадежным и недоделанным. Он представляет, как задвижка на клетке волка срывается с петель и его зверь начинает бегать по ночным улицам Лондона.

Он надевает сапоги и поспешно идет в зверинец, кивая грумам, которые стоят на страже по ночам. Его охватывает моментальное головокружение, словно пол виселицы проваливается под ногами и все то, что он накопил, падает в бездну. Он испытывает мелочное и нелепое желание вернуть свое старое шоу, когда он знал имена всех и каждого, когда ему было мало что терять.

Он идет дальше, мимо львов, мимо леопардов и морских львов, плещущихся в металлических цистернах. Он поднимает покрывало на клетке с его любимыми животными, ощупью находит задвижку. Клетка надежно заперта, и он облегченно вздыхает, глядя на надпись «Счастливое семейство», выведенную размашистыми буквами. Во внезапном свете масляной лампы заяц и волк поднимают головы; их глаза превращаются в узкие щелки. Джаспер смотрит, как заяц перекатывается набок и приваливается к волку, обнажая белое брюшко. Он испытывает преходящее желание, чтобы волк обнажил клыки и явил свою истинную природу. Сколько лет подавленных устремлений! Но волк упитанный, потому что он не должен голодать.

«Кто здесь волк, а кто заяц?» – однажды спросил он у Тоби, как будто кто-то сомневался в этом.

А потом он с внезапной ясностью осознает причины своего беспокойства. Будущее его цирка выглядит надежным. Скоро он поправит свое материальное положение. Все дело в Тоби; этот фрагмент головоломки находится не на месте.

Он приближается к фургону своего брата с облупившейся черной краской и знакомым запахом химикалий, пристающим к одежде Тоби. Он думает о том, как Тоби наклоняется к нему и отводит глаза. О невысказанной печали в голосе брата. Тоби что-то скрывает, но Джаспер вытянет это из него; если понадобится, он будет наблюдать еще пристальнее. В предыдущий раз, когда он позабыл про Тоби, его мир раскололся пополам.

Джаспер достает из кармана золотое кольцо и поворачивает его между пальцами. E.W.D. – Эдвард Уильям Дэшвуд. Он вспоминает свой спор с Тоби в тот вечер, когда Дэш познакомился со Стеллой.

Повсюду распространились слухи о вечеринках Стеллы и о ее буйных дебошах, когда мужчины просыпались поутру в женских нарядах или со сбритыми усами. У всех были невероятные истории о ней.

– Женщина, породившая тысячу сказок и фантазий, – сказал Дэш. – Я слышал от Томаса, что она носит мужские бриджи и до смерти напоила свою лошадь шампанским. Кто-то даже обронил, что у нее растет борода.

– Это невозможно! – воскликнул Джаспер.

– Я бы предпочел встретиться с этой шутихой и лично убедиться в этом, – сказал Дэш.

Джаспер полагал, что слухи неописуемо исказили ее образ, тогда как на самом деле она была очередной вполне обыкновенной солдатской женой с извращенными вкусами. В конце концов, в Крыму было полно женщин, и некоторые обладали более скандальной репутацией, чем другие. Путешествующие дамы, утомленные медсестры с пухлыми розовыми руками, маркитантки и судомойки, французские трактирщицы в обтягивающих красных рейтузах. Гражданские жены, вытащившие белый камешек из мешка с черными камнями и получившие разрешение последовать за своими мужьями. Некоторые офицерские жены оставались на пароходах и пили шампанское, обмахиваясь шелковыми веерами; другие презирали такой образ жизни и одевались в кожаные костюмы. У них были свои фавориты: мужчины, которыми они особенно любовались во время боя.

Иногда, подбадривая своих людей перед битвой, Джаспер косился на Дэша и как будто видел собственное лицо, поворачивавшееся к нему, – еще одного шоумена, разыгрывавшего представление на травянистых пустошах.

Они вместе убивали русских и увлекались театральными жестами, рубя и протыкая своих противников, как если бы люди были соломенными чучелами на военных учениях. Они ощущали на себе восхищенные взгляды зрительниц, и это превращало убийство в подобие актерской игры. Он полагал, что в отсутствие зрителей видел бы войну по-другому, как нечто реальное – если бы крики до сих пор не раздавались в его воспоминаниях, если бы мертвецы не восставали в его ночных кошмарах.

– Сегодня она устраивает прием в своем салоне, – сказал Дэш.

Он выглядел жизнерадостным и ребячливым, когда они проникли в палатку Стеллы. Тоби тащился за ними, и Джаспера восхищало, как легко он может вызвать улыбку на лице брата, просто взяв его за руку.

Ее палатка была обустроена как турецкий шатер. На полу лежали кокосовые циновки. Скамьи были заставлены серебряными чашками с оранжерейными вишнями и сливами, вазами с цветами из папиросной бумаги. Они сидели и потягивали шампанское из мармеладных плошек. Все смотрели на Стеллу и на ее густую бороду. И тогда она запела, как птица.

– Спой как малиновка! – крикнул кто-то, и она ответила безупречной трелью.

– Как соловей! – крикнул Джаспер.

Выражение лица Стеллы стало надменным.

– Бренди стало погибелью для многих добрых медсестер. – Она взяла лампу со стола. – Теперь оставьте меня бродить по госпитальным палатам с этой проклятой лампой. Сестра! Сестра! Перестань болтать с этим раненым солдатиком, а не то он запустит руку тебе между ног быстрее, чем я прочитаю «Отче наш»!

– Флоренс, Флоренс, Флоренс, – дружно затянули мужчины, ударяя кружками по столам.

Лишь тогда Джаспер осознал, что война начала сказываться на них: зима запустила костлявые пальцы в его суставы, пропитала вонью холеры. Как он нуждался в подобных вечерах для восстановления боевого духа! Джаспер обернулся, чтобы поделиться шуткой с Дэшем, но тот глазел на Стеллу. Он не оторвал взгляда от нее даже после того, как Джаспер пихнул его в бок. А потом он заметил, что она тоже поглядывает на Дэша между чириканьем и тележками с шампанским.

– Однажды у нас с Тоби будет цирковая труппа, и она станет звездой представления, – сказал Джаспер, и его брат просиял при этих словах.

– Мы будем ездить на верблюдах, – добавил Тоби. – В красных плащах.

– Стелла будет летать по канату на трапеции, – сказал Джаспер.

– Нет, если я сначала не женюсь на ней, – сказал Дэш и впился зубами в сочную сливу, так что сок брызнул на щеки.

– Что за чепуха, – с улыбкой сказал Джаспер. – Жениться на ней?

Он замолчал, когда Стелла направилась к ним. Джаспер протянул руку, но она увернулась и устроилась под рукой у Дэша, как будто была там с самого начала. Дэш наклонился и поцеловал ее в лоб. В этом жесте было столько нежности, что Джаспер отвернулся.

– Ты не сказал мне, что вы уже знакомы друг с другом, – заявил Джаспер. – Хитроумная псина!

– А мы и не были знакомы, – ответил Дэш.

Потом она объяснила, что наблюдала за Дэшем, пока он скакал на своем белом коне под холмом Кэткарта. Ей нравилось, как он сражался. Она тоже рвалась в бой, но удовлетворилась наблюдением через подзорную трубу.

– А я? Ты видела меня? – спрашивал Джаспер, но она как будто не слышала его.

Стелла и Дэш беседовали так долго, что люди начали ворчать и возмущаться: им обещали представление и они хотели увидеть, как все закончится. Стелла глотнула вина и посоветовала им найти в подвале голодную крысу, которая станцует для них за пенни. А она не мартышка на горячей плите, чтобы плясать под их дудку. Джаспер пытался поймать взгляд Дэша, когда Стелла склонила голову к нему; он все еще надеялся, что это очередная шалость.

В конце концов он сдался и повернулся к Тоби, намереваясь поговорить с ним. На лице его брата застыло непроницаемое выражение, как будто он совершенно ушел в себя. Это немного испугало Джаспера. Он потряс его за руку, сказал: «Тоби!» – и его брат заморгал, словно внезапно проснувшись. Тоби завел речь о фотографиях и о той лжи, которую они показывают, пока Джаспера не одолела зевота. Похоже, Тоби не мог говорить ни о чем другом, поэтому он старался подслушать разговор между Дэшем и Стеллой.

– Полагаю, ты хочешь остаться наедине с дамой, – сказал Джаспер в надежде, что Дэш начнет возражать ему. Но возражений не последовало, поэтому они с Тоби вернулись в палатку вдвоем, сонные и одуревшие от шампанского.

– Похоже на то, что мы снова вместе, – сказал Тоби, и Джаспер заметил, как его брат прячет улыбку.

– Что? – Он хохотнул. – Нет, Дэш просто дурачится. Завтра он будет кататься от смеха. Приударить за бородатой женщиной? Ха!

Но его раздражало собственническое поведение Тоби, который был явно доволен тем, что Дэш временно предпочел кого-то другого. Выпивка развязала язык Джасперу, и резкие слова приходили легко, даже если он имел в виду другое.

– Ты такой чертовски молчаливый, да? Такой бдительный.

– Что?

– О чем ты думаешь, когда плетешься за нами каждый вечер? Сидишь за столом, словно тупой медведь, и не говоришь ни слова.

Отсутствующее выражение на лице брата только распалило его. Он подобрал палку и швырнул ее в дерево.

– Ты похож на громадную… – Он раскинул руки, стараясь подобрать нужное слово. – …на огромную тень. А внутри пусто! Там ничего нет.

Ему было бы легче, если бы Тоби резко отреагировал на его грубость, даже замахнулся бы на него. Но Тоби лишь опустил голову.

Борись, черт тебя побери! – подумал Джаспер. – Покажи свой характер! Больше жизни!

Но пожалуй, его дружба с Дэшем лишь открыла ему глаза на главный недостаток его брата: нежелание проявлять свою индивидуальность. Тоби так и не стал таким, каким он хотел его видеть. В палатке они молча улеглись на матрасы.

В ту ночь Джасперу снились гниющие трупы и мертвая рука, схватившая его за горло. Он проснулся, весь дрожа, и налил себе стакан рейнвейна. Он не собирался поддаваться страху, не хотел стать развалиной, как случалось со многими другими людьми. Вроде Тоби. Он внушал себе, что они с Дэшем были другими, более стойкими и несгибаемыми. Они сознательно выбрали наслаждение войной, и это был единственный способ пережить ее. Он надел сапоги и вышел наружу еще до того, как проснулся Тоби. Вскоре он обнаружил Дэша и Стеллу: они ели хлеб с вареным беконом, уютно прислонившись друг к другу.

– Я собираюсь жениться на ней, – объявил Дэш.

– Он собирается жениться на мне! – провозгласила Стелла. Румяна на ее щеках были размазаны.

– Разумеется, так и есть, – сказал Джаспер и бесцеремонно уселся между ними.

На следующее утро Джаспер краешком взгляда следит за Тоби, уделяя лишь показное внимание своим обычным делам. Почти сразу же после десяти утра его брат как бы между делом выходит за ворота.

Следить за Тоби – легкая работа. Его брат на голову выше большинства людей. Тоби пересекает Темзу, и Джаспер следует за ним. Он поворачивает на Стрэнд с Джаспером на хвосте. Проходит мимо театра «Лицеум», где впервые увидел выступление Том-Тама, потом через дебри Ковент-Гардена. Джаспер ныряет следом за ним на Нью-стрит и обнаруживает, что его брат исчез. Он пробегает до конца улицы и обратно. Заглядывает в булочную, к точильщику ножей, в барахольную лавку, где торгуют крадеными товарами. Везде пусто. Должно быть, Тоби находится в следующем здании. Окно закрыто грязной кружевной занавеской, вывеска гласит «Раскрашенные мужчины и женщины».

Джаспер улыбается. Бордель! Ай да старый похабник, нашел заведение себе по нраву! Должно быть, поэтому он так необычно вел себя в последнее время. Охранял свой грязный маленький секрет и каждое утро шастал сюда. Это стыд заставлял его отводить глаза от Джаспера, ерзать и ворочаться на стуле.

Джаспер может подождать Тоби, но не хочет, чтобы тот узнал о слежке. Кроме того, он должен обеспечить подобающую дисциплину перед дневным представлением и ему не нравится толпа детей, собравшаяся вокруг.

– Пошли прочь! – кричит он, размахивая тростью из слоновой кости, и они скалятся в ответ, как зверята. Их лица настолько худые, что похожи на ощеренные черепа.

Все под контролем, внушает он себе. Тоби зря тревожился из-за его долга – нет, из-за его капиталовложения. Он так тщательно собрал свой мир, что все будет стоять прочно.

Тоби

– Сюда, сэр. – Миниатюрная румяная женщина проводит Тоби в комнату, где дымящиеся плошки с горячим маслом плохо маскируют рвотную вонь. Он смотрит на засаленный диван, на тележку с иглами с ручками из слоновой кости и опиумную трубку с горящими угольками. – Мой виварий, – с гордостью говорит она. Папоротники и орхидеи растут в закопченных стеклянных банках рядом с контейнером, где копошатся крошечные полосатые змеи, ящерицы и лягушки.

Тоби сжимает запястье, ощущая биение пульса.

– Итак, сэр, – говорит женщина. – Чего вы хотите?

Он открывает рот, но не может найти слова. В темном фургоне идея казалась очень простой, но теперь он краснеет, косится на дверь и подумывает об уходе.

– Сэр? – Она выказывает нетерпение, постукивая по полу носком туфли. – Почему вы пришли сюда?

– Я хочу… – мямлит он. – Я хочу, чтобы меня раскрасили. Везде.

– Это не краска, и она не сойдет от мытья.

– Знаю, – говорит он.

– По всему телу! – Она строит гримаску. – Прошу прощения, но вы крупный мужчина. Для этого понадобятся время и деньги. По меньшей мере шесть моих девочек будут работать над вами одновременно, причем несколько недель. Вы не представляете, как это больно.

– Пожалуйста, – говорит Тоби. Когда он лезет в карман за кошельком, ее глаза оживляются.

– Ну хорошо, – отвечает она.

Он ложится на кровать, и женщина начинает рисовать контуры цветов чернильным пером. Сад расцветет у него на бедрах, зачарованный лес раскинется на спине. Всю свою жизнь он скрывался за кулисами. Он забивал распорки, делал фотографии, носил ящики и чинил сломанные хомуты. Его голова всегда была опущена, а глаза оставались по ту сторону объектива. Он постоянно наблюдал и никогда не участвовал. Возмущение медленно нарастало, но не спешило вырваться наружу. Однако Нелл заставила его жаждать большего – другую жизнь и новую историю. Он хочет стать равным ей, сравняться со Стеллой, Джаспером и Виоланте. Теперь он превращает себя в зрелище и выходит из тени Джаспера. Это такой дерзкий вызов, что ему становится нехорошо при мысли о последствиях. Будет ли Джаспер благодарен ему, ужаснется или придет в бешенство? Возможно, он наконец предоставит шанс своему брату. Тогда Тоби сможет ездить на верблюде, как они когда-то воображали, а его кожа будет блестеть и переливаться радужными красками в свете масляных ламп. Он наденет красный плащ и золоченые сапоги, а когда зрители разразятся аплодисментами, он встретится взглядом с Джаспером как равный с равным.

Женщина поднимает зеркальце, и он изгибает шею, чтобы лучше видеть.

– Пионы и орхидеи, – гордо говорит она, нажимая на правую часть его спины за ребрами. – А здесь гранаты. Дрозд и яйцо малиновки. Змей из Эдемского сада.

Потом она зажигает опиумную трубку и заставляет его сделать несколько затяжек.

– Это от боли.

Она звонит в колокольчик, и появляются пятеро девушек, растрепанных после сна. Наверное, это шлюхи; Тоби вспоминает темноволосую девушку из Варны.

Когда первая вспышка боли пронзает его спину, он стонет и сучит ногами. Но этот сад должен освободить его. Он думает о Русалочке, отрезавшей язык ради любви; каждый шаг был мукой для нее, как будто она ступала по остриям бритв. Она обменяла свой хвост на ноги, потому что полюбила, потому что стремилась к чему-то недоступному, потому что хотела получить новое тело и новую жизнь. Иглы впиваются в его кожу. Это сделает его необыкновенным.

Свернув голову набок, он наблюдает за их алхимическим действом. Его разум затуманен сладким дымком опийного мака. Пепел смешивается с яркими порошками в точной пропорции – как жидкости, которые он смешивает в своем фотографическом фургоне, где девственные сцены проступают на фотобумаге.

– Одна фотография говорит лучше тысячи слов, – сказал командир, когда Тоби вручил ему пятый пакет с фотографиями. Он объявил, что общественное недовольство пошло на убыль. Когда они публикуют эти фотографии, любой глупец может убедиться, что в войсках дела обстоят замечательно, а старые байки были чушью и злостными измышлениями. Просто поразительно, добавил он, какой вклад в дело просвещения вносят новые механизмы. Они создают точную картину происходящего, и эти образы появляются в тысячах гостиных через две недели после событий.

Тоби кивнул, согретый его похвалой. Он готовил сцены для съемки не менее тщательно, чем другие фотографы создавали антураж для рекламы мыла или духов. Он отснял множество лучезарных сцен с упитанными, довольными солдатами. Но вместо слоганов вроде «Серное мыло Бонни облагораживает цвет лица!» нужно было читать: «Англичане на Крымской войне! Это лучше, чем Рождество!»

Но той ночью Тоби дрожал в своей палатке, слушая стоны умирающих и монотонный грохот орудий. Он закрывал глаза и представлял дом на Мэйфэре, где они выросли, где Джаспер каждую ночь прокрадывался в его комнату и залезал к нему в кровать, где они согревали друг друга.

Он вздрогнул от разрыва артиллерийского снаряда. Матрас его брата был пуст; наверное, Джаспер до сих пор веселился вместе с Дэшем и Стеллой. Они перестали приглашать его; он давно отказался от робкой надежды, что Стелла и Дэш отвергнут общество Джаспера и оставят братьев наедине друг с другом. Он начал сомневаться, что это просто очередная фаза отношений, которая минует после окончания войны.

Он заворочался в полусне и повернулся на другой бок. В его сознании вспыхивали образы: Дэш, убитый русским снайпером, Дэш, разорванный на куски взрывом снаряда. Утешение, которое он мог дать своему брату.

Он напоминал себе о цирке, чтобы облегчить страх. Однажды это случится. Он цеплялся за эту мысль, как утопающий за спасательный плот. Потом он каждый день воображал сцены, описанные его братом. Морские львы, балансирующие шары на носу. Вставные номера, такие как у Чарльза Страттона или у близнецов Банкеров. Они с Джаспером в одинаковых цилиндрах. На считаные минуты он забывал о скрипе повозок, доставлявших трупы к братским могилам. Крошечные фрагменты света, красок и музыки взрывались в его сознании, словно по мановению волшебной палочки.

На Рождество не было никакого веселья – только мрачные проклятия мужчин, пытавшихся раскочегарить патентованные военные буржуйки; тонкое листовое железо было слишком непрочным для угольной топки. Он опустил глаза, когда вошел в палатку Стеллы, где она платила французскому солдату, чтобы тот приготовил ей гуся.

– Я подстрелила его вчера утром, – объявила Стелла.

– Вот это моя девочка, – сказал Дэш. – Поверите ли, что отец хотел женить меня на немой старой деве, игравшей на клавикорде?

– Не нужно отвергать чужие прелести, чтобы польстить мне, – сказала Стелла и пощекотала его под подбородком.

– Ты просто не знакома с леди Элис Коулз. – Он жеманно улыбнулся и сложил руки на груди.

– Да я не особенно и хочу. – Она разлила бренди по стаканам. – Я понравлюсь твоему отцу?

– Господи, нет! – Дэш произнес это с такой убежденностью, что Джаспер рассмеялся. – Но черт меня возьми, если мне не наплевать на это.

Ненависть была чем-то новым для Тоби. Если бы Джаспер произнес эти слова, он бы восхитился ими, но в устах Дэша они звучали фальшиво. Такой галантный джентльмен. Ему хотелось, чтобы Дэш сказал какую-то мерзость, которая заставит их отпрянуть от ужаса и увидеть в нем того негодяя, которым его считал Тоби. Как он мог презирать человека, которого все принимали за добродетельного героя? Однако это чувство было таким острым, что у него перехватывало дыхание.

Прибыли новые солдаты, и каждый платил по шиллингу за вход. Стелла разожгла плиту, и внутри было жарко. Трактирщицы принесли супницы с жарким из дикой утки и запеченную ногу барана, усеянную воткнутыми гвоздичными головками. Стелла отрезала кусок мяса, и кровь закапала на разделочный поднос.

– У меня есть подарок для тебя, – сказала она после того, как обслужила всех остальных. Она протянула Дэшу маленькую синюю шкатулку.

Он осторожно раскрыл подарок. Тоби наклонился ближе. Это было золотое кольцо-печатка, скорее всего снятое с убитого русского солдата. Стелла стерла прежние инициалы и распорядилась вырезать новые: E.W.D.

– Хочешь пометить свою территорию? – спросил Дэш и поцеловал ее в щеку.

– Я могу быть твоим свидетелем, – сказал Джаспер. – А потом ты найдешь для меня другую распутную бабу, с бородой или без бороды. Мне нужно задать немного жару моему отцу.

– Я влюблен в Стеллу не потому, что хочу досадить моему отцу, – заявил Дэш, и это звучало так похоже на строчку из романа, что Тоби стиснул зубы и крепко сжал вилку. – Я ничего не могу с этим поделать – не больше, чем с восходом солнца.

– Как поэтично, – проворчал Джаспер и издал рвотные звуки.

После трапезы были еще фляги вина, красный портвейн и херес, и Тоби прилег на подушки. Другие завели непонятную для него карточную игру, и он решил, что может вздремнуть. Кто-то затянул рождественские куплеты, и мужчины подхватили с почерневшими от вина губами, путая слова. Он едва прислушивался к разговорам вокруг, к словам о телеграммах и перерезанных проводах.

– Не думаю, что вы напишете в вашу любимую «Таймс» об этом празднестве, – сказал один человек, повернувшийся к другому.

Тоби едва не уронил стакан с портвейном. Неужели это он? Уильям Ховард Рассел?

– Брани меня, если хочешь, Томас, – я знаю все обвинения, которые ты можешь выдвинуть против меня.

– Никаких обвинений! – выкрикнул кто-то.

Офицер вытер губы салфеткой и презрительно произнес:

– Вряд ли можно считать оскорблением, что твое кваканье…

– Кваканье? Это насчет изложения фактов?

– Факты… – Собеседник махнул рукой. – Что такое факты?

Рассел подхватил вилкой утиное крылышко и наставил его на офицера. Но в этот момент сержант заиграл на горне, и все замолчали. Это была скорбная мелодия, и Тоби с удивлением обнаружил, что начинает плакать.

Комната закружилась вокруг него. Рука его брата на плече Дэша, рука Дэша вокруг талии Стеллы, и все они раскачиваются взад-вперед. Все они друзья. А он одиноко сидит в углу, охваченный безнадежностью.

Факты, подумал он.

История – это вымысел.

Он посмотрел на брата, на кусочек ковра – все равно что ущелье между ними. Он не знал, как это исправить, найти выход из темного лабиринта, в котором он заперся.

Нелл

Еще через месяц Джаспер начинает предлагать частные аудиенции с Нелл великосветским домам Челси и Мэйфэра. Герцогиня пишет ей с просьбой получить локон ее волос. Ей присылают роскошные подарки: серебряные ожерелья, букеты цветов, флаконы духов и лучшее шампанское с четырьмя хрустальными бокалами в форме грудей Марии-Антуанетты.

Однажды Джаспер предлагает Тоби отвезти Стеллу и Нелл на вечеринку в Найтсбридже. Близится полночь, когда они выезжают из парка. Тоби сидит на козлах и колупает лак, пока она забирается внутрь. Только Джаспер наблюдает за ней – Джаспер, чья рука слишком надолго задерживается на ее талии, когда он помогает ей выйти из экипажа час спустя. Он поправляет небольшие крылья из перьев и проволоки, которые она надевает для таких случаев.

Апартаменты похожи на те, которые она посетила несколько дней назад, то есть на причудливо изукрашенный торт. Бледно-голубые стены, белая лепнина, строй буфетчиков в мишурных мундирах и крошечные порции еды. Тосты с крабами, парфе и миниатюрные меренги – эти названия она узнает лишь при объявлении меню.

Когда они входят, барон с жирными губами, потемневшими от вина, хлопает в ладоши.

– А вот и чудеса! Вот они!

Все вокруг розовое, от еды до свечей и маленьких чашек для ополаскивания пальцев. На столе распластан нарезанный лосось, проложенный ломтиками вареной свеклы. Дамы накладывают лакомое кушанье, ножи врезаются в тонкие косточки.

– У нас тут был маленький монстр, пресловутый Том-Там, – говорит один из мужчин за столом. Мы угрожали запечь его в пироге и даже притащили его в буфетную!

Он добродушно смеется и гладит обнаженную руку Нелл; его щетинистая щека прижимается к ее уху. Стелла заступает между ними.

Титулы рассыпаются как бисер – герцог Бедфорд, герцогиня Киннир, баронесса Ротшильд, – но они ничего не значат для Нелл. Стелла украдкой складывает безделушки в небольшую сумку, а Нелл заслоняет ее от взглядов. Миниатюрные часы, щипцы для сахара, позолоченный веер, которые они завтра продадут в барахольной лавке, торгующей краденым.

– Я беру все, что вижу, – шепчет она и подмигивает.

Женщина, сидящая в шезлонге, щелкает пальцами.

– Пусть подойдут ближе, – говорит она. – Или их нужно подзывать свистом? Право же, Коулз, на ваших званых вечерах всегда можно увидеть самых изысканных lusus natūrae[22].

– Я бы задушила ее собственным жемчужным ожерельем, – шепчет Стелла.

Женщина снова щелкает пальцами.

– Кто-нибудь, налейте Элис вина! У нее совсем нездоровый вид. Ваша светлость, ваша дочь…

Бледная девушка бессильно опускается на подушки. Стелла резко втягивает воздух сквозь зубы.

– Должно быть, она испугалась этих существ, – говорит какой-то джентльмен.

– Вот так, милая Элис. – Женщина обмахивает ей щеку веером. – Сейчас будет хорошо.

– Надо же, какие свиньи! – шепчет Нелл, но Стелла вырывает руку и поспешно выходит из комнаты, едва не споткнувшись о низкий столик.

– Прошу прощения, – бормочет она.

Нелл окликает ее в коридоре.

– Подожди меня!

Стелла перешагивает через две ступеньки за раз. Нелл следует за ней. Они никогда не расстаются на таких приемах, особенно если мужчины настолько пьяны.

– В чем дело? Что стряслось?

Стелла тянет ее в маленькую комнату. Там темно, свечи не горят.

– Они же дураки, – говорит Нелл. – Разве ты сама не говорила, что не стоит обращать внимания на их болтовню?

– Дело не в том, – отвечает Стелла. – И мне наплевать, что они говорят обо мне.

Она трет пальцами под глазами, как будто хочет найти непролитые слезы. Если бы на ее месте была Пегги или Брунетт, то Нелл бы обняла ее и постаралась утешить. Но Стелла не похожа на остальных. Нелл робко заносит руку над ее плечом, и Стелла сердито увертывается.

– Не надо!

– Что случилось?

– Та девушка, – говорит Стелла. – Ее зовут леди Элис Коулз.

– Кто она такая?

– Она была обручена с мужчиной, которого я знала. И любила.

– С Дэшем?

Стелла кивает.

– Он был убит, когда пал Севастополь.

– Ох…

– Он сказал, что предпочитает жениться на мне, а не на этой дуре. Он говорил, что ему наплевать на нее. – Она смотрит на Нелл слезящимися глазами. Потом утирает слезы тыльной стороной ладони и хлопает себя по щеке.

– Чушь, правда? Разве не так всегда говорят мужчины? Что они женятся на тебе? Наверное, если бы он выжил, я бы узнала о нем такое, о чем не могла и подумать. Нет, он никогда бы не женился на такой уродине, даже если бы я выщипала бороду.

Нелл смотрит на нее.

– Стелла.

– Избавь меня от твоей жалости. – Она дергает завитки своей бороды. – И мое место среди публики, верно? Какое дело у меня осталось бы в замужестве?

– Он должен был…

– Ты ничего не знаешь, – отрезает Стелла. – Ты все еще новенькая. Ты похожа на Брунетт, которая верит, что мир может измениться ради нее. Но так не бывает. – Она вскидывает голову. – Однажды я думала, что у меня будет собственное шоу. Что я сама буду антрепренером.

– Ты могла бы…

– Не смеши меня! – В ее глазах полыхает огонь. – Только мужчины вроде Джаспера держат поводья в своих руках, и это горькая правда. Только их голос имеет значение. – Она наклоняется ближе. – Эта женщина назвала нас lusus natūrae. Готова поспорить, ты не понимаешь, что это такое.

Нелл смаргивает слезы.

– Пожалуйста…

– Сначала я думала, что lusus значит «свет». Звучит похоже. – Она делает паузу. – Но это значит «игра». Игра природы.

Она выпрямляется, не обращая внимания на дорожки от слез на своих румянах. Нелл остается в темной комнате, пока шаги ее подруги замирают вдали. Она лягает туалетный комод, вздрагивает от стука и ровно дышит, чтобы успокоиться. Потом открывает ящик.

Внизу кто-то громовым голосом читает стихи, переписанные Джаспером с песни, сочиненной для Дженни Линд[23].

О славный Джаспер, ты явил нам здесь

Все странное и страшное, что пребывает днесь,

Все призванное из глухой дали времен,

Крылатых чудищ, как кошмарный сон,

Верблюда, карлика и деву-леопарда,

Медведя в шапке и змеиного бастарда,

И волка дикого, что зайца возлюбил;

О славный Джаспер, что природу победил!

Теперь же чудо явлено из дальних стран

И Нелли Лунная вошла в твой караван.

Хохот и бурные аплодисменты.

Кто владеет мною? – думает Нелли и запускает руку в ящик. Она помнит слова Чарли о том, что здесь для нее не будет ничего хорошего. Но ей ничего не угрожает, и она чувствует себя желанной. Джаспер каждый день показывает ей газеты с новыми историями про нее. Она читает о том, что вылупилась из драконьего яйца, была соткана из лунного света, родилась в огненном море. Тусклая реальность ее прошлой жизни – цветочная ферма, море и Чарли – уже затуманивается и постепенно исчезает. Даже правда о том, как Джаспер обнаружил ее, боль похищения и бессильный гнев подвергаются пересмотру и переписыванию: создается новая история, которую она пока не может рассказать. Я нашел ее, когда она снимала звезды с небес и гасила их крошечные огоньки о свои руки. Он превратил ее жизнь в часть своей жизни, его перо исказило ее правду. Она чувствует себя сорванным цветком, лишенным корней.

Она думает о том, чтобы ринуться вниз, разбить хрустальные графины о стену, перевернуть стол, засыпать ковер кусками резаной лососины. Будут ли они кричать и возмущаться? Как они перескажут эту историю, как перекроят события? Возможно, им даже понравится: все, что она разбила, будет заменено мановением руки, и она превратится в очередной анекдот, в историю о маленьком монстре и ее неудержимом припадке. Нелл склоняет голову. Нет, она не доставит им такого удовольствия.

Ящик скрипит. Она прикасается к шелковым чехольчикам, шляпкам и лентам. Потом нащупывает маленькую шкатулку. Возможно, там лежат кольцо, ожерелье или деньги – слишком много для домашней кражи. Она возится с застежкой. Внутри лежит карманный ножик с перламутровой рукояткой. Она раскрывает лезвие, пробует на палец.

Пока не передумала, она сует ножик в карман и бежит вниз.

Стелла держится так, будто между ними ничего не произошло, как если бы шрам давно зажил и Нелл лишь почудилось, что она была расстроена. Пьяные герцоги и герцогини утрачивают свои жеманные позы и становятся такими же вульгарными, как уличные распутники и театральные девицы. Кто-то пробует прижечь сигарой запястье Нелл; Стелла вырывает сигару из его пухлой руки и тушит в его бокале с портвейном. Нелл думает, что он разозлится, но он только хохочет и привлекает ее ближе к себе. Дама приносит обезьянку в клетке с шелковым бантом на шее, и та начинает верещать.

– Моя любимая зверушка, – говорит она. – Только посмотрите на это злое личико!

Когда свечи оплывают до огарков, а снаружи брезжит рассвет, Нелл и Стелла уходят, спотыкаясь на мраморной лестнице.

– Это сон! – восклицает Стелла, как будто она недавно не сидела и не плакала в темной комнате.

– Сон, – повторяет Нелл.

Мимо проносится мужчина в распахнутой рубашке и хватает Стеллу за руку.

– Поди прочь, чудовище! – кричит она, а он смеется и прижимается губами к ее руке. Нелл мягко отталкивает его, только ради того, чтобы он не обиделся.

Снаружи Джаспер и Тоби уже ждут их на козлах кареты. Кто-то разбивает бутылку шампанского о борт экипажа и льет пенную жидкость на спины зебрам.

– Спокойно, – говорит Джаспер и нервно смеется, потому что это богач.

Взгляд Тоби задерживается на Нелл. Ей хочется привлечь его к себе, услышать его учащенное дыхание на своей щеке. Его губы на ее шее, его тело, готовое принять ее. Ей хочется сшибить Джаспера с козел, ехать рядом с Тоби и ощущать грязное дыхание Лондона у себя на щеках. Но он отворачивается и смотрит на носки своих башмаков.

– Посмотри на меня! – кричит она. Стелла шикает на нее. Когда подруга помогает ей подняться в экипаж, она видит, как Тоби слегка качает головой.

– Садись. – Стелла бесцеремонно пихает ее внутрь. Джаспер смотрит на нее с улыбкой, приклеенной к лицу. – И перестань вопить, как лиса на случке. Ты пьяна.

Но Нелл начинает стучать в крышу. Она бьет со всей силы; Тоби не хочет ее.

– Прекрати. – Стелла хватает ее за руки и опускает их. Тебе нужно забыть о нем и быть поосторожнее.

– Почему?

– Если тебе не хватает ума понять, то я не собираюсь рассказывать.

– Что?

Стелла качает головой и вытаскивает сумку. Внутри что-то дребезжит.

– Посмотри, сколько я набрала. – Она достает чайные ложки, фарфоровые пресс-папье и монеты.

– Почему мне нужно быть осторожной?

Стелла пропускает ее слова мимо ушей и показывает щипцы для сахара.

– Видишь, какая красота?

– Они серебряные?

– Я беру все, что вижу! – восклицает Стелла и обнимает подругу за плечи. – Однажды это серебро поможет мне собрать самую лучшую труппу.

Когда Нелл смотрит на нее, то приходит к выводу, что так Стелла пытается зачеркнуть свое недавнее расстройство. Она решает подыграть ей.

– Мы будем ездить на слонах!

– Я научу тебя летать на трапеции.

– Как мы назовем нашу труппу?

– «Летающие сестры».

– И мы будем принадлежать только самим себе.

Они дрыгают ногами на кожаных сиденьях, радуясь своим выдумкам. Сейчас есть только они вдвоем, пролетающие мимо больших белых зданий в лунном свете. Узел внутри Нелл развязывается, и они заливаются беспричинным смехом.

Джаспер

Карета громыхает в сторону Лондонского моста, зебры цокают копытами, а их объемистые животы мотаются из стороны в сторону.

«Посмотри на меня!» – крикнула Нелл, и Джаспер посмотрел на ее распущенные волосы, увидел следы слез на ее щеках. В ней появилась импульсивность, которую он не замечал раньше. Он слышит, как она смеется в карете. Он уже не раз в последний момент сдерживал желание посетить ночью ее фургон. В ней присутствует некое качество, останавливающее его. Он пока не может определить, что это такое, но испытывает ощущение ребенка, которому запрещают прикасаться к хрупкой игрушке.

Раньше он регулярно посещал Стеллу, но стал обходить ее стороной после инцидента с кольцом. Золото уже потускнело. Он поворачивает кольцо и читает инициалы. E.W.D.: Эдвард Уильям Дэшвуд. Он помнит руки в синяках, помнит, как долго не мог снять кольцо с холодеющего пальца.

Джаспер тянется к руке своего брата и крепко сжимает ее.

– Что такое? – спрашивает Тоби, глядя на зебр. – Тебя что-то тревожит?

Джаспер смотрит на брата и не может ответить. Тоби успокаивающе похлопывает его руку.

– Это из-за кредитора?

– Завтра я заплачу ему.

– Сколько?

– Тысячу фунтов в неделю. – Джаспер старательно не замечает, как вздрагивает Тоби.

– И ты не беспокоишься?

– Нет. – Джаспер топает ногой. – Нет, мое шоу будет только увеличивать сборы.

Он знает, что они оба думают об отце. О несбывшихся планах.

Джаспер сердито мотает головой, избавляясь от навязчивых мыслей. В конце концов, пусть в обрез, у него хватает денег для того, чтобы расплатиться с Шакалом. Утром он пойдет в Сохо и передаст деньги ростовщику, как уже делал много раз раньше. Шакал пересчитает банкноты, сунет их в карман и улыбнется. Покажет мелкие зубы на мясистом лице, словно кусочки сахара в тесте. А потом зеленая дверь закроется, Джаспер выйдет под открытое небо и окажется в безопасности. Еще на одну неделю.

Он плотнее запахивает плащ и нащупывает пистолет, который носит в кармане жилета. Все дальше и дальше, через Вестминстерский мост – он смотрит направо, потом налево. Экипаж проезжает мимо дешевых домов с меблированными комнатами, мимо фальшивых джентльменов в нарядах из магазинов готового платья. Мимо джинных лавок и опиумных курилен, чьи клиенты бестолково толкутся перед дверями. Луна пришпилена к небу, как бледный мотылек.

Ворота раскрываются перед ними, когда в небе брезжит рассвет. Навстречу выбегает мальчишка с письмом в руке. Его лицо кривится… от чего? От паники или от восторга?

– Что это? – спрашивает Джаспер, и у него холодеет в груди. Неужели он перепутал дату и Шакал дал о себе знать? Может ли Шакал захотеть еще больше?

Он берет письмо и вскрывает его перочинным ножом. Незнакомый герб, плотная бумага. Изящный, округлый почерк. У него замирает сердце.

– Что там? – спрашивает Тоби.

Джаспер медлит с ответом, почти боится подать голос. Потом откашливается.

– Королева хочет увидеть наше представление, – он повышает голос. – Сама королева, Тоби! Королева!

Его брат улыбается. Его лицо сияет такой простодушной радостью, что Джаспер обнимает его. Он любит этого человека; любит его как частицу самого себя.

Он спрыгивает с козел в клубах пыли.

– Вы можете в это поверить? – кричит он. – Можете?

Вот доказательство его правоты, когда он решил взять деньги в долг: всего лишь два месяца назад он давал представления перед маленькой грязной толпой пастухов и рыбаков! Рискуй по-крупному и выигрывай по-крупному. Сегодня он выиграл самый главный приз.

Джаспер ударяет в гонг и смотрит, как его полусонные работники и цирковые артисты собираются на лужайке. Они перешептываются, гадая о том, почему их так рано выгнали из постелей. Джаспер велит принести вино, приготовить бекон, убить и пожарить козленка.

Он расхаживает взад-вперед, наслаждаясь всеобщим вниманием, шепотами и шорохами.

– Королева! – наконец объявляет он. – Королева собирается посетить наше шоу!

Исполнители смеются и обнимаются друг с другом. Болтовня, радостные крики и поздравления. Хаффингтон Блэк хлопает его по спине и заводит лихую мелодию на скрипке. Джаспер поднимает письмо и потрясает им в воздухе.

– Это будет первое представление, которое она посетит после смерти принца Альберта. Мое шоу. Наше шоу!

Когда восходит солнце и буквы аккуратного почерка начинают расплываться перед глазами от выпитого джина, кюрасао и шампанского, Джаспер твердо знает, что слава ему гарантирована.

Он просыпается с пересохшим ртом. Красно-синие обои с золотистыми полосами качаются перед глазами, вызывая тошноту. Тысячи собственных лиц улыбаются ему отовсюду. Он стонет и садится на кровати. Оказывается, он уснул не раздевшись и не сняв сапоги.

Шакал, думает он и с трудом поднимается на ноги.

Лишь тогда он вспоминает о письме, о бурном веселье и чашах вина, о том, как они плясали, пока солнце поднималось над горизонтом. Королева собирается посетить его представление, но его сердце не на месте. Он испытывает тягостное ощущение, что ее предложение будет отозвано, что это был сон или чей-то злой розыгрыш. Плотная бумага и элегантный почерк вполне реальны, но пульс все равно стучит у него в висках, а горло забито. Он откашливается и выплевывает слизь в стакан.

Ты не можешь этого сделать.

Он вздрагивает. Это любопытное и незнакомое ощущение. Сомнение. Раньше он чувствовал, что имеет право на успех – на все, чего он пожелает. Значит, вот как чувствует себя его брат? Он сухо смеется. Разумеется, он сделает все возможное, но сейчас его разум похож на комнату, где месяцами не убирались и все заросло пылью. Он трет пальцами глаза. Должно быть, всему причиной его очередная выплата, беспокойство о том, что может сделать Шакал. Как только он заплатит ростовщику, его тревоги развеются. С этой мыслью он переодевается, подкручивает кончики волос салом и поспешно направляется к выходу из парка развле-чений.

Королева, мысленно повторяет он, скоро мы будем давать представление перед королевой. Сейчас не больше одиннадцати утра, солнце еще не достигло зенита. Воды Темзы цвета тусклого олова. Везде вокруг него мясники работают секачами, а продавцы фруктов наполняют воздух пронзительными криками. Апельсины и лимоны, устрицы, кресс-салат – все борются за местечко в жизни, стараясь, чтобы их увидели и услышали. Джаспер думает о женщине, которая хотела заказать подушку с вышитым лицом Нелл, и тяжело вздыхает.

Дети пристально наблюдают за ним, как за рыбой, вываживаемой на крючке. Ему не стоило надевать бриджи из леопардовой шкуры; он хлопает по карману, чтобы убедиться, при нем ли деньги. На месте двоих детей появляются трое, потом четверо. Копны взъерошенных волос, куча грязных конечностей. Девочка указывает пальцем на него. Он привык, что на него смотрят с восхищением, но это оценивающий взгляд, каким смотрят на тушу для разделки или на дом банкрота, выставленный на аукцион. Он представляет, как они взвешивают его жизнь на маленьких руках. Сколько можно выручить за это пальто, сколько стоит его бесполезная жизнь? Если бы они знали о тысяче фунтов у него в кармане, он уже десять раз был бы мертв.

– Пошли прочь! – рычит он, размахивая тростью, когда один из мальчишек, приплясывая, приближается к нему. Но дети только смеются.

Королева, снова думает он. Но утренняя радость кажется далекой и принадлежащей кому-то еще.

Детей становится больше – десять, двенадцать, – и они двигаются как стая бездомных собак. Они чешут свои завшивевшие головы, а он хлопает себя по карманам, убеждаясь, что деньги все еще там. Не нужно так делать, это лишь привлекает внимание… но он не может удержаться.

Дети подталкивают друг друга локтями и оглаживают ноги, словно примеряя на себя его леопардовые бриджи.

Впереди появляется дверь Шакала, свежевыкрашенная в прежний зеленый цвет. Джаспер ускоряет шаг, стараясь не перейти на бег. Он представляет, как ростовщик открывает дверь и показывает свои мелкие зубы. Он уже думает, как объяснит свое учащенное дыхание. «Конечно, я не боялся их! Просто подумал, что будет неловко привести за собой эту свору…»

Он стучит в дверь и покачивается на каблуках. Можно еще пошутить насчет запоздалой выплаты: «Если вы захотите убить одну из моих коз, то избавите меня от лишней работы и я только скажу спасибо за шиллинг». Скоро он окажется внутри, в безопасном месте.

– Его там нет.

Он вздрагивает и видит девушку на костылях с младенцем, завернутым в шерстяной платок.

– Они там не встают до полудня, если у вас нет договоренности.

Джаспер раздраженно вздыхает. Дети за его спиной пригибаются и перешептываются, подкрадываясь ближе. Он подносит руку козырьком к окну и вглядывается через стекло. Ставни наверху опущены.

Он кивает девушке и идет дальше. На Риджент-стрит он может подозвать кэб и избавиться от детей. Он может даже зайти в лавку мясника и часок подождать, пока не проснется Шакал. Дети! – думает он и презрительно фыркает. – Безобидные маленькие ублюдки. Но он помнит маленьких хулиганов, которые собирались на улицах Балаклавы; он помнит, как они мучили раненого казака и затоптали его, как головастика.

Джаспер срывается на легкий бег. Он слышит топот босых ног и быстрый шепот у себя за спиной. Снова ощупывает карман и ругается. Они знают, куда вонзить нож, куда запустить руку для кражи. Что, если бы он заранее не зашил карман, чтобы не выронить деньги? Если бы выронил, то заметил бы, правда? Он снова обхлопывает себя; пачка толстая на ощупь. Появляются новые дети, идущие наперерез, и он может поклясться, что это те же самые маленькие бандиты с всклокоченными волосами, вычесывающие вшей. Он протягивает руку, собираясь остановить кэб, но тот с грохотом проносится мимо.

А потом, после поворота на Риджент-стрит, он едва не сталкивается с мальчишкой, который носит рекламную афишу, привязанную к шее.

«Необыкновенный феномен! Величайшее чудо в мире. Перл, Девочка-Белоснежка. Живое представление в Риджентс-Гэллери…»

Джаспер мгновенно принимает решение. Он ныряет внутрь и оплачивает входной билет. Дети замирают на месте, и он призывает на помощь всю свою выдержку, чтобы не повернуться и не одарить их торжествующей улыбкой. Крысы, думает он. Бездомные уродцы.

Джаспер отряхивает пиджак. Зрителей маловато: трое студентов-медиков стараются ухватить друг друга за нос пинцетами; несколько дам, совершающих послеполуденный моцион. Он проходит за ними в следующее помещение, где видит девочку, сидящую на помосте. Ее красные глаза обведены фиолетовой тушью, и она носит платье из голубиных перьев. Его раздражает, что она разряжена под птицу, но на самом деле она ничто по сравнению с Нелл и ее огромными механическими крыльями. Одна из женщин тыкает в девочку зонтиком от солнца, но ребенок даже не моргает. Студенты-медики рассматривают ее так, словно думают, как получше засадить ее в банку. Ее ресницы хлопают, глаза мерцают. Он сознает, что она почти слепая.

Джаспер рад, что не купил ее. Он сомневается, что королева бы высоко оценила девочку. Он помнит, как она назвала «ацтекских карликов» Максимо и Бартолу «маленькими чудовищами, пугающими людей».

Вдруг ему в голову приходит мысль: что, если она оха́ет Нелл? Но этого не может быть: Нелл только радует людей. Он не сомневается, что королева высоко оценит ее.

Если бы не свора уличных мальчишек, он бы уже ушел отсюда. Девочка не представляет собой ничего особенного. Старая карга в папильотках протягивает ему брошюру.

– Это моя дочь, – говорит она.

Ну да, ври больше, думает он, глядя на ее сморщенные щеки. Ты сама могла бы сидеть на этом помосте.

Он лениво перелистывает брошюру. Стандартная муть, обычно связанная с второсортными чудесами. Девочка родилась из гусиного яйца (ха, старая ведьма вообще неграмотна!) в результате совокупления несчастного лорда с самкой лебедя. Он зевает и не трудится прикрывать рот.

Если бы у Джаспера было желание, он мог бы кое-что посоветовать им насчет подачи материала. Теперь мир полон разных чудес. Любая сельская шлюха с горбом или хромотой заходит в трактир и кричит: «Шиллинг за показ!» А публика устала от этого. Людям нужно исполнительское мастерство. Им нужен шоумен, который расскажет подобающую историю. Никто не хочет просто сидеть в давке среди детей и женщин.

Он готов к уходу, когда слышит знакомый голос. Это его агент, Теббит.

Теббит препровождает в комнату высокого мужчину. Бог ты мой, это же Уинстон! Джаспер быстро прячется за складной ширмой; еще не хватает, чтобы его заметили. Несколько дней назад его работники ворвались в лагерь, где стояла труппа Уинстона, и разогнали его зебр. Джаспер рычал от хохота, когда услышал эту историю.

– Она так недавно появилась в моей учетной книге, что я еще не оценил ее рыночную стоимость, – говорит агент.

Джаспер ухмыляется. Теббит воспользовался таким же фокусом в разговоре с ним месяц назад. Он не может сбыть девчонку с рук, и это не удивительно. Она ни на что не реагирует, пуста, как автомат.

– Она маленькая и податливая. Она ваша.

Джаспер закатывает глаза. Но Уинстон согласно кивает.

– Вы знаете, что в некоторых культурах есть «лунные дети»? Которые стали такими потому, что во время беременности их матери часами глядели в лунное небо? У меня есть такая история, которая может сделать имя и мне, и ей. Она, мне кажется, может запросто затмить ту никудышную летающую девчонку.

– Да, она ничему не обучена, – соглашается агент.

Джаспер прикасается к шее. Ему становится жарко.

Затмить, думает он. Затмение.

Его упорная работа не может быть разрушена чужим влиянием. Любой глупец видит, что эта девочка не имеет никакого обаяния.

Но опять-таки, о чем он думал пять минут назад? Дело не в представлении, а в истории, которую ты рассказываешь.

Какую историю может придумать Уинстон для этой девочки? Джаспер не мог придумать ничего годного. Может быть, Уинстон хотел повысить ставки, заставить этого ребенка летать на воздушном шаре еще выше, чем Нелл. У него были деньги для этого.

Девочка начинает мычать без слов. Это действует на нервы, как спиритический сеанс с шарлатаном. Он признает ее красоту: почти идеальный ребенок. Ценный, как перламутровая раковина.

Затмение.

Он видел, как это бывало раньше – великанов из отдаленных уголков Шотландии, на дюйм выше очередного «чуда природы». Торговля замирает, залы пустеют, слышно только мышей, скребущихся по углам.

– Я почти определенно возьму ее, – говорит Уинстон. – Но дайте мне поразмыслить над суммой. Сегодня вечером вы получите мое предложение.

Джаспер комкает брошюру в руках и роняет на пол рваную бумагу. Он смотрит, как уходит Уинстон. Теббит улыбается старухе и восторженно потрясает кулаками. Джаспер дышит через нос и щупает деньги у себя в кармане.

У него есть сотня фунтов кроме той тысячи, которую он должен Шакалу. Может быть, Теббит удовлетворится этими деньгами.

Но что, если он запросит больше?

Джаспер вытирает вспотевший лоб. Он знает, что грань между успехом и неудачей бывает очень тонкой. Если Уинстон на самом деле купит эту девочку, ущерб может быть гораздо тяжелее, чем один пропущенный платеж. Если он объяснит, то Шакал поймет его… Разве он не называл себя деловым чело-веком?

В его жилетном кармане лежит серебряный ножик. Он разрезает стежки в своем кармане. Банкноты на месте, толстая пачка. Он потихоньку появляется из-за ширмы и делает вид, словно только что вошел в комнату.

– О, Теббит! – восклицает он, и слова гладко слетают с его языка. – Что за приятный сюрприз! Как я и сказал, мне захотелось посмотреть на девочку, и она мне очень понравилась. Должно быть, ты слышал, что скоро я буду выступать перед королевой. Вчера ночью я получил письмо от нее.

Девочка обошлась ему в тысячу фунтов. Агент говорит, что ее доставят сегодня вечером, после посещения банкета в герцогском доме. Он не соглашается на кратковременную аренду, только на прямую продажу.

– Только не при таком спросе на нее. Либо она твоя, либо нет.

Джаспер выходит на улицу на негнущихся ногах.

Королева, опять думает он, но слово горчит у него во рту.

Он тратит несколько пенни на портвейн и кусок горячего пирога. Женщина за стойкой целует его в щеку и жадно шарит руками по его телу. Когда она уходит, он теребит свой пустой карман.

Тоби

Тоби прижимал пальцы к каждому цветку и лиственной лозе. Он наблюдал за медленным ростом каждого стебля, каждого листа во время постепенного превращения его торса в нечто волшебное. Ночью он осматривает себя при свете свечей, охая от возвращающейся боли. Кожа вздулась, словно искусанная насекомыми. На его икре извивается змея, чей язык лижет косточку на лодыжке. Татуировки прекращаются у его запястий и у затылка. Это его тайна, пока он не решит раскрыть ее.

Он больше не будет Тоби Брауном, туповатым братом Джаспера Джупитера, почти что бесполезным грузом. Место Тоби Брауна займет артист, человек-сад с любой волшебной историей, какую он выберет. Он может сказать, что был зачат на ложе из розовых лепестков. Что он – плод любви между женщиной и лилией, чья пыльца рассеялась по ее коже, пока она лежала на лугу. Или ребенок, похищенный моряками и расписанный заморскими чудодеями.

Он лежит на засаленном диване у татуировщицы, морщась от боли и вгрызаясь в ремешок из телячьей кожи, засунутый в рот. Его старый кожаный дублет висит на стуле, как сброшенная кожа из другой жизни. Он смотрит на змею в виварии, разбухшую от проглоченной мыши.

Мы братья, навсегда связанные друг с другом.

Он гадает, может ли Джаспер каким-то образом ощущать эти быстрые болезненные прикосновения к его коже. Что, если он посмотрит на свое бедро, когда будет переодеваться, и увидит тень розы, цветущей на бедре у его брата?

– Ну вот, я закончила, – говорит женщина и встает. – Дело сделано.

Тоби благодарит ее, расплачивается и быстро одевается. Он еще не готов узреть себя в полном великолепии; пока нет. Церковный колокол бьет два часа. Ему нужно поскорее вернуться, чтобы накормить Гримальди и подготовить арену к вечерним представлениям.

Он хромает домой, опустив голову. Его бедра горят от уколов татуировочных иголок. Он видит голосящих уличных торговок, продающих целые башни, сложенные из вареных крабов. Нищих мальчишек, которые катают тележки в надежде заработать несколько пенни. Дам в лакированных каретах со сверкающей алмазной россыпью на рукавах. Все позируют и выставляют себя на обозрение, сражаясь за чужое внимание. До него доходит, что такая мысль могла бы прийти в голову его брату, и он ощущает нечто похожее на уверенность, пусть и позаимствованную у другого человека. Он прикасается к пуговицам рубашки, потом вдруг расстегивает их одну за другой до середины туловища. Рубашка распахивается, и он отважно раскидывает руки в стороны. Взгляды прохожих начинают останавливаться на нем. Кто-то толкает ребенка и указывает на него. Он словно светится изнутри; это ощущение чуда, прикосновения к неведомому. В школе он спешил по своим делам с опущенной головой, одевался в серое и коричневое. В Крыму от прятался за фотографическим аппаратом. В цирке он убирал арену и расставлял декорации. Джаспер всегда рвался вперед, а Тоби тащился позади. Теперь он представляет себя на верблюде в красном плаще. Толпа восхищенно замирает…

– Только посмотрите на него! – кричит кто-то. – На его кожу! Вы видите?

Он мог бы воспарить, как воздушный змей, проделывать сальто в воздухе. Солнце отражается в окнах экипажа, от блестящих эполет на плечах у грумов. Мужчина на лошади замедляет ход и смотрит на него.

Слезы жгут глаза Тоби. Он представляет, что это Нелл смотрит на него, и желание ударяет его с такой силой, что он бьет себя в грудь.

Когда он входит в парк развлечений, скамьи по-прежнему перевернуты, грумы валяются на кипах сена и курят толстые сигары из индийской травки.

– В чем дело? – спрашивает он. – Представление начинается через два часа.

Пегги указывает на фургон Джаспера.

– Он заболел?

Тоби испытывает тягостное чувство, что Джаспер исчез и его фургон опустел. Что татуировка оказала некое магическое воздействие и переписала жизнь Джаспера.

Но когда Тоби стучится в дверь, то обнаруживает своего брата, сгорбившегося за столом с налитыми кровью глазами.

– Что случилось? – спрашивает он.

Джаспер безвольно качает головой, как будто его шея движется на шарнирах.

– Что случилось? – повторяет Тоби. – Как быть с представлением?

Вспышка воспоминаний: его отец, склонившийся над письменным столом в их новой гостиной в Клапэме, мнет кожу на лбу большими пальцами, как глину.

– Я… Я совершил страшную ошибку. – Брат загораживает свою учетную книгу от Тоби.

– Ты обанкротился? – шепчет Тоби.

– Не знаю, – тихим, тонким голосом отвечает Джаспер. Он делает паузу, чтобы вылить из бутылки последние капли жидкости. – Что теперь будет со мной?

– Королева, – в отчаянии напоминает Тоби. – Она приедет на наше представление. Подумай о зрителях, о деньгах и славе…

– Я так устал, – шепчет Джаспер.

Брат смотрит на него. Кожа вокруг его глаз посинела и сморщилась, уголки губ скорбно опущены. Тоби вдруг кажется, что Джаспер умирает, что его дыхание может прерваться в любой момент, как у дряхлого пса, который переворачивается на другой бок. Он не знает, сможет ли вынести смерть брата, сможет ли жить без него. Он сжимает руку Джаспера.

– Ты не можешь обанкротиться. Посмотри, сколько всего ты создал!

Брат берет учетную книгу и протягивает ее Тоби.

Круглые нули. Тоби тяжело сглатывает.

– Должен быть какой-то способ получить деньги с сегодняшнего представления.

Он изучает страницу, проводя пальцем по колонкам цифр. Его ум совершает неуклюжие арифметические расчеты. Он говорит медленно, с большей уверенностью, чем чувствует.

– Если мы сможем сократить шоу и каждый вечер давать по три представления, ты возместишь нехватку за три дня.

– Но это «если», – голос Джаспера звучит отрешенно. – Ты сам говорил, что он мясник.

– Ты сегодня не заплатил ему?

Молчание. Тоби закрывает глаза.

– Если ты докажешь, что деньги придут, то, может быть… возможно, он проявит снисхождение. Зачем ты ему нужен, если будешь мертвым? – спрашивает Тоби, но его сердце гулко стучит в груди. Завиток татуированной лианы выглядывает из-под его рукава. Он отдергивает руку, но Джаспер смотрит прямо перед собой. – Джаспер, если ты слишком устал, то я разбираюсь в твоем шоу. Сегодня вечером я сам могу выступить в роли шоумена…

– Нет! – рявкает Джаспер и гневно смотрит на Тоби, тяжело дыша. Его прищуренный взгляд сочится злобой. – Ты, мелкий самозванец!

– Я просто… – Тоби указывает на опустевшую бутылку джина и покачивает головой. – Извини.

– Мелкий самозванец, – снова бормочет Джаспер. Он хватает бутылку и хохочет в горлышко, издавая гулкие, искаженные звуки.

Когда Тоби уходит, он просит Хаффена Блэка принести воду и хлеб его брату, потом велит грумам и работникам готовиться к представлению. Он наблюдает, как переворачивают скамьи, как выпускают зебр из клеток. Он готовит свой фотографический аппарат и разворачивает фоновое полотно с нарисованными облаками. Свет достаточно яркий, чтобы сократить экспозицию до нескольких секунд. Он вызывает новых исполнителей и фотографирует их в сценических костюмах, то и дело меняя скользкие стеклянные пластины. Девушка-лобстер в ее цистерне на колесах, жирный мальчик, дряхлые близнецы, женщина с причудливым наростом на колене, которая морщится от боли. Она рассказывает ему о троих детях и о деньгах, которые ей нужно платить за их обучение.

Зрители уже начинают подходить. Он слышит имя Нелл, произнесенное громко или шепотом. Поднимаются крики: «Лунная Нелли! Покажите нам Лунную Нелли!» Тоби вздрагивает, когда вспоминает, как ее подбородок покоился на его плече. Как она прыгнула в море со скалы и как ему хотелось поймать ее до того, как она всплывет на поверхность.

У себя в фургоне он проявляет снимки в керамических бачках. Его пальцы становятся неуклюжими; он сшибает флаконы, слишком долго держит одну фотографию в проявителе. Потом дрожащими руками развешивает снимки на бельевой веревке. Скоро его образ тоже появится на влажной бумаге: «Тоби Браун, Живая Картина».

Он тянется к коробке с фотографиями и быстро перебирает их. Бойцы-удальцы. Солдаты с фляжками подогретого виски. Мужчина, хватающий пару новых носков. А потом череп рядом с белой головкой одуванчика.

После того как он увидел репортера на рождественской вечеринке у Стеллы, Тоби начал выискивать этого человека, охотиться за ним, как со смехом сказал Джаспер. Он смотрел, как ирландец играет в карты или бродит между палатками. Он надеялся, что если дольше пробудет рядом с ним, то частично усвоит его храбрость. Он слышал, как некоторые солдаты осыпали его оскорблениями и называли жабой из-за его тягучего акцента, но тот не обращал внимания. Они с Тоби были там с одной и той же целью: сообщать информацию о войне. Но целью Рассела была правда, а его целью – обман.

История – это вымысел, думал он.

Но после той рождественской трапезы он больше не мог укрываться от факта: каждая его фотография рассказывала лживую историю.

Однажды в начале апреля он запряг пару лошадей и передвинул свой фотографический фургон ближе к месту боя. По пути он слышал стоны людей из холерного барака и вдыхал вонь человеческих отходов. Он уже отгородился от этого, ничего не замечая и ни о ком не беспокоясь, как в прежние дни. Смерть была повсюду, боль и страдания были привычным зрелищем. Он направил фотоаппарат в нужную сторону и нырнул под плащ.

Верблюды, думал он, дрожа всем телом. Мы будем ездить на верблюдах, облачившись в красные плащи.

Он сфотографировал череп с кусочком ткани, валявшимся рядом в грязи. Гавань, наполненную плавающими внутренностями и дохлыми собаками.

У нас будет слониха по кличке Минни.

Разломанная капитель колонны.

Наше шоу будет лучшим в Британии, во всем мире. Тоби и Джаспер. Братья Джупитер. Мы будем вместе.

Он проявил фотографии дрожащими руками и увидел безобразную красоту в сценах боя, как будто он пришпилил человеческую боль к каждой карточке. Его охватил нечеловеческий ужас. Снимки напоминали ему, что он не чудовище, лишенное сострадания. Это была летопись, создание реальной истории.

Неудивительно, что неделю спустя, когда Тоби передал офицеру свои фотокарточки, тот порвал их пополам и велел убираться с глаз долой. Странным было то, что, когда Тоби стоял перед палаткой в медово-желтом свете и шершень жужжал в такт военному оркестру, он обнаружил, что ему наплевать на это.

Скорчившись в корзине, Тоби выбрасывает мешки с балластом, и воздушный шар медленно поднимается. Он смотрит, как натягиваются веревки, удерживающие Нелл, и как работают ее ноги, пока она не находит равновесие. Корзина поднимается выше, и, когда толпа видит Нелл, раздается гром аплодисментов. Он перегибается через край корзины и начинает дергать веревки, которые удерживают ее, чтобы она начала раскачиваться.

Она двигается так же, как в море, когда он впервые увидел ее, как будто только сейчас овладела собой. Она взмывает в небо, скрипя крыльями и перебирая ногами. Он сильнее дергает веревку, и она восторженно вскрикивает. Толпа ахает и свистит. Наверное, она ощущает силу его взгляда, поскольку изгибает шею, чтобы на секунду взглянуть на него. Маленькая рыбка трепещет в его груди, хвостом задевая сердце. Он опустошен надеждой, невозможностью забрать то, что принадлежит Джасперу. Если он прикоснется к ней, это будет конец – по крайней мере, для одного из братьев.

Внизу Джаспер выпевает свои реплики и только слегка запинается. Тоби впитывает каждое слово. «И сегодня я – Князь Обмана – представляю вам немыслимые чудеса…»

Потом, когда их опускают и заканчивается второе представление, все жалуются на смертельную усталость. Тоби наблюдает за Нелл, сидящей у костра. Она, Стелла, Пегги и Брунетт играют в вист, шлепая картами об стол. Она глядит на него, и он видит томление по большему, которое помнит с того, первого раза.

Если она снова привлечет его к себе, он не сможет остановиться. Она проникла ему под кожу, как разделочный нож мясника. Ощущение беспомощности даже приятно, как будто он предоставил решение кому-то еще.

Нелл

Когда Стелла подает ей чашку рома, Нелл качает головой. Ей достаточно просто сидеть у костра, смотреть на бутылки, передаваемые по кругу, слушать пение Виоланте и наблюдать за детьми, раскладывающими безделушки, которые они прикарманили. Она находится в радостном предвкушении. Через пять дней они будут выступать перед королевой. Их репертуар расширится, перспективы немного улучшатся.

Тройняшки репетируют номер между фургонами: они забираются друг другу на спину, прыгают и кувыркаются. «Все должно быть идеально, – сказал им Джаспер с пеной у рта. – Ни одного неверного прыжка, ни одного опавшего шарика! Наше шоу будет безупречным!»

Брунетт сидит немного в стороне и поднимается на ноги, когда Пегги начинает играть на скрипке. Ее движения замедленны и болезненны; ее тело продолжает расти и тяжким грузом давит на кости. Нелл смотрит на деревья и замечает Абеля, который ждет там.

Стелла поднимает голову.

– Будь осторожна.

Брунетт пожимает ей руку и уходит, прихрамывая, к небольшой роще, где стоит скелет игуанодона.

– Что ты ей сказала? – интересуется Пегги и откладывает смычок. – Если снова что-то жестокое…

– Иди, побейся лбом об стену! – рявкает Стелла.

Нелл берет очередную ветку и бросает ее в костер.

– Вчера она вышла замуж за него, – тихо добавляет Стелла.

– За Абеля? – Нелл изумляется собственной зависти. – Теперь она уйдет из цирка?

– Уйдет? – Стелла горько смеется. – Из цирка? Отсюда никто не уходит. Джаспер найдет ее; ей будет трудновато оставаться незаметной.

Нелл опускает глаза и катает пальцами ног раскрашенную сосновую шишку. Ей хочется спросить: «И что тогда?» – но она боится ответа.

– Брунетт не настолько глупа, – говорит Стелла, но ее голос звучит неуверенно.

Свадьба, брачная церемония. Нелл пытается представить это: заплесневелый камень, мерцающие свечи в настенных канделябрах. В историях, которые она читала, это были радостные моменты, счастливая развязка. Любые различия уничтожаются магией любви. Она думает о Брунетт с одуванчиком, приколотым к платью, на две головы выше рыбака, стоящего рядом с ней. Простые оловянные кольца. Священник, с запинкой произносящий слова супружеской клятвы, косясь на семифутовую невесту. Жуткое зрелище. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает…[24]

Поцелуй, когда сбудутся мечты Брунетт о том, чтобы другие люди отказались от предрассудков и видели в ней обычную женщину. Но что потом? Прогулка по пыльному Лондону, где люди будут выглядывать из карет и указывать пальцами на нее? Тягостное возвращение к цирковому шоу, которое она ненавидит. Сможет ли она уйти? Осмелится ли сделать это?

Краешком глаза Нелл замечает, что Тоби смотрит на нее. Она встает и в одиночестве прогуливается по парку. Растения начинают увядать: некоторые розы побурели, стали ломкими и нуждаются в очистке, опавшие сливы превращаются в кашу под ногами. Она тянется за превосходной на вид сливой, желтой и мягкой, и поворачивает спелый плод в кулаке. Острая боль пронзает ее палец. Она вскрикивает, и пьяная от сахара оса выползает из норки, пробуренной в кожуре.

Когда Нелл высасывает яд, она возвращается к фургонам. Потом останавливается. Брунетт стоит в стороне под дубом, Абель прижался лбом к ее груди. Нельзя подглядывать, но Нелл не может пересилить себя и подкрадывается ближе. Брунетт плачет, но мужчина встает на цыпочки и что-то шепчет ей в ухо. Он наклоняет ее голову к себе и целует ее в щеку. Эта сцена так пронзительна, что Нелл отворачивается.

Она тихо возвращается к фургону по дорожкам, посыпанным опилками. Что-то неощутимо двигается позади: один из работников Джаспера. Наблюдает ли он за ней, следит, чтобы она не сбежала? Вероятно, он просто гуляет, как и она. Люди у зверинца, охраняющие животных, уважительно прикасаются к кепкам, а мартышка бьет себя в грудь и визжит. Там больше работников, чем обычно, и все смотрят на ворота, как будто чего-то ждут. Нелл наступает на афишу и поднимает ее. Она изображена в самом центре, под лицом Джаспера.

Эта девушка – она сама. Нелл часто казалось, что она просто дрейфует по дорогам, проложенным другими людьми. Каждый раз, когда пытается свернуть с пути, она сталкивается с чужими мечтами. С мечтой Джаспера о великом цирке, мечтой ее брата о фермерском хозяйстве в Америке, мечтой Стеллы о собственной труппе. Собственные мечты Нелл остаются взаперти, ее ум затуманен неуверенностью в том, кто она такая и чего хочет. Но когда она смотрит на афишу со своим изображением – тело вытянуто в струнку, светлые волосы развеваются за спиной, – до нее доходит, что она вольна распоряжаться своей жизнью. Ее снедает острое желание найти Тоби, ощутить тепло его тела напротив своего тела.

В фургоне Тоби не горит свет, но у нее такое ощущение, что он тоже бодрствует и чего-то ждет. Она спешит туда, тихо стучится и шепчет:

– Ты не спишь?

Он что-то бормочет в ответ, и она открывает дверь.

Внутри пахнет фотографическими химикалиями. Она натыкается на банку, потом цепляется за веревку с развешанными фотографиями и тихо ругается. За ее спиной шуршат простыни.

Удивительно, как быстро это происходит. Только что она была наедине с собой, а теперь сплетена с другим человеком, притянута к нему. Сила физического контакта почти невыносима. Ее руки скользят по выпуклостям его спины, ощущают мышцы, выступающие по обе стороны от позвоночника. Его губы прижимаются к ее губам. Его мощь и массивность – она едва может обхватить его руками за пояс. Ее руки останавливаются в мягкой складке над бедрами. Он морщится, как будто ему больно.

– Нелл, – бормочет он. – Так не должно быть… это…

Но и сам он не останавливается, не отрывается от нее. Он неуклюжий, и его пальцы жесткие, как рог. Его щетинистая щека прижимается к ее щеке. Шок и восторг от его рук, шарящих по ее телу, проникающих ей между ног. Ее мир сжимается до чистых ощущений, до покусывания его губы и его ответного вскрика. Она усаживается на него и пригвождает к себе.

– Нелл, – говорит он.

Они лежат на полу его фургона, стеклянные банки и флаконы дребезжат и раскатываются вокруг. Она вонзает ногти в его кожу, как будто покоряя его, пробуя его силу, – птица, распустившая крылья, пробующая на прочность свои связки и сухожилия. Вкус соли у нее на языке, на его обнаженном теле, мочка его уха у нее во рту. Все слишком быстро, слишком часто; время истекает секундами. Ей хочется замедлить каждое мгновение, растянуть их на месяцы и годы, найти способ жить в них.

Когда Тоби замирает, она лежит рядом с ним, пристроив голову в изгибе его плеча. Оба влажные от пота и трепещущие от осознания того, что они сделали.

– Я хочу тебе что-то показать, – говорит Тоби.

Она слышит треск спичек.

– Пожалуйста, не надо.

– Не тебя, – говорит Тоби. – Я хочу, чтобы ты увидела меня.

Она моргает от внезапной вспышки, потом ахает и прижимает ладонь ко рту. Его кожа живая. Лозы, цветы, фрукты, крошечные птицы с изогнутыми клювами. Она проводит пальцами по его телу, потрясенная этой тайной. Она представляла его совсем другим. Он вдруг морщится и отводит ее руку.

– Больно?

– Только здесь, где недавние наколки.

Он показывает ей самые болезненные места, где кожа покраснела и распухла. Там фиалки, которые она когда-то собирала. Целый сад, который она может охватить взглядом.

– Джаспер видел это?

– Нет, – помедлив, отвечает он.

Тоби накрывает ее подбородок ладонями и целует ее. Одинокая слеза скатывается по его щеке. Снаружи меняется ветер и пронзительно свистит между фургонами.

– Тоби, – говорит она, но он не отвечает. Его рука лежит у нее на талии.

В этом жесте есть некая обреченность, и она знает, что должна уйти; что уже поздно, и они не могут рисковать из-за вечного любопытства Джаспера. Снаружи доносятся звуки какой-то шумихи, и удивительно вспомнить, что мир еще существует вокруг них.

Нелл закрывает дверь за собой. Дым со двора наполняет ее легкие во влажном ночном воздухе. Подъезжает двуколка.

– Что случилось? – спрашивает она у работника. В темноте ничего не разобрать, луна скрылась в густом тумане.

– Новая исполнительница. Последнее приобретение Джаспера.

В последние недели появилось много новых номеров. Лагерь пополнился новенькими фургонами и незнакомыми лицами. Нелл щурится, стараясь разглядеть новое приобретение. Миниатюрная девочка выбирается из двуколки, неуверенно ощупывая землю. Когда работник подносит лампу ближе к ее лицу, Нелл видит ее кожу – белую, как рыбье брюшко. Девочка укрывается от внезапного света, взгляд ее серых глаз мечется по сторонам. Она кусает нижнюю губу и ставит ноги носками внутрь.

– Она почти слепая, – говорит работник.

Нелл вспоминает, как мужчины тащили ее к фургону, и прикасается к скуле, куда отец ударил ее. Она плакала и брыкалась, царапала дверь. Она зарыдала так внезапно, что едва могла дышать. Но эта девочка так спокойна и неподвижна. Она просто стоит и ждет. Вот чего она ожидает от жизни: быть купленной, использованной и проданной.

– Ее можно уложить с тройняшками, – говорит работник.

– Подожди.

Нелл не знает, почему она делает это. Она шагает вперед и берет девочку за руку. Ей кажется, что ребенок отпрянет от нее, но вместо этого девочка тянется к ней, и Нелл поднимает ее на руки. Она легкая, как ведерко с молоком. Она приникает к Нелл и хватается за ее косу. Ее дыхание быстрое и хриплое.

– Как тебя зовут? – спрашивает Нелл.

Девочка молчит.

– Я назвала ее Перл, – говорит женщина, и Нелл впервые замечает ее. Женщина носит свалявшуюся барсучью шапку; хвост спадает ей на спину, словно грива спутанных волос. – Вот ее одежда. И ее перья.

Женщина делает шаг вперед, и Перл крепче прижимается к груди Нелл.

– Разве ты не собираешься попрощаться с мамочкой?

Девочка учащенно дышит, ее пальцы крепче вцепляются в волосы Нелл.

Нелл проходит мимо женщины, как будто не видит ее.

– Чудесное прощание! – кричит та ей вслед. – Лучше не придумаешь!

Нелл толкает дверь фургона и открывает ее. Девочка прилипла к ней, как пиявка, и ей с трудом удается оторвать ее от себя.

– Вот, – говорит Нелл, сажая ее на кровать.

Что она будет делать с маленьким ребенком?

– Ты будешь спать здесь только сегодня ночью, – предупреждает она. Но девочка уже устроилась на матрасе и смотрит на нее, моргая бледно-серыми глазами.

Джаспер

Что он будет с ней делать – с робким маленьким ребенком? Он слышит железный лязг двуколки и хриплый крик старой ведьмы: «Чудесное прощание! Лучше не придумаешь!» Он закрывает глаза и морщится, вспоминая сцену в галерее. Засаленные банкноты, переходящие из рук в руки, зубастая улыбка агента и холодок в животе, когда он понял, что не должен был покупать эту девочку. Какие планы на нее были у Уинстона? Превратить ее в лебедушку с крыльями, как у Нелл? Сделать ее духом для исполнения мистического номера при луне? Но он понимает, что ребенок заплачет, если его будут поднимать на лебедке, будет дрыгаться и съеживаться от страха в маленькой темной комнате с хрустальным шаром и стеной эктоплазмы. Может быть, усадить ее на подиум рядом со зверями в клетках… но он хмурится и качает головой. В его шоу чудеса человеческой природы сочетаются с мастерством исполнения; с таким же успехом он может отказаться от всего и завести жалкую лавочку в Уайт-чепеле!

Джаспер скребет подбородок и пытается утихомирить тревоги, наседающие со всех сторон.

Ошибка, шепчет внутренний голос. Приобретение ребенка было ошибкой…

Или он ошибся в том, что он не имел плана для нее, не смог увидеть ее потенциал? У Уинстона был для нее план; он видел способ прославиться с ее помощью.

После дневной выпивки горло сухое и болезненное, в желудке бурлит от несвежего мяса. Это всего лишь тысяча фунтов, внушает он себе, но понимает, что дело не только в этом, что одно неверное решение может привести к следующему. Очередная выплата задерживается на сутки, а его казна почти опустела. Следует ли написать Шакалу или прийти к нему лично и умолять об отсрочке? Если он покажет ростовщику письмо от королевы, разве тот не поймет, что такое предложение открывает блестящие перспективы?

Джаспер потягивается, похрустывая суставами, и смеется над собой коротким лающим смехом. За неделю он решит, что делать с ребенком, а пока у него есть более важные заботы. Королева приедет на его представление, а он тратит время на беспокойство из-за потери нескольких фунтов, из-за глупой маленькой девочки. Он прикасается к своему сердцу, как будто хочет развязать веревки, опутавшие его. Месяц назад он бы пошел к Стелле и посмеялся бы вместе с ней. Он хлопает по карману, где лежит кольцо. Она лишь мельком видела это кольцо в вечернем полусвете; разве она может быть уверена, что оно принадлежало Дэшу? Возможно, теперь она каждый вечер лежит на матрасе и гадает, почему он больше не приходит к ней. Но сегодня он найдет ее и сделает свое дело; прошло слишком много времени с тех пор, как он испытывал это головокружительное облегчение.

Джаспер надевает плащ и идет между рядами фургонов. Грумы жмутся к бортам, уступая ему дорогу. Мальчишка роняет один из мячиков, которыми жонглирует.

Джаспер не стучится в дверь Стеллы, но рывком распахивает ее. Внутри мертвая тишина.

– Кто там? – она поворачивается набок и моргает. Огарок свечи догорает в подсвечнике.

– Это я, – отвечает он. Ждет, когда радость узнавания озарит ее лицо, когда она возьмет его за руку и привлечет к себе. Но она подтягивает одеяло к подбородку и садится на кровати. Ее борода поблескивает в свете свечи.

– Я соскучился по тебе, – говорит Джаспер и шагает вперед.

Он представляет, как она распахивает объятия ему навстречу, предвкушает тепло ее тела. Она напомнит ему о блестящем будущем и обнимет его, как нежного друга. Она успокоит и утешит его.

– Стелла? – шепчет он.

Она отвечает так тихо, что он не может разобрать слова.

– Что ты сказала?

– Я сказала: что ты сделал с Дэшем?

– С Дэшем?

– У тебя его кольцо.

Он тщательно обдумал свой ответ, и слова приходят легко и непринужденно, как и любой отрепетированный вымысел.

– Ах, это кольцо. Мы играли в карты вечером перед падением Севастополя, и я выиграл его.

– Лжец, – тихо говорит Стелла, и ее голос полон яда. – Лжец. Дэш бы никогда не отдал свое кольцо.

Джаспер моргает. Он не может просто стоять здесь и спорить с ней. Да и что он может сказать? Правда в том, что простого ответа не существует. Он не может точно сказать, упал ли Дэш или был убит. Он открывает и закрывает рот, ощущая внутреннюю слабость, как будто его кости превратились в податливую глину.

Он часто задавался вопросом, что он мог бы сделать, чтобы предотвратить случившееся, мог ли он предвидеть ход событий и вмешаться в них. Насколько он может припомнить, он всегда провоцировал ревность и зависть со стороны своего брата. Если Тоби завидует ему, значит, его жизнь чего-то стоит. В Крыму бывали времена, когда он чувствовал себя бесполезным, пустым и холодным, – особенно когда его навещали видения резни и кучи мертвых тел. Но его жизнь становилась ярче, когда он смотрел на нее глазами Тоби: на свою растущую боевую славу, на блестящий мундир, на своего друга. Наверное, он дразнил Тоби, пользуясь Дэшем как наживкой; наверное, ему хотелось, чтобы брат завидовал ему. Каждую ночь Джаспер размышлял об этом: он должен был знать, как далеко может зайти Тоби ради того, чтобы его увидели и услышали. Если он углублялся в прошлое, то вспоминал другой день, когда пропал его микроскоп, но остались мелкие осколки стекла, застрявшие между половицами. Сначала он пришел в замешательство и не мог поверить, что его ласковый и безответный брат способен на подобное насилие, что он мог сломать чужую вещь.

– Тебе лучше уйти, – говорит Стелла. Каждое ее слово поражает его, как удар ножом.

Ничего не остается. Джаспер скатывается с крыльца и возвращается между рядами фургонов. Впереди слышатся окрики: двое работников стоят рядом с его фургоном.

– Что там такое? – рявкает он. – На что вы пялитесь?

Они поднимают руки, чтобы остановить его, но уже поздно. Он спотыкается обо что-то жесткое и липкое и пятится назад. Как это могло случиться, если его не было на месте всего лишь пять минут? Свет лампы отражается от свиной головы. Он с опаской подступает ближе. Это гнилая голова, личинки червей проклевываются через серую плоть. Между зубами втиснута золотая монета.

На следующее утро Джаспер решает, что все будет по-другому. Он раздаст приказы, перекрасит фургоны, велит Брунетт шить новые костюмы. Он закажет огромные тубы макассарового масла для втирания в шкуры зебр и верблюдов. Он закажет более впечатляющий занавес, расшитый такими же звездами и лунами, как дублет Нелл. Там будет надпись «Балаган Чудес Джаспера Джупитера», и каждая буква будет больше, чем Брунетт. Вчера случился досадный провал, небольшая ошибка; в конце концов, он человек, а не автомат. Он бьет в барабан и ходит между фургонами.

– Подъем, подъем, подъем!

Люди выходят из фургонов, стонут и потягиваются. Джаспер расхаживает между ними, и все взгляды устремлены на него. Он внушает себе, что может это сделать, должен это сделать. Но мир выглядит размытым по краям, и он как будто пускает губами пузыри, а не слова, перебирая ногами в безвоздушном пространстве.

Он заставляет людей репетировать представление с самого начала, хотя они устали и давали очередное шоу перед толпой всего лишь шесть часов назад.

– Через четыре дня королева увидит наше представление. Оно должно быть идеальным. Ни одной фальшивой ноты, никаких помарок – это мое шоу, это наш великий момент. Королева должна быть изумлена, зачарована, заворожена нашими чудесами!

Джаспер замечает, что Перл нигде не видно. Должно быть, кто-то держит ее подальше от глаз, и он только рад этому. Он заставляет Стеллу чирикать на трапеции, пока у нее не ломается голос, и не обращает внимания на ее угрюмый взгляд. Девушка-лобстер юлит в своем контейнере с дыхательной трубкой так долго, что ее кожа морщится причудливыми складками. Джаспер щурится, глядя на происходящее, и задается вопросом: «Насколько это поразительно?» Он беспокоится, что слишком погрузился в гущу приготовлений и утратил способность глядеть со стороны. Если кто-то и способен распознать подлинную новизну, то это королева, любительница странного и необычного.

Он не обращает внимания на слезы, гримасы и жалобы. Он дал достаточно им всем. Он думает обо всех чудесах, которые жили раньше, сотни и сотни лет назад, – о великанах с расколотыми от костного роста черепами, о карликах, живших в птичьих клетках в королевском зверинце, о детях-медведях, забиваемых камнями в их родных деревнях. Так много детей были обречены на холодную и голодную смерть. Но он дал этим людям кров, пищу и деньги. Он дал им помост, способ подняться к славе из жизни, полной насмешек и побоев. Он дал им профессиональные навыки, чтобы они не сгнили заживо в галереях, как показные чудеса живой плоти.

– Где Брунетт? – гневно спрашивает он, оглядываясь вокруг. – Сейчас ее выход.

Он отдергивает занавес.

– Я спрашиваю, где Брунетт? Уж надеюсь, она не лежит в постели с больной головой снова. Кто-нибудь, найдите ее…

Шорох, шелест бумаг, женщины отодвигаются от него. Нелл, Стелла, Пегги. Он расчесывает солнечный ожог на шее.

– Она спит? Заболела? Где она?

Никто не осмеливается встретиться с его взглядом. Он крепко сжимает кнут, но один из работников выходит вперед. Это Дэнни, тот самый парнишка, которого он недавно избил за попытку побега.

– Мы не смогли ее найти…

– Не смогли найти семифутовую женщину? Она что, стала невидимкой?

Парень мнет кепку в руках.

– Думаю, она ушла. Убежала.

Джаспер пронзает его взглядом.

– Как давно ты узнал об этом?

Молчание. Он слышит только стук экипажей, проезжающих по улице, да скрип трибун на ветру.

– Я спрашиваю: как давно вы знали об этом?

– С утра, когда вы позвали всех…

– С самого утра! Должно быть, она уже приближается к Саутгемптону!

Он хватает Дэнни за ворот рубашки и с силой толкает вперед. Тот падает на пол. Остальные работники расступаются, образуя широкую дугу вокруг него. Он с силой щелкает кнутом по утоптанной земле, поднимая клубы пыли. Горизонт накреняется, его руки дрожат от неутоленной жажды насилия. Жертва превращается в наковальню, а кнут – в продолжение его руки. Треск разрываемой плоти, сдавленные крики, аханье и вздохи вокруг него. Он тоскует по Крыму, где могло случиться все что угодно, где людей убивали маленькими кусочками металла, где Дэш хлопал его по плечу, где они жгли дома и бегали по склонам холмов с бряцающими мешками на спине, набитыми награбленным добром. Их воинское братство было его жизнью, его дыханием. Оно было всем для него.

Чьи-то руки обхватывают его сзади и выхватывают кнут из его руки. Он вырывается, изворачивается и оскаливается, готовясь врезать тому, кто посмел вмешаться. Тоби смотрит на него, и Джаспер опускает руку, не веря своим глазам. Он спотыкается и с трудом сохраняет равновесие. Пот капает с его носа, струится между лопаток. Он пытается собраться с силами, снова обрести голос.

– Найдите ее! – ревет он и переводит дух. – Найдите ее!

Нелл

Люди пятятся от Джаспера, как будто гнев создает огненное кольцо вокруг него. Потом начинают целенаправленно расходиться – чтобы помыть животных, покрасить фургоны, надраить деревянные скамьи, подготовиться к представлению для королевы, – лишь бы убраться с его пути.

– Куда она ушла? – шепчет Нелл на ухо Пегги, когда они пересекают двор.

Пегги пожимает плечами.

– Что сделает Джаспер, если найдет ее?

– Не знаю, – тихо отвечает Пегги. – Абель родом из маленького рыбацкого поселка. Если повезет, они найдут себе тихое и укромное место.

Миниатюрная женщина тянется за метлой и снимает ее с крюка с помощью кочерги. Она наполняет ведро и начинает обливать плиты садовой дорожки.

– Сделай что-нибудь! – шипит она и пинает куриную косточку, которая отлетает в траву. – Покажи, что ты занята делом. Когда он в таком настроении…

Хаффен Блэк вручает Нелл малярную кисть и ведерко с красной краской; она начинает подкрашивать хомуты и оконные рамы фургонов. Краешком глаза она наблюдает за Тоби, который разворачивает новый задник для своего фотоаппарата. Она знает, что под его рубашкой скрывается цветущий сад. Воспоминания приходят внезапно, и она ощущает жар в промежности. Его рука на ее бедре. Нежный укус за нижнюю губу. Она не смеет взглянуть на него; что, если он снова проигнорирует ее. Мысль о том, что уголек надежды может погаснуть во второй раз, невыносима. Она пытается сосредоточиться на мазках краски и криках Джаспера.

– Начинается большая охота! – рычит он, проходя между ними, и Нелл склоняется над своей работой с опущенными глазами. – Я найду ее. Я притащу ее сюда на цепи, как собаку. Я гарантирую, что она никогда не будет работать на другого шоумена.

Он вещает о газетных объявлениях с обещанием награды за поимку, о премиях для удачливых охотников. Нелл видит, как он тычет пальцем в своего рекламного агента и щеголяет своим богатством.

Кто-то тихо подходит сзади, и она вздрагивает в ожидании приказа или грубой выволочки. Она прижимает потную ладонь к груди, где гулко колотится сердце.

– Ты напугал меня, – говорит она.

Тоби ничего не говорит и даже не улыбается, просто смотрит на нее так же, как в самый первый день, словно запечатлевая ее образ в памяти.

– В чем дело? – спрашивает она, но облегчение от понимания того, что он все еще хочет ее, вызывает невольный смешок, щекочущий горло. Она проводит пальцем по облупившейся краске, держа в руке липкую малярную кисть.

– Он увидит нас, – она повышает голос. – Тебе нужно уйти…

Он делает шаг вперед. Нелл едва не убегает; в ее голове кружатся бессвязные мысли. Воспоминание о его обнаженном теле, тихий восторг от собственной дерзости. Его руки, гладящие ее талию, обнимающие ее. Должно быть, он чувствует частое биение ее пульса. Ей хочется что-то сказать – нарушить молчание, утихомирить тянущее ощущение в нижней части живота. Его большой палец нежно прикасается к мягкой коже между ее пальцами.

– Я постоянно ошибаюсь, – говорит он. – Не могу думать.

Она уже жаждет большего: тихих обещаний, которые Абель давал Брунетт, течения жизни как в сюжетах дамских романов, которые она читала.

– Я слышу его, – более настойчиво говорит она, и Тоби отступает от нее. Она медленно выпускает воздух из легких.

Они смотрят друг на друга дольше, чем позволяют приличия. У него такое округлое и мягкое лицо, словно кто-то стесал все углы и выступы.

Из-за угла появляется Джаспер, и Нелл сразу же окунает кисть в ведерко с краской. У нее дрожит рука, и она оставляет красное пятно на старом оконном переплете. Она слышит, как уходит Тоби; ее охватывает внезапная слабость, и горизонт кажется нереальным, словно опрокинутый бокал.

На ланч подают тушеное мясо с вязкой подливкой, в которой плавают кусочки жира. Нелл уносит тарелку в свой фургон. Маленькая девочка спит на ее кровати, засунув в рот большой палец; ее белые волосы разметались на подушке. Она вздрагивает от шума, открывает глаза и начинает со страхом оглядываться по сторонам.

– Ш-ш-ш, – говорит Нелл и садится рядом с ней. Она гладит ее руку, и девочка успокаивается. Она дышит как маленький зверек. Ее вид вызывает у Нелл некое первобытное желание охранять и защищать. Хрупкий ребенок похож на фарфоровую вазочку, которую легко разбить. Нелл думает о себе в этом возрасте, о воображаемых подводных царствах с жемчугами и ракушками, с новыми друзьями, празднествами и танцами.

– Я скоро снова буду носить перья? – спрашивает девочка.

– Пока что ты останешься здесь, – отвечает Нелл, и ей приходит в голову, что нужно уберечь ребенка от Джаспера и надеяться, что он забудет о Перл. – Или рядом с моим фургоном. Я принесла тебе стеклянные шарики.

Она протягивает руку, и девочка сосредоточенно щурится, стараясь разглядеть подарок. Нелл раскрывает ее ладонь и кладет туда самый маленький шарик. Перл смеется, катая его между ладонями.

– Шарик, – шепчет она. – Стеклянный шарик!

Снаружи доносятся крики Джаспера.

– Я же сказал: нужно вымыть этих львов, а не смахнуть с них пыль, как с антикварной мебели!

Нелл гадает, сколько времени пройдет, пока он не вспомнит о девочке, пока не заметит отсутствия Перл в цирковой труппе.

Солнце скоро зайдет, и Нелл снова окажется в веревочной упряжи, стягивающей ее плечи, бедра и живот. Дрожь предвкушения пробегает по ее телу при мысли о том, что скоро сама королева удостоит своим взглядом ее полеты в вечернем небе. Она вдруг тоскует о тех ошеломительных моментах, когда ее разум пустеет и она парит в воздухе, пьянея от аплодисментов. Тысяча лиц, обращенных к ней, тысячи взглядов, прикованных к ней, – это доказывает, что она чего-то стоит.

– Тебе нравятся сказки? – спрашивает она, и девочка кивает.

Нелл берет книгу «Волшебные сказки» и взвешивает ее на ладони. Она вспоминает раскинутые руки Чарли, который пытался вернуть ее в свой мир, сделать обыкновенной девушкой. Она вздыхает, откладывает книгу и вместо этого рассказывает Перл о русалке с голубым рыбьим хвостом.

– Ее хвост был таким красивым, – шепчет она, – что если бы люди поймали русалку, то они бы высушили ее и поместили за стеклом, чтобы тысячи незнакомцев платили деньги за возможность увидеть ее.

Она рассказывает, как русалка плавала на глубине, где никто не мог ее найти.

– Немного похоже на тебя в этом фургоне, – говорит она.

Перл улыбается, и Нелл рассказывает, как корабль принца сбился с курса и он влюбился в русалку, когда увидел ее. Ему так сильно захотелось иметь собственный хвост, что он обратился к колдунье, которая отделила его ноги от туловища и пришила вместо них рыбий хвост, орудуя острой иглой.

– Ему было больно? – Перл широко распахивает глаза.

– Да, очень-очень больно, – отвечает Нелл, и девочка восторженно улыбается.

– Но когда русалка увидела, как он барахтается в воде с неуклюжим тунцовым хвостом, она только посмеялась над ним и уплыла.

Перл робко хихикает и смотрит на Нелл, как бы проверяя, что это разрешено и что она реагирует правильно. Тогда Нелл впервые понимает, что было отобрано у нее, когда умерла ее мать. Она сама не знала, что потеряла.

Нелл понимает, что этот ребенок всегда будет в опасности. Джаспер купил ее. Для него она не более чем новая игрушка, предмет для торговли. Тем не менее то же самое можно сказать и о ней самой.

– А теперь мы представляем Лунную Нелли, восьмое чудо света, волшебное диво, которое скоро будет летать на глазах у самой королевы…

Следует знакомый рывок. Ее ноги поднимаются немного выше нужного, но она быстро восстанавливает равновесие. У нее бурчит в животе, пока она раскачивается в воздухе. Она чует запах жженого сахара на глазированных яблоках и едкую вонь животных, которых держали слишком близко друг к другу.

Нелл слышит треск аплодисментов, когда поднимается выше. Одобрение толпы воодушевляет ее и ударяет в голову так же сильно, как опиум. Но сегодня вечером что-то меняется; вероятно, из-за мыслей о девочке, которая сидит в фургоне и играет с маленькими стеклянными шариками, о прикосновении руки Тоби, о Брунетт, которая прячется где-то в глуши.

Синева сгущается над ней. Она больше не различает отдельных лиц в колышущейся массе зрителей. Толпа ревет, как один голос, тысячи рук болтаются в воздухе, глаза пожирают ее. Она представляет их с блестящими столовыми приборами – как они тщательно разделывают ее, а потом обсасывают косточки, пока ничего не остается.

Что, если она совершит ошибку перед королевой? Что, если она не сможет обрести необходимое равновесие, если запутаются веревки? Что, если она упадет? Она представляет это с пророческой ясностью. Всего лишь один плохо завязанный узел, смещение мешков с балластом. Внезапный порыв воздуха в лицо, металлический лязг ее крыльев. Королева, прижимающая ладонь ко рту. И ее имя, крупными буквами напечатанное в газетах, шепотом произносимое у семейных каминов, обсасываемое и смакуемое, словно пригоршня леденцов.

Вы слышали, как она умерла…

Вы слышали, что Лунная Нелли…

Вы слышали…

Вы слышали…

Вы слышали…

В поисках душевного равновесия она смотрит на Тоби, который склонился над корзиной. Любовь струится через нее, заглушая шум представления. Она охвачена желанием найти укромное место вместе с этим мужчиной – такое место, которое будет принадлежать им. И Перл тоже будет с ними. Она видит в нем подобие Джаспера: такой же изгиб носа, близко посаженные глаза. Но это лишь возбуждает ее. Джаспер отнял Нелл у ее собственного брата, и теперь она сделает с ним то же самое.

Тоби

В день перед визитом королевы Тоби просыпается в восемь утра. Декорации блестят, словно умытые дождем. Заново выкрашенные фургоны, вычищенные дорожки. Джаспер больше не разрешает артистам завтракать у себя, но собирает всех вместе и отпускает лишь Тоби, чтобы тот вернул Шакалу просроченную сумму. Когда Тоби возвращается, звучат новые команды.

Тоби подчиняется приказам брата. Пока он поднимает, переносит и пилит, то с удивлением обнаруживает, что больше не испытывает тревоги. Прибытие королевы мало что значит для него; она не увидит его на цирковой арене. Нелл настолько поглощает его мысли, что он задается вопросом, осталось ли у него что-то от прежней жизни. Каждую ночь она прокрадывается в его фургон, и ее пальцы танцуют на его коже. Они читают вместе, поставив свечу на грудь Нелл и перелистывая шелестящие страницы. Иногда они занимаются любовью тихо, а иногда яростно и ожесточенно. Иногда он нянчится с кровоточащей губой или с царапинами на спине. Любовь снова и снова возникает в книгах, которые они читают. На страницах она выглядит преувеличенной и предсказуемой, но то, что он чувствует, существует за пределами языка. В каждой истории он ощущает некое сродство, но вместе с тем и отстраненность, как будто его собственный опыт неповторим и он первый, кто испытывает это чувство. Когда он просыпается и обнаруживает, что Нелл ушла в свой фургон, где спит Перл, то смотрит на себя в зеркало. Переплетенные лозы, желтые цветы львиного зева и полосатые змеи обвивают его руку.

Его трогают разные мелочи. Цветок, наполовину втоптанный в землю. То, как падает свет на щербатый чайник. Девственное несовершенство, которое он не замечал раньше. Когда он лежит на матрасе, колеблясь между сном и бодрствованием, то представляет домик с тростниковой крышей и голубой дверью. Дом стоит посреди леса с земляничными полянами, во дворе пасутся куры. Нелл стоит у очага, а дети кувыркаются у ее ног. «Подними нас, папа!» – просят они, и он крутит их на руках снова и снова, пока они не начинают визжать.

Но иногда его радость прокисает, как молоко. Когда его губы задерживаются на ее щеке, он представляет, как она узнает о том, что он натворил, и у него перехватывает дух. Он не в состоянии глядеть на Стеллу. В нем растет понимание, что могла означать для нее утрата Дэша, причиной которой он мог послужить.

– В чем дело? – спрашивает Нелл ночью перед приездом королевы, но он лишь качает головой. Она устала от регулярных выходов, ее лопатки изрезаны от крыльев. Он целует их и вдыхает густой запах притирания.

– Ты хочешь что-то сказать, – говорит она.

Да, он хочет рассказать ей о домике и об их общем будущем, на которое он надеется. Но он боится, что она сочтет его собственником и он убедится, что сильнее привязан к ней, чем она к нему.

– Просто у меня есть дурацкая идея, – признается он.

– Вот как?

Запинаясь, он рассказывает ей о голубой двери и кирпичном очаге, о лесе, где их никто не найдет. Какое-то время она молчит.

– Прямо как в волшебной сказке. Девица в заточении.

– Ты не будешь в заточении, – быстро возражает он.

– А как насчет Перл?

Он медлит с ответом, размышляя о девочке, которую они прячут от Джаспера. Конечно, она ему нравится. Но ему не хуже Нелл известно, что если Джаспер не найдет ей место в своем шоу, то продаст ее другому покупателю. Как он может сказать, не опасаясь показаться черствым и бессердечным, что Нелл не должна слишком привязываться к этому ребенку? Что будет жестоко привязать ее к себе, а потом расстаться с ней?

– Перл, – повторяет он.

– Она тоже должна оказаться там. В нашей лесной тюрьме.

Он принужденно смеется.

– Если обойтись без дома, то как ты видишь конец… этой истории? – Он не в силах сказать «нашей истории».

– Стелла хочет видеть меня в ее труппе.

Вот так просто. Он отворачивается на подушке, чтобы скрыть свое разочарование и стыд за свою самонадеянность. Нелл обнимает его, шепчет ласковые слова, и он ненадолго успокаивается. Ее пальцы исследуют его спину, гладкие лианы, где кожа больше не красная и распухшая, птичку на его плече. В нем шевелится возбуждение, и он тянется к ней, изумленный своей способностью давать и получать удовольствие. В нем нарастает тяжкое устремление, тревожное понимание, что он не может обойтись без нее, что его жизнь ничего не значила до тех пор, пока не появилась она. Он закрывает глаза, отгораживаясь от себя. Внезапно его возмущает, как легко она разделалась с ним.

Когда они лежат вместе, Тоби думает о городе, раскинувшемся вокруг них. Десятки тысяч с трудом влачат жалкое существование. Речные мусорщики и водосточные работники, которые роются в грязи и отбросах, надеясь найти золотое кольцо, выкованное в римской кузнице. Старики, испускающие последний вздох, девушки, жарящие серебристую сельдь на решетках над огнем. Нелл превращает поцелуй в укус, и он глубже погружается в нее. Город, кишащий болью и радостью, тьмою и светом. Жизни, сгорающие в собственном огне.

Нелл скоро уйдет, вернется к девочке – к ребенку, которого она кормит сказками о маленьких героинях, где дети-альбиносы, горбуны или девушки-леопарды ничего не боятся и их никто не боится и не хочет изменить.

Потом они слышат, как Джаспер выкрикивает его имя. Они замирают, и Тоби подносит палец к ее губам. Он не знает, что может сотворить его брат, если обнаружит их вместе. Несколько недель назад он был уверен, что Джаспер все может прочитать по его лицу. Теперь он хранит тайны, неведомые для его брата. Либо он найдет способ для маскировки, либо хватка Джаспера наконец ослабнет.

– Сейчас буду! – кричит Тоби Джасперу.

Он не задерживается, чтобы посмотреть на Нелл или спросить ее мнение. Быстро натягивает штаны и рубашку и оставляет ее лежать на матрасе лицом в подушку.

– Мне нужно выпить, – говорит Джаспер, как только видит его.

– Я устал… – начинает Тоби, но Джаспер уже ведет его к своему фургону, и Тоби бежит трусцой, чтобы поспеть за ним. Он видит, как напряженно грумы наблюдают за его братом, когда они проходят мимо. Их туловища изогнуты, как вопросительные знаки, они подобострастно ждут его одобрения. Каково это – держать людей в рабстве подобным образом? Тоби замечает, что его рукав немного сдвинулся, открывая розовые лепестки. Может быть, они смотрят на него?

Многие думают, что построить бизнес легко, что нужен только капитал. В отличие от него и Джаспера, они не понимают всей трудности руководства операцией такого масштаба. Тщательное планирование, риски, ежедневное ожидание катастрофы. Трибуны всегда могут обрушиться, как в тот раз, когда погибла жена Пабло Фанка. Случайный пожар может обратить в пепел многолетнюю работу. Артисты ошибаются и очень часто платят жизнью за свои ошибки.

– На два пальца джина? – спрашивает Джаспер, и Тоби кивает, устраиваясь на стуле в углу фургона. Они чокаются. – Сегодня ночью я не мог заснуть. Знал, что не усну. – Джаспер обмахивается веером. – Сегодня жарковато. Напоминает мне ту влажную жару перед бомбардировкой. Предчувствие беды.

Джаспер откидывается назад и закуривает сигару.

Неужели брат играет с ним и напоминает о содеянном? Тоби отпивает глоток джина.

– Да, – соглашается он. – Слишком жарко для сна.

– Знаешь, в те дни я жил по-настоящему, – говорит Джаспер.

– Знаю.

– Иногда я скучаю по полевой службе. Все думали, что мы там будем убогими солдатиками, но я не был. – Он прикладывает к плечу невидимую винтовку, целится в Тоби и делает вид, что стреляет. – Я знал, что сражаюсь за каждого парня рядом со мной. Это было хорошо и важно. Насколько я помню, ты тоже это ощущал.

Тоби не может согласиться с ним. Иногда ему кажется, что его брат служил на другой войне, что у него было другое детство. Джаспер все переиначил, скрыл мелкие измены, взял кусочки из их жизни и сшил их на живую нитку. Это заставило Тоби усомниться в том, может ли он доверять собственным воспоминаниям, не было ли в них какого-то глубинного изъяна. Вероятно, так проще жить: делать вид, что жизнь прекраснее, чем она была на самом деле, что у них были равноправные братские отношения и Тоби был только рад этому. Тем не менее он чувствует, что его жизнь заглушили и переписали. Ему хочется спросить: Что случилось с нашим цирком, с тем самым шоу, где мы были бы совладельцами? Но он не может признать одну правду без признания истины во всей ее полноте. Разбитый микроскоп, исковерканное тело Дэша.

Любая история – это вымысел, думает Тоби.

Брат тянется к его руке и крепко сжимает ее. Его ногти врезаются в кожу.

– Наше шоу будет триумфальным, да!

– Конечно, – говорит Тоби. – Ты всегда побеждаешь.

– Никаких взбесившихся львиц.

– Ни за что на свете.

Джаспер улыбается ему.

Теперь Тоби может расстегнуть рубашку и показать ему свое тело. Может встать перед ним как живой сад. Но что скажет Джаспер? Накричит на него и вышвырнет из фургона? Или заулыбается и захлопает в ладоши? Он одергивает рукава и поправляет воротник, подтягивая его повыше.

– Я думал насчет той девочки, – говорит Джаспер.

– Нелл?

По лицу его брата пробегает тень.

– Нет, не о ней. О Перл.

Сердце Тоби пропускает удар.

– Ты же не думаешь о том, чтобы продать ее?

– Подожду, пока мой успех не будет гарантирован. Пожалуй, несколько недель. Потом, если стану знаменитым, то рискну продать ее Уинстону.

– Она не может остаться здесь?

Джаспер смеется.

– Не будь тупицей. Она обошлась мне в тысячу фунтов.

Тоби разевает рот:

– Что?

– Знаю, знаю. – Джаспер отпивает глоток джина. – Это было необдуманное решение, но скоро я все верну. В конце концов, Уинстон хочет получить ее.

Тоби кивает и кусает щеку изнутри. Ему становится тошно от запаха джина.

– Пей, – говорит Джаспер, но его питье остается нетронутым, а рука дрожит.

– Завтра все пройдет как по писаному.

Джаспер кривится.

– Вот уж не знаю.

– Все будет хорошо. Как всегда.

Они сидят вместе в уютном молчании. В конце концов Тоби потягивается и говорит, что ему пора спать. Он идет к зверинцу, чтобы проверить засовы. Когда он подходит к угловой клетке, то обнаруживает жалобно скулящего волка.

«Счастливое семейство».

Должно быть, заяц прячется в соломе. Но когда волк щурит желтые глаза от света лампы и отходит подальше, Тоби видит крошечный белый череп, обглоданный дочиста.

Джаспер

Джаспер просыпается рано, удивленный тем, что вообще смог заснуть. Он тянется к ботинкам из верблюжьей кожи и до блеска натирает их воском. Отряхивает шляпу и осматривает свой блестящий красный фрак на предмет разболтанных пуговиц. Он уверен, что после представления королева пригласит его в Букингемский дворец. Проводя рукой по застежкам, он репетирует остроты, которыми может воспользоваться на приеме. «Разумеется, я уверен, что мои дрессированные пудели причиняют гораздо меньше беспокойства, чем ваши…» Он подмигивает воображаемым камергерам и произносит слова перед зеркалом, потом недовольно морщится.

Слабо.

А может быть, так, с ироничной интонацией: «Все мои номера подлинные, в отличие от Уинстона, который прячет под жилетом копченую селедку и называет себя русалкой».

Джаспер хмурится. В нужный момент ему что-нибудь придет в голову. Он застегивает пряжки ботинок и представляет себя идущим по коридорам, где до него проходили все знаменитые шоумены со своими альбиносами и ацтеками, карликами и великанами. Он так много читал о Королевской картинной галерее, что уже мог вообразить себя внутри. Фрески, обитые шелком диваны и ее спаниель, против которого Чарльз Страттон обнажил свою саблю и вызвал его на дуэль. Когда он собирается надеть рубашку, то обнаруживает мелкую сыпь на внутренней части предплечий.

Его лицо в зеркале выглядит призрачно-бледным. Он накладывает на щеки тонкий слой свинцовых белил и подкрашивает губы китовым жиром с растворенным красным пигментом. Жир липнет к пальцам и оставляет рыбный запах. Чтобы успокоиться, он быстро опрокидывает порцию джина.

Снаружи только рассвело. Ветви деревьев колышутся, но дождя нет. Джаспер усаживается на крыльце своего фургона. Через час мальчишки с ведрами и тележками начнут прибирать нечистоты, оставшиеся в парке развлечений со вчерашнего вечера: лужи рвоты, забытые панталоны и нижние юбки, говяжьи и куриные кости. Они снова обольют водой из ведер садовые дорожки.

Джаспер потягивается и вздыхает. Роса на траве блестит идеальными крошечными шариками. Он срывает травинку, подносит ко рту и выпивает каплю росы.

Сегодня будет его день: великий момент, когда его имя возвысится, как никогда раньше.

Все утро он занимается подготовительными работами, рычит на грумов, чтобы они прибрались в клетках, а потом до блеска начистили обувь и цилиндры. Он льстит и угрожает, щелкая кнутом. У него чешутся руки кого-нибудь выпороть. Но все вокруг делается согласно его приказам: хомуты и упряжь сияют чистотой, как будто только что купленные, лепестки гортензий рассыпаны на дорожках, где должна пройти королева.

День тянется невыносимо медленно; кажется, что на часах постоянно девять утра. Джаспер смотрит на сгущение облаков и страстно желает, чтобы дождь прошел стороной. Он грызет ногти, пока не становится больно держать кнут, дает указания своим агентам по связям с прессой насчет желаемого содержания завтрашних публикаций.

– Вы должны вдалбливать мое имя, пока они не устанут писать его. Джаспер Джупитер, Джаспер Джупитер, Джаспер Джупитер. – Он ритмично постукивает по виску. – Герой Крымской войны, владелец цирка – я должен быть в центре всего. – Они кивают и скрипят перьями. – Все цирковые номера изобретены лично мною.

К трем часам дня он собирает труппу полукругом на лужайке и занимает место в центре.

– У нас лучшее цирковое шоу в стране, – говорит Джаспер. – Я это знаю, вы это знаете. И королева тоже скоро узнает. Каждый вечер мы поднимаемся на ступеньку выше. Каждый вечер наша аудитория растет.

Раздается сдержанный смех, и Джаспер видит, что его брат восхищенно наблюдает за ним. Кажется, даже животные, птицы и шелестящие деревья погрузились в молчание.

– Я посоветовался с метеорологами из Гринвича. Надвигается дождь, но, возможно, нам повезет. Мы должны молиться о том, чтобы он прошел стороной.

Все смотрят вверх, как будто он вздернул их подбородки. В атмосфере ощущается гнетущая тяжесть с легким металлическим привкусом. Облака низкие и тяжелые, цвета тусклого олова, и все понимают, что приближается гроза.

В пять часов Джаспер готовит небольшую процессию, которая будет сопровождать королеву на их представление. Разумеется, она поедет в своей карете, но он будет сопровождать ее в седле своего лучшего пони, а Пегги будет следовать за ними в миниатюрной карете из папье-маше в форме грецкого ореха. Карлица носит крылья из проволоки, задрапированной кисеей, и прижимает к груди арендованного младенца. Он заходится криком, его легкие работают как крошечные кузнечные мехи. Трое работников, вооруженных ножами и пистолетами, замыкают процессию.

– И зажгите фонари в разноцветных шарах, как только увидите ее карету, – говорит он и забирается в седло. Грива лошадки подкрашена порошковой краской, ее бока и ноги раскрашены синим и красным. Хаффен Блэк вручает ему цирковой штандарт, развевающийся на ветру.

Балаган Чудес Джаспера Джупитера!

Когда экипаж Пегги выезжает из парка и он рысью подъезжает сбоку, то встает в стременах, балансируя над седлом так, как учил его Дэш. Торговки рыбой замирают, свесив руки, в их корзинах кишит серебристая сельдь. Девушка с ведерком крабов на плече останавливается, ракообразные толкаются внутри, щелкая клешнями. Продавцы кресс-салата, маркитанты, лакей, дамы с огромными страусовыми перьями на шляпах – все останавливаются и смотрят, как он проезжает мимо. Деревья шелестят аплодисментами, Темза шелестит волнами у причалов. Джаспер перемещает вес на одну ногу и вскидывает руки.

– Балаган Чудес Джаспера Джупитера! – кричит он. – По королевскому указанию!

Он представляет, как его имя будет провозглашаться на улицах, распространяться в переулках, шепотом передаваться из уст в уста у семейных каминов, на светских приемах и в деловых конторах этого великолепного человеческого муравейника, извергающего миазмы желания. Уличные мальчишки бегут за ними, привлекая внимание толпы. «Смотрите, смотрите!» На какое-то мгновение серая облачная пелена приподнимается и свет становится настолько ярким, что он прикрывает глаза ладонью.

– Джаспер Джупитер!

Возле дворца Пегги открывает клетку с раскрашенными голубями, на каждом из которых выведены инициалы Дж. Дж. Скоро они погибнут под колесами экипажей или станут добычей для лис, но сейчас это маленькие эмблемы, нетвердо расхаживающие по гравийной дорожке.

Тут появляется королевская карета. Джаспер щурится, пытаясь разглядеть, кто находится внутри, но занавески плотно задернуты. Это не имеет значения. Ему достаточно знать, что королева находится там, что он наконец привлек ее внимание, что он стал первым шоуменом за долгие годы, который вывел ее из затворничества. Маленькая королева, ростом с ребенка. Любительница уродов. Когда его пони поворачивается и следует за ней, то кажется, что этот день был распланирован с механической точностью и ничто не может пойти не так, как нужно.

Каждому представлению всегда предшествуют шуршание оберток, тихие шепоты и тихое напряжение, как от сдерживаемого вздоха. Актеры переминаются с ноги на ногу и обмениваются кривыми улыбками. Животные топчутся на опилках и мотают головами.

Джаспер похож на статую с ногами, расставленными на ширине плеч. Уже почти темно, и фонари вокруг арены мигают, как маленькие глаза. Джаспер выглядывает из-за занавеса. Королева сидит там, облаченная во вдовье траурное платье. Она носит шелковую сумочку с вышитой золотом головой пуделя. Она ждет его.

Он кивает трубачам; они набирают в грудь побольше воздуха, прижимают к губам свои инструменты. Слониха Минни ложится на брюхо, и он забирается ей на спину, поправляет красный плащ и начищенный цилиндр. Потом тихо щелкает пальцами.

Трубят горны, занавес расходится в стороны, и Минни топает на арену.

– Добро пожаловать! – кричит он, и его голос звучит уверенно и звонко, как никогда раньше. – Добро пожаловать! Ваше Величество, имею честь представить Вам величайшее цирковое шоу в мире – «Балаган Чудес Джаспера Джупитера»! Сегодня Вы увидите номера, которые заставят Вас усомниться в собственном рассудке и не поверить собственным глазам. Вы услышите неслыханные звуки…

Он вскидывает руки и описывает хлыстом длинные круги над головой. Это величайший миг в его жизни. Он создал этот цирк с нуля, не имея ничего, кроме нескольких контуженых русских лошадей. Он пошел на небывалый риск, продумал каждый номер, отобрал каждое животное и кропотливо обучил их. Теперь он находится в центре представления. Он, Джаспер Джупитер, – торжествующий и необыкновенный.

Когда воздушный шар поднимается и Нелл начинает раскачиваться, он понимает, что это успех. Петарды, шутихи и огненные колеса визжат и шипят у него в ушах.

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны. И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь[25].

Гром аплодисментов в парке. Толпа собралась за трибунами; все ждут, машут бумажными флагами и хором выражают свой восторг. Джаспер чует свежую типографскую краску на заголовках завтрашних газет. У них появится масса новых клиентов, заполняющих трибуны по четыре, по пять раз за вечер. Остается лишь подставить цилиндр и вычерпывать поток золота.

Он помава́ет руками, словно дирижируя перьями сотни наемных писак с Флит-стрит.

«Джаспер Джупитер производит фурор перед королевой в триумфальном представлении…»

Когда Нелл опускается на землю и корзину воздушного шара снова закрепляют причальными канатами, он велит принести шампанское. Они пьют из старых банок из-под джема, чокаясь друг с другом. Ощущение принадлежности охватывает его с такой силой, что причиняет ноющую боль. Сегодня вечером они работали слаженно, как единое целое и превзошли всех остальных соперников.

Джаспер не удивляется, когда к нему подходит придворный из королевской свиты и с легким поклоном вручает приглашение во дворец. Нелл будет сопровождать его.

– Она великолепна, не правда ли? – говорит Джаспер. – Я сам воспитал ее.

– Ее Величество чрезвычайно заинтересована в личном знакомстве.

– А я чрезвычайно польщен ее приглашением. Я вызову экипаж… Нам следует приехать сейчас или в назначенное время?

Наступает неловкая пауза.

– О, вы меня неправильно поняли, – с заминкой отвечает он. – Ее Величество получила большое удовольствие от вашего представления, но она хочет видеть Лунную Нелли. – Он смотрит на Джаспера как на слабоумного. – Только Лунную Нелли, в Букингемском дворце.

Тоби

Гроза налетает мгновенно. Огромная чаша небосвода раскалывается ветвистыми молниями. Гулко и тяжело бухает гром. Это библейское зрелище, словно гнев Божий обрушивается на землю. Дождь льет как из ведра, гасит свечи и превращает опилки в жидкую кашу. Животные дрожат, лев садится и опускает голову. Тоби хватает зверей за поводки и тащит в клетки. Повсюду вокруг него лужи вскипают от бесчисленных капель. Вода струится по его лицу и капает с носа и подбородка.

Он работает сосредоточенно, без спешки быстро рассеивающейся толпы, где джентльмены ныряют в экипажи и двуколки, а дамы настолько промокли, что юбки облепляют их ноги. Он накрывает скамьи брезентом и старается спасти некоторые декорации из папье-маше, но они превращаются в труху у него в руках. Арена становится похожей на колодец. Нет смысла спасать занавес; он так пропитался водой, что даже силач Виоланте не может его поднять. Гремит гром. Слова Джаспера эхом отдаются у него в голове. Убери это, принеси то, тяни туда, я сказал, туда! Его брат стоит в центре арены, окруженный арочным полукругом трибун. Его волосы прилипли к лицу, указующий перст тычет в разные стороны. Никто не приближается к нему. Тоби видит, как в фургонах зажигаются лампы. Стелла поторапливает Перл перейти из фургона Нелл в ее собственный фургон.

Тоби огибает трибуну, чтобы проверить животных и распорядиться о кормежке. Он перепрыгивает через расширяющийся поток воды. Под клетками собираются вонючие лужи. Он поднимает доски, подпирающие фургоны зверинца, и набрасывает сухие одеяла на леопардов.

Гримальди нервничает в стойле и роет землю копытом. Тоби спешит к нему, как он делал, когда пушки грохотали под Варной, и прижимается щекой к его влажному носу. «Ш-ш-ш», – говорит он, и животное начинает успокаиваться. Он сам радуется теплу Гримальди, продрогший насквозь в мокрой одежде. В зимние ночи он часто спит рядом со своим конем, положив голову ему на живот. Так можно было бы сделать и сегодня, но ему нужно проверить, нет ли протечек в фургоне и не пострадали ли его фотографии. Дождь молотит по крыше.

– Стой спокойно, – говорит Тоби, когда лошадь вскидывает голову и тычется в него носом. – Вот, хороший мальчик.

Он снова выходит на улицу, где грязная вода доходит ему до лодыжек, а в небе сверкают молнии. Вспышка освещает на борту его фургона: Закрепляй тени, пока материал не выцвел. Дверь фургона набухла от воды, и ему приходится толкать со всей силы. Внутри сухо; он облегченно вздыхает и зажигает лампу. Маленькое помещение медленно озаряется светом: его матрас на полу, ряды банок и флаконов с химикалиями и книга, которую они с Нелл вместе читали вчера вечером. Он чует ее запах на постельном белье – лимонное масло и что-то более землистое – и на мгновение раздражается оттого, что она забрала так много его жизни, что он почти ни о чем не думает, кроме нее.

Он собирается стащить с себя мокрую одежду, когда дверь распахивается настежь. На пороге стоит его брат, стряхивающий воду со своих волос и плаща. От него исходит волна ярости, раскаленной добела.

– Эта сучка, – шипит Джаспер.

Тоби внезапно боится, что Джаспер тоже уловит запах Нелл, что он обо всем догадается и это подтолкнет его к чему-то ужасному и безобразному. Но его брат не в себе; его глаза блуждают по сторонам, и от него несет джином.

– Как она могла? – восклицает Джаспер. – Как она могла?

Он хватает пустую бутылку и взвешивает в руке, словно прикидывая, обо что будет лучше разбить ее.

– Наверное… – говорит Тоби и умолкает. Он никогда не видел брата в таком состоянии, не ощущал тяжести его пьяного гнева.

– Разве она не знала, что это мое шоу? Разве она не видела повсюду мое имя? – Он вращает бутылку в руке. – Лунная Нелли! Это я создал ее! Я породил это маленькое чудище. Я вытащил ее из ничего – из поганой мелкой дыры! Почему королева не поняла этого? Как она могла не понимать, что Нелл принадлежит мне, что она всего лишь кукла на нитках, что я ее долбаный творец?

Тоби открывает рот и закрывает его, проглатывая свои возражения. Он прикасается к губам в надежде обрести слова, какую-то безопасную защиту и оправдание для Нелл. Другой мужчина пригвоздил бы Джаспера к стене, прервал его яростные словоизлияния. Но Тоби лишь моргает, опустив мощные руки. Ему не хватает мужества защитить ее.

Трус, думает он. Трус.

Джаспер расхаживает перед ним, заламывая руки, плюясь и выкрикивая оскорбления, и Тоби старается не слушать, старается дождаться, пока все пройдет.

Он поднимает голову лишь тогда, когда его брат умолкает и перестает расхаживать взад-вперед. Джаспер странно смотрит на него, приоткрыв рот.

Сначала Тоби не понимает, в чем дело.

– Что ты сделал? – шепчет Джаспер. – Что ты с собой сотворил?

– Что? – Он прикасается к голове и думает, что порезал лоб.

Только тогда он замечает, что рубашка порвана у горловины, что от дождя она стала прозрачной. Сквозь ткань просвечивают неясные очертания: бледное кружево лиан, малиновые пионы, распускающиеся на груди, словно второе сердце. Он тянется к покрывалу, чтобы прикрыться, но Джаспер бьет его по руке.

– Что ты с собой сотворил? – уже громче повторяет Джаспер. Он хватает рубашку Тоби и разрывает ее до пояса, по полу рассыпаются пуговицы.

По его коже рассыпаются розы и лилии, словно упавшие с кургана на Ковент-Гардене.

– Я… я думал, тебе понравится…

– Нравится? – Джаспер сплевывает. – Ты превратил себя в одного из них. В урода. Ты бы предпочел их жизнь?

Он смотрит на Тоби так, словно не знает его, как мог бы смотреть на животное.

– Ты бы предпочел быть на арене, чтобы тебя высмеивали и тыкали пальцами? Ты бы выбрал такое?

Джаспер поднимает руку, и, хотя брат не прикасается к нему, Тоби спотыкается. Он падает на пол, поджимает ноги, словно ожидая, что Джаспер пнет его ногой. Он сжимает кулаки. Он мог бы дать отпор, если бы захотел, сокрушить Джаспера одним ударом. Он мог…

Голос Джаспера прерывается, и он отворачивается.

– После всего, что я для тебя сделал, после всего, от чего я тебя спас, после Дэша…

– Подожди, – умоляет Тоби. – Пожалуйста…

Но Джаспер исчез, растворился в темноте.

Тоби снова остается один, один, пока дождь грохочет по крыше. Он стягивает штаны; его ноги покрыты вонючей грязью. Он смотрит на свои мощные бедра с цветами и виноградными лозами, и что-то внутри него ощетинивается в безмолвном протесте. Он помнит гордость, которую испытывал, проталкиваясь сквозь толпу, запах свежей выпечки в воздухе, прилавки с пряниками и курганы с каштанами – он помнит, как все смотрели на него и дивились его виду.

Он представляет дом и густой лес; жену и их ребенка. Он мог бы стать куратором выставки, заполнить комнату аккуратными рамками с маленькими истинами, с историями, которые он один записал. Мертвец, сломанная винтовка, мечущаяся в беспорядке армия. Палатки, похожие на скомканную бумагу. Он представляет себя в центре событий, щелкая пальцами, как шоумен, раскрывающий фокус, скрытый за мировым сговором, обнажающим правду за ложью, о которой он рассказывал. Тогда он вспоминает, что он сделал и с тех пор хранил в тайне от всех. Дэш. Он натягивает одеяло на голову и прижимается к колючей ткани щекой, все еще влажной от дождя.

Нелл

Нелл ведут по коридорам шириной с дом, потолки которых поддерживают розоватые пилястры. Лакей движется быстро, и ей приходится почти бежать, чтобы не отстать от него. Вверх по мраморной лестнице, перила перекатываются, как морские волны. Потом еще коридоры, на этот раз шире прежних, обтянутые полосатым зеленым атласом. Пока они идут, сопровождающий роняет короткие инструкции: «Никогда не обращайся напрямую к королеве, не поворачивайся спиной», – но тут Нелл спотыкается о ковер, не прибитый к полу. Все выкрашено позолотой, отполировано до блеска, и Нелл видит сотни миниатюрных копий себя, отраженных в дверных ручках, в глянцевых карнизах на зеркальных стенах. Ее бедра с родимыми пятнами, дублет и панталоны с луной и звездами. Она дергает за швы, пытается стянуть их ниже по ногам. Если бы только на ней было платье или штаны; если бы только Тоби или Стелла были с ней! У нее не было времени переодеться после шоу: едва она сняла с плеч тяжелые механические крылья, как Стелла велела ей забраться в карету и поскорее уехать, пока Джаспер не увидел ее. Что-то пошло не так, хотя она не понимала, что и почему; она попросила Стеллу найти Перл и накормить ее перед сном.

Ее проводят в комнату размером с цирковую трибуну. Скульптуры вдоль стен ухмыляются, как армия обезглавленных врагов. Она делает глубокий вдох.

В каминах ревет огонь. Она видит крутобокие вазы и чаши на подставках, придворных в широких галстуках, которые суетятся вокруг, словно испуганные мыши. Потом поворачивается к стене, не понимая, куда нужно смотреть. Там есть лепной фриз с пигмеями и крошечными человечками, похожими на муравьев. Бробдингнегцы, читает она, но это ничего не значит для нее. Великаны и карлики, гладкие луга, словно отутюженные простыни.

Потом чужая рука ложится на ее руку, и ее подталкивают вперед. Там, в конце галереи, стоит королева. Когда формальности соблюдены – поклоны, взаимные представления, – она чувствует себя так, как будто за ней наблюдают через стекло. Несколько месяцев назад она гнула спину в поле, копала землю совком. Она касается запястья, чтобы обрести утешение в собственной телесности, напомнить себе, что она не разобьется.

– Значит, ты – Королева Луны и Звезд, – говорит королева.

Нелл кивает. Она гадает, ожидают ли от нее, что она скажет что-нибудь занимательное, станцует джигу, или расскажет анекдот, или вынет цветок из-за уха у королевы. На ум приходят бессмысленные распевы Хаффена Блэка – цирюльник брил лысых сорок по два пенса за дюжину, натирал капустным пудингом, но они все равно ловили колики в лапше…

– Твое лицо, – говорит королева. – Можно потрогать его?

Нелл не отвечает. У нее нет слов. Но женщина уже протягивает руку, прижимая мягкую ладонь к ее щеке.

– Похоже, здесь нет подвоха. – Она довольно откидывается на спинку стула с легкой улыбкой на лице. – Я разбираюсь в обманщиках.

Она поворачивается к лакею.

– Приведи мне животинку. Полагаю, у нее и Лунной Нелли общий портной.

Придворный возвращается со спаниелем, на шее у которого розовая лента. Белый пес с большими коричневыми пятнами на шкуре. Его купированный хвост виляет, как маятник.

Собака, думает она.

– Они прямо близнецы! Мои дворцовые зверушки. – Королева подается вперед и хлопает в ладоши. – О, как забавно! Если бы только Вики и Берти могли видеть это! Пожми ему лапу.

Нелл тянется вперед, как марионетка, как будто она может только подчиниться. Она хватается за собачью лапку.

– Добрый день, как поживаете? – произносит королева писклявым голосом, который, как понимает Нелл, должен принадлежать собаке. Спаниель скулит, извивается, чешется от неудобства. Все взгляды обращены на нее, как будто она последняя сардинка на тарелке. Что-то, что еще можно сожрать.

– Чудесно! Просто восхитительно, – говорит одна из фрейлин. – Какое забавное маленькое чудище!

Она имеет в виду собаку, говорит себе Нелл, однако все смотрят на нее. Она до сих пор не произнесла ни слова. Она похлопывает себя по груди, как будто надеясь найти там запертые слова, готовые вырваться наружу. Но она слышит только гулкое биение своего пульса.

Джаспер лишил меня голоса, думает она, но быстро качает головой, пытаясь избавиться от абсурдной мысли. Она думает о морской колдунье, о ее доме, построенном из костей потерпевших кораблекрушение моряков. Она вырезала Русалочке язык разделочным ножом.

Я принадлежу публике, сказала Стелла.

Ее плечи саднят от крыльев, глубоко врезавшихся в кожу. Как кровоточащие ноги Русалочки, ступавшей словно по острым лезвиям.

– Ты должна снова навестить меня, – говорит королева. – Ты мне нравишься.

С этими словами Нелл отпускают, и она возвращается вниз по роскошной лестнице и длинным коридорам. Пятнистые мраморные колонны как будто начинены мясным фаршем. Она представляет, как человеческую плоть пропускают через мясорубку и превращают в фарш. Ноги кровоточат. Она вспоминает рот пожирательницы огня Бонни, опаленный горячими углями там, где истончился кожаный мундштук.

Вызвана карета, и дождь тяжко бьет по крыше, как ледяной град. Она ничего не видит через запотевшее окошко. Когда лошадь останавливается в парке развлечений, она прыгает с подножки, уклоняясь от потоков воды. Земля превратилась в трясину. Ее волосы липнут к лицу. В ее фургоне горит свеча, и, когда она распахивает дверь, не удивляется, что Джаспер ожидает ее.

Очертания фургона расплываются. Она не думает о боли в запястьях; она не думает о том, как она должна бороться, как налилось свинцом ее тело. Но ее мысли возвращаются к узкому галечному пляжу, масляной лампе, сети и скользкому морскому существу, пульсирующему в ее руке. Нужно оглушить кальмара, чтобы убить его, воткнуть спицу в щель между его глазами. Он не бьется в руках и не мечется, как макрель. Рыбу легко убить, если осторожно засунуть большой палец ей в рот и отвести назад, с тихим хрустом сломанного позвоночника.

Вот что чувствовали девушки, думает она, те, кого хватали уличные торговцы и сутенеры в переулках. Прижатые, как мотыльки, как кальмары на камнях. Это борьба, которую женщины вели изначально и постоянно; их мягкие тела превращались в поля сражений, тонкие кости были раздавлены под тяжестью мужчин.

С мимолетной грустью она понимает, что это все, чего хотел Джаспер: подчинить ее тело своей воле. Что она превзошла себя, сама того не желая, что он случайно возвысил ее над собой.

– Я создал тебя, – шипит он, шаря пальцами по ее дублету. – Как она не могла этого понять?

Странно, но звук рвущейся ткани выводит ее из оцепенения – мысль о том, что ее наряд будет разорван и испорчен. Без этого она ничто, просто веснушчатая девушка в дешевом платье. Она кусается и пинается. Она – макрель, вырвавшаяся на свободу. Ее локоть ударяет в скулу, голова врезается ему в подбородок. Он вскрикивает от боли, и она свободна, почти не пострадала от нападения. Она хватается за бок и обнаруживает, что ее костюм лишь немного порвался. Ее ноги помнят ощущение бега, и она слетает по ступеньками, мчится между фургонами. Джаспер не преследует ее.

Она может пойти к Стелле, рассказать ей, что случилось, прильнуть к ней, чтобы ее погладили. Но ей не нужно сочувствие; ей не хочется, чтобы ее утешали и трогали ее тело как хрупкую вазу, которая может разбиться. Кроме того, она боится потревожить Перл. Плохо, если девочка увидит ее испуганной.

Впереди черный фургон. Закрепляй тени, пока материал не выцвел. Тобиас Браун, крымский фото-граф.

Тоби резко садится, когда она врывается к нему.

– Что случилось? – спрашивает он, но она толкает и одновременно хватает его. Это больше похоже на столкновение, чем на объятие, как будто она пытается избавиться от недавно случившегося с нею – скорее оттолкнуть его, чем привлечь к себе. Зубы, волосы и ногти. Ей хочется разделить свою боль, вогнать ее в кого-то еще. Она впивается ногтями в его спину, кусает его плечо. Мощь, повергающая великана, но с ней приходит облегчение. Она стремится к забвению, хочет затеряться в нем и снова найти себя. Она хочет чувствовать. Ей хочется сдавить что-то в руке и почувствовать осколки.

– Что случилось? – повторяет он.

Она сознает, что безмолвно плачет.

– Что случилось?

Его мощные руки крепко обнимают ее. Где-то снаружи раздается скрип распахнутой двери, раскачивающейся на петлях.

– Что это было? – шепчет Тоби, но не отпускает ее.

– Просто ветер.

– Там кто-то был, я слышал.

– Какая-то ветка или дождь, – говорит Нелл, хотя она уверена в том, кто это был на самом деле. Она прижимает ладонь к груди и чувствует тяжкий гнев, колышущийся внутри.

Часть IV

Неужели вы и есть тот самый Барнум? Я ожидал увидеть чудовище – наполовину льва, наполовину слона или помесь тигра с носорогом!

Ф. Т. Барнум о встрече с м-ром Вандербильтом в книге «Трудности и триумфы, или Сорок лет воспоминаний Ф. Т. Барнума», 1869

Джаспер

Джаспер помнит все как в тумане. Проливной дождь, барабанивший по крышам фургонов, как пулеметный обстрел. Струйка воды, стекавшая по его хребту, ледяной холод, проникавший в кости. Пропитанная водой арена, обвисший занавес, хлюпанье мокрых опилок у него под ногами.

Потом неловкая пауза в разговоре с придворным.

О, вы меня неправильно поняли.

Он утратил власть над своей историей успеха. Теперь он смотрел, как эта история набирает ход и вращается уже не вокруг него, а вокруг нее. Куда ни посмотри, везде она. Ее имя на устах у придворных. Ее ожесточенное сопротивление, ее отказ подчиниться ему. А потом свет, мерцавший за окном фургона Тоби. Он заглянул внутрь, и они были там. Четыре руки, четыре ноги, сплетенные тела. Прерывистое дыхание, исступленный ритм совокупления. Татуированная рука Тоби, обнимавшая ее. Брат ясно дал понять, на чьей он стороне.

Джаспер попытался откинуть волосы со лба, но рука была слишком тяжелой. Он соскользнул на землю и не мог встать. Тяжесть, странное спокойствие и холодное понимание. Он был один; он сорвался с якоря, и все разбрелись подальше от него.

Он должен был быть готовым к этому: воспаривший в небо Икар, чьи крылья опалил палящий жар солнца, и расплавленный воск закапал на землю. Яростное честолюбие Франкенштейна, чей монстр вырвался из-под его власти и разорвал в клочья его жизнь. Истории многих эпох – истории о людях, которые переоценили свои силы и построили громоздкие бастионы, рассыпавшиеся в прах.

Он находится на грани между сознательным и бессознательным состоянием. Он знает только, что дни превращаются в ночи, а дождь не прекращается, что его шоу простаивает, а без шоу нет денег. Остается гадать, как долго они смогут обходиться без ничего. Каждый день он должен вносить арендную плату, должен покупать еду, платить своей труппе; каждый день он уходит в минус и нет новых поступлений!

Лихорадка терзает его, раскаляет добела. В горле пересохло, глаза затуманились, на лбу холодная тряпица.

Незнакомый человек раздвигает ему челюсти и сует холодный инструмент между зубами. Он сплевывает, ощущая на языке горький привкус порошка.

– Прочь! – кричит он.

Они хотят выпотрошить его, замариновать и выставлять под стеклянным колпаком. Они собираются освежевать его! Имена врачей проплывают за его сомкнутыми веками. Кювье, который препарировал Сару Бартман по прозвищу Готтентотская Венера. Джон Хантер, который оставил без внимания просьбы великана Чарльза Бирна, выварил его огромные желтые кости и выставил скелет в музее. Доктор Дэвид Роджерс, который устроил шоу из препарирования Джойс Хет и доказал обман Барнума насчет ее возраста. Профессор Суколов, который превратил Джулию Пастрану в набивное чучело…

– Нет, нет! – кричит он, размахивая руками и разбрасывая маленькие серебряные блюдца, стеклянные флаконы и порошки. – Вы ошиблись…

– Лихорадка, – говорит кто-то. – У него лихорадка.

Он чувствует, как его кожа отслаивается, а кости выдергиваются из суставов. Он улавливает запах консервирующей жидкости. Потом слышит голос Шакала, видит его зубастую улыбку.

– Ш-ш-ш, – произносит мужской голос. – Успокойся.

Ночью ему снится Нелл, чье тело расщепилось и разрослось так, что заполнило собой всю трибуну, а скамьи разлетелись, как спички. Там больше нет места ни для него, ни для кого-либо другого.

Ему кажется, что он приходит в себя, но когда он открывает глаза и смотрит на свои руки, то видит, что они съежились до размера мышиных лапок. Что это – неспособность отличать реальность от иллюзии или подлинное безумие?

Он слышит шепоты. «Не говори ему, он все равно не услышит». «Разве ты не видишь, что он без сознания?»

Но он все слышит. Фургоны разграблены, один перевернут. Обнаружена мертвая зебра с монетой под языком.

Шакал, думает он. Очередной пропущенный платеж.

– Как долго? – бормочет он. – Как долго?

Ему говорят, что дождь шел семь дней. Слишком сыро для зрителей, для представлений. Голодные люди становятся все более беспокойными. Им не терпится получить деньги. Пришлось скормить льву разумную овцу, потому что им было больше нечего предложить.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – говорит Тоби.

Джаспер сознает, что его брат все это время был рядом и не отходил от него. Он хватает руку Тоби, подносит к своей щеке.

Ш-ш-ш, ш-ш-ш.

Волны лениво плещут вдоль берега. Сердце Тоби бьется ради него.

Ш-ш-ш, ш-ш-ш.

Он тянется за кольцом, лежащим в кармане.

Ночь тянется бесконечно. Потом внутрь проникает яркий луч света, и, когда Джаспер просыпается, он находится в Крыму. Он в палатке Дэша; Стелла раскинулась рядом с ним, а Тоби сидит в углу. Он щелкает перочинным ножом, стараясь попасть в ритм с посвистом пролетающей картечи. В воздухе витает страх, смешанный с осознанием того, что завтра они продолжат штурм Севастополя и могут не пережить этого. Так или иначе, много людей умрет. Новизна ощущений, проживаемых с каждым мгновением, делает их смех пронзительным. Они шарят в сундучке с золотыми цепочками и часами. Стелла прижимает к горлу русское распятие.

– Как думаешь, это умиротворит твоего отца? Он поверит, что я ангел?

Дэш смеется и целует ее. Джаспер отворачивается.

– Ты мог бы избавить меня от этого зрелища…

– В наш последний вечер на этой земле? – Дэш привлекает Стеллу к себе, и она тихо ахает от притворного ужаса.

– Думаю, каменщикам придется немного подождать с твоим надгробием, – говорит Джаспер и смеется, склонившись над кружкой портера.

– Ты этого не знаешь, – неожиданно серьезным тоном отвечает Дэш.

– Пф! – фыркает Джаспер. Он делает глоток и думает о том, как их полк получил название Verloren hoop. «Покинутая надежда». Он выдавливает улыбку и поворачивается к Стелле: – Умоляю тебя, вытащи его из этой меланхолии. Если он и дальше будет продолжать в том же духе, я буду молиться за снайпера, который прикончит меня.

– Просто у меня есть тяжкое ощущение. – Дэш стучит себя в грудь. – Вот здесь. Как будто я не могу нормально дышать.

Стелла отводит его руки и целует костяшки его пальцев.

– Хватит, – говорит Джаспер. – Я больше не потерплю этой жуткой болтовни.

– Ты будешь скучать по мне? – настаивает Дэш.

– Ужасно, – с натянутой беззаботностью отвечает она, но Джаспер видит, как она отворачивается от Дэша и утирает глаза рукавом, когда думает, что никто не смотрит на нее. Она встает, берет мундир Дэша и начинает драить золоченые пуговицы соленым лимоном, отчищать с ткани старые пятна. Раньше Джаспер не видел, чтобы она занималась какими-либо домашними делами; она оставляет любую стирку и уборку своей поденщице из обоза. Теперь же она берет намасленную тряпицу и начинает круговыми движениями втирать масло в сброшенные сапоги Дэша. Тот наблюдает за ней, положив руку ей на лодыжку. В этот момент Джаспер чувствует, что он вторгается в чужую жизнь, как если бы он подсматривал за Стеллой, моющей ноги в тазу.

Снаружи собираются лошади и звучат приказы. Скрип торопливых ног, обутых в сапоги. Кто-то плачет, издавая мяукающие звуки, которые вызывают у Джаспера мгновенную боль между ребрами. Армия готовится к атаке, как кошка к прыжку. Стелла обсасывает кончик нити, вставляет в игольное ушко и начинает штопать дырку в штанах Дэша.

Джаспер впервые готов поверить, что Дэш любит ее, что он женится на ней и бровью не поведет, если отец лишит его наследства. Ему хочется сказать что-то воодушевляющее, чтобы рассеять эту внезапную суровость и ранее невиданную близость между Стеллой и Дэшем. Но вид Тоби, прикорнувшего в углу, возвращает его к привычному раздражению, постепенно переходящему в ярость. Его брат лежит, подтянув колени к подбородку. Он выглядит так патетично, что Джаспер сдерживает смех.

– Пожалуй, я устал, – говорит он и встает, так как понимает, что Стелла и Дэш не хотят видеть его здесь. Тоби тащится за ним в его палатку. Джасперу хочется уязвить его, подчеркнуть различия между ними и вызвать на откровенность. Узнать, почему Тоби не заботится о нем так же, как Стелла о Дэше.

– Почему ты ничего не говоришь? – спрашивает Джаспер, поворачиваясь к нему. – Почему ты всегда забиваешься в угол, как проклятый идиот?

Тоби шаркает ногой.

– Это ты привел меня сюда, – жалобно говорит он. – А теперь ты хочешь, чтобы меня здесь не было.

– Почему ты так смотришь на него?

– На кого?

– На Дэша. Словно он какой-то злодей!

Тоби выпячивает нижнюю губу и ныряет в палатку следом за ним.

– Ну? Или ты, как всегда, будешь отмалчиваться…

– Он думает, что заслуживает всего, что ему дают, – сдавленно отвечает Тоби. – Что он может брать все, что только захочет.

Джаспер изумленно смотрит на брата. Трудно понять, как кто-то может настолько заблуждаться насчет его друга. Как Тоби не может видеть его щедрости, его неподкупности?

– Брать? Он нашел для тебя эту должность, Тоби. Он выцарапал ее для тебя. Думаю, ты мог бы проявить хоть какую-то благодарность…

На щеках Тоби проступают алые пятна.

– Благодарность? Ты просто ослеплен его деньгами и связями. Ты не понимаешь, кто он такой на самом деле.

– Ты не прав. – Джаспер одергивает рубашку. – Ты прискорбно неправ.

Они ложатся на матрасы спиной друг к другу. Джаспер не может заснуть, слушая надсадное дыхание Тоби, чей нос заложен слизью. Verloren hoop, думает он. Через какое-то время его брат подает голос, жалобный и надтреснутый.

– У нас же будет цирковое шоу, правда? – шепчет Тоби. – Все остается как было?

Джаспер не отвечает. Он может найти резкие и презрительные слова, но сейчас он просто устал от всего. Ему хочется быть рядом с Дэшем, галопировать по склону холма с поскрипывающим седлом, чтобы топот копыт совпадал с биением его сердца. Он хочет победы в войне, хочет сокрушить русских, растоптать их под копытами. Он хочет, чтобы потом его считали участником судьбоносных событий.

Он быстро одевается на утреннем холоде, с силой проталкивая пальцами нечищеные пуговицы мундира. Стелла и Дэш уже встали, кастрюлька с водой стоит на огне, они прижимаются друг к другу. Еще не рассвело, и крепостные бастионы Севастополя кажутся призрачно-серыми в неверном свете.

– Как думаешь, одолеем? – спрашивает Дэш.

Джаспер постукивает по виску.

– Легко! – восклицает он, и Дэш смеется над его похвальбой. – Не стоило допивать ту последнюю бутылку. У меня голова раскалывается.

Стелла извиняется и уходит в заднюю часть палатки. Они слышат, как она мочится в тазик.

Джаспер отпивает глоток джина.

– Думаю, Севастополь наш. Правда.

Дэш молча разбирает винтовку и окунает в ружейное масло кусок ветоши.

– Если со мной что-то случится, ты позаботишься о ней, ладно?

– Что? – Джаспер настолько удивлен, что проливает спиртное из фляжки и ругается сквозь зубы.

– Если что-то…

– Я слышал, – перебивает Джаспер с нервным смешком. – Если с тобой что-то случится! Ей-богу, не понимаю, почему ты так куксишься. Хочешь, я найму пару немых шлюх, чтобы они корчили рожи в твоей палатке?

Дэш проводит тряпицей по стволу винтовки.

– Знаю, легче всего посмеиваться над всем вокруг.

– Ты должен признать, что Стелла меньше всего хочет, чтобы за ней присматривали.

– Она мягче, чем тебе кажется.

– Ха! Русские бы сдались через час, если бы она командовала в наших войсках. Это все вчерашняя выпивка.

– Вчерашняя выпивка?

– Она давит тебе на грудь.

Дэш поднимается на ноги. Джаспер сжимает его плечо, и они идут навстречу рассвету, навстречу запаху гнили над пологими зелеными холмами. Стелла идет за ними и одергивает китель Дэша.

– Дэш думает, что сегодня ему предстоит умереть, – говорит Джаспер. Он хочет обратить это в шутку, избавиться от гложущего беспокойства.

– Никогда, – говорит Стелла. – Этого не может быть.

Дэш улыбается и целует кончик ее носа.

Перед тем как они садятся на своих боевых скакунов, он ищет взглядом Тоби, но его брат, должно быть, до сих пор дуется в одной из палаток. Он пожимает плечами и проверяет свою винтовку. В воздухе носится беспокойство, острое, как запах ржавчины. Некоторые солдаты повязали на шею картонные таблички с именами и адресами для членов семей, которые получат известие об их гибели. Запах железа, запах страха. Лошади напирают вперед. Солдаты безмолвны и бдительны; они ждут его приказа. Он уже жаждет боя не меньше, чем страшится его, – несравненно чувство единства и отрешенности, когда его люди находятся вокруг.

Только после того, как на рассвете они заняли Большой Редан[26], русские отступили и город озарился яркими вспышками.

Повсюду ужас и хаос; город горит и дымится, взрывы сотрясают воздух. Большой пожар Севастополя. Через три дня они вступают в разбитую оболочку города и жаркий пепел разлетается под сапогами. Плещут знамена. Повсюду раздается дружный рев пехотинцев, звучат барабаны полкового оркестра. Вместе с Дэшем они перелезают через гору трупов и устремляются в разрушенную часть крепости.

– Город наш, – шепчет Джаспер, а потом кричит, но его голос тонет в грохоте выстрелов. – Наш!

Издалека стены казались девственно-белыми, но это недолговечная иллюзия. Церкви стоят в руинах с проломленными зелеными куполами, здания испещрены дырами и следами от разлетающейся картечи. Крыши и стены большей частью разрушены. Город раздавлен, как насекомое. Тела изувечены до неузнаваемости и выглядят так, будто побывали в мельничных жерновах. Город все еще горит, окутанный черным дымом. Туловища, разбитые, как винные бочки, лица, оторванные от черепов. Когда Джаспер смотрит на мертвеца, то замечает лишь золотую цепочку у него на шее и часы в кармане. Деньги, добыча. Сердце гулко стучит в груди, когда они скачут по узким улицам, усеянным битым щебнем. Русские отступили или спрятались в норы, где они скоро умрут, как отравленные крысы.

– Севастополь наш! – кричит Дэш и улыбается от уха до уха.

– Стелла будет разочарована, когда узнает, что ты все еще жив. Теперь ей не понадобится искать нового мужа.

– Чувствую себя идиотом, – говорит Дэш и громко смеется.

Вокруг так много чужого добра, что трудно понять, с чего начать грабеж. Они видят офицеров, несущих антикварные стулья, сабли и наборы фарфоровой посуды; все это отправится домой. Кто-то вопит, что они нашли запасы бренди. Когда солнце глазирует здания и старый колокол бьет десять раз, появляются санитарные повозки и мулы с носилками на телегах. Тогда Джаспер замечает черный фотографический фургон Тоби и лошадей, бредущих по битому кирпичу.

Джаспер и Дэш смотрят, как он выбирается из фургона, устанавливает свой аппарат на руинах и скрывается под черной накидкой. Джаспер вытягивает шею, чтобы разглядеть, что он фотографирует. Судя по всему, мертвого солдата, лежавшего под остатками рухнувшей стены.

– Я прямо отсюда чую, как он дуется, – говорит Джаспер. – Давай-ка оставим его в покое.

Они уезжают, не обращая внимания на его оклики, и спешиваются лишь для того, чтобы снимать крестики с обгоревших под солнцем трупов. Дэш останавливается и потягивается за маленькой полуразрушенной стеной. Рядом находится зеленый сад, чудесным образом не пострадавший от бомбежки.

– Разве он не устал от этого? – спрашивает Дэш.

– Кто не устал?

– Твой брат. Думаешь, ему не тошно наблюдать за потехой через маленький глазок?

– Ты имеешь в виду, находиться здесь и не быть в гуще событий?

– Не находиться нигде. – Дэш отряхивает китель. – Я… мне просто интересно. Он всегда будет таскаться за нами? В каждой битве, на каждой проклятой войне?

Джаспер смотрит на друга; на темные волосы, вьющиеся у него на шее, на его непринужденную позу.

– У меня есть идея, – говорит он. – Теперь, когда все закончилось, мы можем выйти в отставку и создать наше собственное шоу. Я и ты.

Его речь звучит плавно и выразительно, несмотря на неловкость, которую он испытывает. Если бы Тоби его слышал, то назвал бы это предательством.

– Шоу?

– Я имею в виду цирковое шоу. Лошади, акробаты и пантомимы. Зверинец. Стелла как будто создана для этого.

Дэш поджимает губы.

– Из-за ее бороды?

– Нет-нет, – поспешно возражает Джаспер, хотя он имел в виду именно это. – Потому, что она прирожденная актриса. Ты же видел, как она умеет развлекать людей. – Он подается ближе. – Подумай об этом. Великое шоу Дэша и Джаспера!

– Сплошной цирк.

– Да, цирк! Ты знаешь, сколько зарабатывает Барнум? Тысячи и тысячи долларов в месяц. И Фанк тоже. Тогда будет не важно, если тебя лишат наследства. – Он ухмыляется Дэшу. – Мы будем великолепными шоуменами.

Дэш смеется.

– Полагаю, у моего отца есть лошади. Он может продать нам несколько штук еще до того, как я расскажу ему о Стелле.

– Отлично.

– Мы могли бы дать представление перед самой королевой.

– Это будет величайшее шоу в мире. – Джаспер тоже смеется, чувствуя себя ребенком, обдумывающим свои буйные фантазии, но на этот раз замысел становится осязаемым. Они на самом деле могут это сделать.

Дэш задумчиво пожевывает губу.

– Как насчет Тоби?

– А что с ним такое?

– Чем, черт побери, он может заняться? Он портит воздух в любой палатке; он будет делать то же самое в цирковом шатре. Он тупица.

– Тупица? – мрачно повторяет Джаспер.

– Да ладно, ты сам это говорил.

– Он мой брат, Дэш. Мне позволено говорить такие вещи. – Джаспер смахивает волосы, упавшие на глаза. – Не знаю… Он всегда восхищался мной. У тебя никогда не было братьев, поэтому ты не поймешь.

Дэш бросает кирпич в стену и смотрит, как тот раскалывается пополам.

– Знаю, но просто… этот парень вечно молчит! Он даже не смотрит на меня. – Он пожимает плечами. – Я не предлагаю бросить его, но не мог бы ты найти для него другое занятие? Клерк или что-нибудь в этом роде? Какую-нибудь тупую профессию. – Он замечает выражение лица Джаспера и добавляет: – Думаю, если понадобится, он может помогать в подготовке нашего шоу. Таскать вещи, поднимать тяжести и так далее.

Джаспер молчит. Теперь, когда он подал Дэшу идею, то не может забрать ее назад. Он вспоминает пароход, на котором прибыл его брат, облегчение и надежду на лице Тоби, когда тот увидел, что Джаспер ждет его на причале. Как будто Джаспер мог все исправить только своим присутствием.

Возле следующего дома Джаспер расстается с Дэшем и говорит, что встретится с ним попозже. Он моргает, чтобы приспособиться к полумраку внутри. Солнечные лучи косо падают через разбитый потолок. Он начинает рыться в шкафах, опустошать буфеты и наполнять карманы. Краем глаза он замечает какое-то движение в углу комнаты и хватается за пистолет, но потом смеется. Это всего лишь канарейка в клетке, бьющая крыльями о прутья решетки. Рядом с ней находятся музыкальный альбом с женским именем и ваза с цветами.

Джаспер протягивает палец, птичка подлетает к нему и начинает чирикать. Он улыбается и забирает клетку, основу для будущего цирка.

Когда он идет к двери, то видит за углом коридора мужские ноги в ботинках. В одной руке он держит клетку, а другой отстегивает штык, прикрепленный к поясу.

Когда Джаспер выходит на улицу, его лицо забрызгано кровью. Он пробирается по улицам разрушенного города, где на мостовых блестят пули, разбитые стекла и искореженные кусочки металла. В небе кружат стервятники, коршуны и канюки. Он видит Дэша, который перелезает через кучу камней и направляется к укреплениям.

– Дэш! – кричит он, и тот оборачивается.

– Должно быть, сверху открывается великолепный вид. Мы поприветствуем Стеллу на холме Кэткарта.

Они осторожно поднимаются по разбитой лестнице.

– Никакое хорошее шоу не обходится без Панча, – говорит Дэш. Джаспер оборачивается и видит, что Тоби бредет за ними с опущенной головой, спотыкаясь на рассыпанных обломках.

– … когда он отвел нас в гостиную, и мы увидели два механизма…

Джаспер открывает глаза. Голова раскалывается, во рту пересохло. Но он же в Крыму, рядом с Дэшем…

Тоби появляется, словно в тумане, со стаканом воды в руке.

Джаспер снова оказывается в своем фургоне с отклеившимися афишами на стенах. Его дыхание громкое и болезненное.

– Джаспер? Ты очнулся?

Он съеживается и нащупывает горло, словно боится обнаружить разрез, потом подносит руку к губам. Его удивляет, что между зубами нет засунутой монеты.

– Ты слишком долго спал.

Джаспер моргает, и за секунду до того, как у него снова перехватывает дыхание, а в конечностях появляется ноющая боль, он думает о Шакале и о будущей расплате. Его шоу протухло. Скоро наступит зима, зрителей будет гораздо меньше. Он уверен, что его разум может только спотыкаться, двигаясь по стопам былого величия, что никакие его мысли не могут быть оригинальными, что все истории уже рассказаны.

Он откидывает голову на подушку. Легче не бороться и слушать лишь звук своего учащенного и сухого дыхания. Он протягивает руку и хватает воздух.

Тоби

Тоби выжимает губку надо лбом своего брата. Джаспер что-то мямлит, слюна пузырится в уголках его рта.

– Ш-ш, – говорит Тоби, протирая ему лоб. – Ш-ш-ш.

Снаружи доносятся смех Нелл и восхищенные крики Перл. Он оставил их играть под моросящим дождем; Нелл раскачивала девочку на руках. Теперь Тоби каждую ночь спит в ее фургоне, и они втроем жмутся друг к другу, пока дождь стучит по крыше. В зеленоватом утреннем свете они читают книги или сидят у огня под растянутым брезентом.

– Посмотри на нашу девочку, – сказала Нелл после восхода солнца, когда Перл погналась за укатившимся шариком, и у него что-то сжалось в груди. На нашу девочку – самое драгоценное из всего, что он когда-либо хотел иметь, но не мог получить. Теперь он мог обнимать Нелл, не опасаясь, что кто-то увидит их, и казалось чудом видеть свою руку, лежащую у нее на плече. Небольшое «мечение территории», восторг от того, что они принадлежат друг другу.

Все непросто: времена трапез с жирным мясом и сыром подошли к концу и теперь они довольствуются второсортными кусками пополам с морковью и капустой. Слониха постоянно дрожит и шатается в своей клетке. Никому не платили уже две недели. В труппе неспокойно, люди находятся на грани срыва. Тем более удивительно, что они вместе обрели маленький уголок мира и покоя, словно дождь замедлил время во всем мире. Тоби думает о доме с голубой дверью, о глицинии, оплетающей оконные рамы. Когда он видит, как Нелл смотрит на Перл с особенной печалью и нежностью, ему иногда хочется повторить слова Джаспера о ее продаже. Но он сдерживает свой язык, не в силах отнять этот маленький кусочек счастья.

Тоби выпрямляется, моргает от яркого солнца, бьющего в глаза, и отворачивается от Джаспера. Он осознает, что больше не слышит барабанный бой дождя, молотящего по крыше. Странная, почти зловещая тишина. Он смотрит в окно. Дети выглядывают из фургонов и тянут руки, словно не могут поверить в это. Нелл несет Перл на плечах, и девочка заливается смехом, когда она пускается бежать мелкой трусцой. Хаффен Блэк выпустил двух зебр и начинает заниматься с ними на арене. Тоби смотрит, как они бегают кругами. Если погода удержится, то, возможно, сегодня вечером они дадут представление и заработают немного денег. Но Джаспер ворочается во сне, и Тоби отгоняет эту мысль.

Его рукава закатаны, обнажая черного дрозда, вытатуированного ниже локтя. Он вспоминает вечную дразнилку Дэша. Тупица. Так или иначе, его брат не позволит ему стать цирковым актером, не допустит поползновений на свою территорию.

Что, если они выросли не как двое мальчиков, тесно связанных друг с другом? Что, если они выросли как два растения в виварии и Джаспер забрал себе весь свет и питательные вещества, а Тоби зачах в его тени?

Что может случиться, если Джаспер умрет? Тоби наймет каменщика для изготовления роскошного надгробия, организует похороны, разместит некрологи с траурной рамкой в столичных газетах. Но когда отгремят фанфары, имя Джаспера Джупитера может жить дальше, подобно тому, как названия магазинов и фирм передаются из рук в руки, сохраняя имена своих бывших владельцев. Джаспер превратил себя в концепцию, в лоскутное одеяло, сшитое из тысячи разных историй.

Тоби поправляет подушку под головой брата. Дыхание Джаспера прерывается и останавливается. Тоби молча ждет, и оно возобновляется с легким хрипом. Гусиные перья, вылезающие из мягкой подушки, колют ему ладони. Татуированные лозы, оплетающие руки Тоби, как будто направляют его руки вниз против его воли. Он кладет подушку на лицо Джаспера. Мысль вспыхивает как молния: Ты мог бы…

Тоби осторожно приподнимает затылок Джаспера и подпирает его подушкой.

– Вот, – говорит он. – Так тебе будет легче дышать.

Но мысль промелькнула, и он не может забыть о ней.

Нелл

Нелл смотрит, как Тоби выходит из фургона Джаспера. Он поднимает руку в знак приветствия, но в нем ощущается какое-то беспокойство и одновременно какая-то новая живость. Солнце светит вовсю, как спичка, зажженная в темной комнате.

– Что-то не так? – спрашивает Тоби. Но это он кусает ногти, это он постоянно оглядывается на фургон Джаспера.

– Только это, – она обводит рукой вокруг себя. Владелец парка развлечений скатывает брезент со скамей, готовясь к вечернему открытию своего бизнеса. – Сколько еще мы можем сидеть и ждать?

Должно быть, Пегги и Виоланте услышали их, поскольку они отставляют корзину с влажным бельем и присоединяются к ним.

– Думаешь, мы сможем?

– Что сможем? – спрашивает Тоби.

– Снова провести представление, – с заминкой отвечает Пегги. – Может быть, уже сегодня вечером.

Нелл смотрит на небо. Ей почти хочется вернуться к бесконечным дождливым дням, когда не было ответов на голод и холод, когда они не могли выступать, когда безделье было наилучшим образом действий.

– У нас нет шоумена, – говорит Виоланте. – Нет распорядителя для представления.

Тоби слегка вздергивает подбородок.

– Стелла могла бы, – говорит Пегги. – Больше некому.

– Она не станет, из-за Джаспера, – говорит Виоланте.

– Сколько нам еще ждать? Без денег для кормежки животных, без денег для нас? После визита королевы прошло уже столько времени…

Тоби тихо кашляет, и они глядят на него, потом отворачиваются. Все умолкают, как будто раскаиваясь в оглашении своих мыслей. Она видит, как Виоланте смотрит на фургон Джаспера с задернутой занавеской. Застекленное окно смотрит на них его глазами.

– Уверена, он скоро поправится, – произносит Нелл с благожелательностью, которую она не чувствует на самом деле.

– Ты не понимаешь, – говорит Тоби. Он подцепляет комок грязи носком ботинка, и ей кажется, что он вот-вот заплачет.

Перл нездоровится, и они рано укладывают ее в постель, обложив одеялами. Днем они со Стеллой поймали мышь, и она настояла на том, чтобы клетку поставили на пол. Нелл беспокоят паническое царапанье, быстрый топот лапок из угла в угол.

– Расскажешь мне сказку? – просит девочка.

– О чем?

– Обо мне. Откуда я взялась.

Нелл колеблется.

– Я не могу рассказать такую сказку. Это твоя история.

По лицу девочки пробегает тень страха. Нелл понимает, что она хочет получить новую историю, стереть все, что произошло с ней раньше.

– Ты родилась из скорлупы грецкого ореха, – начинает Тоби. – В стране, где люди не едят ничего, кроме…

– Ничего, кроме сливок, – подхватывает Перл. – И там везде были маленькие мышата, сотни мышат. Мыши, мыши и мыши.

– Да, – говорит Тоби.

– Такие, как Бенедикт, – говорит она. – Так его зовут. Стелла сказала мне.

– Прекрасно, – говорит он.

Она слушает историю Тоби, она наизусть знает ее. Белый домик с голубой дверью. Куры, клюющие зерно на дворе. Ее грудь сжимается от судорожного томления, внезапного желания обладать им. Его тепло. Ей хочется каждый день изучать его тело, как карту неведомой страны, целый континент для ее пальцев.

– Она уснула, – шепчет Тоби.

Разговоры о сказках возбуждают ее жажду к чтению. Она лежит рядом с Тоби и хочет превратить это в нечто большее, но помнит о ребенке и довольствуется объятием. Они перелистывают страницы «Волшебных сказок». Перл тихо сопит, ее мышь спит в клетке. Ее девочка в безопасности. Они все в безопасности. Она внушает себе, что скоро они выйдут на арену и найдут способ выпутаться из трудностей. Когда она кладет голову Тоби на плечо, то лишь мимолетно вспоминает железную хватку Джаспера на своих запястьях. Он переворачивает страницу «Русалочки», и появляется гравюра с надписью внизу:

«Я знаю, чего ты хочешь, – сказала морская колдунья. – Это очень глупо с твоей стороны, но ты получишь свое и испытаешь много горя, маленькая принцесса».

Нелл кладет голову ему на грудь.

– Кого ты выберешь? – спрашивает она.

– Что?

– Меня или Джаспера?

Он смотрит в потолок, потом что-то шепчет – так тихо, что она не слышит его.

– Что ты сказал?

Он сжимает ее руку. В его взгляде читается внутренняя борьба.

– Я сказал: ты готова уйти? Прямо сейчас? Только мы втроем?

Она представляет, как собирает заплечный мешок и выходит за ворота вместе с Перл, цепляющейся за ее шею. Дом среди деревьев, годы тихо улетают в никуда, совсем как раньше. Больше нет Стеллы и Пегги. Брат хотел такой жизни для нее, хотел видеть отверженной, пусть и по-своему. Хотел, чтобы ее тело было скрыто, как запретная тайна.

– Я не могу, – отвечает она. – Мне нужен этот цирк, мне нужны выступления.

Тоби сильнее сжимает ее руку.

– Но однажды у нас будет этот дом, правда?

Они сдвигают головы, соприкасаясь носами.

– Возможно, – говорит она.

Когда он начинает засыпать, Нелл смотрит на свои отметины. Каждая из них рассказывает собственную историю, но это Джаспер выдумал сказку о ней и окружил ее ореолом фантазий. Она снимает с себя руку Тоби и садится на пол, подтянув к груди босые ноги. Мышь Перл съеживается в углу клетки, пытаясь стать незаметной. Нелл открывает дверцу. Она помнит тот день на берегу моря, когда швырнула кальмара обратно в воду, и свое облегчение, когда он уплыл. Мышь двигается вперед, подергивая носом, но потом отбегает в дальний угол.

Иди же, думает она и немного встряхивает клетку. Но мышь остается неподвижной – то ли от страха, то ли по собственному выбору.

Джаспер

Мир колеблется, то становясь резким, то выходя из фокуса. Иногда Джаспер может видеть ясно: блестящий стакан на столе, руки его брата, споласкивающего губку. Потом все затуманивается и он снова оказывается на улицах Севастополя. Однажды он открывает глаза – и рядом сидит Стелла.

– Стелла, – шепчет он и моргает. – Прости меня.

– За что мне нужно тебя простить? – холодно спрашивает она.

Слеза катится по его щеке и затекает в ухо.

– Мне сказали, что ты умираешь, – говорит она. – Сказали, что ты не выживешь.

Он удивлен тем, как мало это известие задевает его. Ему почти все равно.

– Ты рада? – спрашивает он.

Она покусывает губу.

– Я хочу знать, что случилось с Дэшем.

– Не знаю.

– Нет, знаешь. У тебя его кольцо!

– Это не так-то просто.

– Расскажи, что случилось, – снова говорит она.

И он пытается, то и дело спотыкаясь, потому что слова изворотливы и уплывают от него, прежде чем он успевает ухватиться за них. Он рассказывает о клетке с канарейкой и о том, как вытер кровь со своего штыка. Усиливающийся запах гниения, тучи жужжащих мух. Медленный подъем через городские укрепления вместе с Дэшем, потому что его друг хотел поприветствовать Стеллу ружейным салютом на вершине отдаленного холма. Он старается говорить четко, но, наверное, бормочет какую-то чушь, потому что она спрашивает:

– Ты… ты что-то сделал с ним? Ты ударил его?

Джаспер качает головой.

– Я? – Он почти не слышит собственный голос. – Как ты могла подумать? – Он пытается взять ее за руку, но она увертывается. – Ты должна мне поверить. Он был моим другом. Я бы никогда…

Она вонзает ногти в свою руку, не обращая внимания на боль, и оставляет безобразные красные отметины на коже.

– Если ты мне не расскажешь, что я должна думать? Расскажи мне, Джаспер! Расскажи все!

Джаспер испытывает тянущее ощущение в голове, как будто какое-то насекомое гложет его мозг. Он открывает рот, но вместо слов образуются пузыри. Он хочет рассказать ей все, поделиться правдой, но это не его история.

Мы братья, связанные друг с другом.

Он рассказывает ей все, что может сказать. Что Дэш балансировал на краю крепостной стены, оступился и упал вперед. Это произошло так быстро, что он не успел удержать друга. Джаспер услышал звук удара об землю еще до того, как понял, что произошло. Но он не сказал ей, что Тоби тоже был там и что все вокруг было исполнено странной и зловещей красоты: косые лучи заходившего солнца, сиявшие на сломанных винтовках, патронных сумках и эполетах мертвых солдат. Что целую минуту они с братом не двигались с места и молчали.

Он часто и хрипло дышит. Стелла тихо плачет и кусает нижнюю губу.

– Я думала… – Она переводит дух. – Когда я увидела кольцо, а ты мне ничего не сказал, то я подумала, что, наверное…

– Нет, – говорит Джаспер. Он испытывает облегчение, потому что теперь может не лгать. – Как я мог? Он был моим самым лучшим другом.

Он рассказывает ей, как спустился через пролом в стене и нашел Дэша, неподвижного и скорченного, как потом его окружили множество других людей. Он слышал громыхание вьючных носилок, мулы тащили раненых и умирающих в полевой госпиталь… но Дэш умер, и что он мог поделать? Он не мог принести мертвеца обратно в лагерь. Он оттащил Дэша к глубокой выбоине в стене, пробитой мортирой, и положил его внутри, подальше от дневной жары.

– Почему ты не сказал мне? Почему ты скрывал, что с ним случилось? – Она наклоняется вперед. – Я бы вернулась к нему и похоронила его. Тогда бы я все знала и оплакала его на месте.

Его грудь содрогается от глухого стона.

– Не знаю, – наконец говорит он. – Мне было стыдно. Я ограбил его, Стелла, ограбил мертвого человека. Моего друга. Я не мог этого вынести и хотел забыть об этом. – Он пытается сесть, но у него кружится голова. – Я хотел получить кольцо. Я так сильно хотел получить его. – Он смотрит на нее и почти сердито добавляет: – Он ведь был и моим другом тоже.

Рука Дэша вздулась и распухла. Джаспер поплевал на кольцо, чтобы смазать его, но толстый золотой ободок не поддавался и даже не сдвинулся к костяшке пальца. Он машинально сунул руку в карман и ощутил холодок складного ножа. Потом достал нож и начал бездумно кромсать плоть и сухожилия. Немного позже он внушил себе, что забирает кольцо для Стеллы.

Правда ли, что он хранил кольцо, потому что хотел сохранить память о своем друге? Или только потому, что видел лишь ценную золотую вещицу? Канарейка щебетала в клетке у его ног. Он сунул кольцо в карман и быстро пошел прочь, не в силах остаться хотя бы ненадолго, выкопать неглубокую яму, положить туда изломанное тело и признать, что жизнь Дэша закончилась. Он пошел быстрее, потом побежал, хотя клетка била его по ногам. Тоби ковылял за ним.

– Я могла бы похоронить его, – снова говорит Стелла, не поднимая голову.

– Мне жаль, – шепчет Джаспер. У него саднит горло и пересохло во рту.

…Когда они вернулись в лагерь, Джаспер приготовил канарейку по обычному рецепту для певчих птиц: утопил ее в бренди и пожарил на раскаленных углях. «Где Дэш?» – спросила Стелла, и он сказал, что оставил его на офицерской попойке в деревне. Он не мог встретиться с ней взглядом, а Тоби рядом с ним дрожал, как осиновый лист.

Канарейка была крошечной, размером с его большой палец. Маленькая грудная клетка хрустнула у него на зубах. Проглотив последний кусочек, он испытал прилив ужаса, растущее осознание своего злодейства.

– Забери кольцо, – говорит он, и внезапный порыв ветра шелестит афишами в его фургоне. Он лезет в карман. – Оно твое, верно? Он хотел бы, чтобы ты получила его. – Джаспер удерживает взгляд Стеллы. – Но клянусь, я не трогал Дэша.

Она берет кольцо и проводит кончиками пальцев по миниатюрным желобкам, которые когда-то вырезала сама. E.W.D.

Дверь за ней закрывается, и на Джаспера накатывает волна усталости. Он ежится и начинает погружаться в черный тоннель со скользкими и холодными стенами. Он не противится своему падению. Свет меркнет и превращается в крохотные огоньки звезд.

Когда Джаспер приходит в себя, он снова оказывается в Крыму. Повсюду ружейная пальба, дамы и журналисты издают одобрительные крики на вершинах холмов, где есть хорошие обзорные площадки. Лязг стали, грохот мортир, лошадиное ржание, барабанный бой, звуки труб и волынок. Раздается львиный рев…

Он моргает.

Громовые аплодисменты.

Он трет ладонями щеки.

Лев? В Крыму нет львов.

Но лев рычит еще громче, чем прежде.

Джаспер открывает глаза. Его лицо смотрит на него, повторенное тысячу раз. Появляются порошки и блестящие стеклянные флаконы. Его рабочая конторка и шкафчик, где он хранит джин и кюрасао. Но снаружи продолжается война. Воинственный бой барабанов, пение волынки, трубные звуки…

У него сводит живот.

Должно быть, он ошибся. Ревет толпа, гремит музыка. Он смотрит на себя, одетого в ночную рубашку с пятнами пота. Простыни на кровати влажные и пожелтевшие. Тем не менее он слышит собственный голос, произносящий хорошо знакомые слова.

А теперь, леди и джентльмены, я представляю финальный пир для ваших глаз – доселе невиданное зрелище…

Он сглатывает. Когда они были мальчиками, Джаспер однажды вошел в свою спальню и обнаружил, что Тоби надел его синие бархатные бриджи и склонился над микроскопом. Джаспер подкрался к нему, намереваясь застигнуть его врасплох, но за мгновение до этого лицо его брата перекосилось в жуткой гримасе подавленного желания, ожесточенного честолюбия.

Это величайший номер, который вы когда-либо увидите. Самый чудесный, самый головокружительный. Лунная Нелли затмит даже небеса…

Джаспер хватает стакан и запускает его в шкаф для посуды.

Он оглядывается по сторонам, сидя в постели, и видит ее на последней афише, приклеенной к стене фургона. Он воспитал ее. Он создал ее. А теперь они с Тоби оставили его в стороне, присвоили себе его славу и шоу, на которое он потратил столько времени и сил.

Он проводит пальцем по афише, по телу, которое изворачивалось в его хватке и отбросило его прочь. По колену, ударившему его между ног. Он срывает афишу со стены, и бумага дрожит в его руке. Он тянется за спичками, но ее изображение есть даже на спичечном коробке.

Уголок афиши загорается. Он смотрит, как чернеют и сворачиваются ее ноги, руки и лицо. Потом бросает горелую бумагу на пол и топчет шлепанцами. Остается только белый пепел.

Толпа ревет, свистит и аплодирует. Этого достаточно, чтобы Джаспер поднялся с места и подошел к столу. Он проводит рукой по лбу, борясь с головокружением. Он жутко голоден, и его руки трясутся, пока он набрасывает свои первоначальные планы.

В эту эпоху чудес озарения рождаются в экстатических состояниях сновидения и лихорадки. Мэри Шелли увидела во сне сюжет «Франкенштейна». Альфред Рассел Уоллес придумал теорию естественного отбора, когда метался в объятиях лихорадки. Китс и Кольридж создавали свои величайшие произведения под воздействием паров опия. Теперь он, Джаспер Джупитер, создаст изобретение, которое обессмертит его имя. Он будет рассказывать эту историю в предстоящие годы – историю о судьбоносном моменте, когда идея пришла к нему.

Теперь он понимает, что у него есть ответ. Это отделит его от всех остальных. Это возвысит его. Он опускает перо в чернильницу, и его видение будущего обретает резкость.

Тоби

Толпа рвет и мечет. Тысячи рук поднимаются и машут в воздухе. Тысячи ртов распахиваются, исторгая волны смеха. Сильнее ли они смеются, чем было при Джаспере? Громче ли топают ногами, чем прошлые зрители? Тоби может превращать восхищенные вздохи в буйный смех и обратно. Он расправляет плечи и чувствует себя более высоким, чем когда-либо раньше. Он взмахивает тростью, и пудели начинают танцевать на задних лапах, тряся розовыми чепчиками. Когда он ловит свое отражение в стенке стеклянного резервуара, то изумляется сам себе. На мгновение он принимает себя за собственного брата.

Пока Нелл летает над ареной, он прячется за занавесом и снимает сапоги и рубашку, раздевается до коротких синих штанов. Потом возвращается на арену, плотно завернувшись в плащ. Когда шар опускается и Нелл оказывается на земле, он чувствует, что внимание зрителей приковано к нему. Нужно действовать, пока им не стало скучно.

Он нашаривает завязки на шее и распахивает плащ.

Зрители дружно ахают и указывают пальцами. Его тело щедро изукрашено – настоящее буйство цветов и форм.

– Это было величайшее шоу на свете! – кричит он. – Балаган Чудес Джаспера Джупитера!

Его голос звучит все громче и кружит над толпой до тех пор, пока он не ощущает себя Джаспером. Он глядит на свою раскрашенную кожу и чувствует себя живым. Он примерил на себя жизнь брата с такой же легкостью, как пару стоптанных сапог. Он укрепился, когда его брат ослабел. Два сердца бьются в этом виварии, и более слабый орган начал сосать свою половину крови. Ему хочется, чтобы брат увидел его и осознал искру таланта, которую он таил в себе более тридцати лет.

– Я Джаспер Джупитер и это мой цирк! – ревет Тоби и даже верит этому. Он вскидывает руки под гром аплодисментов.

Когда зрители расходятся, Тоби сидит на скамье и щелкает кнутом в пыли. Ветви пинии колышутся над ним, овевая смолистым ароматом. Он может сделать что угодно, быть кем угодно. Он может жить в уединенном доме вместе с Нелл и Перл. Он может продолжать это шоу до бесконечности.

Слышен шепот; он видит Стеллу и Пегги, которые смотрят на него и подталкивают Нелл. Они идут по лужайке и садятся рядом с ним.

– Давай-ка посмотрим, – говорит Стелла и легонько дергает за воротник его рубашки.

Он показывает им сплетение лоз на руках, черных дроздов и спелые гранаты, гадюку, сползающую по груди.

– Разве это не красиво? – спрашивает он, но Пегги презрительно кривит губы.

– Прекрасно иметь выбор, – говорит Стелла. – Выглядеть так, когда ты мог бы выбрать что-то иное.

Он смеется, думая, что это шутка; по крайней мере, в ее голосе нет злобы. Она щелкает ногтем по птичке у него на плече. Она бы могла сбрить бороду, если бы захотела, думает он, но потом видит, как Нелл расчесывает родимое пятно у себя на руке. Пегги опирается на клюку, которой она пользуется, чтобы снимать ведра и открывать двери с высокими ручками.

– Мы собираемся устроить нашу жизнь, правда, Пег? – с улыбкой спрашивает Стелла.

– Я собираюсь выйти замуж за человека вроде Чарльза Страттона, – отвечает Пегги, но ее голос звучит нервно и заученно.

– Мне нужно увидеть Джаспера, – говорит Тоби и плотно застегивает рубашку. – Убедиться, что с ним все хорошо.

Когда он идет по лужайке, то видит мальчишку, указывающего на него.

– Смотри, смотри, это он! – кричит ребенок, и Тоби снова испытывает прежде неведомую гордость. Он выбрасывает из головы слова Стеллы. Теперь он стал заметным, важным человеком.

Он заставляет себя надеяться на то, что Джаспер жив, хотя уже представляет, как кладет ладонь на его холодный и влажный лоб, сообщает скорбную весть его агентам и гробовщикам. Большой участок на Хайгетском кладбище; похоронный кортеж с зебрами и плюмажами из страусовых перьев.

Перл играет со своей мышью перед фургоном Джаспера. Он останавливается, срывает маргаритку и протягивает ей. Она щурится, не в силах разглядеть цветок.

– Это цветок для Бенедикта, – говорит он. Она аккуратно берет стебель и проталкивает цветок между прутьями маленькой клетки.

– Вот, мистер, – шепчет она, обращаясь к зверьку. – Ты можешь носить его, как шляпку.

Тоби улыбается ей. Пегги и Стелла все еще смотрят на него. Он сглатывает и распахивает дверь брата, не заботясь о том, чтобы постучать. Джаспер склонился над столом; его костлявый хребет похож на ряд камешков.

– Джаспер? – нерешительно произносит он и делает шаг назад. – У тебя… все в порядке?

Пепел на полу и пустое место там, где недавно была афиша.

– Это тебя не устраивало, – говорит Джаспер, не отрываясь от работы.

– Что не устраивало?

– Я. Ты всегда хотел то, что принадлежит мне.

Тоби хватается за воротник рубашки.

– Нет, не хотел.

Джаспер молчит, но его перо скрипит по бумаге, выпуская облачка чернильных брызг.

– Ты… Тебе лучше? – спрашивает Тоби.

Джаспер никак не реагирует на его слова.

– Я-я-я… – Он умолкает, проклиная заикание, которого у него не было уже больше недели. – Понимаешь, парк развлечений был закрыт. Этот дождь почти разорил владельца. И нас тоже, – он старается говорить уверенно, как будто не сделал ничего плохого. – Я заплатил бакалейщику. И торговцу свечами. Но арендная плата и Шакал… Я не знал, какая у вас договоренность. Видишь ли, вчера и сегодня дождя не было, поэтому мы решили открыться. Это было разумно: почти все места оказались заняты.

Слова повисают в воздухе. Если бы только Джаспер ответил ему!

– Разве это было не правильное решение? Заработать кое-какие деньги для… для оплаты долгов? А ты был так болен, и мы даже думали, что ты умираешь…

Джаспер продолжает писать.

Плащ жалко свисает с плеч Тоби. Он чувствует себя таким же мелким и незначительным, как в тот день, когда он стоял на руинах Севастополя и слушал разговор между Дэшем и Джаспером. Дэш назвал его тупицей.

Они собирались устроить цирковое шоу вообще без его участия; в лучшем случае из него хотели сделать тяглового мула. Возможно, если бы он услышал об их планах еще в Лондоне, это бы не имело для него значения. Но здесь, на этой выжженной равнине, где брат был всем, что у него оставалось, где цирк был той нитью, которая связывала их…

Не мог бы ты найти для него другое занятие? Клерк или что-нибудь в этом роде?

Бездушный новый дом в Клапэме, похожий на все остальные в длинном ряду. Его рука, протершая желобок на перилах. Вот и все, на что он годен. Не он, а Дэш будет стоять в седле на спине верблюда. Разумеется, его брат предпочел выбрать Дэша, героя Крымской войны. Тоби смертельно устал чего-то желать и быть нежеланным. Он врезал кулаком по стене, но боль только разбередила его ярость.

Перо Джаспера скребет по бумаге.

– Что ты там рисуешь? – спрашивает Тоби.

Запястье Джаспера похрустывает, пока он работает. Его щеки глубоко запали. Этот человек, яростно водящий пером, выглядит почти совершенным незнакомцем. Тоби слышит, как снаружи конюхи выводят животных, как убирают скамьи. Новые дороги, новые поля, новые зрители.

Он подходит ближе.

– Что ты рисуешь?

Но Джаспер заслоняет бумагу руками. Когда брат оборачивается и смотрит на него, Тоби начинает пятиться, испуганный ненавистью, которую он видит в глазах Джаспера.

Нелл

В тени розовой беседки Нелл и Перл строят Бенедикту земляной дворец с помощью совка. Она вручает девочке раковины маленьких устриц, гребешков и мидий, собранные после представлений, когда моллюсков носили по этим дорожкам на серебряных подносах. Перл переворачивает их, ощупывает края и подносит к уху. Бенедикт спит в своей клетке.

– Тебе нужно быть осторожнее, – сказала ей Стелла вчера вечером. – Не слишком привязывайся к ней; она не принадлежит тебе.

Но когда Перл кладет ракушку на вершину земляного холмика, отступает и хлопает в ладоши, Нелл думает, что Стелла неправа. Она – Лунная Нелли, не так ли? Она была в гостях у королевы. Ее фургон наполнен подарками, высушенными цветами и духами; почему она не может сохранить этого ребенка?

Перл раскладывает пять раковин мидий вокруг земляного замка.

– Мидии. Камушки. Устрицы, – объявляет она. – Он мышиный принц.

– С самым чудесным замком, который я видела.

Нелл лучше узнала эту девочку. Перл любит упорядоченность: раковины разложены по размеру, стеклянные шарики тянутся длинными рядами. Перл высовывает язык, когда идет дождь, и предпочитает сырую погоду солнечному свету, который заставляет ее тереть глаза. Она считает шаги во время прогулки и пытается скрыть, как она шаркает ногами на ходу, нащупывая ветки и другие препятствия, за которые она может зацепиться и упасть. Когда она засыпает, то крепко держится за руку Нелл, создавая ощущение теплоты и нужности. Если девочка хотя бы на минуту исчезает за фургонами, сердце Нелл начинает гулко биться в груди. Если бы она могла, то привязала бы этого ребенка к себе и никогда не отпускала.

– Что там? – спрашивает Перл.

Глухие, ритмичные удары. Это большой барабан, которым Джаспер пользуется, когда подает сигнал к общему сбору. Нелл встает, преисполненная надежды и страха. Скоро ее жизнь пойдет как прежде, и она внушает себе, что это хорошо.

– Идем, – обращается она к Перл. – Ты можешь сделать новый замок под нашим фургоном.

– Но Бенедикт хочет этот замок, – возражает Перл. Девочка надувает губы, но следует за Нелл и обещает никуда не ходить, пока та не заберет ее.

Циркачи спешат со всех сторон, работники поднимаются на ноги. Она находит Тоби, Стеллу и Пегги и устраивается на траве позади, рядом с ними. Джаспер стоит перед потухшим кострищем. Он сильно похудел после лихорадки, кожа на лице туго обтягивает череп. Она вспоминает его вес, когда он пытался придавить ее, а она изворачивалась, боролась и лягалась. В ней снова закипает ярость оттого, что он так быстро поправился и ведет себя так, словно ничего не случилось. Тоби берет ее за руку, и Джаспер видит это. Он вздрагивает и сразу же смотрит в другую сторону. Нелл рада видеть его замешательство, даже мимолетное. Если бы она могла, то сильнее уязвила бы его, стерла эту пакостную улыбку с его лица.

– У меня есть выход из положения, – объявляет он. – Но следующее представление будет только через неделю.

– Неделя? – шепчет Пегги. – Как же мы будем жить?

– Мы хотим получить жалованье! – кричит грум.

Шорохи и перешептывания. Еще неделю назад никто не посмел бы говорить таким образом. Нелл оглядывается и видит, что работники почти не слушают хозяина. Они делают свистульки из травы и толкаются друг с другом.

«И этот человек когда-то стоял на спине у слона и завораживал тысячу зрителей? – думает она. – Этот человек пытался подчинить мою волю своей?»

– Нам нужны кое-какие перемены, прежде чем мы снова пойдем в гору. Проявите терпение.

– Где наши деньги? – дружный хор голосов становится все громче.

Джаспер щелкает кнутом. Он становится похож на прежнего Джаспера Джупитера: возбужденный, с гневным оскалом на лице. Люди умолкают.

– Наше шоу не окончено! Я задумал поднять его на новый уровень. Сейчас шоу стало скучным, похожим на сотни других цирковых представлений по всей стране. Но я собираюсь сделать нас уникальными и неповторимыми. Это будет подлинное новшество.

– Каким образом? – кричит кто-то, но остальные шикают на него.

– Вы все прославитесь только потому, что будете участвовать в этом!

Джаспер запрокидывает голову, и Нелл поневоле разделяет общее радостное предвкушение. Его энергия передается кругу потрепанных цирковых исполнителей и работников.

Должно быть, он ощущает, что теперь внимание сосредоточилось на нем, поскольку начинает говорить тихо, и все тянутся вперед, чтобы лучше слышать.

– Нам придется продать некоторых животных и декорации, чтобы поправить дела и получить средства для нового проекта. Любой, кто хочет уйти, волен сделать это. Но любой, кто останется, будет получать двойную плату, когда откроется новое шоу.

Новая волна шепотов.

– Расскажи нам свой план! – кричит мужчина. – Что, если это пустые слова?

– Решение за вами, – говорит Джаспер. – Подождете – и увидите. Либо уходите, а потом читайте о новом шоу во всех газетах.

Нелл смотрит на Тоби. Тот качает головой; он тоже ничего не знает.

Люди расходятся, не представляя, чем лучше заняться сегодня вечером. Нелл гадает о том, что задумал Джаспер и какова будет ее роль в этом. Обычно в это время ее поднимали на воздушном шаре под восторженный рев толпы. Как долго проживет ее слава без представлений, без единого упоминания в газетах?

Она возвращается в свой фургон, беспокоясь о том, что девочка проголодалась. Перл возвела новый земляной замок, украсила его десятками створок от мидий и поставила сверху клетку с мышонком. Она смотрит на Нелл и улыбается.

– Мама, – говорит Перл.

Она впервые назвала ее своей матерью. Нелл прикасается к животу, словно пытаясь обнаружить там растяжки от беременности. Ей тошно от мысли, что она может потерять девочку, что Джаспер может продать ее вместе с животными и декорациями. Она вспоминает слова Стеллы: Она не принадлежит тебе.

Пока Перл снова занимается делом, проделывая во дворце мышиные норки, Нелл шепчет Тоби:

– Думаю, я смогу выкупить ее.

– Выкупить девочку?

– У Джаспера. У меня есть кое-какие сбережения, восемьдесят фунтов. Я могут заплатить ему.

Тоби качает головой.

– Слишком мало.

– О чем ты? – С ее точки зрения, это громадная сумма. Собственный отец продал ее за двадцать фунтов. – Он не может хотеть больше!

Тоби понижает голос.

– Она обошлась ему в тысячу фунтов.

Нелл с трудом переводит дух.

– Нет… – Ее охватывает волна паники, сердце рвется из груди. Она представляет девочку, оторванную от нее и плачущую на помосте. Прохожие тыкают пальцами в нее. Нелл не знает, насколько сильной может быть любовь, но она готова на все ради защиты этого ребенка.

Вероятно, девочка чувствует страх, потому что вскидывает голову.

– В чем дело, мама? – спрашивает она.

Нелл наклоняется к Перл и осыпает ее голову частыми поцелуями. Ее кожа такая мягкая, волосы пушистые, как пух одуванчика. Девочка начинает извиваться; она вот-вот заплачет.

– Что случилось? Меня собираются продать?

– Нет, милая, – говорит Нелл. – Я этого не допущу.

На следующее утро скелет циркового представления разбирают на части. Мужчины берутся за топоры и выламывают скамьи из трибуны. Занавес падает, как захлопнутая челюсть. Нелл, Пегги и Стелла наблюдают за этим.

– Где же мы будем выступать? – спрашивает Нелл.

– Хаффен Блэк сказал, что Джаспер собирается поставить старый шатер, – бормочет Стелла.

– Что, если мы ему не понадобимся? – говорит Пегги. – Что, если нам придется искать нового шоумена? – Она сосет кровоточащий палец. – Я не хочу, чтобы меня продавали на помосте. Чтобы надо мной насмехались и говорили гадости…

– Перестань, – перебивает Стелла. Она крепко обнимает Пегги за плечо. – Он оставит нас. Зрители кричат, что им подавай новое, но на самом деле они не хотят ничего нового и неизвестного. Любой опытный шоумен знает об этом.

– Вам с Нелли легко говорить, а мой номер не главный.

Но Нелл с растущим беспокойством наблюдает за разрушением трибуны. Как она полетит? Воздушный шар не поместится под низким куполом шатра.

– Я уверена, что он подумает о нас. – Но даже Стелла выглядит растерянной, когда чешет блошиный укус на локте.

Нелл внушает себе, что она не боится Джаспера, что он обычный человек. Она босиком идет по траве, скрипя росистыми стеблями. Джаспер стоит спиной к ней; он распоряжается отбуксировать фургоны и делает пометки на листе бумаги. Она прикасается к груди в знак напоминания о своем могуществе. Она – Лунная Нелли, и аплодисменты в ее честь уже не раз гремели над городом.

Джаспер не смотрит на нее, даже когда она останавливается рядом с ним.

– Джаспер, – говорит она. Ее голос звучит тише, чем она надеялась.

Он поворачивается и щурит глаза на нее.

– Как я буду летать в этом шатре?

Он не отвечает и смотрит мимо нее, как будто она больше не имеет значения.

– Я же буду летать, правда? – уже громче спрашивает она.

Потом она замечает плетеную корзину воздушного шара, уложенную на телегу, и сложенную шелковую оболочку.

Зачем он так поступает с ней? Это не имеет смысла. Она бежит туда, волосы бьют ей по спине.

– Это мой шар! – кричит она. Она пытается потянуть за уголок, но люди отталкивают ее. На мягкой ткани видны отпечатки грязных башмаков, мелкие разрывы и надрезы. Ее веревки смотаны в клубок.

– Твой? – произносит Джаспер, и его лицо искривляется в ухмылке.

Она видит в нем общие черты с Тоби, но его губы более узкие и четко очерченные. Жесткий взгляд водянистых глаз. Она помнит, с какой силой он схватил ее запястья, и отступает назад.

– Здесь нет ничего твоего.

– Но зрители, – настаивает она, не в силах скрыть отчаяние в голосе. – Как насчет зрителей? Они же приходят посмотреть на меня.

– Я же сказал, мое новое шоу будет другим. – Он смотрит на нее. – Тебе известно, что тебя называют «сотрясающей воздух»? Пустомелей. Люди говорят, что ты ничего не умеешь; просто кукла на нитках.

С таким же успехом он мог бы заклеймить ее. Она настолько ошеломлена и расстроена, что не может найти резкий ответ. Это неправда, думает она. Ее работа требует ловкости и проворства. Но она чувствует, что он как будто воткнул в нее иглу и теперь медленно вытаскивает обратно. Ей хочется рвать и метать, как в тот первый день, колотить руками по фургону, пока ладони не покроются занозами. Но она не может показать ему, как это важно для нее. Более того, она зависит от него. Ничего не остается, кроме как уйти и вернуться к фургону, где Перл устраивается у нее на руках и показывает зернышки, которые она высушила для Бенедикта. Тоби сидит посреди кровати и вырезает для нее свистульку из кусочка дерева.

– В чем дело? – спрашивает он. – Что случилось?

Он брат Джаспера. Это видно по его глазам, по форме его носа. Она отворачивается от него.

Когда Нелл слышит, как фургоны начинают выезжать за ворота, она не присоединяется к толпе грумов и работников. Ее воздушного шара больше нет. Остается надеяться, что Джаспер придумал новую идею для нее, новый способ полета.

Она открывает дверь и видит косяк диких гусей, улетающих на зимовку, над городом. Они летят очень низко. Один из тройняшек целится в них из пистолета. Нелл вздрагивает, когда раздается сухой треск выстрела.

– Что это было? – спрашивает Перл.

– Всего лишь птицы, – отвечает она.

Гуси падают как камни. Кто-то кричит тройняшкам и велит им прекратить стрельбу.

Джаспер

Джаспер с трудом может вынести расставание с животными. Морские львы мало что значат для него, но он отворачивается, когда продают медведя и самого крупного леопарда. Он скармливает Минни пять кочанов капусты, заливаясь смехом, когда она заводит хобот ему за спину и подхватывает их. Потом похлопывает по толстой щетине у нее на лбу, гладит уши, исполосованные крюками торговцев.

– Однажды я выкуплю тебя, – обещает он, когда ее грузят в фургон и закрывают дверь. Она пятится, трубит, и он бросает ей еще кочан. Он смотрит, как ее увозят, стоя в воротах парка и положив руки на бедра. Яркий фургон, подскакивающий на дороге, с его маленькой слонихой внутри.

Рядом с ним работники запихивают на телегу ящик с рептилиями. Морские львы тявкают в металлическом контейнере с морской водой. Его трибуна разобрана, древесина продана корабелу из Гринвича. Его старый шатер растянут на траве, и люди стоят на коленях, натирая его пчелиным воском и варом для защиты от воды.

Если бы он знал, что произойдет две недели назад, это бы сломило его. К своему изумлению, он испытывает странное спокойствие, почти облегчение. Завтра корабельщик расплатится с ним, и тогда ему хватит денег, чтобы в очередной раз рассчитаться с Шакалом. Вчера он написал кредитору и заверил его, что платеж будет доставлен, извинившись за свою болезнь. В ответ не последовало ни письма, ни угроз. Тем не менее он вздрагивает от малейшего движения; он даже навесил замок на дверь своего фургона.

– Я позабочусь о Минни, – говорит Уинстон, и Джаспер выпрямляется. – Она будет звездой моего представления.

– Бог ведает, тебе нужно что-то хорошее для развлечения дюжины крестьян, – отвечает Джаспер, наблюдая за ламами, которых сгоняют в тесный фургон.

У него осталось несколько животных – обезьяны, лев, змея, несколько птиц, – но только потому, что они не нужны Уинстону. Он напоминает себе, что его шоу будет другим, лучше прежнего. Оно будет не похоже ни на что, виданное раньше.

– Недавно я приобрел леопардов-двойняшек, – говорит Уинстон. – С белыми пятнами на шкуре. Я очень сожалею о Лунной Нелли. Правда, просто сердце разрывается.

– Вот и хорошо.

– Хорошо? – удивленно спрашивает Уинстон.

– Она мне больше не нужна, – говорит Джаспер.

– Как интересно, – улыбается Уинстон. – Вы обвели меня вокруг пальца с той девочкой-альбиносом. Очень ловко с вашей стороны.

– Она ваша, если вы заплатите достаточную сумму.

– Правда?

Джаспер почти не видел девочку с тех пор, как купил ее. Время от времени он замечал ее, исчезавшую за фургонами или тихо сидевшую у костра. Он смутно помнит, что она спит в фургоне Нелл, что они привязались друг к другу и Тоби тоже хлопочет над ней. Очередное счастливое семейство. Он подавляет ухмылку, когда вспоминает вежливую улыбку придворного и тот момент, когда его прежний мир перевернулся с ног на голову.

– Сколько вы хотите за нее?

– Тысячу фунтов.

Уинстон смеется.

– Какая буйная фантазия! Только безумец мог бы заплатить так много.

Джаспер чувствует себя бесконечно усталым.

– Воля ваша. Тогда пятьсот фунтов.

Они пожимают руки.

– Когда вы мне заплатите? – спрашивает Джаспер. – Завтра я могу прийти на ваше представление и забрать деньги.

– Только через неделю.

– Через неделю? – в ужасе повторяет Джаспер. – Вы не можете опустошить мой зверинец, забрать половину моих фургонов, а потом…

Уинстон пожимает плечами.

– Покажите мне другого человека, который выкупит все это еще быстрее. Правда, к тому времени у меня уже не будет интереса к сделке.

Он блефует, думает Джаспер, все это блеф. Но что, если Уинстон говорит серьезно? Его конкурент прав: будет очень трудно найти другого покупателя и могут понадобиться недели для окончательной договоренности. Если бы только Шакал ответил на его письмо, простил за отсрочку платежа…

– Ну хорошо, – говорит Джаспер, не глядя на Уинстона. У него возникает идея. – Вы можете прийти на мое новое шоу, заплатить мне, а потом забрать девочку.

– Ваше новое представление?

Джаспер улыбается, смакуя легкую панику на лице конкурента.

– Вы все сами увидите.

– Какая мастерская интрига! Ожидание невыносимо. – Уинстон делано зевает, но его взгляд рыскает по сторонам, словно он надеется увидеть секрет в жалкой кучке животных, оставшейся у Джаспера.

Расставшись с Уинстоном, Джаспер начинает расхаживать из угла в угол. Он должен сосредоточиться на своем будущем. Он думает о сложных чернильных рисунках и чертежах, ожидающих в ящике стола. Металлические легкие, лоскутные тела. Завтра у него хватит денег, чтобы заплатить Шакалу. А сегодня, даже несмотря на прижимистого Уинстона, откладывающего расчеты, у него хватит денег для начала работы.

Он скручивает свои чертежи в тугой рулон и седлает лошадь. Разгоняется до легкой рыси и скачет по узким улицам в сторону Бэттерси. Выдался жаркий день, и жажда лишь обостряет его беспокойство. Пыль липнет к нему, и он задыхается в парах топленого жира и дыма от тысячи придорожных костров.

Что, если Шакал не удовлетворится отсрочкой? Что, если уже сейчас кто-то следует за ним? Он пришпоривает лошадь и украдкой оглядывается по сторонам.

Впереди он видит широкий ряд мастерских, о которых рассказывал его кузнец. Он спешивается, не выпуская из рук чертежи, и дергает за шнурок звонка.

Владелец появляется через некоторое время, вытирая руки куском старой кожи. Он приглашает Джаспера войти. На полу разбросаны хомуты от колясок и фургонов, в углу – ящик, полный металлических подсвечников, клинков, топоров без топорищ и машинных шестеренок. Пахнет нагретым маслом и древесным дымом. Лязг железа похож на звон большого колокола.

Джаспер разворачивает свои планы на верстаке. Мастер кряхтит и сопит, проводя пальцем по каждому фрагменту чертежа. Страх Джаспера отступает и сменяется уверенностью. Он думает о монстре Франкенштейна, погубившем своего хозяина, и приходит к выводу, что ошибка создателя заключалась в том, что он наделил свое создание душой. Что, если бы разряд молнии не оживил чудовище и лоскутный монстр всецело находился в его власти?

– Значит, это крыло крепится к этой втулке, – говорит мастер.

Джаспер поправляет его. Он говорит быстро и жестикулирует; в этом мире, среди этих терминов он чувствует себя как дома. Если бы он родился в бедной семье, то работал бы в таком месте, где вещи безупречно сочетаются друг с другом, где создают механизмы. Он мог бы стать инженером, конструктором мостов, мастером оружейного дела.

– Это займет две недели, – говорит мастер.

– Неприемлемо, – заявляет Джаспер. – Я уже заказал китовый ус в Смитфилде и рыбью шкуру в Биллингсгейте, поэтому вам нужно изготовить лишь внутреннюю структуру. Мне нужна неделя или быстрее, если сможете.

Мужчина качает головой и начинает складывать чертежи.

Джасперу скоро понадобятся деньги, чтобы снова заплатить Шакалу, а вместимость шатра значительно меньше, чем у трибуны.

– Пожалуйста, – просит он. – Я могу заплатить вдвойне, как угодно.

Мастер наклоняет голову вбок.

– Втройне, – говорит он. Его глаза тусклые и глянцевитые, как у подстреленной куропатки. В конце концов Джаспер убирает чертежи и соглашается.

На Джаспера нападают в тот момент, когда он выходит из мастерской. Кто-то хватает его сзади, другой бьет кулаком в зубы. Кровь из разбитого носа заполняет рот. Жгучая боль от выкрученного запястья. Его тащат в подворотню, где свалены кучи пепла и угольной крошки.

Вот как это заканчивается, думает он, глядя сквозь слезы на радужные узоры, нарисованные солнцем.

Его бросают на землю и пинают с такой силой, что он ощущает только удар, вылетевший воздух из легких и глухой хруст – возможно, от сломанного носа или зуба. Обувной шов, рваные стежки, кожаный мысок. Кто-то наступил ему на шею. Он ожидает увидеть блеск ножа, перерезающего горло. Он внушает себе, что посмотрит смерти в глаза, как ежедневно бывало в Крыму. Но когда он лежит тут и видит нож, сверкающий в руке убийцы, его охватывает отчаяние и он начинает тихонько плакать.

– Перерезать ему пищалку, да?

– Нет, – шепчет Джаспер. – Пожалуйста, пожалуйста…

Вот до чего он дошел: валяется лицом в пыли и умоляет о пощаде. Каждую секунду он ожидает, когда ему засунут в рот монету и он ощутит ее металлический вкус на языке.

– Крысеныш-то обделался, – смеется один из мужчин.

Шакал опускается на корточки и щерит мелкие зубы в улыбке.

– Деньги, – говорит он. – Ты уверял меня, что они у тебя есть. Ты обещал, что добьешься успеха.

– Завтра, – хрипит Джаспер.

– Мы договорились, что ты будешь платить вовремя, – говорит Шакал. – Но ты уже в третий раз запаздываешь с платежом.

Джаспер выплевывает зуб и высасывает кровь из полости.

– У меня есть способ заработать больше. Идея… нет, не просто идея. У меня есть ответ.

– Давай послушаем.

Он рассказывает Шакалу о своих планах, об инструкциях, которые он оставил кузнечному мастеру, поскольку задача была слишком сложной для его собственной кузницы. Новое шоу будет проще и экономнее, почти без номеров с участием людей и животных. Почти без исполнителей, которые могут упрямиться, ошибаться или требовать больше денег; почти без животных, которых нужно кормить и поить. Он рассказывает Шакалу о шоуменах, которые восставали из руин банкротства. Он уверяет, что тоже способен на это. Он рассказывает с такой убежденностью, которая ранит его самого, как будто он сам прожил их жизнь.

Шакал кивает и говорит, что он подождет еще один день, но в случае очередной неуплаты… Он делает грозную паузу.

Джаспера толкают лицом в пепел – мягкий, как подушка. Его лошадь убежала или была украдена. Он медленно дышит и ощупывает себя, прикасаясь к бешено стучащему сердцу. Живой.

Джаспер высмаркивает кровь из носа в бочку с грязной водой и вытирает пальцы о влажные бриджи.

Тоби

Тоби кажется, что у каждого есть свой секрет. Деревья шелестом передают друг другу сообщения, птицы сплетничают между собой. Работники отгородились от остальных и шушукаются плотными группками. Все вокруг выглядит хрупким и разрозненным. Акробатка ломает себе руку, когда делает сальто-мортале на тренировке. Хаффен Блэк роняет поднос с тарелками. Потасовки вспыхивают при малейшей провокации, детей бьют не за шалости, а за разговоры. Повсюду шепоты: Шоу, что с его шоу, где же оно? Некоторые циркачи уходят. Джаспер оставляет только пятерых работников, наиболее преданных ему.

Тоби снова поднимает и носит. Он закрепляет старые шатровые столбы, как делал уже несколько лет, и натягивает шатер туго, как барабан. Он заколачивает колышки, и каждый взмах деревянного молотка тянет его плечи вниз, как будто его утягивает под воду. Он застегивает рубашку только снизу и больше не скрывает свои татуировки. Его брат расхаживает среди работников и выкрикивает команды. Подними, натяни, туда, сюда. Меньше недели назад Тоби стоял в центре арены; его кожа блестела и переливалась, а зрители ревели от восторга. Сейчас кажется, что это случилось с кем-то еще, что он никогда не смог бы совершить такое. Он снова мысленно называет себя тупицей, когда заносит молоток над головой. Железный столбик выпевает: тупица.

– Быстрее! Я хочу, чтобы шатер был готов до заката!

Тоби щурится и отбрасывает последний колышек. Брат не может заставить его работать. Он не детский жестяной флюгер, который можно вертеть как попало. Тоби расстегивает рубашку и идет туда, где Нелл режет капусту. Она смотрит на него, как будто предлагает ему что-то сделать, и он без слов понимает ее. Он обнимает ее за плечи, и она удовлетворенно прислоняется к нему. Он ощущает спиной палящий взгляд Джаспера, но только ближе привлекает ее к себе.

– О чем ты думаешь? – шепчет он. – Ты улыбалась чему-то.

Она стукает пальцем ему по носу и высвобождается.

– Ни о чем.

– Расскажи, – просит он и слышит ненавистные жалобные нотки в своем голосе.

Тоби больно думать о том, что она как-то жила до него, что сейчас она существует отдельно от него. Он испытывает почти безумное желание знать о ней все до мельчайших подробностей, с самого начала присутствовать в ее истории, быть ее героем. Но вместо этого приходят воспоминания о тех днях, когда он существовал на периферии всепоглощающего бытия Джаспера. Он сидел в своей спальне и слушал, как его брат смеется внизу, а его глаз болел от метко брошенной засахаренной миндалины. Довольное фырканье Дэша и Джаспера, бутылка грога, передаваемая между ними, а он, Тоби, плетется следом или сидит в углу. В чем соль этой шутки? Что это было? Отрицательное покачивание головы. Для тебя тут нет ничего интересного.

Тоби смотрит на Джаспера: на его избитое лицо, расквашенный нос и руку, которую он баюкает, как сломанное птичье крыло. Что с ним произошло? Что он скрывает? Он смотрит, как Джаспер хромает к воротам парка и садится на лошадь.

Некоторое время он пребывает в нерешительности. С какой стати Джаспер должен знать о нем абсолютно все, но при этом ничего не выдавать о себе? Пока он не передумал, Тоби седлает Гримальди и скачет за Джаспером. Он держится так далеко позади, что едва не теряет брата из виду, но не осмеливается приблизиться к нему. У того новая лошадь, потрепанная кобыла. Каждые несколько секунд Джаспер оглядывается по сторонам, делает быстрые повороты и путает следы. Над чем он работает, если ему понадобилась такая скрытность? Когда-то Джаспер мог доверять ему.

Его брат спешивается перед большой кузнечной лавкой. Из труб валит густой дым, изнутри доносится лязг. Тоби не понимает, почему Джаспер не пользуется собственной кузней и по какой причине он выбрал такую большую мастерскую. Его брат находится там часами – так долго, что Тоби начинает подозревать, что Джаспер ушел через другую дверь, – но когда он подкрадывается ближе, то слышит голос брата, выкрикивающий резкие команды. Джаспер не выходит почти до темноты, а потом сразу влезает на лошадь и пускает ее в галоп. Кто-то кричит вслед, чтобы он скакал помедленней, но он исчезает в клубах пыли, заволакивающей улицу.

Тоби ждет и ждет. У него подводит живот от голода, а в небе висит месяц – тонкий, как вилочковая кость.

Уже поздно, когда лязг прекращается. Наружу по одному выходят кряжистые краснолицые мужчины. Последний из них запирает мастерскую на толстую цепь с навесным замком и идет через дорогу к небольшому кособокому дому.

На дворе тишина. Тоби отводит Гримальди к стене и привязывает к металлическому кольцу. Сзади имеется окошко со ставнями, но дерево потрескалось от старости. Быстрым толчком плеча Тоби ломает раму и смахивает наружу битое стекло. Он залезает внутрь. Угли в кузне все еще раскалены добела, и он часто моргает от внезапного света. С потолка свисают масляные лампы. Лошадь пытается сунуть голову в окно и тихо фыркает.

Он украдкой обходит мастерскую. Ножи и кочерги, шестерни и наковальни. Открытое фортепиано с крошечными молоточками. В углу он видит нечто похожее на печатный пресс с поднятыми рычагами. Он почти неслышно проходит по усыпанному пеплом полу. Как найти то, над чем работает Джаспер?

Но он понимает, как только видит это. Слайды для микроскопа оживают у него перед глазами. Джаспер воссоздал этих существ в металле, в колоссальном увеличении. Пять штук подряд, уложенные в длинных деревянных ящиках, похожих на гробы. Железные чудища с зубами и челюстями, длинные блестящие тела и чешуйки из битого олова. У каждого есть рычажок и сложная система шестеренок. Одно из них напоминает огромную мокрицу с туловищем, обитым кожей, и миниатюрным паровым двигателем. Здесь есть и муха с такими же крыльями, как носила Нелл; ее фасеточные глаза состоят из сшитых рыбьих шкурок. К другим монстрам приклеены перья или тонкие косточки, какие можно получить от зайца или ястреба. Его пальцы скользят по их хребтам, по краям крыльев. Его ладони испачканы черным машинным маслом. Он проводит рукой по пауку с длинными крабовыми конечностями и конскими волосами, закрепленными на скрипучих сочленениях. Это лоскутные существа; он смотрит на все еще жаркую кузнечную печь и кузницу, где их собирали из сотен отдельных частей. Виктор Франкенштейн был кладбищенским вором; он выкапывал разнородные фрагменты плоти, кожи и костей, а потом скреплял и сшивал это в одно целое. Монстр, думает Тоби, заглядывая в паучью пасть, где коровьи зубы перемешаны с металлическими.

Он наступает на гвоздь и спотыкается. Ему хочется убраться подальше отсюда, вернуться в фургон, где рука Нелл будет лежать на нем, а на полу будет спать Перл. Он поворачивается и прыгает в окно. Остатки стекла разлетаются по земле, но он тяжело приземляется во дворе, поднимается на ноги и дрожащими руками отвязывает Гримальди. Одна рука в крови; он не помнит, когда поранился. Он вскакивает в седло и не успевает продеть ноги в стремена, как сжимает бока лошади, посылая ее вперед.

– Давай! – шепчет он. И вот он уже на улице, скачет еще быстрее, чем Джаспер.

Нелл

Все взгляды устремлены на Перл, и работники наблюдают за ней. После наступления темноты Нелл видит лишь горящие кончики их сигар и знает, что они рядом. Она уверена: это значит, что Джаспер собирается продать девочку – и помнит о ее цене. Ногти Нелл изломаны и ободраны, кожа вокруг рта высохла и облупилась. Иногда, в полузабытьи между сном и бодрствованием, она думает о ноже, который украла в герцогских апартаментах, и воображает, как приставит лезвие к горлу Джаспера.

Она думает о набивных чучелах Джулии Пастраны и ее ребенка; их возили и выставляли по всему миру, и она была одета в красное платье, сшитое собственными руками. Она думает о Чарльзе Бирне, чьи кости были выварены и выставлены в музее вопреки его последней воле. Это так страшно, что ее разум цепенеет. Она не может вообразить, что испытывали эти несчастные люди, какие бездны страданий они переживали. Остались лишь элементарные факты. Если бы Стелла была здесь, то ее подруга, наверное, рассказала бы о других людях, которые получали удовольствие от своих выступлений или хотя бы от результатов. Чанг и Энг Банкеры купили ферму и завели множество детей. Лавиния Уоррен вышла замуж за Чарльза Страттона, у которого были особняк, яхта и личная конюшня. Но все равно она не может не думать о том, как Перл стоит одна на помосте, окруженная хищными взглядами. Она привлекает девочку ближе к себе.

Однажды вечером, когда шатер уже установлен, солнце недавно взошло, а Джаспер куда-то уехал, они с Перл гуляют в парке развлечений. Небо серое, как жеваный хрящ. Перл качается на ребрах игуанодона, и Нелл проводит пальцем по его костям. Тоби сказал ей, что существо, с которого была сделана эта отливка, умерло тысячу тысяч лет назад. Его скелет был обглодан дочиста, потом дожди, размывшие почву, обнажили глянцевитую чашу его таза и почерневшую челюсть. А потом кирки и скальпели очистили его от вмещающей породы и вынули оттуда, где оно проспало много тысяч лет. Ученые люди занесли его в каталог, назвали в свою честь, снабдили кости этикетками и уложили в выстеленные ватой деревянные ящики все семнадцать футов хищного скелета.

Нелл воображает внезапную грозу и разряд молнии. Трава, высвеченная добела. Она представляет, как разгибается каменный палец, разлетается цементная крошка и раздаются тревожные крики, когда существо срывается с металлических штырей, удерживающих его на месте. Монстр, бредущий по парку и взламывающий фургон Джаспера, словно устрицу. Потом он подхватил бы ее и Перл, прижал к себе и унес прочь отсюда.

– Ты видишь, как я прыгаю? – спрашивает Перл, подскакивая над древесными корнями. Она прыгает и семенит, скачет и виляет, а Нелл хлопает в ладоши. Работник с квадратной челюстью плетется за ними, пиная земляные комья.

– Правда, что я новейшее развлечение, которое ты видела?

Она берет девочку за руку.

– Ты вовсе не развлечение. Ты девочка; чудесная маленькая девочка.

Перл хмурится, не уверенная, что ей делать с этой внезапной откровенностью. Потом тянется на руки к Нелл.

Следовало ли им сбежать, пока Джаспер был болен, как предлагал Тоби? Но она не могла вынести бегства и ощущения травли, как было с Брунетт. Кроме того, тогда ей пришлось бы ограничиться ролью жены и матери. Тоби хотел этого, и она не возражала, но при этом ей хотелось выступать перед публикой, ощущать восторг и благоговение толпы, быть важной персоной. «Королева Луны и Звезд»… Ее пронзает гнев, но у этого чувства нет выхода, нет полезного применения. Она полагается на Джаспера и не может вступить в прямую конфронтацию с ним. Поэтому гнев возвращается обратно и снова закипает в груди.

Нелл сидит в парке, укачивает девочку, играет с пальцами ее ног. От Перл пахнет кипяченым молоком и свежим сеном. Чудо, думает Нелл. Этот ребенок – настоящее чудо.

Внезапная суматоха, шум взволнованных голосов, трубные звуки.

Нелл хватает Перл за руку, и вместе они идут к шатру по усеянной стружками тропинке. Шатер раскинулся среди деревьев, словно огромная поганка; фургоны выстроились в ряд сбоку от него, новые фрукты из папье-маше свисают с ветвей. Две крытые телеги проезжают через ворота и останавливаются в грязи, где раньше стояла трибуна. Джаспер сидит на козлах, и его цилиндр сияет в лучах закатного солнца.

Двери распахиваются, гремят разбросанные кастрюли. Циркачи, грумы и работники рвутся вперед и напирают друг на друга. Нелл находит Стеллу и Пегги, но не отпускает руку Перл. Она не видит Тоби; должно быть, он все еще в городе и выполняет какое-то задание Джаспера.

– Я могу остаться? – шепчет Перл. Нелл кивает и держит девочку поближе к себе, где Джаспер не может заметить ее.

– Что внутри? – спрашивает Пегги.

– Я слышал, что это русалка, – говорит Хаффен Блэк.

Стелла фыркает.

– Эти подделки никого не могли одурачить еще сто лет назад.

– Или новые актрисы? – предполагает Нелл. В каждой телеге ей мерещатся связанные девушки, которые стараются вырваться на волю.

– Я хочу посмотреть, – хнычет Перл. – Отсюда ничего не видно.

– Подожди… – начинает Нелл, но девочка вывертывается из ее руки и ввинчивается в толпу. Нелл устремляется за ней, но толпа слишком плотная, и ее пихают локтями, когда она пробует пробиться внутрь. Она отворачивается и успокаивает дыхание.

– Девочке хочется посмотреть, – говорит Стелла. – Отпусти ее.

Нелл смотрит на фургон, и Джаспер улыбается, размахивая трубой. Что там у него внутри? Люди? Животные? Фокусник? Крытые телеги с цепями и навесными замками. Наверное, там опасные существа. Может быть, настоящий плезиозавр в контейнере, выловленный рыбацкими сетями.

– Зрители жаждут новизны, – ревет он. – И завтра они познают ее смысл!

– Что там внутри? – кричит Виоланте.

Раздается согласный ропот. Шаркают ноги, люди тянут шеи.

– Что внутри? – вопит кто-то.

– Готов поспорить, там великан, – говорит Хаффен Блэк. – Настоящий великан, гораздо крупнее, чем Брунетт.

Все смотрят на хлипкий фургон, как будто ожидая, что существо разобьет деревянную стенку и сорвет железные оковы.

Нелл заставляет себя отвернуться. Слишком долго она вытягивала шею, высматривая белые волосы и маленькую синюю юбку.

Стелла сжимает ее руку.

– Ты не можешь вечно опекать ее. Я предупреждала, чтобы ты не слишком привязывалась к ней.

Это правда, но на глаза Нелл наворачиваются горькие слезы.

– С ней все будет в порядке, – шепчет Стелла и берет ее под руку. – Я уверена в этом.

– Завтра вы увидите мой новейший номер, – продолжает Джаспер. – Завтра весь мир впервые увидит этих существ. Вы будете изумлены и ошеломлены, вы утратите дар речи. У нас будет величайшее шоу в мире!

Нелл приходит к выводу, что Перл пойдет к тройняшкам. Стелла права; с девочкой все будет хорошо.

– Я напечатал афиши и уведомления, я дал рекламу в «Таймс». Завтра к нам повалят толпы народу.

Джаспер продолжает говорить, и Нелл наблюдает за тем, как сбоку от него расцветают огненные шары. Он говорит с уверенностью человека, готового собрать более многочисленную аудиторию, чем его нынешние слушатели, который уже сейчас ожидает, что его слова запишут и будут помнить.

Она думает о книгах на своих полках в фургоне: об историях с чудесными превращениями, о радости и смерти. О монстре, за которым охотились по всему миру. О русалке, застрявшей в пограничном состоянии между девушкой и рыбой. О долгожданных ногах, кровоточивших с каждым ее шагом. Но все это не настоящие персонажи. Никакая книга не может запечатлеть правду, которую она ощущает.

– Мои создания величественны и совершенны; это самые необыкновенные существа, которых вы когда-либо увидите…

Любой писатель – вор и лжец, думает Нелли.

Джаспер

Механизмы Джаспера не нуждаются в сне. Они не будут требовать больше денег, драться или умирать. Они не будут проедать свои фунты и гинеи, и их не будут преследовать по закону. Их нужно только протирать намасленной тряпкой, подтягивать сочленения, начищать и полировать. Но самое главное, они никогда не затмят его, потому что он является их изобретателем. Они полностью подчиняются ему.

Он стискивает кулаки и вскидывает руки, пронзая воздух.

– У нас будет величайшее шоу в мире! – кричит он, и все разражаются приветственными криками, вскидывая руки за ним, как будто он повернул невидимый рычаг. Летучие мыши парят низко, как ласточки, испуская скрипучие крики за деревьями.

Он стоит на козлах и видит жадные глаза членов труппы: работников, грумов и цирковых актеров. Его вдруг пронзает мимолетная печаль оттого, что скоро ему понадобятся совсем немногие из них. Но наступает век машин. Паровозы мчатся через всю страну, изрыгая клубы дыма, печатные прессы извергают одинаковые журналы, на ткацких фабриках вертятся бобины размером с тележные колеса. А люди – побочный ущерб на пути прогресса: потерянная работа, утраченные навыки. Скоро отпадет необходимость в существовании большей части человечества и миром будут править те, у кого хватает мастерства творить новое и развивать старое.

Его агент по связям с прессой пишет, что он нашел Брунетт в маленьком доме неподалеку от Уитстэбла. Она замужем за рыбаком и больше не хочет появляться на сцене. Агент полагал, что Джаспер вытащит ее оттуда и принудит выступать перед зрителями под угрозой долговой тюрьмы и с помощью шантажа. Но Джаспер махнул рукой и ответил, чтобы ее оставили в покое. Всегда можно найти еще более необычного урода и затмить чужое шоу. Когда он услышал, что королева объявила «леопардовых мальчиков» Уинстона еще более привлекательным зрелищем, чем Лунная Нелли, Джаспер лишь довольно улыбнулся. Карьера Нелл закончится так же быстро, как и началась.

Когда Виктор создал своего великого монстра, который стал слишком сильным, он уничтожил его.

Джаспер ищет ее взглядом и находит рядом со Стеллой. Она смотрит на него, и он торжествующе улыбается в ответ. Все оказалось проще, чем он предполагал; девчонка отошла от нее и стоит впереди вместе с тройняшками. Он слегка кивает работнику, который проталкивается через толпу и выманивает Перл бурым мышонком в клетке. Скоро Джаспер покажет Нелл, что значит оказаться превзойденной, что значит быть ненужной и забытой.

– Мы хотим посмотреть! – кричат они и рвутся вперед. Джаспер щелкает кнутом с такой силой, что повозка содрогается.

– Завтра! – объявляет он. – Вы все увидите завтра!

Завтра он покажет своих загадочных существ в финале представления. Он уже заказал фейерверки, шутихи и сотни свечей. В их отраженном свете механизмы будут блестеть, как масляная пленка. В шатре наступит тишина. Разинутые рты, широко распахнутые глаза. Джаспер будет стоять с воздетыми руками, когда монстры начнут хлопать железными крыльями и щелкать жвалами. Сначала один мужчина вскочит на ноги, потом другой, и вскоре шатер огласится восторженным ревом. Тогда он будет грести деньги лопатой и заплатит Шакалу за недели вперед.

У Ф. Т. Барнума были киты, пойманные недалеко от Лабрадора. Он сохранял их живыми в пятидесятифутовых контейнерах на подвальном этаже своего музея. Стены освещались газовыми рожками, но свет пугал китов, и они таились на дне контейнеров, поднимаясь лишь для того, чтобы набрать воздуха. Какая-то женщина сказала ему, что это обман чистой воды и морские чудовища изготовлены из индийской резины. По ее словам, это были паровые механизмы, а выбросы воздуха из дыхалец обеспечивались кузнечными мехами.

Джаспер думает о том, что гораздо лучше создавать настоящие механизмы, чтобы зрители не выискивали хитрости и нестыковки, а дивились его творениям. Чтобы они изумлялись реальности, как когда-то глазели на первые паровозы.

Они будут кричать «Джаспер Джупитер!», и он сожалеет лишь о том, что его машины не умеют говорить, иначе они тоже провозглашали бы его имя.

– Завтра вы будете выступать как обычно, а в конце я представлю мой новый номер, – говорит Джаспер. Он внимательно смотрит на Нелл, которая мнется под его взглядом, как насекомое под его микроскопом. Она топчется на месте, оглядывается вокруг, но не видит ребенка. – За одним исключением. Этот финальный номер заменит тот, что был раньше.

Наступает пауза, пока труппа переваривает сказанное. Он видит, как меняется выражение лица Нелл. Люди начинают шептаться друг с другом.

– Как вы можете предположить, это значит, что Лунной Нелли больше нет, – со злорадным восторгом продолжает он. – Ее слава померкла и исчезла.

Он видит, что она начинает паниковать. Она чувствует сеть, сжимающуюся вокруг нее. Она пробивается через толпу, все еще надеясь найти ребенка, и едва не сбивает с ног одного из тройняшек. Вот зрелище, которое ему по нраву: те, кто взлетает слишком высоко, всегда терпят крах.

– Правда в том, что публика устала от Нелли, – говорит Джаспер. – Мальчики-леопарды Уинстона уже затмили ее.

Он видит, как Стелла горестно качает головой, и испытывает жаркий, но мимолетный приступ стыда. Ты не такой, как они, вспоминает он слова Тоби, сказанные более двух месяцев назад, когда он еще даже не видел Нелл.

Он кивает работникам. Трое из них выдвигаются вперед и хватают Нелл за руки. Она изумленно вскрикивает. На какой-то момент ему кажется, что он перестарался, что это слишком даже для него. А вдруг труппа встанет на ее сторону? Джаспер спрыгивает с повозки, и люди расступаются перед ним. Теперь он говорит более мягким тоном; его горло перехватывает от чувств, которые он не может опознать.

Он видит, что Нелл продолжает высматривать девочку в толпе. Ее взгляд останавливается на тройняшках, которые стоят особняком.

– Перл! – кричит она и смотрит на него с выражением, близким к ужасу. – Где она? – требовательно спрашивает Нелл, вырываясь от мужчин, которые держат ее. – Что ты с ней сделал?

– Я не хочу устраивать сцен, – он старается говорить ровно и убедительно. – Просто мне нужно, чтобы ты ушла.

Она вздергивает голову.

– Ушла?

– Ты можешь присоединиться к любой другой труппе.

Трава скрипит у нее под ногами.

– Ты купил меня.

– А теперь я собираюсь отделаться от тебя.

– Где она? – Нелл повышает голос.

– Ты только испугаешь ее, если она услышит тебя.

Он поражен тем, какой беспомощной и потерянной она выглядит. Неужели это та девушка, которая заворожила весь Лондон? Она больше похожа на уличную нищенку… Он борется с тошнотой, поднимающейся в груди.

– Перл! – кричит Нелл, и работники снова хватают ее за плечи и запястья. Она извивается, пинается и кусается. – Перл!

– Уведите ее. – Джаспер щелкает пальцами.

– Перл! – отчаянно зовет Нелл.

В ее глазах сверкает такая острая ненависть, что он смотрит на небо, на узкий серп ухмыляющейся луны. Он вспоминает, как желал ее, когда строил грандиозные планы на ее будущее.

– Помогите мне! – кричит Нелл. – Пожалуйста!

Стелла поворачивается к Джасперу. Он еще никогда не видел такого отвращения у нее на лице и невольно делает шаг назад.

– Что ты делаешь, Джаспер?

Он не может смотреть на нее, не в силах встретиться с ее взглядом. Он вспоминает прежние дни, когда Стелла была звездой его шоу, тихие моменты, которые они делили друг с другом, нечто похожее на любовь и даже близкое к ней. Нечто приятное и желанное – то, что имел Дэш и чего желал Джаспер.

– Отойдите от нее, – велит Джаспер, поднимая кнут.

Пегги шагает вперед и втискивается между Нелл и одним из работников. Женщины не двигаются, но и не распускают руки. Возможно, они понимают, что сопротивление тщетно, что они слишком маленькие и слабые, а противников больше. Стелла промокает тряпицей рассеченную губу Нелл и что-то шепчет ей. Когда Нелл пытается вырваться, Стелла берет ее лицо в ладони и говорит что-то, неслышное для Джаспера. Она кладет руки ей на спину и шепчет утешения. Любовь, думает он, и у него снова щемит в горле.

А потом неожиданно появляется Тоби, расталкивающий локтями толпу, и Джаспер ругается сквозь зубы.

– Тоби… – нетвердо начинает он.

Его брат расправил плечи; ярость и решимость написаны у него на лице. Джаспер чувствует, как слабеет его власть над ситуацией, как иссякает его сила. Он испытывает странное ощущение, что плохо сыграл свою роль, как будто это не он сам, а какой-то другой человек.

– Что происходит? – резко спрашивает Тоби. – Что ты с ней делаешь?

Он хватает работника за шиворот и швыряет его на траву.

Джаспер переминается с ноги на ногу, стараясь успокоить дыхание. Его брат кажется еще громаднее, чем раньше: ноги как древесные стволы, могучие руки мясника.

– Перл, – говорит Нелл, хватаясь за рубашку Тоби. – Он забрал Перл.

– Где она? – грозно спрашивает Тоби.

– Какое геройство! – Джаспер щерится в ответ.

– Посмотри, во что ты превратился.

Вот оно: выложено напоказ между ними с такой же беспощадной ясностью, как тело на плахе перед казнью. Сколько времени прошло с тех пор, как брат смотрел на него с восхищением, с немым благоговением?

– Во что я превратился? – он пытается говорить ровно, добавить жесткости и скрытой угрозы.

– Отпустите ее, – приказывает Тоби, и работники пятятся от него. Джаспер сознает, как он силен: его грудь выпуклая и твердая, как корабельный корпус, и он может разбросать этих мужчин, словно мелких пташек. Джаспер никогда не видел ярость Тоби воочию, он лишь был свидетелем ее последствий. Разбитый микроскоп, изуродованный мужчина. Шея его брата приобрела вишневый оттенок, на виске пульсирует жилка.

Джаспер делано смеется, чтобы показать, как мало его волнует происходящее. Но ему трудно сосредоточиться. Он чует кровь. Он прикасается к носу и проверяет, не возобновилось ли кровотечение. Пистолет в кармане холодит ему бедро. Ему с трудом удается прояснить мысли.

– Нелл больше не участвует в моем шоу. Если она вернется, я убью ее.

Угроза выглядит преувеличенной, как у капризного ребенка; слова настолько фальшивы, что теряют смысл.

– Если она уходит, я ухожу вместе с ней, – говорит Тоби.

Джаспер пялится на него. Влажные глаза Тоби потемнели от гнева. Он как будто смотрит в подзорную трубу.

– Ч-что? – выдавливает он.

– Если она уходит, я ухожу вместе с ней, – повторяет Тоби. – Без меня ты ничто.

Джаспер разевает рот для язвительного ответа, но слова не приходят на ум.

Он смотрит, как его брат шагает к Нелл и привлекает ее к себе. Женщины соединяют руки, словно образуя защитный круг против него. Стелла снова что-то шепчет ей, сжимает ее руку и ободрительно кивает.

Когда они были детьми и Тоби не мог заснуть, он прокрадывался в комнату Джаспера и ложился на матрас рядом с ним. Джаспер просыпался рано поутру и видел локоны своего брата, разметанные по подушке, слушал его ровное дыхание во сне. Этого было достаточно, чтобы снова погрузить его в дремоту, сцепившись пальцами. Они были всем друг для друга.

Мы братья, связанные друг с другом.

– Убирайся, – тихо говорит он и щелкает кнутом. – Убирайся! – рычит он. – Убирайтесь, вы оба!

Он волк, твердит он себе, он волк, а не кролик. Перед его глазами стоят клетка с табличкой «Счастливое семейство» и гладкие косточки, очищенные от мяса. Волк, прилежно облизывающий лапы.

Тоби поворачивается, собираясь уйти. Нелл прижимается к нему. Джаспер смотрит на своего брата. Тоби не может уйти, это невозможно. После всего, что он дал… Его кулак движется, как будто по собственной воле, и с глухим звуком сталкивается с ребрами брата. Боль расцветает в его руке, электрическими искрами отдается в локте. Он размахивается и бьет сильнее; пот застилает ему глаза и капает на рубашку. Он испытывает неудержимое желание причинить боль, заставить соперника страдать, вернуть себе власть над положением. А потом Джаспер пятится и мир начинает вращаться, впечатывая его в землю. Что случилось? Он распростерся на траве, во рту привкус медных монет. Тоби стоит над ним и потирает костяшки пальцев.

Нет, думает Джаспер. Так не пойдет.

Он пытается встать, но фургоны вокруг раскачиваются, как лодки, отвязанные от причала. Ему приходит в голову только одна вещь, способная остановить Тоби и восторжествовать над ним.

– Что ты сделал с Дэшем, Тоби? Почему ты никому не рассказал, что случилось с Дэшем?

Его брат поворачивается, приоткрыв рот.

Теперь он мой, думает Джаспер. Вместе с этим приходит странное облегчение, как будто, раскрыв связующий их секрет, он тоже обрел свободу.

Он ожидает, что Стелла обрушится на Тоби с гневными вопросами, что этот нарыв наконец-то прорвется. Но Стелла не слышала его, и его слова пропали втуне. А Тоби… Он думал, что его брат упадет на колени, будет пресмыкаться перед ним и молить о пощаде, вспоминая о том, как Джаспер защитил его. Но когда он поднимает голову, Тоби уже ушел, растворился в толпе.

Часть V

Altius egit iter. Выше все правит свой путь[27].

Овидий, «Метаморфозы», кн. VIII, 8 год н. э.

Нелл

Нелл сидит в углу гостиницы. Стол потемнел от пролитого вина и испещрен сотнями мелких щербин и надрезов. Напротив нее Тоби кладет на стол руку с расставленными пальцами и тыкает ножом между ними, все быстрее и быстрее. Где-то глубоко внутри ей хочется, чтобы он промахнулся и перед ней распустился красный цветок. Будет много крови и разорванной плоти, врачи и лошади с черными плюмажами. Будут изувеченные кости, крики и слезы. Мог ли ее брат предвидеть происходящее; не об этом ли он хотел ее предупредить?

В центре комнаты смеется какая-то женщина, и Нелл сильнее вонзает свои ногти в бедра.

Она гадает, спит ли сейчас Перл, по обыкновению засунув в рот большой палец. Конечно, девочка испугана, даже если Стелла нашла ее, а тем более если она уже находится в незнакомом месте у другого шоумена. Когда Джаспер выгнал Нелл из труппы, Стелла прошептала, что она найдет Перл или выяснит, куда Джаспер отправил ее. Что Нелл должна вернуться завтра, незадолго до начала представления, когда Джаспер будет занят другими делами, и она приведет девочку, если это будет возможно. Нелл закрывает глаза и пытается представить, как она целует нежную щеку Перл и слушает ее болтовню насчет Бенедикта и его любимых семечек.

Уже около полуночи. Трактирщик зевает и демонстративно позвякивает бокалами в надежде, что они поймут намек. Стулья вокруг уже перевернуты на столы. Нелл думает о животных, запертых в клетках. Она думает о Стелле, Пегги и Брунетт.

Тоби хватает ее за руку, чтобы она перестала стучать по столу. Ее пронзает ярость, такая острая, что она готова взорваться. Ее челюсти напряжены, как рога натянутого лука. Ее купили, а потом вышвырнули прочь. Превратили в изгоя, отобрали все, что было важным для нее.

– Пошли, – говорит Тоби, и ей ничего не остается, кроме как следовать за ним.

У них не было времени, чтобы взять с собой что-то ценное. Ни денег, ни чистой одежды. Хозяин гостиницы предоставил им ужин и сон на конюшне, если они приберутся там завтра утром. Когда он уходит, Тоби прикасается к ее руке в знак безмолвной защиты, и она понимает, что та женщина смеялась над ней.

Конюшня маленькая и грязная, сено пожухло и отсырело. Она садится на лошадиную попону, и Тоби кладет подбородок ей на плечо.

– Я не смогу заснуть, – шепчет она. Ее сердце колотится в груди. – Что, если он уже продал ее? Что, если он побил ее?

Тоби медленно выдыхает воздух.

– Нужно подождать до утра. Сейчас ты ничего не можешь поделать.

Она должна найти Перл. Она должна что-то делать. Раскачивать фургоны. Выпускать животных из клеток. Как она может просто лежать здесь? Лошади топчутся и фыркают поблизости. Тоби прижимается к ней, но это мимолетное утешение. Было время, когда это означало бы все самое главное, когда она хотела, чтобы хоть кто-то полюбил ее. Через крошечное окошко она смотрит на луну, висящую в небе, словно наточенный серп.

Просыпается память. Та первая ночь после того, как ее продали, ее руки, рвущие книги. Гнев, первозданный и необузданный. Корешки книг, треснувшие в ее кулаках.

– Что ты подумаешь, если я скажу тебе, что совершил нечто ужасное? – шепчет Тоби.

Она закрывает глаза.

– Это насчет Перл?

– Нет, конечно нет, – отвечает он. Наступает пауза. – Ты простишь меня?

Нелл подтягивает одеяло к подбородку. Она не хочет этого слышать. Она хочет сосредоточиться на Перл, притянуть ее к себе волевым усилием, пока девочка не станет реальной. Она не может отвлекаться ни на что другое, на чью-то неоконченную историю, которую она будет вынуждена осмыслить.

– Не рассказывай. Я не хочу это слышать.

Наступает тишина, прерываемая лишь шорохом соломы и лошадиным взбрыкиванием. Промежуток между их дыханием как будто увеличивается, и они отдаляются друг от друга. Она скребет родимое пятно на запястье. Кожа такая тонкая, что вот-вот порвется.

– Нелл? – вопросительно говорит он.

Она не отвечает. В его голосе ощущается след Джаспера. Как они похожи: носы, глаза. Она закрывает уши ладонями.

Паук над ними тщательно сплетает свою паутину.

Тоби

Все утро они работают в конюшне. Нелл вздрагивает от шороха листьев, от топота копыт.

– Нам нужно немного подождать, – говорит ей Тоби. – Я уверен, мы найдем ее.

Она отталкивает его, когда он пытается обнять ее, и он ощущает ее холодную ярость. Какое знакомое ощущение: быть нежеланным. Он поджимает губы и возвращается к очистке пыльной упряжи с налипшими конскими волосами.

– Разреши мне помыть пол. Тебе нужно отдохнуть. – Это не доброта, а желание быть полезным. – Пожалуйста.

Но Нелл отмахивается от него с такой же легкостью, как осел отмахивается от мухи. Она работает с остервенением, словно одержимая демонами бури. Ее волосы разлетаются вокруг, губы плотно сжаты, глаза злобно прищурены. Она выплескивает на пол ведро за ведром и трет булыжник, пока не рвет на себе штаны и не обдирает колени до крови. Вонючая вода стекает по водостоку. Он не может сделать ничего, чтобы утешить ее.

– Нелл… – пробует он, но она не отвечает.

Тупица, думает он. Человек-медведь.

Ему хочется порадовать ее, заставить ее улыбнуться. Если бы он мог, то нашел бы Перл и принес ее на спине, вернулся как герой, совершивший подвиг. Возможно, тогда она любила бы его так же ненасытно, как любит этого ребенка.

Он опускает голову и старается забыться за монотонной работой. Это все, на что он когда-либо годился; его тело не принадлежит ему, но является половиком для вытирания ног, скребницей для чистки обуви. Его жизнь всегда попадает в прежнюю колею. Он не может этого избежать, как волк не может забыть о том, что рожден для убийства.

– Нелл… – снова начинает он и понимает, что близок к слезам.

В полдень трактирщик приносит им небольшой пирог с кислыми овощами, и он медленно жует каждый кусок, почти не в силах глотать. Нелл даже не прикасается к выпечке. Мужчина возвращается, засунув руки в карманы.

– Вы – Лунная Нелли?

Нелл не отвечает.

– Я видел вас в «Балагане Чудес Джаспера Джупитера». Мы все видели.

Мужчина легко прикасается к родимым пятнам у нее на руке, и она молча терпит это. Тоби хочется оттолкнуть его, но момент упущен, и он снова вгрызается в пирог.

– Я купил вашу статуэтку. Она стоит у меня на каминной полке, рядом с Чангом и Энгом Банкерами. Они тоже очень хороши.

После долгой паузы он кашляет, кивает и уходит обратно.

Тоби хочется что-нибудь сказать, чтобы утешить ее, заставить ее улыбнуться, вызвать любую реакцию. Собственное жевание кажется ему отвратительно громким. Он грызет корочку и смотрит на свои распухшие костяшки. Он даже не помнит, как замахнулся и нанес удар. Помнит только, как его брат полетел на землю с выражением крайнего недоумения на лице.

То же самое было и с Дэшем; момент падения затянут туманной дымкой. Он тысячу раз прокручивал в памяти этот инцидент, но до сих пор не уверен в своем намерении и в том, что произошло на самом деле.

Нелл сплетает его пальцы со своими. Она не просит, чтобы он перестал плакать.

– Я сделал ужасную вещь, – говорит он. – Чудовищную вещь.

Но она смотрит мимо и говорит:

– Нам нужно найти ее.

Он целует ее волосы.

– Я знаю.

Солнце палит, осыпая их раскаленными иглами. Это один из дней позднего лета, когда мир кажется перезрелым и готовым лопнуть. Собаки тяжело дышат в тени, вывалив языки. Черви высыхают и становятся шнурками. Свеча, оставленная на солнце, превращается в молочную кашицу. Но хотя бы дует легкий ветерок, проникающий из-за двери и ворошащий сено на конюшне. Когда становится слишком жарко, Тоби расстегивает рубашку. Краски блестят и переливаются на потной коже. Он замечает, что Нелл смотрит на него.

Их жизнь может быть очень простой. Скажем, ферма и пшеничное поле, где он будет трудиться каждый день. Дом с голубой дверью. Счастье, которое он будет дарить ежедневно. Он никогда не жаждал власти, как Джаспер. Любовь, думает он: вот все, к чему он стремится. Быть нужным кому-то. Он подступает ближе к Нелл, он чувствует обещание в ее дыхании у себя на груди.

Она закрывает глаза.

Это случается каждый раз, когда она стоит рядом с ним. Непреодолимая тяга, неутоленное желание. Он хочет обладать ею, целовать ее повсюду, исторгать стоны из ее рта.

Она отворачивается от него и снова начинает сгребать сено вилами. Стыд быстро охолаживает его.

– Извини, – бормочет он.

Она прикасается к его руке, молча прощая его. Возможно, все снова будет хорошо; возможно, они найдут Перл и вернутся к прежней жизни.

– Вот они!

Трактирщик вернулся с четырьмя дамами.

– Вам нужны лошади? – спрашивает Тоби, и Нелл смотрит на него, как на слабоумного.

Дамы заглядывают внутрь и поднимают туфельки, перешагивая через мутную жижу. До Тоби доходит, что они смотрят на него, на его татуированную грудь и на Нелл с закатанными рукавами.

– Это нечто, не правда ли?

Смех, перешептывание.

– Она была знаменитой, правда?

– Иди сюда, девочка, – произносит трактирщик и щелкает пальцами.

Тоби выходит вперед, закрывая Нелл. Кажется, они понимают угрозу, поскольку мужчина поспешно отступает. Они уходят со смехом.

– Эти уроды получше, чем в Египетском зале. Просто приехали сюда – глазам не верю!

– Нелл… – начинает он, но она смотрит в пол и пинает кучку грязи.

– Не надо, – шепчет она. – Ничего не говори.

Хозяин гостиницы весь день приводит маленькие группы посетителей, чтобы поглазеть на них. Тоби смотрит куда угодно, только не туда: на железные кормушки, деревянные стойла, на крюки и веревки, свисающие со стен. Он чудище, чудо природы, выставленное напоказ.

Он слышит звон колокольчика на улице, зазывную скороговорку:

– Чудеса природы! Настоящие уроды! Показываем за один пенни…

Ты превратился в одного из них.

Он не представлял, что дело дойдет до этого. Жгучие взгляды, смешки за ладонями. Они смотрят на него как на вещь.

В конце концов он швыряет ведро в угол.

– Я больше не могу.

– Куда мы пойдем?

– Подождем на аллее под деревьями, возле ворот. Всяко лучше, чем здесь.

Трактирщик пытается остановить их, выпрашивает разрешение поставить их на столы в комнате наверху и предлагает по пять шиллингов каждому. Тоби равнодушно проталкивается на улицу. Они возвращаются в Саутарк по людным улицам, не прикасаясь друг к другу. Обоюдный гнев сталкивается, как осколки кремня. Облака затягивают небо, тревожно верещат сверчки. Через час его брат начнет свое представление. Может быть, уже сейчас он готовит своих механических существ.

Тоби стаптывает сорняки под раскидистым дубом. Через ограду парка развлечений они видят угол шатра и фургоны вокруг него. Он берет Нелл за руку.

– Мы найдем Перл, а потом заживем одной семьей, – говорит он с убежденностью, которой на самом деле не чувствует. – У нас будет дом на лесной опушке, и нам никто больше не будет нужен.

Нелл всматривается через высокие стебли травы, как будто мысленно призывает девочку к себе.

– Дом с голубой дверью и белыми розами. Я буду работать в поле. Это будет мирная, тихая жизнь.

– Тихая жизнь, – повторяет она и презрительно фыркает. – У меня однажды была тихая жизнь. – Ее глаза налиты кровью, нижняя губа дрожит. – Ты не знаешь, что это такое. Я лучше буду на сцене, чем в навозной куче вместе с остальными. Лучше я буду кем-то.

Она шарит в кармане и достает маленький предмет. Это гипсовая статуэтка крылатой женщины.

– Вот она я.

– Но тогда ты всегда будешь принадлежать кому-то еще.

– У нас со Стеллой будет своя труппа… – она произносит слова заученным голосом, как будто сама не верит в это.

– Этого не будет, – говорит он. – Ты сама знаешь.

Нелл отстраняется от него. У него возникает безумная идея, что это кара за случившееся с Дэшем; что он может заслужить ее любовь, если расскажет правду об этом.

Трус. Тупица.

Он разевает рот, но не может подобрать нужные слова.

Нелл

Солнце зажгло огонь в облаках; их подбрюшья клубятся дымом, как жаровни. Трава пожухла от жары, листья сохнут и сворачиваются на ветвях деревьев. Когда ожидание в зарослях становится невыносимым, Нелл переходит через улицу и хватается за ограду. Народ уже толпится перед шатром, откуда доносятся запахи жженого сахара и печеных каштанов. Она видит мелькающие факелы Бонни, когда девушка подбрасывает их все выше и выше. Слышатся возбужденные крики. Фонари пылают в разноцветных сферах. Где-то среди фургонов, конюшен и животных находится Перл, если Джаспер еще не продал ее. Нелл срывает одуванчик и выкручивает его. Сейчас в ее деревне они бы закладывали фиалковые грядки на зиму, удобряли их кучами навоза и чинили трещины в каменных стенках.

Она слышит шаги Тоби рядом с собой и позволяет ему взять себя за руку. Она помнит свой восторг, когда они впервые стояли вот так, волну тепла, окатившую ее тело.

– Ты видишь Стеллу? – шепчет она.

– Еще нет.

Кажется, что проходят часы, прежде чем она видит женскую фигуру, спешащую к ним. Нелл машет и манит ее к себе, но на ее сердце лежит камень. Стелла пришла одна.

– Наверное, она приведет Перл после представления, – говорит Тоби, и его голос так тягостен и спокоен, что она ненавидит его.

– Где Перл? – кричит она.

Стелла качает головой и пробегает последние несколько шагов.

– Где она? Ты приведешь ее позже?

Стелла снова качает головой.

– Мне очень жаль, Нелл…

– Что? Что с ней случилось? – Она хватает подругу за руку. – Скажи мне!

Стелла смотрит на нее с такой жалостью, что Нелл отворачивается.

– Он продал ее.

– Нет, – шепчет она и выворачивается, когда Тоби пытается удержать ее. – Кто? Кому?

– Уинстон – неплохой шоумен. Бывают и похуже.

Слова молниями проносятся у нее в голове, выстраиваются и перестраиваются. Продана. Уинстон. Ребенок, которого передали из рук в руки, словно безделушку. Что ей теперь делать, что сказать? Они смотрят на нее, словно ожидая ответа. Ей хочется обрести уверенность в голосе, заглянуть в себя и обнаружить что-то еще, кроме пустоты и ярости. Это невыносимо. Прутья ограды впиваются ей в пальцы.

– Он уже забрал ее? – спрашивает Тоби.

– Нет, – отвечает Стелла. – Уинстон здесь, я видела его. Он заберет ее после представления.

– Так она здесь? – Нелл наклоняется к ней. – Здесь, сейчас?

– Она у Джаспера. Он не упускает ее из виду.

Стелла берет ее за руки. Она могла бы напомнить Нелл о своем предупреждении, что рано или поздно это случится, но такова жизнь.

– Я должна вернуться, пока меня не начнут искать.

Нелл смотрит, как она уходит: все та же гордая поступь, высоко поднятый подбородок. Звучат трубы, и она слышит искаженный гул цирковых анонсов Джаспера.

– Чудеса…

– Зрелища…

– Новейший…

Всего лишь две недели назад на ней бы закрепляли веревочную упряжь. Воздушный шар, готовый к подъему, знакомый трепет предвкушения. Остальные тоже находились в нервическом возбуждении: Стелла, разминающая икроножные мышцы, и Пегги, пританцовывающая на месте. Даже лев шумно возился в своей клетке, и Хаффен Блэк скармливал ему очередной шмат мяса. Все ждали, когда разойдется занавес и грянут трубы. Гимнасты обменивались безмолвными подсказками; они вращали плечами и поочередно трясли ногами, готовые к тому моменту, когда они выйдут на арену и окажутся под прицелом тысячи глаз…

Она ощущает это прямо сейчас, стоя за оградой, – волнующее предчувствие важных событий. Перл все еще там, в пределах досягаемости. Она найдет способ забрать девочку. Солнце клонится к закату, его косые лучи воспламеняют горизонт. Пожухшая трава блестит, как мишура. Ткань шатра подрагивает на ветру.

Когда она перелезает через ограду, никто не замечает ее и не поднимает крик. Она идет по дорожке мимо пагоды и скелета игуанодона. Здесь никого нет; все посетители собрались в шатре. Когда она приближается к фургонам, ее сердце бьется все чаще, ноги сами несут ее вперед. Джаспер отпустил большинство работников, и никто не сторожит фургоны. Все внутри, успокаивают буйную толпу.

– Подожди, – окликает ее Тоби, но она не останавливается и срезает путь к фургонам. Из шатра доносится топот галопирующих лошадей.

– Подожди, – повторяет Тоби, наконец догнавший ее. Он тяжело отдувается. – Что, если он увидит тебя?

– Мне наплевать.

Фургон Джаспера стоит под деревом, рядом с шатром. Нелл налегает плечом на запертую дверь.

– Должно быть, девочка внутри. – Она колотит в дверь кулаком. – Перл! Ты слышишь меня, Перл?

– Я помогу, – говорит Тоби. Дверные петли гнутся под тяжестью его тела, и Нелл проходит внутрь.

Что она делает? Что ищет? Разумеется, Перл здесь нет. На нее пялятся тысячи Джасперов с безупречно подкрученными усами и кривыми улыбками. Аккуратная конторка с учетной книгой. На столе лежат письма, монокль и комплект для гримировки. Бутылки спиртного и хрустальные бокалы. Она поднимает графин и нюхает содержимое.

Из шатра доносится очередной рев публики. Голос Джаспера возвышается и затихает, удерживая толпу в гипнотической хватке. Она касается своего запястья там, где он удерживал ее, а потом швырнул в фургон той ночью после пляски перед костром.

– Нам нужно уйти, – говорит Тоби. – Если он найдет нас здесь…

– Он на представлении. И он не придет.

Нелл раскидывает руки и начинает кружиться, задевая о стены и предметы обстановки. На ее губах играет диковатая улыбка, из горла доносится клекот, похожий на сдавленный крик. Бокалы летят на пол, колпак масляной лампы наклоняется и трескается. Она рвет ногтями афиши и комкает их в руках. Тоби помогает ей: он срывает афиши со стен и сваливает их в большую кучу на полу. Хаос нарастает, и она не может его остановить, даже если бы захотела. Вечер ускользает из ее пальцев, как мокрая рыболовная леска.

Джаспер

В переднем ряду сидит мальчик с ярко-рыжими волосами и россыпью веснушек на лице и руках. Деловито чистит печеные каштаны и тщательно жует их; его нижняя челюсть работает как отлаженный механизм, и Джаспер сомневается, что он ощущает вкус орехов.

Обычно Джаспер не наблюдает за публикой, но сейчас не может отвести глаз от этого ребенка. Он видит свое шоу глазами мальчика. Он вспоминает, как Том-Там прорубил себе путь на волю из большого пирога и театральный зал содрогнулся от раскатов смеха. Потом, когда они пошли смотреть шоу синьора Дюваля на другом берегу Темзы, Тоби взял его за руку и крепко сжал ее. Когда они стояли на улице в тусклом городском освещении, казалось, что весь Лондон затаил дыхание. Даже облака были неподвижны и ветер стих. Тогда он пожелал когда-нибудь ухватить публику между пальцами и держать ее там, как насекомое.

А теперь, когда он объявляет номер за номером – «чудесный», «великолепный», «величайший курьез природы» – и снабжает каждый анонс намеком на «ошеломительный финал», бередя интерес публики, то думает, что наконец достиг своей цели. Не имеет значения, что количество номеров сократилось наполовину, от зверинца остались жалкие остатки, а кредитор наступает ему на пятки. Не важно, что ему пришлось вернуться в старый шатер. Стелла сидит на трапеции, щелкает, чирикает и воркует, подражая грачам, воробьям и голубям, и рыжеволосый ребенок распахивает глаза от изумления.

Жизнь Джаспера близится к кульминации. Остался только он и публика; все остальное незначительно. Он любит этот маленький шатер с запахом плесени, опилок, апельсинов и животного дерьма. Цитрусовое масло горит в керамических плошках. Вечерний свет приобрел розоватый оттенок. Все фонари зажжены, но мальчишки-фонарщики готовы погасить их по щелчку его пальцев. Канделябры усажены сотней свечей, и воск капает на серебряные подставки. Джаспер встает на стременах и кричит во всю мощь:

– Ничто, ничто не сравнится с чудесами, которые я покажу вам сегодня вечером!

Стелла зажигает запалы, спрятанные в ее бороде. Шутихи спиралями устремляются в толпу, и рыжеволосый мальчик хлопает в ладоши.

За занавесом в ожидании стоят его механизмы, их пустые глаза пялятся в темноту. Он расчесал их «пух» и «перья», подровнял стежки, смазал шарниры. Они готовы, а он тем более готов. Ему лишь хочется, чтобы Шакал находился здесь и лично убедился в том, какой он надежный клиент и как разумно было вложить деньги в его предприятие.

Он кивает, и Хаффен Блэк выдувает на трубе единственную долгую ноту.

Занавес расходится в стороны, открывая тайну. Его механизмы.

Джаспер чувствует, как у него сдавливает горло от желания расплакаться. Он прикасается к шее там, где недавно ощутил прикосновение ножа. Он чует запах жженого сахара и думает о расплавленном воске, капавшем с крыльев Икара.

Рыжеволосый мальчишка наклоняется вперед и прищуривается, чтобы лучше видеть. Пакет с каштанами падает на пол с его коленей, и маленькие коричневые скорлупки разлетаются вокруг. Джаспер оставил позади свои заботы и страхи; он направил внимание только на то, что происходит на арене. Он развлекает публику.

Джаспер поднимает руки, и смех рвется на волю из его груди.

Тоби

Всегда бывает момент, когда настроение меняется. Когда палец, который держат над пламенем свечи, подает сигнал об ожоге. Когда шутка переходит в издевательство и один мальчишка начинает швыряться засахаренным миндалем, а другой смеется. Когда разбивается микроскоп. Когда правдивая история превращается в ложь. Когда человек позволяет себе слишком много…

Я беру все, что захочу!

Нелл крутит в руках сигары Джаспера и смотрит на спичечную коробку.

– Это я, – говорит она. – Это я.

Ее тело, вытянутое в струнку, огромные механические крылья, прикрепленные к ее спине. Тоби помнит, как сидел на мешках с балластом в покачивавшейся корзине и аккуратно управлял веревками, пристегнутыми к ее упряжи. Он слышал шелест ее полета и ее ликующие возгласы в ночи. Иногда он осмеливался встать на колени и выглянуть через край. Она раскачивалась под ним, работая ногами и перебирая руками. Свечи и фонари внизу создавали впечатление, что она плывет в пламени.

Чиркает спичка, и вот она: Лунная Нелли.

Она прикасается к плечу, где порезы от веревок уже заросли коркой.

«Освети комнату, как Лунная Нелли».

Он так быстро привык к ее обществу. Он приспособился к близости, обустроил свою жизнь вокруг нее, даже не понимая этого. Он больше не видит свое будущее без нее. Тем не менее он до сих пор чувствует себя неуютно и боится сказать что-нибудь неправильное.

Так было всю его жизнь: он быстро приспосабливался, но при этом чувствовал себя самозванцем. В некотором смысле он привык к Крыму, к зрелищам грабежей, к изувеченным трупам, вони и ко всему остальному. В день падения Севастополя он ехал по полю недавнего боя, едва замечая обломки челюстных костей, багровые внутренности и куски рваных мундиров. Когда он увидел ястреба, поднимавшегося в небо с человеческой рукой в когтях, то лишь пришпорил Гримальди, запряженного в его фотографический фургон, который переваливался в грязи. Женщина перед ним повернулась, указала на птицу и воскликнула: «О Боже!» Он гадал о том, как эти дамы смогут вписаться обратно в светское общество, как они будут сидеть в украшенных лепниной гостиных с клавикордами и подушечками для булавок, стараясь забыть о том, что им довелось видеть. Он нечасто думал о Стелле, но тогда он подумал о ней и о том, что скажет о ней этот политикан, дядюшка Дэша, и будет ли Дэш любить ее в том, другом мире, к которому она не принадлежит. Он не мог представить Стеллу без ее полевой палатки с восковыми свечами и серебряными чашами, полными фруктов. По его разумению, она жила только в Крыму, и точно так же он был уверен, что Джаспер и Дэш являются друзьями только в силу жизненных обстоятельств; после войны их разнесет в стороны. Образ цирка ярко горел в его воображении и поддерживал его, когда он склонился над солдатом, наполовину погребенным под каменной плитой. Когда закончится война, они с Джаспером снова будут неразлучны. Они будут переезжать с места на место, всегда окруженные новизной. Новая деревня, новые номера, цирковой шатер, поднимающийся в утреннем тумане.

Он установил посреди серых руин свою камеру на деревянной треноге и попытался вызвать в себе хотя бы какие-то чувства. Раздавленный человеческий торс, согнутая рука на груди, как будто он спал. В его животе копошились личинки. Тоби смотрел на него, как будто старался очнуться. Но мир неощутимо сдвинулся на своей оси и больше ничто не имело силы удивить его.

Он увидел впереди своего брата и Дэша. Память о ссоре оставляла кислый вкус во рту, но он все равно окликнул их.

Они не услышали его. Груды щебня на улице закрывали проезд для фургона, и он на мгновение заколебался, прежде чем расстаться с Гримальди.

– Джаспер, подожди! – снова позвал он.

Он поспешил за ними между руин, но потерял их из виду. Свернул в переулок, куда они могли направиться. А потом услышал их голоса на другой стороне стены и пронзительный смех Дэша. Он уже собирался снова окликнуть их, когда Дэш снова произнес его имя. Он остановился.

Он слышал все, и каждое слово было камнем, брошенным в его сторону.

Не мог бы ты найти для него другое занятие? Клерк или что-нибудь в этом роде? Какую-нибудь тупую профессию.

Было так, как будто кто-то вскрыл его грудную клетку и стиснул сердце в руках. Тупица, тупица, тупица, думал он. Верблюды превратились в ничто. Яркие фургоны выцвели и сгнили. Остался лишь кукольный офис с высоким окошком и кипы бумаг, ожидавших его руки, чтобы заполнить их. Горизонт сократился до размера часов, тикающих на стене, узкого прохода между кабинетами. Он задохнулся и отступил назад.

Дэш займет его место в цирковом шоу.

Стены превратились в труху, дома заброшены, дыры от мортирных ядер зияли в каменной кладке. Сама земля была разбита и исковеркана. Даже голубое небо было перечеркнуто дымными следами.

Они не видели его, когда шли по улице, когда Джаспер нырнул в дом, а Дэш направился дальше с винтовкой, хлопавшей его по боку. Тоби старался подражать этой небрежной походке и непринужденным позам. Он старался увидеть город глазами Дэша, глазами мертвецов, валявшихся в пыли, как раздавленные мухи.

Джаспер вышел из дома, и Тоби последовал за ним к лестнице, через кучу каменных обломков. Они обернулись и увидели его. Что он заметил на лице Дэша: тень раздражения или обреченности?

Тоби мог уйти, но это означало, что он был бы вынужден признать себя никем и ничем. Поэтому он продолжал идти с опущенной головой, тяжело топая по камням. Он не мог смириться с тем, что его место было узурпировано и что они не хотели его видеть; если он будет тащиться за ними до самого конца, им придется принять его в свою компанию. На вершине полуразрушенной зубчатой стены валялись брошенные винтовки. Зияющий провал, голубое небо и холм Кэткарта на горизонте. Дэш подбоченился.

– Трофеи принадлежат победителю[28], – сказал Дэш. – Думаешь, Стелла сможет увидеть нас отсюда?

Он обвел местность широким жестом руки.

Тоби попытался снова увидеть окружающее глазами Дэша, обозреть пейзаж с точки зрения победителя. Тысячи жизней, принесенных в жертву за этот ничтожный клочок территории, – хорошая причина для торжества! Он покачал головой. Они лезли дальше, когда Дэш вдруг поскользнулся на щебнистой осыпи, и сердце Тоби гулко забилось в груди.

– Почти пропал, – со смехом сказал Дэш. Камни полетели через край и приземлились через несколько секунд с глухим стуком.

– Смотри под ноги, – добавил Дэш, но было ясно, что он обращался только к Джасперу. Судьба Тоби его не заботила.

Тупица, думал он. Тупица, тупица.

Тоби заметил свое отражение в луже и представил себя Дэшем, который оглядывается на него. Безобразная туша, которая волочится позади и липнет к ним, как дурной запах. Он воображал самые худшие вещи, которые Дэш мог подумать о нем, как он потешался над ним вместе с другими солдатами.

Почему он не оставит нас в покое? Нас уже тошнит от него, разве он не понимает?

Голос Дэша рикошетом отдавался в его голове: глубокий тембр и легкий нажим в конце фразы, как бы в ожидании смеха.

Лучше уж хромая кобыла, чем его общество. Тупое чудище.

Забавно, что он мог видеть, как эти слова вылетают из уст Дэша, как будто тот на самом деле произносил их.

Он такой же скучный, как приходской священник дождливым воскресным утром…

Он воображает одобрительные крики. Дэш хохочет и хлопает себя по бедру.

А я тебе говорил, что он хочет стать владельцем цирка? Этот тупица сам по себе цирковой номер!

Он слышит громогласный смех.

Он годится только на то, чтобы ты натянул на него серую холстину и назвал своим слоном.

Тоби следовал за ним, спотыкаясь на камнях и прерывисто дыша. Он видел, как они вспарывают карманы мертвого русского солдата и рассовывают трофеи по сумкам. Они поднялись над бойницами, и Тоби карабкался следом за ними, страдая от головокружения. Поле боя раскинулось перед ними, горелая трава была испещрена воронками от снарядов, мертвецы были разбросаны, как мусор после неудачного пикника. Здесь подстерегала опасность: мортиры основательно разбомбили каменные стены и они могли рухнуть от легчайшего прикосновения. Дэш вспрыгнул на край и покачался на цыпочках, как канатоходец, раскинув руки. Он вскинул подбородок и закрыл глаза.

– Не будь дураком, – сказал Джаспер. – Отойди оттуда.

Или… Или… Он годен только на то, чтобы мы захомутали его, и он тащил бы наш караван из города в город.

Тоби застонал, будто слова были реальны, ему хотелось от них отгородиться. Он представлял, как смеется его брат, – сначала принужденно, а потом все громче, признавая правду слов Дэша.

Только представь его выступление! Я бы предпочел, чтобы лондонский олдермен двенадцать часов подряд читал «Отче наш» на латыни, тому, чтобы пять минут смотреть на его ужимки на арене.

Дэш помедлил, словно монарх, обозревающий свое царство. Это было несправедливо. Ребяческая и презренная мысль, но у Тоби навернулись слезы на глаза. Дэш полагал, что мир был пиршественным столом, накрытым перед ним, что он мог взять и выбросить Тоби, словно гнилой плод. Так оно и было: Джаспер предпочел Дэша и беззаботно отодвинул в сторону своего брата.

Или арлекином, арлекином: дайте ему трехрогий колпак с бубенцами, гуся и связку сосисок – и деньги потекут рекой. Он войдет в эту роль, как будто родился таким…

Наверное, это была неосторожность. Наверное, это были слезы, ослепившие его и помешавшие увидеть каменный выступ на высоте его лодыжки. Тоби не знал тогда, как не знает и теперь. Он шагнул вперед и наткнулся на выступ, который он не заметил. Он думал, что не заметил. А потом он упал вперед, вытянув руки перед собой. Почему угол его падения был выбран так точно, почему его руки уперлись в спину Дэша? Тот не заколебался на краю, не закричал и не замахал руками. В один миг он был там, а в следующий его не было.

Наступил странный момент растянутого мгновения, когда кричала птица, солнце продолжало сиять, а Тоби ощущал внутри тихую радость. Сказки, которые он читал в детстве, часто заканчивались смертью злодея. Восстановлением гармонии. Недавние слова Джаспера бумерангом вернулись к Тоби.

Я могу называть Дэша отличным парнем и добрым другом, а жена солдата, которого он застрелил, назовет его чудовищем.

С точки зрения Стеллы, мог ли Тоби быть чудовищем, заслуживающим наказания? Но что он мог с этим поделать? Отчаяние довело до этого, лишило его сострадания.

Глухой стук тела, разбившегося на камнях под стеной, прерванная жизнь. Тоби лежал на земле; острые камешки впивались в его ладони, штаны порвались на колене.

Он не мог этого сделать. Человек не может быть живым, а в следующее мгновение оказаться мертвым только из-за него. Просто невозможно. Он всего лишь сторонний наблюдатель, правда? Его жизнь не касалась никого.

Лиловый ирис, выросший среди камней, купался в золотистом свете. Скворец посвистывал в древесной кроне, скрипели сверчки. А он не мог заставить себя посмотреть в лицо брату. Не мог вынести ужас, запечатленный на нем, не хотел знать демона, в которого он превратился.

В шатре скрипки заводят мелодию, которую Нелл слышала уже не раз, когда поднималась под воздушным шаром. Должно быть, это тот самый финал, когда Джаспер явит миру свои механизмы, – когда они будут скрипеть, хлопать крыльями и извергать клубы дыма. Тоби испытывает неожиданное желание увидеть это собственными глазами, держать в руках веревки и слышать потрясенный шепот зрителей.

Он уже привык к ежедневному чередованию тысячи мелких инцидентов, к экстренным случаям, когда реки выходят из берегов. Но он изумлен, когда видит, как Нелл берет спичку, чиркает и подносит огонь к бумаге. Камфарный аромат, завитки дыма. Мраморный рисунок в воздухе. Она держит бумажку перед глазами, пламя вьется и разгорается. Она роняет бумажку, которая падает, как девушка с белесыми волосами, развевающимися позади.

Нелл

Она отпускает спичку и клочок горящей бумаги, которые падают на кучу афиш, собранную на полу. В первую секунду ничего не происходит. Нелл думает, что пусть все идет своим чередом, что момент пройдет и ее гнев снова уляжется. Бумага чернеет волнами, но края горят красными искрами. И вот оно: первый танец огня.

При виде огня что-то высвобождается у нее внутри. Это ее музыка, под которую она когда-то воспаряла к небу. Она топает ногой. Тоби кричит: «Стой!» – но она не может остановиться. Все эти годы она считала себя маленькой и безобидной и проглатывала свой гнев, отвергая чужие ожидания.

Тоби тянется к воде, но она выхватывает стакан и швыряет в стену. Разве он не понимает, что только это и осталось от ее жизни? Языки пламени лижут стены. Она поднимает руки над головой, изгибает бедра и пинает все вокруг. Бури, ударяющие в прибрежные скалы, волны, перемалывающие гальку, морские течения, увлекающие ее могучей рукой. Стекло трещит и лопается. Жар усиливается. Осколки пронзают ее башмаки, и ее ноги кровоточат. Она хватает тяжелый графин и разбивает его об пол. Дикий смех бурлит в ее глотке. Она вращается все быстрее, создавая водоворот, с которым невозможно бороться. Соленые пальцы затягивают ее вниз, человеческие руки обхватывают ее и заталкивают в фургон, металлические крылья рвут кожу на ее плечах, беловолосая девочка подслеповато щурится, проталкивая семечки в мышиную клетку…

Тоби лихорадочно ищет, чем можно погасить огонь – одеяло, еще кувшин воды, – но разве он не понимает, что уже поздно? Огонь жаден, он тянется и распространяется повсюду. Пылает костер из рваных афиш, языки пламени лижут конторку, одним махом проглатывают книги. Когда Тоби машет одеялом у стены, он только раздувает пожар.

Дым жжет ей глаза и проникает в легкие, как рой пчел. Все вокруг черно. Она не может дышать, ничего не видит и не слышит. Она могла бы остаться в этой темноте и погрузиться в дым, как в объятия любовника. Она хрипит и отплевывается.

– Тоби, – шепчет она, но наружу не выходит ни звука.

Руки, обнимающие ее, выволакивающие наружу. Закат, догорающий за спиной. Она выхаркивает черную слизь и стучит себя по груди. Ее предплечья и ладони черны от копоти, как у трубочиста. Когда она поднимает голову, то видит пылающий фургон, треснувшее дерево, отлетающие обломки.

– Нам нужно спрятаться, – говорит Тоби. – Нужно переждать в моем фургоне, а потом уже искать ее.

Ее разум ненадолго проясняется. Сгоревший фургон Джаспера вызовет небывалую сумятицу. Тогда она найдет девочку и они убегут вместе.

Лишь потом она видит, что солома, которую они сгребали на глинистой земле, высохла после трех солнечных дней. Свернувшиеся листья между фургоном и цирковым шатром уже горят, а фрукты из папье-маше служат отличной растопкой. Огонь распространяется по ветвям. Недавно навощенный шатер может вспыхнуть в любой момент.

Джаспер

Как он и ожидал, в шатре воцаряется тишина. Зрители разевают рты. Рыжеволосый ребенок ерзает на скамейке. Джаспер видит репортера, который быстро чиркает в блокноте, пронзая пером бумагу и оставляя чернильные пятна.

Канаты скрипят, когда механизмы отрываются от земли. Мушиные крылья судорожно раскрываются и закрываются, и существо движется спиралями под легким дуновением ветра. Пиликают скрипки. Он смотрит, как металлический хвост мотается из стороны в сторону – в точности так, как было задумано. Единственное воронье перо отрывается от туловища и слетает вниз. Теперь мокрице пора показать свои способности, и вот она уже ползет вперед, изрыгая дым из брюшной полости. Шатер наполняется индустриальной вонью, запахами горячего машинного масла и металла – изобретенных, сконструированных и собранных механизмов. Ребенок кашляет в клубах черного дыма.

Никто не шевелится. Все ошеломленно сидят на своих местах. Джаспер потирает руки. Он думает об афишах, пачками вылетающих из-под печатных прессов, о рулонах разрисованной бумаги величиной со стога сена. И о своем имени на каждой колонке. Механические Чудеса Джаспера Джупитера, Механические Чудеса Джаспера Джупитера – чернила впечатываются в крошечные литеры, страницы славят его изобретения перед изумленными читателями. Блестящие чешуйки, перья и орлиные когти – лоскутное одеяло, сотканное из живых форм, индустрии и механики. Наступает машинная эпоха, сплавленная с романтической эпохой силой природы и человеческого разума.

Время идет. Механический хвост стучит по полу. Рыбья чешуя опадает, как конфетти. Джаспер ждет аплодисментов. Он ждет, когда зрители вскочат на ноги и начнут кричать и улюлюкать. Он ждет, когда его провозгласят самым великим, величайшим шоуменом на свете.

Но когда он утирает лоб, то понимает, что пауза затягивается. Его набеленное, густо загримированное лицо покрывается потом, румяна текут по щекам. Тихий ропот, ерзание и шепоты. Он изучает толпу, и на него снисходит откровение. Нет, это не восторженная тишина. Он прикасается к груди, не в силах поверить этому.

Они разочарованы. Им скучно.

Он привстает в стременах и замирает на месте.

Какая-то женщина начинает смеяться. Всего лишь один человек, один сдавленный смешок. Но она смеется над ним – надо всем, что он создал. Другие люди оживленно шепчутся и переговариваются. Кто-то откровенно зевает.

Он моргает в свете свечей. Чары его финального представления разрушены. Он потерял свою аудиторию. Стелла за его спиной тихо покашливает, намекая, что пора что-то сделать.

Но когда он обводит взглядом шатер, то смотрит на все новыми глазами. Он видит боль, скрытую за мерцающей иллюзией непринужденности и волшебства. За каждым акробатическим колесом скрывается плачущий ребенок, пока его мать каждое утро отрабатывает растяжки и шпагаты. Тяжелые балки, устанавливаемые под дождем, слоны, натягивающие цепи, больные животные, бесконечная очистка клеток и конюшен.

Он видит Уинстона, который наблюдал за представлением, а теперь ждет, когда ему отдадут Перл. Конкурент кривит губы в язвительной улыбке, и Джаспера пронзает лезвие стыда. Но не Уинстон стал причиной его краха. Он сам все разрушил, отправил троянского коня в собственный лагерь. Перл, а теперь еще и это. Он думает о Викторе Франкенштейне, чей монстр уничтожил все, что было дорого его творцу. Его механический паук беспомощно вращается на канате.

По меньшей мере он должен покинуть сцену. Но он стоит в центре арены, опустив руки, а монстры лязгают и поскрипывают над ним. Дым от работающих двигателей становится все гуще, наполняя шатер запахом гари. Женщина вскакивает на ноги и направляется к выходу. Мальчик с ярко-рыжими волосами оглядывается по сторонам и опрокидывается вперед.

– Пожар! – вопит кто-то.

Джаспер оборачивается и видит, что это правда. Желтые вспышки поднимаются на задней стороне шатра. Но он готов к такому обороту событий. У него есть план, как тушить возгорания, пока огонь не охватил весь шатер. Он знает, что делать. Возле арены стоит бочка с водой и два ведра для вычерпывания и тушения огня.

Но он не может сдвинуться с места. Он смотрит на распространение пламени, как будто это происходит с другим шоуменом, как будто это всего лишь сцена во вращающемся японском фонаре. Он смутно воспринимает панику, крики и вопли. Скамьи перевернуты. Лошади мечутся туда-сюда, вскидывают головы и испуганно ржут.

Джаспер идет к бочке и опускает ведро в воду. Он вздрагивает от жгучего холода.

Он старался быть собранным и целеустремленным, он не давал зыбучим пескам сомкнуться у него над головой. Мечта держала его в удушающей хватке. Он взбрыкивал, напрягался и боролся. Но он должен был знать, чем это закончится, должен был извлечь уроки и предупреждения из каждого мифа, которые ему довелось читать. Дедал, наблюдавший, как плавятся крылья его сына, как Икар летит навстречу морской пучине с белыми гребнями волн. Виктор, погубленный собственным творением. Я – Озимандия, я – мощный царь царей…[29]

Он вспоминает, как оступился Тоби, как вытянутые руки его брата столкнулись с поясницей Дэша. Тоби сказал, что это была ошибка, но Джаспер прекрасно понимал, что произошло на самом деле. Как ни странно, Джаспер не сердился. Ему хотелось защитить брата, высосать яд его вины. Когда Тоби валялся на земле, он подошел и обнял брата, как в детстве. Джаспер всегда читал его как раскрытую книгу, как будто его сердце обитало за пределами тела. «Мы братья, правда? – прошептал он. – Мы связаны друг с другом».

Пока Тоби дрожал рядом с ним и повторял «Я оступился, это был несчастный случай», Джаспер был поглощен лишь собственными угрызениями вины. Он понимал и сейчас понимает, каким невнимательным он был, как дешево он ценил привязанность Тоби. Он не сознавал, как много значит для Тоби цирковое шоу с плащами и двумя верблюдами, которое они задумали в детстве. Уничтожение их мечты мало что значило для Джаспера, так как он знал, что брат простит его. Тоби останется рядом с ним, покорный и преданный, как живая тень. Я был добрым и благожелательным, но страдание превратило меня в демона.

Засахаренные орехи, летящие в воздухе, издевательские насмешки над братом. Это он довел Тоби до крайности; он пестовал и лелеял чужую привязанность, оставаясь безразличным и не делясь своими чувствами. Джаспер выступал в роли великого ученого, испытателя человеческой натуры, а Тоби был подопытным экземпляром, извивавшимся под предметным стеклом микроскопа. Тогда Джаспер ощущал себя могущественным и значительным.

Когда Тоби ушел вместе с Нелл, Джаспер не мог в это поверить.

Огонь пылает перед ним, ведро воды у него в руке. Его кожа уже натягивается от жара. Муха с лязгом падает вниз; мнется металл, рвутся канаты, отлетают приклеенные чешуйки. Голова чудища вывернута под неестественным углом. Он думает об исковерканном теле Дэша, лежавшем на камнях, с золотым кольцом, блестевшим на пальце. Он думает о том, как скоро Шакал узнает о случившемся, и снова прикасается к горлу.

Если бы он мог, то сделал бы все по-другому. Он бы отдал Тоби цирковое хозяйство, не ожидая ничего взамен. Он стал бы никем, обычным человеком. Он мог вести бедную, но достойную жизнь и довольствоваться этим.

Нет, думает он. Это ложь. Он бы начал все сначала; он просто не мог иначе. Волк не может отказаться от своей волчьей натуры. Инстинкт нельзя подавить. Этот пожар сделает ему имя, даже если он не доживет до своей славы. Огненная гибель человека на грани величия.

Ведро слишком тяжелое. Джаспер бросает его на землю и тянется над бочкой. Вместо ведра он хватает канделябр с горящими свечами и швыряет о стенку шатра.

Нелл

Кирпично-красный треугольник озаряет небо. Огонь – это чудище с сотней языков и тысячью пальцев – лижущих, плюющих и хватающих. Его огромные легкие пышут жаром. Это сделала Нелл. Огонь пришел из-за нее. Она зажимает уши ладонями, чтобы не слышать крики.

Потом она сама начинает выкрикивать имя Перл, пробиваясь через толпу. Она хватает почерневших от копоти детей и разворачивает их к себе, чтобы увидеть лица.

– Перл! – кричит она, хотя дым забивает ей горло. – Перл!

Толпа прокатывается мимо нее жаркой массой тел. Человеческая кожа шипит, когда на нее попадают капли горячего воска. В воздухе витает запах гари и растопленного жира, как будто мир пожирает сам себя. Нелл стоит среди фургонов и раскачивается взад-вперед. Огонь распространяется по траве, подбираясь к ее ногам. Загорается фургон Тоби, и она слышит, как лопаются бутылки и банки с химикалиями. Закрепляй тени, пока материал не выцвел. Эти слова остались в прошлом.

– Мои фотографии! – восклицает он, но уже ничего нельзя поделать.

Скрипучий звук почти симфонической мощи доносится из шатра, и она рефлекторно прикрывается руками. Огонь пробивает дыру в небосводе. Весь шатер объят пламенем.

Что может сделать полуслепая девочка во время пожара? Куда ей бежать? Нелл зигзагами бежит по полю. Контейнер с гремучими змеями раскололся пополам, и они извиваются в траве, обожженные и готовые нападать на каждого встречного. Обезьяны визжат, хватают себя за шерсть на груди и голове, стучат в запертую дверь решетки. Пламя уже охватило колеса их фургона; слишком поздно запрягать лошадей и увозить их в безопасное место. Она открывает засов, и обезьяны выпрыгивают наружу, лезут на деревья.

– Перл! – кричит она. Волосы липнут к ее лицу, каждый шаг причиняет режущую боль. – Перл!

Стал бы Джаспер держать девочку в фургоне под охраной до тех пор, пока Уинстон не заберет ее? Она вламывается в фургоны, смотрит на деревья, ищет в обугленных сундуках, то и дело выкрикивая имя ребенка. Языки пламени извиваются, как черви. Она поскальзывается на брошенных шляпах и пальто, на разбросанных каштанах и пустых бутылках. Девочка не могла просто исчезнуть.

– Перл!

Впереди она видит Стеллу и Виоланте. Они упираются плечами в львиный фургон, стараясь убрать его от огня. Нелл хватает Стеллу за руку и встряхивает ее.

– Я не могу найти Перл…

Когда Стелла указывает на девочку, сидящую на корточках в тени древесной кроны, из груди Нелл вырывается почти нечеловеческий крик. Ребенок в безопасности. Она осыпает Перл поцелуями и прижимает к себе так крепко, что боится сделать ей больно.

– Перл, – повторяет она. – С тобой все хорошо. Теперь мы вместе.

– Я не могу найти Бенедикта! – Ее губы дрожат. – Они забрали его.

– Они отпустят его, – заверяет Нелл. – Мы найдем тебе другого мышонка.

– Но… это будет совсем не то… – причитает Перл, и Нелл привлекает ее к себе, вдыхает запах ее волос.

Шатер догорает у нее за спиной. Крики, рыдания, перекличка в ночи. «Питер!» «Лора!» «Беатрис!» Но теперь они с Тоби могут уйти вместе с Перл. Они ускользнут от этого мира, начнут новую жизнь вместе.

С другой стороны, Нелл не может отвернуться от своих поступков. Огонь, пожар, удушливый дым – все это из-за нее. Разрушение и опустошение.

Она присоединяется к Стелле и упирается плечом в львиную клетку. Она помогает оттащить животных подальше от огня, и Перл находится рядом с ней.

– Открой клетку с птицами! – кричит она Перл, и девочка возится с задвижками. Попугаи, колибри и птицы-пересмешники разлетаются в облачках пуха и перьев.

Бывшие зрители столпились на дороге, и к ним присоединяется все больше людей – прохожих, которые останавливаются посмотреть на пожар. Крыши ближайших домов усеяны местными зеваками. Мужчины и женщины карабкаются на деревья, чтобы лучше видеть шатер; их лица купаются в отблесках пламени. Когда шатер со скрипом накреняется, раздается дружный вздох. Уже невозможно отогнать животных еще дальше, и пожарные не могут проехать через горящие фургоны.

– Назад! – кричит она, но толпа завороженно смотрит на огонь.

Толпа издает стон, исполненный благоговейного страха. Руки поднимаются и указывают вдаль. Какой-то мужчина бредет к шатру, расталкивая всех, кто попадается на пути или пытается остановить его. У него широкая грудь, но он горбится при ходьбе.

Нелл бросается вперед, но жар отбрасывает ее обратно. Толпа не отступает. Кто-то задевает рукой ее голову, локти отпихивают ее в сторону. Перл плачет, и она берет девочку на руки.

– Джаспер все еще внутри, – кричит Стелла. – Он не собирается уходить…

Тогда она понимает, что делает Тоби. Она рвется вперед, но руки хватают ее и оттаскивают назад. Стелла и Пегги удерживают ее, пока она сопротивляется и бьется в их руках.

Его имя эхом отдается в ее черепе, и она снова и снова выкрикивает его, но ее голос растворяется в реве толпы.

Прежде чем войти в шатер, он оборачивается и смотрит назад. Он не видит ее.

– Тоби! – кричит она, но его больше нет.

Тоби

Мы братья. Мы связаны друг с другом.

Как он может объяснить, насколько глубоки их корни, что они отходят от одного дерева?

Однажды на Рождество Тоби подарили фотографический аппарат, а Джасперу – микроскоп. Восторг его брата оказался заразным для Тоби.

– Смотри сюда, – сказал Джаспер и постучал по металлическому ободку на тубусе. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу. – Вон туда, глупый!

Тоби сделал так, как ему было сказано, и попятился назад. Он увидел глянцевитые клешни размером с кулак, поросшие темными волосками.

– Что это?

– Жук, – ответил Джаспер. – А теперь взгляни на этого паука.

Он просмотрел все предметные стекла, подготовленные его братом. Перед ним расцветали новые миры. Они ловили блох и мокриц, мух и божьих коровок. Они пытались засунуть под микроскоп кошачью лапку. Они смеялись и выдумывали истории о путешествиях на Борнео, где Джаспер совершал научные открытия, а Тоби записывал за ним и создавал каталог фотографий. Они были братьями Гримм: один – тихоня, другой – гений. Были ли они довольны друг другом или Тоби уже тогда начал завидовать? Были эти воспоминания в устах взрослого Джаспера искажением правды или они помнили разные моменты? Сейчас, когда он вспоминает войну, то видит в основном свои фотографии – образы, которые он запечатлел на влажных карточках.

Любая история – это вымысел.

Джаспер обнимал его, когда он лежал под крепостной стеной, и его колено кровоточило после падения.

– Ничего не случилось, – прошептал его брат. – Ты просто оступился, да?

Он произнес это как свершившийся факт, как если бы он был вправе заменить подлинную историю ложной.

– Да, – ответил Тоби. – Я оступился, потому что не смотрел под ноги.

Но он не знал наверняка; он не знал, что случилось на самом деле и как это выглядело со стороны.

До него впервые доходит, что Дэш был просто одним из людей, погибших на той войне. Их убийство оправдывалось национальностью, к которой они принадлежали. Русские, англичане, турки или французы. Очередной мертвый солдат не заслуживал отдельного расследования. Тем не менее он верил, что это особый случай, что загадка смерти Дэша занимает центральное место в его жизни, а разгадка погубит его. Во всех книгах, которые он читал, расследование преступлений приводило к моментам откровения, открытия и наказания. Он измучился этим страхом и устал от него; он позволил страху бесчисленными способами управлять его жизнью. Но что, если смерть Дэша ничего не значила и время расплаты не придет никогда?

Он спотыкается, но продолжает идти вперед, цепляясь за расщепленные балки, веревки и перевернутые скамьи. Влажная лошадиная попона исходит паром в его руках, глаза заволакивает едкий дым.

– Джаспер! – зовет он и борется с припадком кашля. – Джаспер?

Порыв ветра проносится через шатер, и за секунду до того, как огонь вспыхивает с новой яростью, в дымном чаду появляются разрывы.

Его брат стоит в центре арены. Он вскидывает руки, как будто происходящее является частью представления. Тоби проталкивается к нему; пламя опаляет его икры, его башмаки бесполезны, потому что раскаленный пепел поджаривает подошвы ног. Масло пролилось на пол, и все вокруг полыхает. Опилки загораются, как сухая растопка. Боль полосует его тело. Вокруг темно, дым слишком густой. Он кашляет в попону и спотыкается на разбросанных декорациях.

– Джаспер, – шепчет он.

Мы братья. Мы связаны друг с другом.

Что-то с треском рушится за его спиной. Один из опорных столбов переламывается пополам, и лоскуты рваной ткани устремляются к нему. Тоби кричит и закрывает лицо от града раскаленных искр. Он протягивает руки.

– Джаспер… – пытается сказать он, но горло совсем пересохло.

Любовь волной окатывает его, поднимается в груди. Его брат. Его брат. Их жизни – далекое эхо друг друга. Родной дом, Севастополь и цирковое шоу; целая жизнь общих историй, выкуренных трубок, стаканов джина и беззаботного смеха.

Внезапная вспышка боли; он съеживается, прикрывая глаза. Еще два шага, и он будет там, рядом с братом. Он тянется к нему через стену жара. Но Джаспер отступает назад, и Тоби вдруг понимает, почему Джаспер до сих пор здесь и что он собирается сделать. Его брат сосредоточивается, готовясь броситься в огонь. Тоби пытается говорить, но его голос пропал, язык не ворочается во рту.

– Оставь… меня, – говорит Джаспер.

Тоби может только смотреть, как его брат протягивает руку к стенке шатра. Джаспер неотрывно смотрит на него и кривит губы, как будто хочет сказать: Ты меня не остановишь. Его рука тянется вперед, тело готовится к броску – образ человека на грани самоуничтожения, – но потом Джаспер вздрагивает, отдергивает обожженную руку и нянчит, баюкает ее на груди. На его лице написаны ужас и понимание того, что значит настоящая боль, которую он не в силах выдержать. Он начинает подвывать, как животное.

Тоби хватается за его руку и держит его в неуклюжем объятии. Теперь он без труда может обездвижить Джаспера, закатать его в лошадиную попону.

Кого ты выберешь?

Тоби знает ответ. Он взваливает Джаспера на спину, как легкую хворостину, пригибается к земле и бредет между пылающими скамьями и лужицами растопленного жира. Сердце его брата бьется в унисон с его сердцем, одна половина соединяется с другой.

Нелл

Нелл бьется в крепкой хватке Стеллы.

– Отпусти меня! – снова и снова кричит она.

Огромный каркас шатра складывается и уменьшается наполовину с таким звуком, как будто небосвод рвется пополам. Крики раздирают ей горло, ее пальцы превращаются в когти. Искры кружатся, как рой светлячков.

– Тоби! – душераздирающе кричит она, и даже Стелла на мгновение ослабляет хватку. Но у Нелл не осталось сил для борьбы. Ее руки бессильно падают вдоль тела. Пегги берет ее за руку. Ее подруга ничего не говорит, не пытается найти слова утешения.

Но в толпе вдруг раздаются радостные выкрики. Какой-то мужчина загораживает ей вид, и она рвется вперед.

– Что там?

Стелла и Пегги поднимают ее, и она видит, как Тоби выходит из пылающих руин с длинным свертком на плече. Она подносит руки ко рту. Он медленно опускает свою ношу и валится на землю, свернувшись в позе спящего ребенка.

Раздаются аплодисменты, как будто это грандиозный финал, которого все ожидали. Как будто человек в блестящем красном плаще выехал на слоне и крикнул: «Браво, бис!»

Люди спешат укутать Тоби, скрыть его из виду. Они заворачивают вынесенное тело в одеяло и перекидывают через седло.

– Он мертв? – тихо спрашивает Стелла. Нелл изумляет печаль, звучащая в ее голосе. – Джаспер умер?

– Я не вижу.

Кто-то громогласно требует принести воды, и люди расступаются перед ломовой лошадью. Нелл думает о Чарли, о своей пустой жизни в первые дни разлуки с ним – о том, как она просыпалась по ночам в надежде обнаружить его рядом с собой. О том, как она мельком увидела его рядом с Мэри, прежде чем Джаспер уволок ее прочь. Она взвесила все, что она потеряла, что было отобрано у нее. Их обоюдное молчание во время визита Чарли, осознание перемены и чуждости жизни, хорошо знакомой ему. Но, несмотря ни на что, она всегда имела возможность сделать собственный выбор.

Когда Стелла берет ее за руку, Нелл не противится ее прикосновению. Они вдвоем находят путь через сотни людей, не желающих расходиться после пожара. Ее подруга торгуется с кучером двуколки и кивает Нелл. Она поднимает Перл на сиденье.

– Лошадки, – говорит девочка.

Двуколка медленно движется через толпу. Перл сопит у нее на груди, скулит от резких движений и оплакивает пропавшего мышонка. Пегги полулежит на деревянном сиденье, ее глаза потемнели от испуга. Они сворачивают на улицы с рядами обветшавших домов, в переулки с темными живыми изгородями. Яркий свет позади угасает и превращается в ничто.

Стелла дает Нелл бутылку эля и тряпку; она промокает пятна ожогов на руках ребенка.

– Куда мы едем? – спрашивает Перл.

Впереди темнота: ни огней, ни домов. Чистый лист будущего, на котором она может написать что угодно.

Эпилог

Пусть все прекрасное Здесь вырастает снова.

Джон Китс, «Падение Гипериона», не оконченная перед смертью поэма, 1821 год

Сырым утром в среду Тоби отправляется в путь по дороге в Оксфорд. При нем фляжка с водой, два сэндвича с говяжьей солониной и кожаный кошель. Он прихрамывает; зарубцевавшийся шрам на бедре стягивает кожу и затрудняет ходьбу. Воздух насыщен влагой, и пот начинает сочиться из-под волос на затылке. Тоби закатывает рукава. Его татуировки расплылись со временем, цветы проросли друг в друга, багрянец сменился нежно-розовыми оттенками. Зеленое яблоко больше похоже на синяк.

Он идет мимо желтых полей масличного рапса, разваливающихся домишек и фермеров, погоняющих коров длинными палками. Потом садится у реки, наполняет фляжку и жадно пьет, прежде чем продолжить путь. В его кармане лежит выцветшая афиша шоу «Летающие Сестры».

Его домработница Джейн приносит ему новости о передвижных цирковых представлениях. Она дала ему афиши Эстли, Энглера, Уинстона и Сэнджера, а также больших американских цирков, которых так опасался Джаспер. Тоби читал своему брату рекламные объявления и наблюдал за выражением его лица в поисках малейших проявлений радости, печали или негодования. Ничего. Джаспер продолжал что-то рисовать и мямлить, почти не поднимая головы.

Все эти труппы проезжали совсем недалеко от их нового жилища. Когда Тоби сидел у очага, варил картошку или готовил пюре из репы, он иногда мог бы поклясться, что слышит, как они проезжают мимо. Львиное рыканье. Трубный зов потревоженного слона. Наверное, Минни тоже была среди них, а может быть, она умерла. Он закрыл глаза и представил их яркие экипажи, животных в клетках и циркачей в костюмах с блестками, проезжавших мимо величественного дуба у развилки дорог, над той глубокой выбоиной, которую он всегда засыпал гравием.

Однажды Джейн вручила ему новую афишку.

– В этом шоу одни женщины. Только женщины! – Она неодобрительно фыркнула. – Вот уж достойная жизнь, полагаю, – ежедневно демонстрировать свои прелести!

Тоби поблагодарил ее и бездумно сунул листок в карман. Но через несколько дней, когда Джаспер заснул, он отправился погулять. Райские яблоки в саду давно созрели, и ветви сгибались под тяжестью плодов. Сорвав несколько яблок, он начал рассовывать их по карманам и наткнулся на скомканный листок.

Когда Тоби развернул бумагу, то как будто получил удар под дых.

«Летающие Сестры!»

Нелл находилась в самом центре, вытянувшись в струнку. Она выглядела такой же, как раньше, словно время не коснулось ее. Золотистые волосы, распущенные по плечам. Обнаженные ноги, усеянные родимыми пятнами. Он покрывал поцелуями каждый дюйм этих ног. А рядом были Стелла, примостившаяся на трапеции, жонглирующая Пегги и другие женщины, которых он не знал. Бледная девочка с белоснежными волосами, одетая в дублет… Мыши, снующие по ее рукам… Он улыбнулся. Перл.

Все очень просто: он постоянно думал о Нелл. Он думал о ней, когда чистил овощи для своего брата, и когда выходил на реку по утрам и созерцал молочно-белые туманы, и когда он сидел на старой церковной скамье и пытался призвать молитвы, которые никак не приходили к нему.

Сначала, в первые недели и месяцы после пожара, это угнетало его, как будто от него отсекли неотъемлемую часть его существа. Ему приходила мысль отправиться на ее поиски и оставить брата. Но как он мог это сделать? Они были братьями; их сердца бились в унисон, и дыхание было общим на двоих. Его кара заключалась в том, чтобы оставаться рядом с Джаспером. Они в разное время спасали друг друга, но вместо освобождения для Тоби это лишь прочнее привязало их друг к другу. Он научился воспринимать Нелл как некое утешительное присутствие. Он часто вел мысленные беседы с ней. Он не раз воображал их случайную встречу и ее признание, что она тоже думала о нем. Тоби внушал себе, что этого достаточно.

Но вид этой рекламной афишки уязвил его, нарушил ровное течение его мыслей. Прошло десять лет, но она все равно нашла путь во все потаенные уголки его памяти. Он испытывал смутное раздражение. При мысли о том, что он может посетить ее шоу и увидеть ее, у него тяжко забилось сердце, в ушах зазвенело. Ему было тошно от физического влечения к ней.

Но он должен пойти. Тоби попросил Джейн присмотреть за Джаспером и собрал маленький холщовый вещмешок. Он носил все тот же самый кожаный жилет, тщательно отчищенный и выкрашенный вайдой. Он не стал смотреться в зеркало; ему не хотелось видеть, как сильно он постарел.

Тоби продолжает путь, кивая фермерам, женщинам и мальчишкам в рваных штанах. В голубой дымке впереди он видит шпили Оксфорда. Толстые шмели копаются в цветках дикого мака, их лапки припорошены пыльцой.

Прошло десять лет, напоминает он себе. Десять лет.

Она могла выйти замуж. Она могла забыть о нем. Ее жизнь продвинулась далеко вперед, а он остался в наезженной колее. Ее мир наполнен яркими красками и чудесными зрелищами («Европейское турне» – прочитал он в афише. «Париж и Берлин», «Америка и Москва», «Представления перед царственными персонами»), а его жизнь сжалась до размеров одного дома и узкой грунтовой дороги. Он выкрасил дверь в голубой цвет, как в своей мечте об уединенной жизни с Нелл. Только ее здесь не было, но в определенном смысле Тоби был удовлетворен своей жизнью. Служение близкому человеку доставляло ему тихое удовольствие. Он находил необыкновенное в обыкновенном: в сладостном аромате цветущего шиповника, в игре раннего утреннего света на выщербленном столе. В вещах, которые он бы не замечал или не понимал, если бы его жизнь не была такой безыскусной. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на мир как посторонний наблюдатель; он складывал пальцы в подобие фотографической рамки и неизменно совал руки в карманы, когда проходил по улице. Он вытеснил из памяти свой старый фургон с витиеватой надписью «Закрепляй тени, пока материал не выцвел».

Конечно, хорошо, что брат больше не жалуется и не критикует его. «Посмотри-ка», – каждый вечер говорит Джаспер и показывает ему очередной рисунок. Даже Тоби понимает, что это всего лишь мешанина линий и шестеренок, бесконечно повторяющих друг друга. «Это прославит мое имя и сделает меня величайшим изобретателем, – бормочет Джаспер и берет его за руку с умоляющим выражением на лице. – Ты отошлешь это в Лондон, хорошо?»

«Да», – отвечает Тоби и убирает рисунок в карман.

Наверное, Джаспер знает, что Тоби ежедневно пользуется этими бумажками для растопки, поскольку он никогда не называет конкретный адрес или адресата, никогда не спрашивает насчет ответа из Лондона. Он почти моментально забывает о каждом рисунке, загораясь новой идеей. Вечерами они сидят у камина, и Тоби постепенно освобождается от своей вины, рассказывая эпизоды из их детства, которые нравятся Джасперу. «Помнишь, как мы первый раз прочитали «Франкенштейна»? – спрашивает он. – Помнишь, как тебе подарили микроскоп и ты поймал меня, когда я попытался примерить твою одежду? Ты всегда смеялся, когда отец называл нас братьями Гримм».

Иногда Тоби видит, как слезы капают с подбородка Джаспера, и успокаивает брата, словно маленького ребенка. За этим быстро следует раскаяние пополам с горькой печалью, когда Тоби больше не может смотреть на Джаспера и начинает чистить камин или менять постельное белье.

Иногда он воображает иное развитие событий: он рассказал Нелл о Дэше и о том, что сделал с этим человеком. Стелла узнала об этом; последовала ссора, и в результате Нелл рассталась с ним. Тогда смерть Дэша обретала некий смысл. Но на самом деле смерть Дэша была подобна камню, брошенному в пруд и канувшему без следа, даже без ряби на воде.

Впереди вырастет полосатый цирковой шатер. Трубят трубы, пиликает скрипка. Перед входом оживленная толпа, раздаются смех и веселые крики. У Тоби щемит в груди. Он останавливается у столба, чтобы перевести дыхание, и обводит взглядом толпу. Потом идет дальше, плотно сжав губы и стараясь не показывать свою хромоту, которая со временем только усилилась.

Девушка с загримированным белым лицом и красными кружочками на щеках жонглирует яблоками. Лоточники расхваливают корзины и скобяные товары, девушки продают билетики жульнической лотереи «Тяни-на-счастье»[30]. Тоби замечает Стеллу, которая поднимает ребенка, чтобы малыш мог разглядеть слона. Он приветственно машет рукой, но она не видит его.

– Билеты, сэр, – произносит женский голос.

Тоби оборачивается и видит Перл, которая держит в руке цилиндр и позвякивает монетами. За ней маячит мускулистая женщина – несомненно, для защиты от воров. Если понадобится, она готова броситься в погоню.

– Перл? – шепчет он, но она не реагирует. Она не узнает его.

– Семейные билеты по одному шиллингу.

– Я один, – тихо говорит Тоби. Он развязывает кошель и отсчитывает монеты.

Перл выросла и стала женщиной. Должно быть, теперь ей пятнадцать лет.

Он почему-то воображал, что это будет легко и просто. Что Нелл сразу же увидит его и они побеседуют. Что он возьмет ее за руку и они поделятся воспоминаниями. Но о чем они могут говорить? О ее величии и о его убогом существовании? Ему нечем делиться с ней.

Тоби идет к шатру. А потом он видит ее через проем в шатровой ткани. Она выглядит точно так же, как раньше. Те самые губы, которые он целовал.

Она забирается на трапецию и смеется кому-то, кто стоит внизу. Ее улыбка такая же бесхитростная, как всегда, но ее движения стали более уверенными. Тоби тихо проходит внутрь и встает позади. Места еще не заполнены, публика остается снаружи. В шатре жарко, как в кузнице. Лошадь щиплет кустики травы.

Нелл начинает переворачиваться на трапеции, раскачивая веревку. Значит, она освоила эту акробатическую технику. Даже Джаспер назвал бы ее умелой исполнительницей. Она набирает скорость, увеличивает амплитуду движения. Тоби вспоминает, как они столкнулись друг с другом в порыве страсти: ее ногти, царапающие его спину, ее зубы, кусающие его за мочку уха. Он вздрагивает.

– Кто-нибудь проверил веревки? – кричит она, а потом откидывается назад и переворачивается, цепляясь коленями за трапецию.

Когда она пролетает через шатер и ее волосы развеваются внизу, он испытывает внезапное желание влезть на одну из лошадей, подпрыгнуть с седла и лететь вместе с ней. Собрать осколки их прежней жизни и склеить. Оставить позади ту жизнь, к которой он привык. Забыть о ветхом доме, где они с братом каждый день ели овощную похлебку. Цирк всегда заставлял его поверить, что возможно все. Но он понимает, что это иллюзия и что жизнь не одарит его своей дерзновенностью, своими красивыми историями.

Почему? А вот почему. Что тогда будет с Джаспером? Кто будет заботиться о нем? Мечта Тоби обрубается на полпути. Он ошибся, когда пришел сюда. Его место – рядом с Джаспером, в тихом маленьком доме.

Мы братья; мы связаны друг с другом.

Его поражает неожиданная мысль: Нелл не захочет видеть его здесь.

Ему бы следовало знать, как заканчиваются подобные истории. Но, несмотря на любовь к книгам, он проглядел это. В конце концов, он считал, что книги наполнены обычными фантазиями, а его личная реальность почему-то будет другой. Величественные сооружения сгорают дотла, а потом возникают снова. Люди уничтожают друг друга, подвергаются наказанию, изменяются и преображаются.

Когда сгорел старый шатер, жизнь Джаспера закончилась, а жизнь Нелл только началась. А Тоби… Он застрял где-то посередине между одним и другим.

Он хмурится. С улицы доносится смех.

– Самые новые, самые блестящие трюки!

Тоби смотрит на свой старый жилет, на поношенные башмаки с веревочными шнурками. На расплывшийся край вытатуированной лозы, выглядывающий из-под рукава. Ему здесь не место, и так было всегда. Цель его жизни – покаяние и забота о благополучии других. Тихое, обыденное существование. Из него каждый раз выходил жалкий герой.

Нелл спускается с трапеции. Она не видела его. И, прежде чем передумать, он тихо выходит на улицу через шатровый проем, щурясь от яркого солнца. Он вернется домой по проселочной дороге и забудет о своем глупом поступке. Он скажет Джейн, что представление было ошеломительным, великолепным и невероятным. Он поблагодарит ее за то, что она согласилась присмотреть за его братом, а потом вернется к своим прежним обязанностям. Они будут сидеть у камина, и Тоби будет рассказывать Джасперу о микроскопах, красивой одежде и подаренных книгах.

Он отдает свой билет ребенку, который восхищенно улыбается в ответ, а потом хромает через поля – домой, домой. Узкая тропа вьется у берега реки.

Он понимает, что следующие несколько недель воспоминания о Нелл будут невыносимыми. Ему предстоят бессонные ночи. Он будет расхаживать из угла в угол и грызть ногти. Он будет думать: А что, если… Что, если… Но эти чувства уже проходили раньше и пройдут снова. Скоро ее воображаемое присутствие станет утешительным и он обретет маленькое, но постоянное довольство жизнью.

Только один раз, на полпути от цирка, он останавливается и смотрит назад. Люди похожи на кучу муравьев, копошащихся вокруг сахарной головы. Крики и смех слышны даже отсюда. Он ждет, когда они стихнут. Скоро начнется представление.

Нелл сидит в своем фургоне: рядом валяется пустая баночка из-под красного грима. Она знает, что ее будут искать; знает, что скамьи заполнены и публика готова к новому зрелищу. Снаружи раздается удар гонга, призывающий последних цирковых актеров. Она протягивает руку, прикасается к стеклянному колокольчику и слушает его тихий перезвон.

Это не мог быть он, думает она. Она лишь мельком увидела сгорбленные плечи и темные волосы, а потом холщовый клапан шатра закрылся за ним. Она видела его во многих местах. В Париже она однажды целых пять минут шла за мужчиной, пока тот не свернул в гостиницу и она не увидела, что его нос не такой, как у Тоби. В Барселоне она заметила его в многолюдном бальном зале, но когда поспешила к нему, то поняла, что его движения были слишком проворными, а фигура слишком подтянутой. Иногда, раскачиваясь над ареной, она высматривала его среди зрителей. Потом Стелла разбранила ее и сказала, что невнимательность будет стоить сломан-ной шеи.

«Не забывай, что ты бросила его», – говорит она. Нелл пожимает плечами и говорит: «Не знаю, кого ты имеешь в виду».

Нелл трет лицо ладонями; ее волосы уже заплетены в тугую косу. Вокруг разбросаны флаконы духов, черепаховые гребни и серебряная подзорная труба. Крошечные животные, вырезанные из янтаря, подаренные особой датского королевского рода. Когда она совершала плавание на пароходе через Ла-Манш, то свесилась над перилами главной палубы и смотрела на буруны за кормой вместе со Стеллой и Пегги. Перл визжала и заливалась смехом.

Нелл берет миниатюрного леопарда и взвешивает его на ладони. Это не он, внушает она себе. Это невозможно.

Она идет через поляну. Вот они: нервничающие, нетерпеливые, выискивающие ее в толпе. Они еще не заметили ее. Ее женщины с сильными, хорошо тренированными телами. Перл, Стелла и Пегги. Они принадлежат только самим себе.

Нелл ускоряет шаг. Зрители ждут ее. Ее подруги ждут ее. Она уже испытывает знакомое электризующее ощущение власти над человеческим воображением.

Примечание автора

В 1860-е годы викторианские «шоу уродов», которые продавали физические различия между людьми как вид развлечения, находились на подъеме. «Тератомания», как ее окрестили в «Панче», захлестнула земной шар с небывалой силой. Королева Виктория, которую называли «любительницей уродцев», была известнейшей поклонницей этого промысла и помогала рекламировать его, принимая шоуменов и «человеческие курьезы» в Букингемском дворце. Для самих исполнителей цирковая индустрия могла предлагать некоторую свободу и возможности развития, но могла и отбирать все это с разрушительными последствиями.

Мне хотелось пролить свет на отдельных людей, принимавших участие в создании этого особого мира. Как и в большинстве художественных произведений, мне пришлось искать ответ на главный вопрос: каково это было? Что могла чувствовать девушка, похожая на Нелл, когда она столкнулась с грубым принуждением, осознанием собственных возможностей, славой и объективацией при необходимости сохранить целостность своей личности? Существовал ли какой-то выбор, когда раннее индустриальное общество отказывалось принимать во внимание потребности людей вроде Пегги? Более 150 лет спустя нам известна лишь горстка наиболее прославленных цирковых персонажей той эпохи. Среди них выделяется Джозеф Меррик, прозванный «Человеком-слоном» из-за до сих пор не определенной болезни, сформировавшей наросты на его теле (он не упомянут в этой книге, так как его первое появление на публике состоялось не раньше 1884 года)[31]. Но есть множество других историй, канувших в пучину времени, и несколько визиток остаются единственным свидетельством существования таких людей.

Перед началом работы над книгой я рассматривала возможность описания реальных, но малоизвестных исторических фигур. Однако когда я приступила к сочинению, мне показалось, что я вторгаюсь в их личную жизнь. Это были реальные люди, о которых газетчики и шоумены распространяли множество бредовых выдумок; их биографии были переписаны теми, кто зарабатывал на них. Хотя до некоторой степени любая история является вымыслом, описание неведомых аспектов их жизни – их побуждений, желаний и реакций – показалось мне нарушением границ их личного пространства. Поэтому я решила, что мои персонажи и их жизненные истории будут полностью вымышленными. Но отголоски их биографий можно найти во многих исторических документах, и я посчитала необходимым включить их в более широкий контекст реально существовавших людей, в том числе и цирковых актеров. Информация о таких людях, как Джулия Пастрана, Джойс Хет, Чарльз Страттон, Чарльз Бирн и близнецы Чанг и Энг Банкеры, аутентична и является результатом моих исследований.

Джулия Пастрана, певица и актриса из Мексики, страдала от гипертрихоза[32] и была продана хозяину цирка ее дядей. Она много выступала при жизни, а после смерти была выставлена напоказ ее мужем Теодором Лентом. Он забальзамировал ее тело вместе с новорожденным младенцем, нарядил ее в платье, которое она сшила своими руками, и стал демонстрировать ее по всему миру. Последний такой показ состоялся в 1972 году (!), а в 2012 году ее наконец похоронили на кладбище в Синалоа-де-Левья – городке, неподалеку от которого она родилась на свет.

Джойс Хет была афроамериканской рабыней, купленной Ф. Т. Барнумом в 1835 году. В то время рабство было незаконным на севере США, поэтому Барнум договорился «арендовать» ее. Она была слепой и почти парализованной; Барнум распорядился вырвать у нее оставшиеся зубы, чтобы она выглядела старше своего возраста. Он рекламировал ее как «Величайший природный курьез на свете» и утверждал, что ей 161 год от роду. После ее смерти он продавал билеты на публичное вскрытие ее тела, где собралось 1500 человек. Когда было доказано, что Джойс Хет была совсем не такой старой, как заявлял Барнум, он выдумал множество небылиц, включая намеки на то, что Хет сбежала и они произвели аутопсию другого человека. Барнуму было безразлично, наживался ли он на живых или на мертвых людях. Именно на этом успехе Ф. Т. Барнум, так называемый величайший шоумен на свете, основал свою дальнейшую карьеру.

Рост Чарльза Бирна, по разным источникам, составлял от шести футов и семи дюймов до шести футов и восьми дюймов. Этот феномен был вызван тогда неизвестным расстройством под названием акромегалия. Вымышленная Брунетт страдала тем же расстройством, вызывавшим жестокие мигрени и боли в суставах наряду с другими симптомами. Бирн стал знаменитостью в Лондоне, собирал множество зрителей и даже участвовал в театральном представлении под названием «Арлекин-католик». Но его постоянно преследовали люди, которые хотели изучать его тело против его воли, и хорошо известно, что это стало причиной его глубокой депрессии. Зная о том, что хирург и анатом Джон Хантер хотел получить его тело после смерти, и находясь в тяжелом состоянии из-за медицинских осложнений и алкоголизма, Бирн оставил подробные инструкции с целью избежать такой участи, включая распоряжение похоронить его в море в свинцовом гробу. Но Хантер подкупил друзей Бирна и заполучил его тело. Скелет Чарльза Бирна до 2017 года был выставлен в Королевском хирургическом музее Лондона. До сих пор продолжаются дебаты о том, будет ли он снова выставлен после реконструкции музея в 2021 году, и есть множество петиций с призывом похоронить его останки согласно личному завещанию.

Тот факт, что останки Сары Бартман, Чарльза Бирна и Джулии Пастраны публично демонстрировались вплоть до недавнего времени, подчеркивает, что к ним относились как к медицинским курьезам, а не как к реальным людям, достойным надлежащего захоронения. Живые или мертвые, они были объективированы для развлечения зрителей.

Хотя эти злоупотребления неопровержимы, многие известные циркачи-«уроды» получили пользу от своих выступлений, добились славы, признания и материального благополучия. Чанг и Энг Банкеры – сросшиеся близнецы из современного Таиланда – совершали цирковые турне по Британии и США. Они играли в бадминтон и обсуждали философские вопросы перед публикой, а через три года расстались со своим шоуменом и начали выступать самостоятельно. Менее чем за десять лет они заработали 10 000 долларов и приобрели обширное поместье. Они женились на сестрах-близнецах, родили 21 ребенка и спокойно отошли в мир иной в возрасте 62 лет.

Чарльз Страттон был карликом, которого Ф. Т. Барнум приобрел в четырехлетнем возрасте. (В отличие от его персонажа в фильме «Величайший шоумен», где он предстает взрослым человеком, когда принимает решение выступать в цирке. Это искажение истории, которое принижает роль неравенства и эксплуатации в цирковом ремесле.) Его подъем к вершине славы был стремительным. Газетчики пели ему хвалы, парижский ресторан изменил свое название на Le Tom Pouce, актеры умоляли о выступлениях вместе с ним, и в любое время у крыльца его театра можно было видеть от 50 до 60 карет местных аристократов. Он женился на карлице Лавинии Уоррен; на роскошной свадебной церемонии, описанной в газетах «Нью-Йорк Таймс» и «Харперс Уикли», присутствовало до 10 000 человек. Королева Виктория подарила им миниатюрную карету. Они зарабатывали огромные деньги, владели несколькими домами, паровой яхтой и конюшней породистых лошадей.

При крайней скудости мемуаров этих цирковых актеров (разумеется, это говорит само за себя) невозможно понять, как они относились к своей карьере, особенно с учетом ограниченности выбора в обществе, пронизанном глубоко укоренившимися предрассудками. Лавиния Уоррен однажды сказала: «Я принадлежу моим зрителям». Я приписала это выражение Стелле в моей книге, и оно всегда вызывало у меня душевную боль.

Помимо всего остального, мой роман – это книга об искусстве рассказывать истории. Простых ответов не существует, как и простых способов интерпретации этого сложного и проблематичного исторического периода. Мое желание заключалось в том, чтобы показать, как цирковое ремесло может одновременно эксплуатировать и возвышать человека. Поэтому я поместила Нелл в центр ее собственной жизненной истории.

Элизабет Макнил,

ноябрь 2020

Благодарность автора

Я многим обязана множеству людей. Бесчисленные книги вдохновляли и просвещали меня; трудно представить, что без них я смогла бы написать этот роман. Разумеется, историческая проза должна отражать как описываемое время, так и современность. Поэтому я благодарна авторам многих современных трудов об инвалидности и о физических отклонениях, от научных статей до мемуаров, поэзии и художественной литературы. От души рекомендую найти и почитать следующих авторов:

Joie Davidow, Marked for Life.

Emily Urquhart, Beyond the Pale.

Tiffanie DiDonato, Dwarf.

Sheila Black (поэзия, особенно House of Bone).

Amanda Leduc, Disfigured: On Fairy Tales, Disability Making Space.

Alice Wong (ред.), Disability Visibility.

Jen Campbell, The Girl Aquarium, а также ее Instagram (@jenvcampbell) и канал YouTube (jenvcampbell).

Я провела много месяцев, погрузившись в изучение книг об истории викторианского цирка, «индустрии уродства» и Крымской войне. В особенности я благодарна за следующие произведения:

John Woolf, The Wonder.

Rosemarie Garland-Thomson, Freakery: Cultural Spec-tacles of the Extraordinary Body.

Orlando Figes, Crimea: The Last Crusade.

Helen Rappaport, No Place for Ladies: The Untold Story of Women in the Crimean War.

P. T. Barnum, The Life of P. T. Barnum.

Депеши Уильяма Говарда Рассела с Крымской войны.

Многие люди помогали мне в создании этой книги. Выражаю глубокую благодарность:

Моему изумительному редактору Софии Джонатан, скомпоновавшей этот роман с неизменной чуткостью, проницательностью и заботливостью. Я понимаю, как мне повезло, так что спасибо тебе.

Моему литературному агенту Мадлин Милберн – за всевозможную поддержку. Ты мощный игрок и настоящая подруга. Всем остальным в ее агентстве – мне было приятно работать с вами.

Всем сотрудникам в издательстве Picador. Называть своих коллег друзьями – это редкая и бесценная возможность, но я особенно рада публикации моего романа в консорциуме Pan Macmillan. Моя благодарность Камилле Элуорси не имеет границ; надеюсь, у нас впереди еще много дорог, хотя не уверена, что по пути я не надорвусь от смеха. Кэти Боуден, ты великолепна! Спасибо за твой энтузиазм и невероятные маркетинговые идеи. Кэти Тук оформляла обложку этой книги, и ее работа сама по себе является произведением искусства. Хочу выразить благодарность сотрудникам отдела маркетинга и продаж, финансов и предпечатной подготовки, техническому и художественному редакторам, но боюсь кого-то забыть. Надеюсь, вы знаете, как я благодарна.

Книготорговцам и книжным блогерам, которые поддержали «Мастерскую кукол»: я высоко ценю ваши усилия.

Всем, кто щедро делился со мной своим опытом, когда я планировала и писала эту книгу. В особенности большое спасибо Саре Хэмлин.

Спасибо Джен Кэмпбелл за вычитку книги. Ваши мысли и идеи были бесценны для меня, и надеюсь, я отдала должное вашей правке.

Спасибо Филиппу Лангескоу одновременно за жесткость и поддержку в оценке черновика первых глав этой книги.

Спасибо Джону Лэндерсу, Диане Паркер, Софии Кирквуд, Лидии Мэттьюз и Анрин Эллис-Эванс за дружбу и приют, когда я не могла сосредоточиться дома.

Спасибо Киран Милвуд Харгрейв за чтение моего первого черновика и за вдумчивую, щедрую обратную связь. (Надеюсь, у нас впереди еще много тарелок лапши и экзотических коктейлей.)

Всем друзьям – спасибо за вкусную еду, бесконечную моральную поддержку, за напоминания о том, что «это всего лишь книга» (ха!), за шутки, за купание на пляже и отлично проведенное время. Вы поддерживали мое здравомыслие, и я обещаю, что третий роман будет менее тяжким испытанием для вас (или, по крайней мере, я не буду такой невыносимой).

Спасибо моей семье. Мне очень, очень повезло, что вы вошли в мою жизнь. Для этого не хватит никаких благодарностей. Смех, поддержка, отвлекающие прогулки, ободряющие слова и бесконечная любовь. Мама, папа, Питер, Гектор, Лаура, Дина – и, как всегда, бабушка и дедушка. Я очень люблю вас.

И Джонни, спасибо за все. Еще раз.

Примечания

1

Каменка – птица из семейства мухоловковых. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Генерал Том-Там (1838–1883) – карлик, выступавший в американском цирке Финеаса Барнума.

3

Эдвин Генри Ландсир (1802–1873) – английский художник и скульптор эпохи романтизма.

4

Уильям Чарльз Макриди (1793–1873) – английский писатель и популярный актер, исполнявший классические и бытовые роли.

5

Лондонский амфитеатр Эстли был открыт Филипом Эстли в 1773 году как концертный зал и считается первой цирковой ареной в Англии.

6

Аутоиммунная болезнь, нарушение кожной пигментации.

7

Джордж Вашингтон Моррисон Натт (1848–1881), более известный под псевдонимом Командор Натт, – американский карлик и артист. В 1861 году Натт гастролировал по Новой Англии с цирком, когда Барнум нанял его для показа в Американском музее в Нью-Йорке.

8

Олдермен – член муниципального совета или собрания в Англии.

9

Пабло Фанк (1810–1871) – конный артист и первый чернокожий британец, ставший владельцем популярного цирка. Руководил им в течение 30 лет с разными партнерами и дважды терпел банкротство, но затем снова поднимался к успеху. Его афиша вдохновила Джона Леннона на создание песни Being for the Benefit of Mr. Kite.

10

Уильям Кемп (1560–1603) – английский актер и танцор. Известен прежде всего исполнением комических ролей в пьесах Шекспира. Был изгнан из труппы под предлогом того, что «прошло время для грубой клоунады».

11

Уильям Говард Рассел (1820–1907) – британский журналист, который провел 22 месяца на полях Крымской войны, делая репортажи о событиях для газеты «Таймс». Считается одним из первых профессиональных военных журналистов, который заложил основы ремесла.

12

Маркитантка (фр.).

13

Дик Турпин (1705–1739) – английский разбойник, казненный в Йорке. Герой легенд, песен и фильмов.

14

Мэри Сикол (1805–1881) – британская медсестра и предпринимательница ямайского происхождения. Во время Крымской войны основала несколько госпиталей и так называемый «Британский отель» для английских офицеров за линией фронта.

15

Джордж Уомбелл (1777–1850) – основатель первого передвижного зверинца в Англии. Джордж Сэнгер (1825–1911) – английский шоумен и владелец цирка. Об ипподроме Эстли см. выше; остальные персонажи вымышлены.

16

Историческая нестыковка у автора: действие романа происходит в 1866 году, а Уомбелл умер в 1850 году.

17

Аргандова лампа – осветительный прибор, который был разработан и внедрен в производство швейцарским изобретателем Франсуа Пьером Ами Аргандом в конце XVIII века.

18

Шекспир, «Буря», акт IV, сцена 1 (перевод М. Кузмина).

19

Имеется в виду Джордж Кэткарт (1794–1854) – британский генерал, назначенный командиром 4-й пехотной дивизии во время Крымской войны. Какое-то время он не принимал участия в боевых действиях и наблюдал за ними, находясь в должности заместителя командующего, но в 1854 году был убит во время сражения при Инкермане.

20

Чарльз Бирн (1761–1783) по прозвищу Ирландский Великан страдал акромегалией (гигантизмом). После смерти его скелет высотой 2,30 метра был выставлен в Королевском хирургическом колледже.

21

Принц Уильям Август Эдуард Саксен-Веймар-Эйзенахский (1823–1902) – фельдмаршал и главнокомандующий британской армией во время Крымской войны.

22

Уродцев (лат.). Буквальный смысл – «игра природы».

23

Дженни Линд (имя при рождении – Юханна Мария Линд, 1820–1887) – шведская оперная певица, сопрано, прозванная «шведским соловьем», одна из самых известных певиц XIX века.

24

Евангелие от Марка, 10:9.

25

Шекспир, «Буря», акт IV, сцена 1. Перевод М. Донского.

26

Так назывался 3-й бастион линии обороны Севастополя. Согласно русскоязычным источникам, англичане дважды атаковали его в июне и июле 1855 года и отступали с большими потерями. Очевидно, речь идет о событиях перед 28 августа, когда союзные войска вошли в город.

27

Перевод С. В. Шервинского.

28

Считается, что эта фраза принадлежит американскому политику Уильяму Марси и была произнесена на слушаниях в Конгрессе в 1831 году.

29

Цитата из сонета «Озимандия» Перси Биши Шелли.

30

Разновидность базарной лотереи, где призы нужно было быстро вытаскивать из бочки с отрубями.

31

Джозеф Меррик (1862–1890) страдал от деформации тела, вызванной нейрофиброматозом первого типа.

32

Гипертрихоз – избыточная волосатость.

Content

Элизабет Макнил
Цирк чудес

Часть I. Май 1866

Нелл

Тоби

Нелл

Джаспер

Нелл

Джаспер

Нелл

Джаспер

Нелл

Часть II

Тоби

Нелл

Джаспер

Нелл

Нелл

Тоби

Нелл

Джаспер

Тоби

Джаспер

Часть III

Нелл

Тоби

Нелл

Джаспер

Тоби

Джаспер

Тоби

Нелл

Джаспер

Тоби

Нелл

Джаспер

Нелл

Тоби

Джаспер

Тоби

Нелл

Часть IV

Джаспер

Тоби

Нелл

Джаспер

Тоби

Нелл

Джаспер

Тоби

Нелл

Джаспер

Часть V

Нелл

Тоби

Нелл

Джаспер

Тоби

Нелл

Джаспер

Нелл

Тоби

Нелл

Эпилог

Примечание автора

Благодарность автора

Примечания