Рахул Райна

Украсть богача

Rahul Raina

HOW TO KIDNAP THE RICH

Copyright © Rahul Raina 2021

© Полещук Ю., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Часть первая

Один

Первое похищение случилось не по моей вине.

А вот к остальным я уже приложил руку.

Я лежал в облаке коричневых бутылок. Руди валялся на полу, на лице засохла рвота. Я вроде как должен был за ним присматривать. Руди нюхал кокс – омерзительный западный синтетический наркотик. Чем плохи наши, восточные, благородные опиум с катом? А не это пижонское дерьмо.

Из угла на нас неодобрительно взирала статуя Сарасвати[1]. Воняло палочками с камфорой, которые я купил, чтобы перебить стоялый пивной перегар, запах пота и уличной еды, щедро сдобренной куркумой.

Квартира Руди была – как говорит элита? – суперстильной. Плазма, шелковые ковры, на стенах картины современных художников. Продуманное встроенное освещение. До праздника Дивали[2] оставалось десять дней. Повсюду высились горы подарков от поклонников, рекламодателей, политиков. Корзины продуктов, коробки сластей, букеты, японская электроника, открытки с деньгами.

Стоял один из тех влажных теплых дней, когда все чешут жопу и ВВП нашей великой страны недотягивает до прогнозов Всемирного банка.

Обычно из нас двоих не пью я. Видимо, сказалось напряжение: попробуйте-ка с утра до ночи присматривать за Руди, покрывать его, следить, чтобы он в непотребном виде не попался на глаза газетчикам. Меня мучило чувство вины, а еще бесило, что я не могу проводить время с женщиной, которую люблю, в общем, это тоже сыграло свою роль. Один-единственный день мне нужно было смотреть в оба, а я расслабился.

Был час дня. Через три часа должна была прийти машина и отвезти нас в студию. Через четыре часа загримированному Руди полагалось блистать перед целой Индией в главной телевикторине этой проклятой страны, «Мозгобой».

Я силился нащупать баночку чего-нибудь, чтобы встряхнуться. Нашел какое-то пойло, теплое, точно кошачья моча, как вдруг нам вышибли дверь. И запустили руки в квартиру, чтобы сорвать единственную уцелевшую петлю.

Послышались грубые возгласы. Я попытался подняться. Точнее, вскинул конечности, как перевернувшийся на спину буйвол.

– Руди! Вставай! К нам кто-то… – прошептал я. От глотки моей, иссохшей, словно пустыня, толку было мало.

Дверь наконец подалась, застонав, как пятидесятилетний в спортзале. Я хотел было крикнуть. Губы беспомощно шлепали.

Вошел мужчина, одетый больничным санитаром, с двумя складными креслами-каталками. Улыбнулся, увидев, как мы валяемся на полу посреди бардака.

«Бац, бац», – в дело пошла дубинка.

Я крикнул раз, потом еще раз, когда почувствовал кровь. Лицо мое закрыли хирургической маской. Я беспомощно булькал под нею. Я даже не сопротивлялся. Я вообще ничего не делал. Меня подняли и привязали к каталке.

Я увидел его желтые зубы, четки из черных бусин, похожих на высушенные человеческие головы, услышал, как он сказал:

– Тихо, или жирдяй получит.

Он хотел меня припугнуть? Значит, явно не в курсе, в каких мы с Руди отношениях. Тот даже не проснулся.

Тогда у меня еще был мизинец. Я скучаю по малышу. Позднее похитителям придется доказать, что жертва жива, а есть ли доказательство лучше, чем палец слуги?

Они отрубили его ножом, каким в дхабах[3] режут овощи; такими клинками на рынке ровняют огромные пучки кинзы.

Я усвоил урок: если пытаешься шантажировать чувака, чтобы он отвалил тебе кусок богатства, тебя самого порежут на кровавые куски.

Я скучаю по своему мизинцу. Хороший был палец.

Гребаный Дели. Гребаная Индия.

Вы же понимаете, это не один из тех фильмов, которые начинаются как комедия, где Шах Рукх и Прити[4] играют университетских друзей, а потом, чуть погодя, у всех вдруг обнаруживают рак, матери оплакивают фамильную честь, но все заканчивается свадьбой, а гости танцуют так, что беды отступают. Это никакая не трагедия. Мне всего-навсего отрубили палец. Ну, и мы организовали ряд похищений.

Ни матерей, которые внушают вам чувство вины. Ни слез. Ни переживаний, ага? Полное кичри[5] от начала до конца.

* * *

А начиналось все так невинно.

Миллион триста тысяч рупий. Все, что я получил. Месяц лихорадочных, пропитанных потом занятий по четырнадцать часов в день, чтобы этот избалованный засранец поступил в университет, который выбрали для него родители.

Вы наверняка сейчас подумали: миллион триста тысяч рупий, Рамеш, да это же куча денег! Ты зарабатываешь больше, чем девяносто семь процентов индийцев, по крайней мере, если верить налоговой службе; чего ты ноешь?

Потому что я плачу налоги. Сам знаю, это глупо.

А еще потому, что живу с бешеной скоростью, и каждый год может стать для меня последним. Я все время на грани разоблачения, каждый раз, как в дверь стучат, я думаю: «Полиция?» – и все это из-за паршивого миллиона трехсот тысяч ганди[6] (меньше комариной задницы!). Ну ладно, ладно, я ною, потому что мне нравится ныть, парень из Дели имеет на это право с рождения, и я свято чту эту традицию.

С этим юнцом мы встречались триединожды – нет, три раза, нет такого слова, «триединожды», никогда не было и не будет, как сказала бы Клэр.

Я возненавидел его имя с той самой минуты, как услышал слово «Руди». Рудракш. Чертов Рудракш. Кому придет в голову так назвать ребенка? Разве что белым хиппи-шестидесятникам. Имечко для отпрыска кинозвезды, чувака с миллионом подписчиков в Инстаграме и пристрастием к «Луи Виттону». Звучит как название клея или средства для чистки полов: безотказный и мощный друг домохозяек, всего за сорок девять рупий.

У родителей Руди была симпатичная небольшая квартирка неподалеку от Грин-Парка[7] – не самого завидного района, но близко к тому. На языке риелторов это называется «амбициозной локацией» для тех, кто стремится к успеху. Правда, машины там еще не немецких марок, а «Хонды» и «Лексусы».

На первую нашу встречу я захватил сумку с надписью «Экспресс-доставка» – ни тебе вопросов у ворот, ни задержек, только охранник взмахнет рукой: проходи. Я оделся разносчиком пиццы. Очень по-европейски. Очень шикарно. Словом, вознамерился прыгнуть выше головы, как говорят британцы в старых фильмах, где они лупят кули[8] за то, что те строят глазки их невинным дочуркам.

Отец Руди оказался толстяком в футболке с логотипом гольф-клуба. Богач. Кто же еще. Если ты жирный и индус – значит, богач; если ты жирный и бедный – значит, врешь. Это только на Западе богачи – тощие высокоморальные веганы. На жене его был обычный розовый спортивный костюм в обтяжку. Их дом ломился от декоративного камня, средневековых гобеленов, в которых смутно угадывался стиль эпохи Великих Моголов, средиземноморских фарфоровых статуэток, мраморных богинь в соблазнительных позах; сразу у входа была устроена претенциозная молельня. Три спальни, четыре крора[9] на рынке недвижимости.

Мальчишку я возненавидел с первого взгляда. Неправильный прикус, сальное лицо, свиные глазки. Ничуть не похож на настоящего Рудракша – грозное, всеведущее и всекарающее воплощение Шивы.

Я к нему несправедлив. Знаете, за что я на самом деле его невзлюбил? Абсолютно ни за что. Он был самый обыкновенный. Ничем не примечательный. Восемнадцатилетний. За предыдущие пять лет я таких перевидал сотню.

– Итак, – сказал отец Руди. Глазки его бегали на поросячьей физиономии, полные онанизменных фантазий о том, как ловко у него получится нагнуть меня по цене.

– Итак, – сказала мать Руди, словно в мире полно занятий лучше: обсуждать со свекровью свой брак, или заниматься йогой, как белые, когда с тебя Гангом льет пот (Гангом? да я острослов!), или, что хуже всего, обсуждать свои надежды, страхи и устремления.

Слава богу, предварительные ласки оказались недолгими. Я немедленно перешел к делу и принялся себя расхваливать.

«Рамеш Кумар – консультант по образованию». Так написано на моей визитке.

Хотите, чтобы ваше дитятко набрало девяносто девять и четыре десятых процента, поступило в Индийский институт технологий и помыкало нами? Приходите ко мне. Хотите, чтобы ваша расгуллечка[10] получила высший балл на государственном экзамене и начала неминуемое восхождение к начальственному кабинету на Уолл-стрит в Лондоне или, не дай бог, если вдруг что-то пойдет не так, в Бангалоре? Я тот, кто вам нужен. Любой экзамен, любой предмет, всего лишь месяц. Или я верну вам деньги. И ведь все клиенты пытаются заполучить их обратно, все до единого.

«Вы набрали на одну десятую процента меньше, чем обещали». «Он поступил всего лишь в Вассар»[11]. «Сын тетушки Рупы сдал лучше, причем самостоятельно». Все это я уже слышал.

Я один из лучших подставных экзаменующихся в Дели, а значит, один из лучших в мире. Мои единственные конкуренты – китайцы. Там, должно быть, тысячи таких, как я, двигают карьеры мордатых отпрысков партийных бонз под вечным страхом того, что им пустят пулю в затылок или упрячут в какой-нибудь лагерь, где «перевоспитывают» мусульман, или, того хуже, отправят в Шэньчжэнь на фабрику по производству айфонов – ну, такую, с сетками от самоубийц[12].

Вот уж кто умеет заставить людей работать, так это китайцы. Ей-богу, за ними будущее. Ребенок западных богачей, да пусть даже индийских, если завалит экзамен, пойдет в социальные предприниматели. Китайский? Завалит экзамен – пойдет на фарш.

Мы, консультанты, будь то смуглые, черные или желтые, – побочный продукт сраной западной меритократии. Без нас не обойтись. Мы смазываем шестеренки. Благодаря нам работает этот мир, где человек человеку волк. Благодаря нам получают стипендии Фулбрайта[13], научные субсидии и гранты. Мы – личные слуги захвата мира смуглокожими.

Обычно я сижу в своей тесной квартирке, она же офис, на втором этаже в Нью-Дели, потею, потею, и из моих яиц рождаются гиганты промышленности, будущие мировые лидеры, президенты. Я, как и вся наша армия рабов, создаю их из ничего. Быть может, однажды и у нас что-нибудь будет – свои дети, ради успехов которых мы станем давать взятки, громкое имя, при звуках которого все в страхе падают на колени или хотя бы расшаркиваются.

Разумеется, клиентам я этого не говорю. Я не говорю им, о чем мечтаю. Это они говорят мне, чего хотят. Я называю цену. Объясняю, какая мелочь несколько лакхов[14] рупий по сравнению с будущим теплым местечком в «МакКинси» или «БиСиДжи»[15], и их глазки-бусинки от страха и вожделения подергиваются поволокой, как будто они смотрят порно. Потом клиенты обязательно пытаются сбить цену, словно я деревенская портомойка, пятнадцать лет не получающая от них прибавку, а не человек, который держит в руках будущее их сына.

Носи я костюмы, они побоялись бы меня нагибать. Но костюмы должны быть итальянские или французские. Наденешь индийский – быстро учуют и нагнут тебя еще ниже.

Костюмы. Вот о чем я думал, пока дорогой отец Рудракша, Вишал Саксена (сильная фамилия, мужественная фамилия) буравил меня глазами, раздумывая, за какие гроши удастся меня заполучить. Трюк с доставщиком пиццы устарел. Пора менять имидж. Надо будет поговорить с портным.

– Рудракш, – произнес мистер Саксена, и парнишка всхрапнул, словно спал на ходу и его разбудили.

– Пап, ты же знаешь, мне не нравится э…

Но под взглядом отца тут же умолк. Вот они, индийские родители. До сих пор такие. А лет двадцать назад сынку вообще влепили бы пощечину за то, что осмелился открыть рот.

Губы у мистера Саксены были пухлые, красные, точно у киноактрисы, и это совершенно не вязалось с его обликом. А вот у его жены вовсе не было губ – и кто посмеет ее обвинить, с таким-то мужем? Она, поди, поджимает их с самого дня свадьбы.

Жена мгновенно вмешалась, словно хотела побыстрее меня спровадить и велеть слугам окурить благовониями скрипучий, накрытый целлофаном диванчик, на котором я сидел.

– Руди хочет в Кремниевую долину, делать карьеру в венчурных инвестициях, – сказала она таким голосом, что сразу стало ясно: на самом деле парню этого вовсе не хочется. – Нам нужны лучшие результаты на Всеиндийских выпускных экзаменах. Руди войдет в первые десять тысяч, или вы вернете нам деньги, – она выговорила это медленно, слоги один за другим отразились эхом от изысканного мрамора и деревянных панелей в духе Кхаджурахо[16] – так медленно, будто я кретин.

Я кивнул неспешно и учтиво. Если хочет, пусть думает, что я готов перед ней пресмыкаться.

Выражение лица у нее было соответствующее положению. Снисходительное. Примерно такое: «Мы теперь покупаем одежду в торговых центрах, а не на Палика-базаре[17]. Да и кто туда ходит в наши-то дни, сестричка, ну правда? Ах, вы с мужем? Ой». Но все равно было видно, на что она способна. Ее лицо рассказывало о непринужденном превосходстве верхушки среднего класса. Она была искренней в своем высокомерии. В этой стране нужно бояться лиц, которые выражают одно, хотя на деле должно быть другое. Видишь участливого и любезного инспектора полиции или услужливого чиновника, и сразу понимаешь, что влип.

Всеиндийские экзамены – вещь серьезная, их сдают сразу же по окончании школы. Есть и другие экзамены, они идут круглый год, и для юристов, и для военных, и для гребаных туалетных инспекторов, но всеиндийские – самые сливки, мой основной источник дохода. Они открывают двери в лучшие университеты, самое светлое будущее, самую легкую жизнь. У меня был весь комплекс всеиндийских экзаменов из пяти частей. Я предлагал обычные экзамены на хинди и английском, хотя их и так может сдать любой дебил. Но моя специализация – математика, экономика и финансы – экзамены, которые помогают сбежать из Индии. А вообще я сдавал любую комбинацию по требованию клиента – гуманитарные, естественные науки – без проблем, где угодно и когда угодно.

Если вы попали в тысячу лучших, ваше будущее обеспечено. Можно смело рассчитывать на особняк в Нью-Джерси, внедорожник «Шевроле» и детей-скрипачей, на чьи концерты вы все равно не будете ходить.

Портреты тех, кто попал в сотню лучших, лепили на здания школ, которые их воспитали. Учителя их выступали по ТВ, словно лично руководили успешной операцией по разделению сиамских близнецов или арабо-израильскими переговорами о мире. А потом взвинчивали цены и выпускали собственные гребаные образовательные программы.

Десятка лучших? Эти моментально становились знаменитостями.

Но нужно тщательно выбирать клиентов. Если обманут и не заплатят, весь годовой доход псу под хвост.

Эти ребята, однако, явно были слишком жадными, а значит, их можно не бояться. Опасаться нужно тех, кто заводит разговор о традициях и дхарме, называет вас «бета»[18] и несет прочее дерьмо. Вот от кого надо бежать. До сих пор с содроганием вспоминаю сына заместителя мэра. Как же на меня орали. Ужасно неприятно. Больше никаких политиков.

У меня была подробная анкета. Номер карточки социального страхования, уникальный идентификационный номер, доход, легальный и нелегальный, школьная успеваемость, лицо, которое может все это подтвердить. Я платил человеку из налоговой, чтобы он проверял данные. Все мои клиенты из среднего класса по мелочи нарушали закон. Взятки за разрешение на строительство, за то, чтобы детей приняли без экзаменов в частную школу, чиновникам – чтобы приписали детей к низшей касте (тогда можно пойти учиться по квоте) – словом, обычное мелкое жульничество, которое и сделало эту великую страну такой, какая она сейчас: так молоко с пестицидами обеспечивает детям стойкость характера и пожизненные поведенческие расстройства.

Всем известно, что возвеличило Индию. В Китае правят коммунисты, Си дада[19] и его подельники, у Европы есть пьяццы и художественные галереи, у Америки – сила, сиськи и деньги. А у нас демократия. Мы спорим, не переставая. Мы несем вздор восьми тысяч разновидностей, мы оскорбляем друг друга, мы добиваемся своего. Это страна сделок. Это страна переговоров. И пусть каждый кирпич обожжен лишь наполовину, каждое здание не отделано изнутри и держится скорее не на цементе, а на вере, однако мы его строим за полцены и вполовину быстрее, чем требовалось.

Мы подписали контракт. Я забрал стопку учебников парня. И меня выставили с черного хода. Я отправился домой, готовый потратить месяц на то, чтобы зарядить мозги и, питаясь фастфудом, пробить дорогу к лучшей жизни себе и будущим поколениям Кумаров, которые будут ставить мне памятники и на молитвенных собраниях называть «покровителем нашего рода», человеком, заработавшим семейное состояние и покрывшим фамилию славой.

* * *

Вообще-то, чтобы объяснить, каким образом я превратился в растерянную, беспальцевую тушу, нужно вернуться в далекое прошлое и воскресить историю моего детства. Сколько себя помню, родители мои были бедны. Давным-давно ходили слухи (наверно, как в любой семье), что некогда мы были поэтами, или вели свой род от завоевателей-греков, или англичан, или русских – и что бедность наша – явление временное. Однако нет ничего более постоянного, чем временное.

Мы торговали чаем. Из поколения в поколение мы продавали это дивное ароматное растение, этот покоритель моголов и слуг, любому, кто…

Ну ладно, в конце концов, мы и правда стали торговать чаем, но начиналось все иначе. Отец мой строил дороги. Потом сорвал спину, ладони он сжег к чертям еще до моего рождения – скорее всего, по пьянке упал в чан с гудроном. Перчаток-то в Индии нет. Помню, как он заботливо прятал пальцы, когда подтыкал мне на ночь одеяло… Ну ладно, хорошо, он меня бил. Тыльной стороной кисти по губам – удар, прославивший Индию на весь мир. Но рука его, застывшая вывернутой клешней, с негнущимися пальцами, сведенными мышцами, блестящей от шрамов кожей, усиливала удар, который причинял мне невообразимую боль, словно отец и не рукой бил, а специальным приспособлением, которое доставал, когда ему заблагорассудится.

Прекрасное начало для жизни, полной мучений.

Матери я не знал. Она умерла в родах. Мой отец за всю жизнь не сказал о ней доброго слова. Как-то раз я чем-то его достал – то ли потерял перец, то ли у меня молоко убежало, – и он сказал: «Дурак, весь в мать. У нее были коровьи глаза и длинные ресницы. А впрочем, чему я удивляюсь». Покупатели его рассмеялись, а он так мне врезал, что его рука разболелась еще больше, и он возненавидел меня еще сильнее.

Обычно чайным киоскам дают имена – «У Сингха» или «У Лалита», но наш не назывался никак. Я думал, что его все знают как «Киоск, хозяин которого ненавидит своего сына», ну знаешь, бхай[20], тот, у Кашмирских ворот…

Что еще? Я?

Нет смысла меня описывать. Я был мелкий, с большими карими глазами. Сейчас я покрупнее, и у меня все такие же большие карие глаза. В детстве я ходил в джинсах, которые до меня носили еще человек семь, так что штаны совершенно протерлись в паху, и пластмассовых шлепанцах: эти были мне настолько малы, что приходилось поджимать пальцы. Представили?

Мы с отцом теснились в однокомнатной бетонной скорлупке: свернуть в переулок, потом в другой, потом еще в один, далеко от тех мест, которые западные гиды именуют «настоящей Индией» – с горами специй, женщинами в манговых сари, пахнущими благовониями и маслом для волос, мужчинами, которые ведут за собой упитанных важных коров; тех самых мест, где белые выходят из джипов с кондиционерами и восторгаются видами и звуками.

Эта Индия – моя Индия – пахнет дерьмом. Она пахнет протухшей страной, все мечты которой свернулись, слежались, точно прогорклый панир[21]. Она пахнет так, словно жители ее дурманят себя каннабисом, алкоголем и благовониями, и существуют лишь для того, чтобы обращать кукурузу, пшеницу и рис в младенцев и дерьмо. Пьешь, играешь в азартные игры, смотришь крикет, делаешь ставки – на деньги, которых у тебя нет, – линчуешь мусульман, лупишь детей, они вырастают, и все повторяется.

Каждое утро мы с папой ходили в храм. Этого у хромого старого лунда[22] не отнять. Он всегда был очень религиозен – одно из единственного, что я потрудился унаследовать от него, и по сей день стараюсь ходить в храм при первой возможности.

Каждое утро он звонил в колокольчик у ворот храма (прочие родители сажали детей к себе на плечи, чтобы они позвонили, а мой?), и мы разувались, надеясь, что до нашего возвращения обувь никуда не денется. Папа бросал пайсу-другую[23] в ящик для пожертвований; даже тогда, еще до того, как в Индии появилась инфляция, «Макдоналдсы» и детишки с американским акцентом в торговых центрах, это были сущие гроши. Наскоро кланялся богине[24], которая с мрачным ликованием взирала, как ее тигры рвут в клочья демонов и людей, глазеющих на ее сиськи. Я молился, чтобы отец меня больше не бил, а еще о деньгах и о том, чтобы сбежать. Папа просил успеха в чайной торговле, чтобы он не подцепил сифилис и чтобы его единственный сын не вырос полным придурком.

По крайней мере, мы просили чего-то реального, осязаемого. Все лучше, чем, как некоторые, каждый день тратить десятки миллионов рупий, молясь о том, чтобы дети выросли хорошими людьми, выступали на конференциях TED[25], были счастливы в браке и прочая ересь богатых.

А потом мы приступали к торговле. С первыми лучами зари. Рядом с менялами, что дурачат западных туристов у Кашмирских ворот. Мы катили свой чайный лоток, выцветший, с облупившейся краской, по узким улицам в ядовитом смоге, а вдали, точно призраки, вопили ночные сторожа, молочники, прачки – перешучивались, рекламировали свой товар, угрожали.

Тележку вез отец, прицепив к велосипеду. Он вытягивал ноги, когда колесо попадало в рытвину и летели брызги. Все его мышцы работали сообща, и от макушки до пят он казался одним большим механизмом, что превращает алкогольное топливо в деньги. Я трусил за ним по пятам, как бешеный пес за кулем мяса, поглядывал на тянущиеся над головой, переплетающиеся и расходящиеся провода, на самолеты, летящие в аэропорт. Когда мы наконец добирались до закрепленного за нами места, которое папа выторговал легкими уговорами и своими фирменными крепкими ударами, мне всегда приходилось соскабливать с подошв грязь, которая через миллионы лет спрессуется в нефть.

Мы были на самом краю старого Дели, где Средневековье сменяется настоящим. Мимо нас по дороге пролетали нетерпеливые усатые дядьки на мотоциклах, державшихся на скотче и молитвах. Женщины следили за своими сумочками и сжимали ключи, как нож, чтобы поцарапать любого мужчину, который осмелится подойти слишком близко. Рикши везли в школу моих ровесников, по пять детишек на одного: в серой, синей, зеленой форме, сопливые, волосы зализаны маслом, в пластмассовых коробочках – завтрак, приготовленный любящими родителями, – чапати[26] и вегетарианский карри.

Это был их мир – Индия, что на сто лет опережала нашу. Я видел ее лишь мельком, дважды в день. Мне никогда не стать ее частью.

Мы принадлежали к самым низам среднего класса. У моего отца было свое дело, что правда, то правда, которое мне предстояло унаследовать. Мы не голодали, не были далитами[27] или бездомными, но и добиться чего-то большего нам было не суждено. Серьезные общественные движения обошли нас стороной. Независимость, социализм, капитализм – для нас все едино. Моя жизнь сводилась к тому, чтобы молоть специи для чая.

Даже сейчас, через десять лет после того последнего дня, когда я послал отца на хер, я до сих пор помню эту смесь. Три порции зеленого кардамона, три порции фенхеля, две порции гвоздики, две порции кассии, полпорции перца горошком, полпорции черного кардамона. Ваш покорный слуга молол их каждый день, каждый час, каждую плавящую мозг минуту, все свежее, на заказ. И не дай бог ошибиться. А то получишь понятно что.

Камень, которым я измельчал специи, был слишком велик для мальчишки – крупный, тяжелый, темно-серый, в тонюсеньких белых прожилках, испещрявших его, как целлюлит ляжки политика. Целыми днями, сгорбившись позади лотка, я растирал специи в пыль, так что к вечеру спину сводило от боли. Ночами мне снились кошмары, будто я превратился в горбуна, и тогда в кромешной темноте, пока не проснулся отец, я пытался выпрямиться, дотянуться ладошками и ступнями до Китая и Пакистана: так жители Запада на заре занимаются бикрам-йогой, чтобы избавиться от люмбаго.

– У нас никаких готовых специй, сэр! – выкрикивал мой отец. – Вон мой сопляк мелет все свежее. А ну, крысеныш, покажи джентльмену свои мышцы! Ха-ха!

Иногда в смесь – разумеется, ненароком – попадали и насекомые, щепотка грязи, капля слюны.

Моей ненависти хватило бы, чтобы превратить Индию в мирового лидера возобновляемой энергии.

– Горячий чай! Свежий чай! Чай с имбирем для больных! Чай с молоком для унылых! Гарам![28] Гарам! Весь день, каждый день! – часами кричал папа, не умолкая, никогда не срывая голоса до хрипа. Когда торговля шла ходко, он пел песни из фильмов, хвалил богов, хвалил Индию, рассуждал о том, что Народная партия[29] обязательно проиграет выборы, что все наши крикетисты толстые и никчемные, словом, из кожи вон лез, чтобы заглушить миллионы своих конкурентов. Я представлял, что у каждого из них тоже есть ненавидящий сын, и однажды мы объединимся и перережем глотки нашим отцам, обагрим молоко буйволиц кровью и упьемся чаем отцеубийства.

Изо дня в день папа стоял за выцветшим медным котлом, пламя бунзеновской горелки согревало ему яйца, кипятило молоко, разбавленное водой – совсем чуть-чуть, чтобы никто не догадался. До сих пор не переношу ни запаха раскаленного жира, ни вида вздымающейся молочной пены. Раз в пять минут я передавал ему растолченные, размолотые, мерзкие специи. Аккуратно протягивал закрытую банку сахарного песка, слипшегося от влаги – шлеп-шлеп, чего копаешься, ну вот, ты его уронил, теперь в него заползут муравьи! – сукралозу для свежераздобревших богачей, чашки, кружки, бутыли, различные чайные смеси…

У нас их было шесть. К каждой банке была приклеена вырезанная из газеты картинка с богом или богиней, которые им покровительствовали. Одна сулила богатство, вторая – здоровье, третья – что ваши чресла произведут на свет множество сыновей, четвертая – любовь, ласки и внимание той пухленькой секретарши из приемной, которую вы решили трахнуть на стороне. Как вы уже догадались, содержимое в них насыпали из одного и того же горшка. В любовный чай мы добавляли чуть-чуть фальшивых лепестков розы, просто для цвета. И накручивали пятьдесят процентов. Пятнадцать рупий за чашку! Представляете? Грабеж среди бела дня! Никто никогда его не заказывал, но все же! А впрочем, лучше уж мы, лучше наш невинный обман, чем китайцы: они режут тигров, чтобы приготовить чай, повышающий потенцию не хуже виагры, и фермеров, чтобы украсть у них роговицу.

Каждый день с рассвета до заката я торчал за лотком. А ведь мог бродить по старому Дели, бегать по тенистым переулочкам и заброшенным хавели[30], толстые стены которых не способны были противостоять британским пушкам, мог воровать на базаре плесневелые книги, слушать, как сговариваются воры, грабители, хиджры[31], узнавать мистические тайны из стихов иссушенных суфиев, делать ставки липкими рупиями на кошачьих, собачьих, петушиных, человечьих боях; я же вместо этого день-деньской молол специи и терпел побои.

Зато мои пальцы пахли ароматическими смесями, которые ныне встретишь во всех лучших домах: эти смеси еще обычно называют «Восточная фантазия» или «Этническое приключение». Хоть что-то.

Иногда мне перепадал выходной. Не по случаю установленного правительством очередного мультикультурного праздника, а просто день, когда папа напивался и я не мог его добудиться. Приходилось расталкивать его изо всех сил – не пропускать же рабочий день потому лишь, что не сумел разбудить отца? Ведь тогда он тоже даст тебе изо всех сил.

В такие дни я ходил в школу. Там я узнавал о мире за пределами Дели. Я учился читать и писать. Я был послушным мальчиком. С головой уходил в книги. Хоть фотографируй на плакат для какого-нибудь благотворительного фонда: очередной кривоногий ребенок прочитал четыре страницы «Очень голодной гусеницы»[32], и все его беды испарились, «он перенесся из своей несчастной жизни в мир фантазии».

Торговля шла хорошо, но я не знал, куда девались деньги. У меня отродясь не водилось ночного горшка, а у папы – тем более. Он предпочитал ссать на двери своих врагов и подпольных ростовщиков, или даже им в лицо: так он говорил вечерами, когда напивался и принимался хвастаться – сколько женщин он покорил в славной юности, сколько шей переломал!

По бабам он таскался регулярно. По дому же не делал ничего. Кто меня обстирывал? Где мы брали мыло? Еду? Я редко видел, чтобы отец готовил. Какую домохозяйку он обаял? Какая уличная девица отдавала нам свой ужин?

Где он родился? Не знаю.

Что из него вышло? Увидите.

Телевизора у нас не было. Даже у самой нищей семьи был хоть плохонький, черно-белый, но не у него. Только радио, которое орало, объявляя счет в крикетных матчах, чтобы он мог делать ставки. Тендулкара[33] удаляют с поля – Рамеша[34] бьют. Сехвага[35] удаляют с поля – Рамеша бьют. Дравида[36] никогда не удаляли. Он мне нравился.

Кухни тоже не было. Только маленькая газовая горелка, на которой отец, если на него находило вдохновение, готовил чапати – обычно это случалось, когда к нам приходила женщина.

Ютились мы в самой дешевой, самой дрянной комнатенке, которую ему удалось найти.

Стоял две тысячи пятый, но мы жили так, словно на дворе начало двадцатого века. В две тысячи пятом американцы в своих ипотечных флоридских квартирах дрочили на Джессику Альбу, не догадываясь о том, что будущее за черными, желтыми и смуглыми. Даже в нескольких километрах от нас дебилы-подростки имели айподы и слушали «Блинк-182», а мы что делали?

Ничего. Денег у нас не водилось. Мы не голодали, нет, но… Разве же это жизнь. Ни одной праздной минуты. Все время чем-то занят: покупаешь чай, продаешь чай, дуешься, плачешь, мелешь специи и понимаешь, что никогда ничего не добьешься. Я ужасно боялся, что однажды в буквальном смысле превращусь в собственного отца: рука моя скрючится клешней, как у него, на груди вырастут темные волосы, как у него, глаза, лицо и мозги станут как у него. Может, и превратился бы. Сегодня я мог быть таким же нищим злым ничтожеством…

Но это история не о бедности. Это история о богатстве.

Два

На чем мы остановились? Ах да, я в очередной раз ввязался в ежегодную авантюру с экзаменами. Тогда я даже не подозревал, что новый клиент, Руди, изменит всю мою жизнь.

Вторая встреча с парнишкой прошла не лучше первой. Он разозлился, что я не принес пиццу. Я разозлился, что так мало получу. (Миллион триста тысяч ганди – и я еще недоволен! Господи боже мой, да за эти деньги можно купить целую деревню бихарцев[37] – мужчин, женщин, мальчишек и девчонок, и распоряжаться ими по своему усмотрению. Наверняка некоторые так и поступают.)

Десять лет назад я стал бы его репетитором. Мы бы вместе взрослели, изучили достоинства и недостатки друг друга… и прочая западная чушь. Он бы хвастался мне успехами в учебе, и я ласково ерошил бы его волосы. Он дарил бы мне цветы и конфеты.

Теперь же я должен был выдать себя за него. Наверное, это и есть прогресс.

Начали мы с гардероба. Я схитрил, соврал родителям Руди, что важна каждая мелочь: «Неужели вы хотите, чтобы из-за неправильной одежды у него возникли проблемы на экзамене?» В конце концов родителям пришлось раскошелиться еще на несколько тысяч рупий – купить одежду и обувь. Никто и никогда не обращает внимания на одежду, но родители готовы поверить во что угодно. Каждая моя вещь – напоминание об успешно выполненной работе, об отпрыске, которого отправили в лучшую жизнь, об очередных жадных родителях, у которых я выманил пару-тройку драгоценных пайс. После объявления результатов семьи проникались ко мне такой благодарностью, что в следующие несколько дней можно было уговорить их выписать чек на любую сумму, а вот через недельку они снова принимались жаться – столько расходов, машина, дом, летняя практика в Google.

Рудракш. Руди. Как вам его описать? До денег, до костюмов Армани, до рекламных плакатов отбеливающего крема и диетологов, борющихся с его метеоризмом из-за колы и фастфуда?

Ничем не примечательное лицо. Очень североиндийское лицо. Уттар-Прадешское лицо. Лицо, каких в деревнях сотни миллионов. Лицо, которое никто не выберет в Тиндере. Лицо, из-за которого сговоренная невеста откажет после первой же встречи. Маслянистое лицо. Ладони, скорее всего, липкие; к счастью, я ни разу не пожал ему руку. Единственный спорт – настольный теннис. Бадминтон? Слишком сложно. После школы перекусывает уличной едой, в животе, яйцах и крови сплошь голгапа[38] и радж качори[39]. Родители на Дивали дарят книги о правильном питании.

Волосы у него были длинные, жирные, нечесаные, словом, как у любого богатенького подростка, которому не хватает самоуважения. Если бы я по-прежнему носил парики, скопировать его прическу не составило бы труда. У меня их десятки, пятнадцать тысяч рупий штука, все разной длины, из настоящих волос, которые не знали ни мыла, ни шампуня. Я ни разу не спрашивал у продавца, настороженного мужчины из запущенной лавки в восточном Дели, где он их берет.

Но теперь перед экзаменами я особо и не стараюсь замаскироваться. Больше не переигрываю. Я заработал себе репутацию. Люди думают, что я притворяюсь, веду себя как кинозвезда. Коллеги-консультанты, завидев меня, разражаются напыщенными монологами, точно из фильмов семидесятых годов.

Подростком Руди только и делал, что валял дурака. Дни напролет играл в компьютерные игры. Ночи напролет дрочил. Спросите его, чему он учился, и он вздохнет. Тогда, до славы, денег и женщин, до того, как он стал Первым Мозгом Бхарата[40], Человеком, который знает все, Набобом учености, он был еще невыносимее, потому что тогда он был заурядным индийским пареньком из среднего класса, а они способны довести человека до самоубийства, один-единственный раз закатив глаза.

Сперва мне пришлось провести с Руди три дня, чтобы выяснить, что он знает.

Эти три дня стали пыткой. Мы листали учебники, которые он толком не открывал – на корешках ни трещинки, в тексте ни ожесточенных подчеркиваний, типичных для индийского школьника, ни чернил, расплывшихся от слез, ни жирных пятен от перекусов во время ночной зубрежки.

Раз в пять минут мне приходилось напоминать ему, что вообще-то нужно повнимательнее относиться к моим вопросам об учебе, об успеваемости, обо всем, чего я не знал.

– Твои родители платят за это хорошие деньги, – говорил я.

Пять лет назад эта фраза еще хоть как-то действовала на детей, но Руди только стонал и продолжал тупить в телефон, смотреть гифки и всякую хрень на Ютьюбе, отражавшуюся в залапанных стеклах его очков.

В углу его комнаты, у стенки темного шкафа, стояла гитара, к которой, похоже, никто никогда не прикасался. Такие шкафы есть в каждой делийской спальне, бедной ли, богатой: в них обычно висят старые шали, траченные молью подвенечные платья, старомодные шальвар-камизы[41] и твердые чемоданы образца тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, которые рука не поднимается выбросить, потому что, сколько ни имей денег, а история Индии учит, что в любую минуту может случиться жопа и вам придется бежать. А может, мы просто жлобы. Не знаю.

На полках высились пыльные стопки западных дисков, наверное, это дерьмо кто-то из родственников привез из Канады, когда это еще считалось крутым: можно похвастаться перед соседями, как вам славно жилось в Ам’рике. Социальных сетей тогда еще не было, теперь-то мы все в режиме реального времени видим, какие американцы на самом деле тупые.

Руди обильно потел и только и делал, что отвечал на вопросы. На груди у него темнело пятно. Вентилятор, вращающийся над нами с такой скоростью, что сунься – и лопасть отрубит тебе голову, не спасал, только гонял воздух. Новенький кондиционер покоился на полу: его еще не установили – наверняка из-за очередной мутной забастовки.

– Слышь, чувак, – говорил он, когда я слишком доставал его вопросами или не скрывал раздражения. – Хватит, задолбал. Думаешь, это очень легко? Дай отдохнуть маленько.

Задолбал? Чувак? Где уважение к старшим? Пусть я старше всего на пять лет, но все же. Мне двадцать четыре, и я заслуживаю уважения. До чего испортились нравы с появлением смартфонов.

И он продолжал ковыряться в носу, бормотать, смотреть клипы на Ютьюбе и девушек в Инстаграме, которые, по его мнению, выглядели чересчур откровенно.

– Ты только посмотри на нее, – с ужасом и восторгом говаривал он, отыскав фотку подруги одной подруги, которая, сложив губы уточкой, позировала где-нибудь на пляже в Таиланде. – Ну и бесстыдница!

Было ясно как день, что он никогда не прикасался к женщине – даже ни разу не разговаривал.

Постепенно стала вырисовываться гора работы размером с Ханумана[42]. Мелкий говнюк вообще не занимался. Не смог ответить мне ни на один вопрос; толку от него не было никакого.

Родители говорили, мол, «мальчик хороший, ему просто нужно помочь» – ложь в духе «британцы хотят основать одну-единственную факторию». У этого придурка совсем не было мозгов, полный олух, или как там индийские родители в фильмах ругают детей. Только и делал, что валял дурака, слушал «Нирвану» и всякое эмо; подсесть на марксизм или марихуану, как сделал бы на его месте любой уважающий себя подросток, ему не хватало смелости. Никогда меня еще так не тянуло врезать клиенту.

Лучше бы я занялся йогой. Нес бы мистическую чушь о чакрах, арендовал комнаты где-нибудь на ферме неподалеку от Дели, нанял секретаршу, запилил умеренно-дерьмовый сайт в стиле девяностых, чтобы разводить лохов, которые купятся на мою несовременность и простоту, – и готово дело. Белые осыпали бы меня деньгами! Их пробирает понос? Впариваешь им, что это часть просветления и избавления от эго.

В общем, три дня спустя работа закипела. Я взялся за учебу. У меня оставался месяц на подготовку. Достаточно.

Я с головой ушел в учебники, как всегда. Часы пролетали незаметно. Я запоминал все, что читал, словно выжигал на сетчатке, как хозяин – клеймо на корове.

Дома ложился отдохнуть под вентилятором, который гнал мне в лицо струи пыли и сернистого газа, спал без сновидений три часа, и продолжал заниматься, подкрепляясь кофе, колой и алу паратха[43], на которые я накладывал оглушительно-острый ачар[44] из уличных киосков.

Я вел бесконечную битву с плесенью и облезающей краской. Я сам наводил порядок – пусть я средней руки бизнесмен, который своим умом добился успеха, это еще не значит, что я готов позабыть о скромности и нанять уборщицу. Стандартный индийский пол – крапчатый камень – собирал пыль так, словно она вот-вот выйдет из моды. Вытяжка в ванной сломалась, так что запах сырости и гнили в квартире мешался с душком моего дешевого дезодоранта и термоядерной отбеливающей зубной пасты.

Во сне я грезил о деньгах и о том, как ими распоряжусь. Кебабы. Роскошный ужин в «Моти Махале»[45]. Чтобы все сочилось маслом ги. Кондиционер. Новый мопед. Свидания. Шикануть в каком-нибудь ресторанчике в Коннот-Плейсе[46], чтобы в итоге так и не суметь стащить практичные синтетические трусики с девушки – младшего менеджера по работе с клиентами из международной компании.

Я копил деньги. Как идиот-отличник, сразу клал их в банк. На что копил? Мог бы заработать состояние на строительстве, китайской промышленности или биткоинах. Сумит говорил: «Видимо, у тебя просто нет к этому способности. Она вообще мало у кого есть».

Что поделаешь. Я соблюдаю законы. Я осторожен. Я планирую будущее. По крайней мере, раньше планировал.

Моя жизнь не ограничивалась работой.

Я каждый день ходил в храм. Сила привычки, память о побоях. Обязательно жертвовал двадцать рупий – немного, но у меня не было корыстных целей и непристойных желаний, так что, считай, я жертвовал в десять раз больше. В вагоне метро до центра Дели мужчины плавали в собственном поту, точно шарики теста в дахи бхалла[47], и отчаянно пожирали глазами надушенных девиц даже в пять часов утра, когда, казалось бы, стряпня жены должна ограждать их от подобных помыслов.

В гурдвару[48] я тоже ходил. Точнее, заглядывал, как сказали бы англичане, когда позднерассветное солнце играло на золотом куполе Бангла Сахиб[49] и нечем было дышать от запаха ги и кориандра: ворчливые сардарджи[50], обливаясь потом от натуги, готовили дал[51], гоби[52] и чапати на десять тысяч человек.

Потом, если было настроение, я ехал на метро в старый Дели. Проходил мимо рынка Кабутар, где продавали разноцветных волнистых попугайчиков. Клетки громоздились одна на другую, попугайчики гадили друг другу на головы. Кто их покупал, куда они девались – понятия не имею. Разумеется, торговали там не только птицами. Коровы, козы, нескончаемые ряды мотоциклетных шлемов, обернутых для сохранности в полиэтилен, десятки лавчонок с одинаковыми китайскими чемоданами, древесной корой, янтарем, микстурами и мазями из Средней Азии, способными излечить любой недуг. В переулках маячили девицы, манившие вас на разорение и погибель. В общем, место мало чем отличалось от любого торгового центра.

Я недолго бродил по рынку, смотрел, как туристы из Австралии у всех на виду пересчитывают деньги – можете себе представить? – а потом шел в церковь, ту, что неподалеку от Чандни-Чоук[53], самое тихое место во всем Дели. Почти все христиане отсюда давным-давно сбежали, осознав, что на Западе их дискриминируют куда меньше. Остались лишь старики, удалившийся от дел морщинистый священник, витающий вокруг него запах плесени, монахиня с ветхими четками и в очках с толстыми стеклами, похожая на мою давнюю знакомую, в общем, христианский рай, в котором остались лишь дряблые мышцы и дряхлые кости.

Раз в неделю я захаживал даже в Джама-Масджид[54]. Консультантам по образованию не помешает заручиться поддержкой всех высших сил, каких только можно. Не в пятницу, когда из этого места возносили к Аллаху двадцать тысяч воплей – жалоб на сыновей и дочерей, испорченных современностью, и на то, что еще придумают эти шафрановые[55] (то есть молодые люди, преданно служившие нашему прославившемуся на весь мир правительству): то ли устроят погром, то ли стерилизуют всех, кто под руку подвернется, то ли линчуют мусульман, которые, как им кажется, пытаются совратить их невинных дочурок посредством любовного джихада. Лучше бывать здесь в понедельник или вторник, когда группки мужчин с голодными глазами умолкают, если ты проходишь в десяти шагах от них.

Я здоровался с моим любимым попрошайкой, Рамом, который сидел, не шевеля ни руками, ни ногами, у больницы Кастурба. Кидал ему купюру любого достоинства, и он говорил красивым грудным голосом, словно видел меня впервые: «Молодой человек, вы далеко пойдете! Я и сам был таким, когда летал на истребителях в войну семьдесят первого года»[56], – и рассказывал длинную историю о том, как он обгонял пакистанцев на их американских F-104[57], после чего я давал ему еще немного денег, хотя и знал, что все его рассказы – полная туфта.

Разумеется, подавал я вовсе не из бескорыстия и человеколюбия. Он был мне нужен. Я утратил хватку обитателя старого Дели. И теперь, когда я выбился в средний класс, мне требовались уличные соглядатаи. Таким вот образом я старался поддерживать связь с реальностью, чтобы крепко стоять на ногах. Дом есть дом, а я такой, какой я есть.

– Что нового? – спрашивал я, и его хитрые глазки обводили улицу, подмечали серебряное шитье на чадре молоденькой домохозяйки, чуть тронутую снизу ржавчиной раму велосипеда торговца кокосами, игру света на лицах прохожих.

– Да ни хрена, – отвечал он.

Но я все равно не отказывался от его услуг – так, ради приличия. Вдруг однажды понадобятся.

Потом его обступала уличная ребятня и кружила, раскинув руки в стороны. Сопливые самолетики дергали меня за штанины, мол, дай денег, я кидал им монетку-другую и следил, чтобы не дрались.

Потом завтрак – пирожок с бараниной в кафе – и домой, чтобы просидеть за учебниками еще восемнадцать часов.

* * *

Старый Дели кажется настоящим, чего не скажешь о Нью-Дели. Он спокойный, укромный, докапиталистический. Но только с виду. Дели – это восемь разных городов[58] (в зависимости от того, кого вы спрашиваете) – каждое новое здание-победитель попирает останки предшественника; или два – богатый и бедный, как говорят уроженцы Запада; или один, где все мы теснимся задница к заднице; или тридцать миллионов, считая обитателей подземных переходов, жертв голода в Бихаре, которого, если верить правительству, не было вовсе.

Как по мне, Дели вовсе не существует – ни бедного, ни богатого, ни старого, ни нового, ни могольского, ни британского, ни индийского: деньги приходят, деньги уходят, строят дома, роют метро, пальцы есть, пальцев нет. Это мираж. Множество улиц, кварталов, этнических анклавов, которые совершенно случайно оказались рядом.

Рынки. Кафе. Чандни, мать его, Чоук. Нельзя сказать, что все это места моего детства. Я их видел, только когда выбирался из-за чайного лотка. Раньше у меня просто не было свободного времени. Встаешь, идешь в храм, выносишь лоток, делаешь чай, слушаешь, как покупатели клянут очередь, лишний вес, супругов, детей, потом идешь домой, ложишься спать. В свободный день, благословенный свободный день, может, сходишь в школу, собак погоняешь, пожалеешь себя. Вот и вся моя жизнь.

И все из-за чая.

Терпеть его не могу. У меня от него раскалывается голова и колотится сердце, как у живущего в Америке подростка-индуса, чьи родители узнали, что он встречается с чернокожей. Поэтому мне так трудно проводить время с товарищами по нашей прекрасной профессии. Они пьют только чай. Хлюпают, сплевывают, хлебают его так быстро, точно соревнуются друг с другом. Не то чтобы с ними было о чем говорить, с этими детьми сукиных детей, но они, как никто другой, умеют раздобыть экзаменационные билеты, и если повезет, расскажут: какого полицейского обходить стороной, в каком экзаменационном центре идет кампания против коррупции. Одно из тонких мест в земной коре, где извергается жар со дна общества.

Поэтому время от времени я отваживался заглянуть сюда, в чайную в лабиринтах переулков за Каркардумой[59], где собирались все бывшие учителя мира, сбежавшие от позора.

Восточный Дели – серая клякса на гугл-картах, с маленькими выгоревшими от солнца парками, где все фонтаны пересохли еще в девяносто четвертом, а в крикет играют не по правилам белых; да и в реальности это место выглядит не лучше.

Восточный Дели – самое грязное место в мире, как скажет вам «Нью-Йорк Таймс» или ВОЗ, такое грязное, что их хиленькие трехзначные приборчики зашкаливают и выходят из строя. С загрязнением я еще могу смириться. А вот от вони специй и кипящего коровьего молока – запахов моего детства – я зажимаю нос, но все равно торгуюсь и веду дела.

Восточный Дели – место, которое я зову домом.

Дайте-ка я опишу человека, которого знал лучше всех, пусть даже и потому, что рассчитывал однажды его обойти.

Сумит был из тех, с кем следовало держать ухо востро. Акула. Тонкие, острые, как бритва, скулы, голодные глаза, делец, будущий король мира – такие есть за каждым чайным лотком, в каждой задней комнате каждой индийской лавчонки.

Сперва в нос бил парфюм. Как будто грейпфрут забыли на солнце, он подгнил и побурел.

– Так и заказываешь парики, а, Рамеш? – смеялся он каждый раз, завидев меня.

В тот день я рискнул задать кое-какие вопросы о проектах новых мер по обеспечению безопасности государственных экзаменов, чтобы знать, что к чему в стремительно меняющемся мире образовательной имперсонации. Западные профессионалы собираются на выездных семинарах. Я ходил к Сумиту.

– А, Рамеш? – сказал очередной чамча[60] из свиты Сумита. Они носили майки без рукавов, как их господин и повелитель. Перед ними всегда стояли большие прозрачные бутылки с креатином[61] или еще какой-нибудь западной бурдой. Видел я селфи Сумита. Качает мышцы в спортзале с зеркалами от пола до потолка, устроенном в подвале частного дома в Вайшали[62], где только и разговоров что о тренировках актеров «Марвел» и добавках для роста волос. В социальных сетях – селфи с тренировок и дурацкие фразы: «Провалил планирование – планируй провал», «Путешествие в тысячу миль начинается с первого шага» и прочая бредятина, которую несешь, когда тебе исполняется сорок и девушки начинают звать тебя «дядей».

А еще от них всех несло этим чертовым парфюмом, как от гигантского надушенного облака, края которого вдобавок смазаны гелем для волос.

Сумит заметил, что я принюхиваюсь.

– «Пако Рабан». Хочешь купить? – спросил он, и в ладонь ему, словно из ниоткуда, тут же вложили флакончик.

Я закатил глаза.

– Дела идут хорошо, брат? – допытывался он. – Переходи работать ко мне, Рамеш.

– Это еще зачем? У тебя проблемы? Тебе понадобился управленец? Поддельный парфюм приносит мало денег?

– Ха! Рамеш, Рамеш, Рамеш, все бы тебе шутить.

Сумит, как всегда, был чрезвычайно горд собой. Лучился самодовольством. Он точно знал, кого подмазать, какой заминспектора не станет задавать вопросов, какой чиновник-должник выдаст учебный план, к какому экзаменатору лучше обратиться. Он мошенничал на экзаменах по вождению, на вступительных экзаменах, на собеседованиях. Дальше, наверное, начнет подделывать профили в Тиндере для всех не склонных к романтике жителей Дели, Ромео с мопедами, недотраханных мужиков с масляными волосами, кучкующихся в каждой кофейне и на каждом уличном рынке.

Он собирал своих подлипал из числа тех, кто завалил государственные экзамены, на которых десять тысяч человек боролись за одно чиновничье место в управлении коммунального хозяйства, или должность билетного контролера, или чистильщика сети канализации, и попал в наш мир. Они были умны, но один из десяти тысяч? Теперь они сдавали экзамены за восемнадцатилетних, такие, что ночью разбуди – ответят.

Все они подражали Сумиту – внешне, ожидая, что и внутреннее приложится: так наше правительство строит синкансэны[63], рассчитывая, что мы превратимся в Японию.

Звонил телефон, и Сумит говорил слишком громко: «Всего двадцать тысяч, дядя? Я обычно работаю с партиями покрупнее», – и все, присвистнув, дивились его сноровке и его импортным сигаретам.

А он продолжал забрасывать меня оскорблениями:

– Никогда не понимал, Рамеш, как ты ведешь свой маленький бизнес. Ты же застрял в прошлом. У тебя хотя бы Твиттер есть? Подписывайся на меня, будешь влегкую зарабатывать пятьдесят тысяч в месяц.

– Пятьдесят тысяч! – повторял кто-нибудь из его шестерок.

Меня это бахвальство начинало раздражать.

– Пятьдесят тысяч, ха! Эти уроды из Грин-Парка заплатят мне миллион триста тысяч. Съел? Так что возьми обратно свои шутки о париках и засунь в свою сраную жопу.

– У меня есть знакомые со связями. И с деньгами. Они способны по щелчку пальцев разрушить всю твою жизнь. – Сумит примолк, чтобы не начать читать проповедь, точно из пиратской копии книжки об осознанности.

– Сумит, мою жизнь может разрушить даже торговец кебабами – достаточно одного-единственного тухлого галути[64] из баранины. У меня тысячи таких знакомых.

– Я вообще-то стараюсь быть вежливым, – ответил Сумит.

– Не нужна мне твоя вежливость. Интересно, каково это – торговать поддельными правами по тридцать тысяч рупий? Тебе нравится командовать своими шестерками?

Подлипала поморщился. Впился маленькими глазками в Сумитовы часы «Касио», в его джинсы и «Самсунг». И начал мечтать. Большая ошибка. Представьте, что вас окружает столько отчаявшихся людей. Паршивая схема для ведения бизнеса.

– Сколько за последний год у тебя было клиентов? Два. А в следующем сколько будет? Тоже два. У тебя нет амбиций, Рамеш. Ты из года в год делаешь одно и то же. Так и останешься мелочью, сколько ни зарабатывай. Тебе бог дал такие мозги, и как ты ими распорядился?

– Миллион триста тысяч ганди. Куда больше, чем ты заработаешь на подделке продуктовых карточек[65]. Вообще-то, – добавил я, напуская на себя деловой тон, – я пришел спросить про новые проверки безопасности, о которых поговаривает правительство. Скажи мне, чего ожидать, о великий и могучий помощник заместителя министра среди знающих.

– Только такой дурак, как ты, принимает правительство всерьез, Рамеш-бхай. Проверки безопасности? Думаешь, у них есть время этим заниматься?

Мы еще чуть-чуть попрепирались, пытаясь вытянуть друг у друга информацию, как-то договориться. Единственный доступный нам способ общения.

Таких, как мы, сотни тысяч – молодых и беззаботных, старых и сломленных, которые пытаются заработать, торгуются не на жизнь, а на смерть, бьют исподтишка, обманывают – в любой из десяти тысяч чайных восточного Дели.

Глупый юный Сумит. Думал, обзавестись сотнями клиентов – гениальный ход. Думал, путаться с гангстерами и гундами[66] очень умно. Но я-то прекрасно понимал: чем больше клиентов, тем больше проблем. Чем больше вокруг тебя молодых голодных ребят, тем больше неприятностей. Я ни от кого не зависел, я был первоклассным специалистом, и моя жизнь меня совершенно устраивала.

Понятия не имею, почему я не уехал из Дели. Постоянно я плачусь, как здесь тяжело – жуткая жара, ужасные пробки, – и даже не попытался ничего сделать. Так что я должен быть благодарен Руди за то, что он наконец-то это изменил.

Дели не шафран. Дели не специи. Дели – это пот.

Ем. Работаю. Когда устаю, ворчу. Так проходили мои дни, когда у меня еще были все пальцы, – до того, как мы с Руди в одночасье разбогатели, до того, как меня возненавидели каждые домохозяйка и домохозяин в радиусе двух тысяч миль.

Я вкалывал до самого дня экзаменов. Вкалывал, как все индийские родители в семидесятые (по их же словам), когда в телевизоре был один-единственный канал и до школы шли пять часов, стараясь не нарваться на мины и педофилов, когда не было снежинок и миллениалов, которые тусуются в групповом вотсаповском чате собственного воображения.

Каждый день я питался фастфудом – покупал на улице чана[67], бхел пури[68] и голгапы – и не поправился ни на унцию. Я рассуждал в кафе о политике, расширении метро, пробках, попрошайках из Бихара, экзаменационных вопросах и, разумеется, загрязнении окружающей среды. А о чем еще говорить? Даже крикет столько не обсуждают. Надо мной посмеивались из-за париков, кривлянья и моих изнеженных белых клиентов.

Я слушал песни из фильмов – о луне, звездах, судьбе, а ночью заказывал на «Алибабе» поддельные «ливайсы» за полторы тысячи рупий. Хватит с меня синтетического дерьма моей юности! Хватит с меня поношенных футболок с «Барселоной» от какого-нибудь избалованного английского или испанского подростка! Теперь-то я был уверен, что мои вещи шьют на той же фабрике в Чунцине, на той самой!

А потом я сдал экзамен, и вся моя жизнь изменилась.

Три

Я снова увиделся с парнишкой через неделю после предыдущей встречи, чтобы уточнить кое-какие тонкости, и на этот раз родители зажали меня в угол. Их одолели сомнения.

– Дело вот в чем, – начал мистер Саксена и осекся. Почесал безволосый подбородок, чтобы молчание казалось многозначительным, а не жалким.

– Боже мой, да говори уже, Вишал, – жена пошевелилась, и на меня повеяло ее духами – дорогой аромат, роза и жасмин. Она скрестила руки на груди, дожидаясь, пока муж исполнит предписанный обществом долг и набросится на меня.

Губы у него были толстые, как у голливудского пластического хирурга. Глаза хитрые, красные, как у моего отца, но без желтизны.

– Ну, в общем, Рудра… то есть Руди, да, извини, так вот он считает, что вы не стоите этих денег. Нам кажется, что мы платим… гм, да, дорогая, я сейчас перейду к…

Тут я его перебил.

– Сэр, – проникновенно произнес я, тщательно выговаривая каждую букву и особенно упирая на раскатистое «р», – сэр, вы знали, что делали, когда обратились ко мне. Вы человек со вкусом и пониманием. – Я его разоружил, как Пакистан после войны. – Мне о вас рассказало семейство Шарма. Помните таких? Их сын теперь в Нью-Йорке. Благодаря мне.

Решимость Вишала Саксены рассыпалась в прах. В его взгляде читались мечты о Манхэттене. Хот-доги, Таймс-сквер, Гордон Гекко[69], женщины с увеличенной грудью и восстановленными девственными плевами. Миссис Саксена заворчала.

– Я знаю, что делаю, – продолжал я. – Я так же строг с ним, как с вами были строги ваши родители, – и посмотрите, каким вы стали. Прекрасный дом. Очаровательная жена. Я использую лишь испытанные, проверенные методы. Вы заплатили разумную цену.

Я мог бы продолжать долго. Расхваливать их интерьеры. Альбомы фотографий и репродукций на журнальном столике. Резные барельефы, точно на стенах средневековых храмов. Трепаться о том, как им пришлось для этого потрудиться. Как наши дети становятся все слабее: где уж им тягаться с китайцами. Как они сами наверняка ползли в школу несколько дней подряд, пока не отнимутся руки-ноги, как их жестоко лупили, а они в ответ не позволяли себе даже пикнуть, не то что нынешние дети. Но я и так сказал достаточно.

Муж сдулся. Миссис Саксена задрожала, гром перед дождем, ого, как смотрит, узнаю этот взгляд.

– Вы купили «хёндэ»? К вам надолго приехала теща? Вас лишили премии?

– Черт подери, Вишал, – вмешалась она.

– Намита, он говорит, что это очень выгодно…

– Но Руди сказал…

И они заспорили о карьере и выборе жизненного пути, припомнили и тот случай, когда кто-то с кем-то переспал. Как ты мог, Вишал? Ради бога, Намита, это же был один-единственный раз, ты ведешь себя как настоя…

Я незаметно юркнул в комнату к парню.

– А, это ты, – сказал он. Неумытый, кожа тусклая от жира. – Они тебя уже выперли?

– Не спеши, жирдяй, – ответил я.

Он воздухом поперхнулся.

И заморгал, глядя на меня стеклянными глазами. Мы, индусы, самые озабоченные люди во всем интернете, как можно догадаться по комментариям к любому видеоролику. Мы липнем к женщинам, мы напрашиваемся на внимание, мы даже у нимфы с фрески шестнадцатого века попросили бы телефончик. Может, мы навязчивы. А может, я несправедлив к парню: такое со мной частенько бывает.

А может – ну, может же? – мы просто понимаем, что нам отчаянно нужно, чтобы наша сперма очутилась в ожидающих матках наших женщин, чтобы мы обошли по рождаемости китайцев, задавили их числом, потому что, да поможет нам бог, никак иначе нам их не победить, а этот слабак растрачивает свои патриотические соки на салфетки и унитазы. Мерзость.

– Давай договоримся, Руди, – сказал я; в последующие годы я так часто повторял ему эту фразу, что сбился со счета. – Я сдам за тебя экзамен, и твои родители заплатят мне, сколько должны. Понятно? И хватит ныть.

Мои родители, бабушки с дедушками и все предки вплоть до самых древних – ну, может, не шпионы и не греки, – были милосердны и кротки, и посмотрите, до чего это их довело. А я получил кое-какое образование и намерен этим воспользоваться.

– Блин, извини, чувак, – помолчав немного, сказал он. Не глядя мне в глаза. Ох уж эти современные детки. – Но ты тоже кончай меня дрючить.

– Сдавать экзамен буду я.

– Круто, – ответил он и добавил много чего – о детстве, о СДВГ, о том, как его травили в школе, какие его родители нарциссы: в общем, грустно, конечно. Но мне были нужны деньги, ну, может, еще джинсы и жена, рано или поздно.

Я помирился с ним. Пообещал, мол, ответишь на мои вопросы о том, что именно тебе рассказывали учителя о голландской болезни[70] и провалах рынка – и больше никогда меня не увидишь.

* * *

И вот настал день первого экзамена. Жарче погребального костра. Я взмок сильнее, чем в купе третьего класса. В такие дни всерьез подозреваешь, что все пламя ада изверглось на Дели.

По пути на экзамен я проходил мимо кирпичных домов, вечно обклеенных предвыборными плакатами, словно выборы растянулись на год. Проходил мимо парочек в парке, прячущихся под куртками, чтобы неприлично целоваться с языком, как фиранги[71], которых они видели в западных фильмах.

Здание представляло собой уродливую социалистическую постройку шестидесятых годов, когда Борлоуг[72] избавил нас от голода и в Индии еще были пятилетки[73]. Меня окружали потные, перепуганные юнцы, на несколько лет младше меня, во взгляде – не только страх перед экзаменами, предсмертные записки родителям, мол, вам на меня было плевать, но и мечты об успехе, невообразимом богатстве, чужих краях, где круглый год дожди, все едят вареные овощи и можно постепенно перестать звонить родным и забыть об их существовании.

На входе никого не проверяли. Вообще. Как и говорил Сумит. Зря я ходил к нему, выслушивал оскорбления. Каждый охранник и чиновник поворачивал голову и снова возвращался к Фейсбуку – рассматривал странички тех, кто травил его в школе. Никто даже не взглянул на мой поддельный экзаменационный билет, на парня по имени Рудракш Саксена с моим лицом. Зачем лишний раз усложнять себе жизнь.

Помню свой первый Всеиндийский экзамен.

Как же мне было страшно в тот первый раз.

Теперь? Теперь просто скучно.

Экзамен начался легко.

Детишки вокруг меня шмыгали носами, пряча слезы, – жертвы зубрежки и тяжелой родительской доли. Все их мечты псу под хвост, годы упорной работы пойдут прахом.

А у меня был всего один месяц.

И чего я добился!

Пиздюшонок Руди собирался поступать на экономиста, и знания в моей голове теснились сильнее, чем семья с тремя детьми на одном мопеде: годовая программа графиков, уравнений, кривых, исчислений и функций спроса.

В первый день подготовки я заставил микроэкономику служить мне. На второй – велел расступиться водам[74] счетов домашних хозяйств[75]. На шестой день велел уравнению Блэка – Шоулза[76] плясать предо мною и отдал кривую доходности[77] на посмеяние народам[78].

Первой я сдавал математику. Полтора часа вопросов с готовыми вариантами ответов. Дети вокруг меня плакали навзрыд – понимали, что им крышка. Я и ухом не повел. Я обеспечу парню будущее. И получу деньги.

Потом день за днем сдавал оставшиеся экзамены. Американцы сдают свой жалкий SAT[79] за один день. В Индии лучше. Пять дней – пять экзаменов, пусть дети поймут, что жизнь – неумолимая вереница ужасов.

Я сдал последний, экономику, и забыл об экзаменах до следующего года и нового клиента. Через месяц Саксены узнают общие результаты. Ни проблем, ни волнений.

Я и не думал, что сдам так хорошо. В первую тысячу попаду, это ясно. Руди будет всем хвастать, что специально учился плохо, дабы не привлекать к себе внимания. Вполне в его духе: он был мастер выдумывать небылицы и нести чушь – до того, как ему вломили по первое число.

После экзамена я вышел в коридор, посмотрел на детишек вокруг меня: одни валялись на полу, другие обнимались с колоннами, как родственники жертв железнодорожной катастрофы. Меня все это уже не интересовало. Через месяц будут результаты. Через месяц придут деньги. Через месяц я смогу переключиться на другую работу.

* * *

День, когда моя жизнь изменилась, начался как обычно. Я держался спокойно, ни с кем особо не откровенничал. Сумит слал в вотсапе шутки про парики, но я понимал, что его задело. У него по пятнадцать учеников зараз, так что приходится нанимать для сдачи экзаменов кого-нибудь из типичной его мешанины наркоманов, ребят, которых выгнали из школы, парней, которые сбежали из дома, от нищеты, договорного рабства и приставаний, и не сумели найти иной постоянной работы, кроме как у этого мошенника. Сумит не упускал ни единого шанса, хватался за любые задачи. Помогал детям политиков и гангстеров, сулил им золотые горы. И если хотя бы один из них завалит экзамен, этот камина[80] окажется по уши в дерьме.

Я должен был узнать результаты после полудня, когда их пришлют Саксена. Они позвонят мне и, что гораздо важнее, перечислят деньги.

Полдень пришел, полдень прошел. Ни звонка. Ничего.

Я отправился пообедать, как делаю всегда, когда мне нечем заняться. В любимую забегаловку с южноиндийской кухней, где воняло хлоркой и куркумой.

Результаты уже наверняка объявили. Вокруг меня целые семьи отмечали окончание экзаменов, вешали детям на шею гирлянды цветов, набивали им рты доса[81]. Чем занимаются Саксена? Неужто решили меня кинуть?

Детишки в ресторане явно последние несколько месяцев регулярно плакались папе с мамой: «Я провалился, наверняка провалился, я плохой сын, убейте меня сейчас, в следующей жизни я справлюсь лучше!» – слышь, чувак, дай отдохнуть маленько, – и теперь рыдали от облегчения. В углу орал телевизор, чтобы членам семьи не нужно было общаться друг с другом: владельцы забегаловки знали своих клиентов как облупленных.

Мои клиенты, мои подопечные избавлены от такого. Ни тревог, ни мучений. И они сами, и их родители знают, что все будет замечательно, потому что я лучший. Даже если на миг допустить, что я где-то облажаюсь (хотя вряд ли), мне устроят выволочку, потребуют вернуть деньги – кстати, тому и другому клиенты наверняка обрадуются: так они почувствуют себя не безответными бухгалтерами со стремительно растущим пузом, а настойчивыми дельцами, которым удалось взыскать неустойку.

Если вы богаты, ваши дети всегда могут пересдать экзамены. Поживут годик дома, ваш партнер по гольфу впихнет их на какую-нибудь выдуманную стажировку. Это беднякам подавай все и сразу: им нужно поскорее сплавить из дома семерых пустобрюхих детей.

Одно семейство с плачущим отпрыском обсуждало, что завтра утром нужно бы зайти в храм. До и после Всеиндийских экзаменов в храмы ходят в сто раз чаще обычного. Ох уж эти молитвы, подношения ги и кислого молока! Лучше бы я занялся религией. Вы хоть раз видели бедного священника? Вдобавок они только и делают, что день-деньской трахают своих неграмотных прислужников и отправляют записи со скрытых камер на порносайты. Эту часть я пропущу, клянусь.

В тот самый миг, когда моя жизнь изменилась, я сидел в забегаловке, весь на нервах, и с опасной скоростью хлебал нимбу пани[82] с щепоткой чат масала[83].

Я злился. Мне причитался миллион триста тысяч рупий!

Богатство, слава, удача! Джинсы!

И – никаких известий.

Я уже откровенно бесился – так, что готов был пешком отправиться в Грин-Парк и сжечь к чертовой матери эту богадельню с ее иностранными паразитами, так, как бесятся маоисты в наших восточных штатах, – и вдруг взгляд мой упал на экран телевизора в углу.

Я увидел там жирдяя Руди. Вишала с ненатуральными губами. Намиту в традиционном сари – никакой европейской одежды, всем обильные намасте, – отбивающуюся от похотливых объятий местных нета[84].

Я крикнул хозяину, чтобы прибавил звук.

Вскоре выяснилось, в чем дело. Они стояли у дома, вокруг них толпились репортеры всех индийских телеканалов, повсюду змеились кабели, симпатичные корреспондентки тыкали микрофонами в лицо Руди, потные джентльмены орали на всех: «Тишина!», тут же стояли соседские мамаши, жаждавшие подыскать дочерям жениха.

– Что вы намерены делать дальше, Руди?

– Правда ли, что Билл Гейтс собирается предложить вам работу?

– Как вам удалось добиться таких удивительных результатов?

Этот мелкий говнюк занял первое место.

Я занял первое место.

Первое, мать его.

По всей стране.

Ну ладно, не первое. На самом деле второе. Но первое занял какой-то Икбал, а это не считается. Кто будет снимать мусульманина?

Победитель – наследник культуры Вед.

Сукин брат.

Как?

Если сдавать экзамены столько раз, сколько сдавал их я, понятное дело, добьешься известного мастерства. Вопросы из года в год практически не меняются.

Вдобавок я умный, как черт.

Глаза Руди горели жаждой жизни. Теперь он мечтал не о травке и потных спальнях. Женщины, деньги, джипы – вот что ему подавай. Теперь ему хотелось сожрать весь мир. Его жизнь уже изменилась бесповоротно. Победитель на гребаных Всеиндийских. Да ему не придется работать ни минуты, разве что сам захочет. Может валять дурака до конца дней, вступить в элитарный клуб, лучший из возможных, жить красивее, чем сын премьер-министра или даже его любовница, – в клуб с секретными связями, тайными рукопожатиями и темницей с сексуальными рабынями, она же клуб на Гольф-Корс-роуд, – ну и богатством, конечно, невообразимым богатством.

Он станет ответом на вопрос викторины.

Кто занял первое место на Всеиндийских вступительных экзаменах 1974 года? Кто из победителей Всеиндийских экзаменов руководит корпорацией «Фейсбук»? Кто из победителей женат на актрисе Болливуда и может трахать ее каждую ночь?

Я проверил список входящих. Сумит не писал и не звонил. Обычно он целыми днями пялится в телефон, публикует селфи с «учениками», кормит их ладду[85], дарит им цветы. Сегодня – ничего. Пусто, как у евнуха в трусах. Наверное, совсем взбесился.

– Всем выпивку за мой счет, – крикнул я.

В тесной комнатушке осталось человек двадцать: семейства с кислыми минами да несколько стариков, которые смотрели на смартфонах ролики с белыми девчонками, танцующими тверк, и цокали языком. В общем, не разорюсь, учитывая, сколько у меня теперь денег.

Руди – мой пропуск в счастливое будущее.

Я буду охеренно богат. Я ухватил этого сукиного сына за яйца.

Четыре

А теперь небольшое отступление.

Вы, наверное, гадаете, как же я попал оттуда – сюда? Как из забитого, закабаленного сына торговца чаем я превратился в обаятельного остроумного городского кутилу? Пассажира метро, владельца банковской карты и малого бизнеса, налогоплательщика, независимого консультанта по образованию. Как мне это удалось? Как этот оборванец вообще выучил английский?

Что ж, настало время рассказать вам про сестру Клэр и про то, как она спасла меня.

Сколько мне тогда было лет? Я стараюсь пореже пускаться в воспоминания: все это полная хрень. Но стоит объясниться.

Мне было одиннадцать. И у нас начались неприятности. Одним январским вечером папа вернулся поздно из очередного кабака с шарабом[86], где гнали адское пойло прямо из антифриза.

Он был выпачкан в крови больше обычного, оба глаза подбиты, но на мне срываться не стал – так, пнул для порядка за то, что я не уследил за жаровней и она потухла. Значит, особо не пострадал.

На следующий день ушел спозаранку, не сказав ни слова, – то есть фактически дал мне выходной. Что-то явно случилось. Мы с соседскими мальчишками гоняли бешеных дворняг, у которых из пасти шла пена, – излюбленная индийская забава, которую поколение айфонов, к сожалению, позабыло, – а потом вернулся папа и сообщил, что теперь мы будем вставать еще раньше. И ничего не объяснил.

Впрочем, я и сам догадывался.

Видимо, он не так посмотрел не на ту женщину. Мой отец постоянно глазел по сторонам, но самое плохое, что не на что-то конкретно, а на все и сразу. Он высматривал часы, одежду, новых людей, женские талии, возможность добиться своего и потом выпутаться.

Почему же его любопытство не помогло ему устроиться в жизни лучше, чем торговать на улице чаем? Может, он пригляделся и понял, что выхода нет? Сколько себя помню, наша жизнь текла неизменно.

Как всегда в нашем случае, мельчайшее отклонение от курса сопровождалось жестокими побоями. Несколько дней спустя, в полночь, нам выбили дверь. В этом еще не было ничего странного. Папины пьяные дружки порой наносили нам визиты, равно как и его букмекеры с кредиторами.

Папа мигом проснулся.

– Значит, ты ее трахнул? – спросил непрошеный гость. Он пошатывался, держа короткий острый нож.

Папа промолчал. Всегда лучше промолчать.

– Моя жена, – продолжал мужчина. Высокий, мускулистый, вооруженный. – Моя жена. Я тебя убью, харамзада[87].

Мне все папины женщины казались одинаковыми, буквально на одно лицо. Они приходили к нему, он целовал их в обе щеки. «Одна щека – кофе, – говорил он, – вторая – шоколад. А где сахар, мы сейчас узнаем». Это была его первая фраза – и знак мне уйти.

– Ты знаешь, кто я такой? – спросил мужчина. – Знаешь?

Папа молчал. Мужчина засмеялся.

– Я тот, кто тебя убьет.

Папа не растерялся. Поглядел на меня и сразу сообразил, что делать. Этого у него не отнять.

– При сыне? – сказал он. – При моем единственном ребенке? – Голос его звучал совершенно иначе, столько чувства он вложил в слово «сын». Закрой я глаза, нипочем бы не догадался, кто он такой.

Он поднялся, поставил меня перед собой. Верзила-незнакомец уставился на меня. Отец сильно ущипнул меня. Я понял, что от меня требуется. Ложь далась легко. Я разревелся, сложил молитвенно руки и проговорил:

– Пожалуйста, не убивайте папу.

Отец подвинулся вперед, подтолкнул меня к незнакомцу. Я заливался слезами. Даже слюни пустил для пущего эффекта.

– Мой единственный сын. Кроме него, у меня никого не осталось, – продолжал отец, вцепившись в мое плечо.

И неожиданно с силой пихнул меня. Я упал на колени. Незнакомец таращился на меня в замешательстве. Наклонился, чтобы поднять. Тут-то папа ему и врезал.

Он ударил его кулаком раз, другой, по почкам, в живот. Выбил ногой у него из руки нож, и тот улетел в темноту. Зажал мужчине рот, чтобы тот не издал ни звука. Папа так увлекся дракой, что нечаянно треснул меня по голове, но я не обиделся. Я гордился им. Я сыграл свою роль. Я помог ему. Быть может, наши отношения изменятся, быть может, он меня зауважает, быть может, он наконе…

Папа обернулся ко мне с такой широкой улыбкой, какой я у него отродясь не помнил, и произнес с наслаждением:

– Правило первое. Если бьешь, бей так, чтобы противник уже не встал.

Он ударил мужчину еще раз. Он кайфовал от происходящего, пока мужчина все-таки не поднялся и не набросился на него.

Папа дрался отчаянно. Ему сломали ребро, подбили глаз (впрочем, он был уверен, что найдется та, чьи поцелуи облегчат боль), однако же не убили.

Что сталось с той женщиной? Меня всегда это интересовало. Папа легко отделался, но каково пришлось ей? Ее избили? Или что похуже? Она связалась не с тем человеком, лжецом, вором, изменником, а потом еще, наверное, и пострадала физически.

Избиением дело не закончилось: папе продолжали угрожать, и он решил перенести наш лоток туда, где соседи добрее, в новую округу, к перспективам, о которых в нашей семье не могли и мечтать: я имею в виду Бангла-Сахиб-роуд, в двух милях от старого места. Две мили! Такая даль! Было ясно, что настал черед молодому поколению браться за дело. С этого дня лоток вез я. Крутил педали велосипеда. Вот же боздайк[88].

Жизнь моя изменилась с самого первого дня, как мы переехали (хотя, конечно, ноги утром и вечером просто отваливались). Во-первых, мы были в Нью-Дели, энергичном Нью-Дели, том самом Нью-Дели, который считался центром величайшей демократии в мире. Это вам не закоснелый старый Дели с его заклинателями змей и прочей чепухой – здесь были только лихачи-водители (того и гляди задавят!), демонстративно-продажные полицейские и удушливый загрязненный воздух.

Теперь нас окружали люди двадцать первого века. Никаких тебе взглядов исподтишка, как в старом Дели, никаких тебе заговоров, отравлений мышьяком, ударов в спину кинжалом, украшенным драгоценными камнями. Мы очутились в современном мире.

Вместе к Кашмирским воротам мы уже не вернулись. Наверное, поэтому я заезжал туда в одиночку, уже добившись успеха – показать, что я смог и не боюсь, как боялся он. Глупость, конечно, друзья мои. Будьте умнее меня: знайте, что только страх поможет вам избежать смерти и не допустит, чтобы вам отрезали пальцы.

Тот современный мир в конце концов стоил мне мизинца. И принес мне в десять раз меньше денег, чем у самых-самых богатых. Где-то здесь явно таится урок.

Воздух в Нью-Дели отдавал бензином, керосином, метаном, выхлопами автомобилей, автобусов, иномарок, отполированных до блеска. К этому примешивались запахи старого Дели – угольных жаровен, зловонной воды, недиагностированных психических расстройств, – однако вся эта вонь скрывалась под слоем строительной пыли, свежего асфальта и гербицидов, которыми поливали газоны в городских парках.

Мы примостили лоток на обочине рядом с торговцами чатом[89] и самосой[90], рядом с общественными туалетами. Видите? Место, где можно поесть, попить и облегчиться, созданное словно самой природой, без нелепых заявок на планировку и комиссий по зонированию. Наш лоток ютился между низкорослым деревом и скамьей. За нами была стена какого-то министерства планирования или госучреждения, из которого на улицу валили валом сотрудники, халявщики, владельцы малых бизнесов, только что давшие взятку во имя лучшей жизни, – и все они оказывались возле нас.

Но больше всего мне запомнился шум. Шум, всюду шум. Машины гудят, дети визжат, мотоциклисты в шлемах проносятся с ревом, шоферы харкают, бизнесмены орут друг на друга – то ли с радостью, то ли со злостью, – обсуждают условия сделок, одетые кое-как матери ведут дочерей в школу, смеются над глазеющими на них мальчишками; тут же разнообразный белый люд, туристы с рюкзаками, дипломаты, пресмыкающиеся садху[91], сикхи с прямыми спинами – и монахини.

Я познакомился с ней через месяц после нашего переезда.

Взгляд у нее был добрый, как у матери или сестры – по крайней мере, мне так казалось. Он оглушал, точно зной за порогом лавки с кондиционером. Она практически идеально говорила на хинди, однако легкий акцент выдавал чужестранку.

Позже она рассказала, что в двадцать лет сбежала из Франции с парнем. Скользким сомнительным типом, влюбленным в звук собственного голоса, как все французы, по ее словам. Он бросил ее, начал возить наркотики из Кашмира немытым хиппи в Гоа, и, несомненно, приставать к невинным целомудренным индианкам. Она же осталась в Дели, растерянная, несчастная, устроилась сначала учительницей английского, пришла к вере, а потом стала работать в школе при католическом монастыре Святого Сердца.

Одни сестры – смуглые души под белой кожей – решили навсегда остаться в Индии (в Европе они просто-напросто не знали бы, чем себя занять), другие же через несколько лет собирались вернуться на Запад, а пока рассчитывали посмотреть страну – исключая, разумеется, те районы, где нет питьевой воды и до ближайшего кинотеатра нужно ехать сто миль.

Они показывали ученикам истинный путь к Христу – каждое утро месса, пение гимнов под орган, пострадавший от гнили и ржавчины, чтение Библии отрывистыми голосами, но не слишком часто, чтобы родители не жаловались, дескать, их детей пытаются обратить в католичество.

Уроки риторики, этикета, английский, французский, музыка. Потом университет, пять лет учебы, замужество, дети, уроки тенниса, фешенебельные круизы, смерть.

– Этот мальчик должен быть в школе, – первое, что она обо мне сказала. Белая женщина говорит на нашем языке? Папа в ответ произнес по-английски: «Чаю?» Он недавно пополнил свой словарь этим словом и теперь кричал его группам туристов – вместе с различными заимствованиями из крикета: «шесть», «граница поля» и «отличный удар».

Словарь его расширился после того, как мы прибыли в Нью-Дели. Не могли же мы в таком месте оставаться простачками. Теперь нас окружали владельцы мобильников, пассажиры метро, руководители фирм. Приходилось соответствовать. Вот папа и осваивал новые навыки – я заметил английский разговорник в его вещах, а вскоре и английские фразы в его речи. Зато можно было удвоить цены.

– Один чай, – в ответ сказала она на хинди, и папа растерялся.

Я сразу же заметил ее акцент. Уже тогда я выискивал возможность изменить жизнь. Это было что-то другое, что-то новое, непривычное. Я навострил уши.

Она смотрела на меня, словно знала, что увидит меня здесь, возле лотка. Она наблюдала за тем, как я перемалываю специи.

Она была монахиней. Белая, лет пятидесяти: из-под капюшона выбивались седые пряди. В темно-серой рясе, с крестом на шее.

Она не сводила с меня глаз. Ловила каждое мое движение. Кивнула, словно мы с ней давно знакомы.

И повторила судьбоносные слова, которые изменили всю мою жизнь: что я должен быть в школе.

Папа не нашелся с ответом – то ли сказать ей: «Иди на хер, монашка недотраханная», то ли обратить все в шутку, на потеху толпе обозвать ее сумасшедшей, обронить: «Ох уж эти гора[92]!» Она была белая, вдобавок монахиня, а он испытывал пусть небольшой, но пиетет к религиозным деятелям, в силу которого мы, индусы, легкая добыча для всяких гуру, святых и мессий, равно как и для обещающих выгодные сделки завоевателей всех мастей.

– Быть может, мадам хочет любовный чай? Для успеха в личной жизни?

Чаевники расхохотались.

Взгляд Клэр вмиг из мягкого стал твердым.

– Он должен быть в школе, – повторила она. – Сколько ему лет? Десять? Он умеет читать? Писать?

Папа не знал, как быть. И просто кивнул. Он понятия не имел, что я знаю и чего не знаю, так что кивок его выглядел фальшивее индокитайского договора о дружбе.

– Вы хотите, чтобы я позвонила в Министерство образования? Между прочим, эксплуатировать детский труд запрещено законом, – добавила Клэр и поправила воротничок. Папа смущенно поежился.

Я помню, как меня били и оскорбляли в детстве, но лучше всего запомнил папино унижение.

Он решил держаться услужливо и смиренно, ползать перед белой женщиной на брюхе, лишь бы она поскорее ушла, а назавтра, если понадобится, перевезти наш лоток в другое место, поскольку он догадался по ее взгляду, что она так просто не сдастся. А папа, как все бедняки, нутром чуял опасность.

И он солгал: дескать, я каждый день хожу в школу – разумеется, кроме сегодняшнего дня, но такое бывает настолько редко, что и не передать, не могли бы вы подвинуться, мэм, вы мешаете покупателям, бедному человеку приходится зарабатывать на жизнь. Клэр ему не поверила. Снова взглянула на меня и кивнула. Я растерялся. И тоже кивнул.

Тут надо подчеркнуть, что полным неучем я не был. Я умел читать. И писать. В общей сложности мне удалось отучиться года два – если считать все торопливые утра и дни, когда я ухитрялся настолько рассердить отца, что он, залепив мне пощечину, отсылал прочь – уйди, глаза бы мои на тебя не глядели, – или когда соседки, наслушавшись проповедей западных благотворительных фондов, волокли меня за руку в школу. В Дели каждый готов сунуть нос в чужие семейные дела: живешь как на проходной улице, по которой шастают все, кому не лень. Опомниться не успеешь, а незнакомая тетка уже тащит тебя на овощной рынок, или стричься, или к окулисту; вернешься домой – отец пьяный валяется на полу, и ты диву даешься: что это вообще было?

За папой закрепилась определенная репутация. Женщины постоянно норовили его переделать, ну и меня заодно, поскольку боялись, что я пойду по той же дорожке.

И это им явно удалось, поскольку я честный, добропорядочный гражданин, который, повторюсь, полностью платит налоги: такой вот дурак. Социальные работницы, любовницы, учительницы, дальние родственницы, а порой те и другие безуспешно пытались приобщить нас с отцом к ведическим практикам, и если мне удавалось хоть ненадолго сбежать от чайного лотка, что с того?

Разумеется, я не учился полный день, с девяти до трех, как западные школьники, – сбор, обед и ядовитые распри между социальными группами. Учителя отмечали присутствующих – и свободен, беги себе. Школьное руководство выполняло свой любимый план по обучению грамоте, получало награды, деньги и венки на шею от государственного правительства, в итоге нашим министрам образования стоя аплодировали в ООН и публиковали их портреты на обложках журнала «Тайм».

Хинди я выучил по школьным комиксам, тем самым, где были собраны все божества всех религий, – продукты очередной увядшей инициативы «давайте жить дружно», плоды трудов тех, кто верил в то, что «Индия многонациональная, многоконфессиональная демократия» и прочий баквас[93]. Комиксы хранились в самом конце класса, где на них, точно аширвады[94] небес, сыпалась штукатурка. Я поглощал эти истории на переменах, когда все остальные возились в грязи на улице. Я же любил школу за то, что, сидя вдали от шума и жары, можно остаться чистым и помолчать – но тут уж кому что нравится, верно?

– Он умеет читать. Просвещение дорого сердцу каждого индуса, – ответил папа, будто Клэр – хиппушка в яркой футболке с разводами, а не образованная женщина, которая знает хинди лучше его. Она догадалась, что он врет, и улыбка тронула ее губы. Папа же решил задурить ей голову россказнями в духе Неру о вечных поисках истины. Он тогда начал почитывать газеты, вот и начитался. Наши клиенты, чаевничая, разглагольствовали о текущих событиях, притворялись, будто бы объездили весь мир – ну или хотя бы Национальный столичный регион.

Из белых Клэр стала первой, кто с нами заговорил.

– Я завтра вернусь. С книгами. Для него, – сказала она.

Папа разразился тирадой о Сарасвати и важности чтения:

– Мы изобрели цифру ноль, мэм… моя семья издревле любит книги, мы были поэтами, знаете ли… Я каждый день посещаю храм.

Она стояла и смотрела, как он потеет. Наши клиенты с изумлением наблюдали, как папа, известный бабник и краснобай, извивается перед белой женщиной, точно уж на сковороде.

Она объяснила ему, что намерена делать. А он, не найдясь что ответить, истощив запас теорий, историй, пословиц, повторял: «Да, мэм. Завтра, мэм. Да». Его прижали к ногтю, и я догадывался, что вечером получу пощечин, крепких, пьяных, «за покойницу-мать, змею подколодную».

– И чтобы вы были здесь. У меня есть связи в полиции. Я веду занятия у их дочерей, – завершила Клэр и, не дожидаясь ответа, ушла, напоследок одарив нас лучезарной улыбкой.

Папа минут пять стоял столбом, машинально, как робот, брал то молоко, то заварку.

– Ох уж эти гора, – проговорил он, когда застывшая на лице гримаса изумления наконец оттаяла, и толстяки-дельцы в очереди расхохотались над его унижением.

К вечеру он оправился и, как всегда, заговорил о функциях организма, испражнениях, расстройстве печени, лекарственных средствах, чудотворных паломничествах, странных существах, которых видели в Ямуне, невероятных выигрышах в лотерею, о тальке и опрелостях в промежности.

Постепенно он убедил себя, что она не вернется. Подумаешь, какая-то белая, еще и монахиня, которой вздумалось покомандовать. Он так уважал христиан, но после такого, господа, после такого – все, увольте.

Наутро мы с папой трудились усердно, рука об руку, наравне, занимались семейным делом в атмосфере взаимной заботы, когда появилась Клэр с книгами для меня, с игрушками, пластмассовыми божками с безжизненными глазами и с парой кроссовок, подошва которых светилась на ходу. Завидев ее, отец выпучил глаза и выругался, а я нечаянно рассмеялся, за что в тот же вечер получил сильную взбучку, второй день подряд – его блестящая рука-кнут не ведала ни минуты покоя.

Я догадываюсь, почему она решила взяться за мое образование. Она не служила бедным и всеми забытым, как проповедовали книги и сестры, а всего лишь учила дочерей недостойных толстошеих богачей в школе Святого Сердца, и вера ее мельчала, лишалась смысла. Не понимаю я лишь одного: почему она выбрала меня. Из всех детей, которых множество на каждой улице, каждой парковой скамье и мусорной свалке. Нельзя сказать, что я с виду был чистый ангел. Я не скалил зубы в улыбке, как детишки на сайте ЮНИСЕФ, и не светился внутренним светом.

Так почему?

Она никогда не заговаривала ни о причинах, ни о сомнениях. Передо мной же, как по волшебству, открывался целый мир: учеба, школа, экзамены, колледж, новая жизнь.

Потом-то она призналась, что впервые заметила меня, когда я утром вез лоток. От нас до ее школы было пять минут. Однажды она проходила мимо и услышала, как отец жалуется. А потом увидела меня, ну и все.

Через несколько лет, когда Клэр заболела, она смотрела на меня невидящим взглядом – так, будто меня давным-давно нет на свете. Прикасалась ко мне и удивлялась, словно то, что я жив и стою перед ней, не иначе как чудо.

– Мы устроим твою жизнь, малыш, – говаривала она, точно меня еще не существовало и она, как богиня-создательница, вдохнет душу в ком черной ямунской глины.

Следующие месяцы она приходила каждый день в три часа, после уроков. Сперва она явилась в полдень, но отец взмолился: пожалуйста, мэм, приходите, когда схлынет поток клиентов, и сзади, пожалуйста, мэм, чтобы не смущать дельцов, вы женщина, еще и монахиня, как же им при вас болтать о том, как они избивают жен и с кем из актрис не прочь переспать?

Каждый день до ее прихода я трудился не покладая рук, расщеплял специи на атомы, выкладывал в ряд чайные ситечки, с особой осторожностью брал коробки и ложки и ставил так, чтобы отец мог легко до них дотянуться.

Потом приходила Клэр, и мы садились на полуразрушенную, облепленную голубиным дерьмом бетонную лавку возле лотка, и я корпел над английским и хинди, над числами, буквами, изображениями буков и кубов, она ерошила мне волосы, обнимала, трепала за щечку, когда я отвечал верно, то есть каждый гребаный раз. Я отгонял глазевших на нас любопытных детишек, которым повезло меньше, чем мне. Я сознавал свои привилегии не хуже, чем обитатель американского пригорода. У них были джакузи и «БМВ». У меня была монахиня.

В первые недели я из кожи вон лез. Боялся, что, если хоть раз отвечу неправильно, она меня бросит. Найдет другого мальчишку, более перспективного. С приближением назначенного часа сердце мое билось все чаще, и я привычно думал: сегодня она поймет, что зря тратит на меня время, и завтра не вернется. Теперь я уже так не волнуюсь перед встречей с белыми.

Разумеется, она бы меня не бросила. Но мне все равно снились кошмары. Сейчас-то я понимаю: матери у меня не было, а потому и страхи мои объяснялись легко, и все равно по ночам я мучительно трясся от ужаса при мысли о том, что она найдет себе другого ученика или проект. (Стоило разок прочесть «Психологию для чайников», и вот до чего я додумался.) И каждый день, увидев Клэр, я наконец успокаивался. Она не уйдет. Уж я позабочусь о том, чтобы она осталась. По какой бы причине она ни выбрала именно меня – судьба, удача, мое сходство с тем, кто давно умер, – я удержу ее благодаря своему уму.

Мне нравилось даже просто сидеть с ней рядом. Не верилось, что она, белая, говорит со мной, прикасается ко мне, и я могу дотронуться до нее – до чего же легко я в те дни очаровывался европейцами! Если бы я мог дать совет себе ребенку, сказал бы: лучше проси у них денег.

Все эти месяцы она носила мне дешевые сласти, картофельные чипсы в пачках, украшенных фотографиями крикетистов и рассуждениями о победе, ластики, карандаши, точилки, мыльные пузыри. Тогда мне казалось, все белые – своего рода боги. Теперь-то я поумнел.

Наконец хоть кто-то обратил на меня внимание. На самом деле мне было не так уж важно, белая она или нет. Она уделяла мне время, никогда не раздражалась, отвечала на мои нескончаемые вопросы и всегда смеялась над моими шутками.

– Très bien, – говаривала она. – Très bien, mon petit chou[95], давай еще раз, – и порой, закончив занятия, негромко рассказывала мне о Франции, фильмах, сказках, которые слышала в детстве, а отец тревожно поглядывал на нас, побаиваясь и ее благоуханной мести, и того, что мне задурят голову представлениями белых о среднем образовании и бесполезности телесных наказаний. Привычный его прием – обольщение – к Клэр был неприменим. Она была образованна. Она лучше знала жизнь. Она была опытнее. К тому же дала пожизненный обет безбрачия. Перед ней он оказывался бессилен.

Будь это байопик, я умолчал бы о Клэр. Из-за нее белым стало бы неловко. Я бы сделал монтаж: детство, по вечерам я сбегаю из дома от побоев, чтобы урвать несколько драгоценных часов и позаниматься, учеба идет медленно, буквально ползет, но все-таки через несколько лет я осваиваю букву А. Так было бы честнее, реальнее, характернее для Индии. Зрители в кинотеатре аплодировали бы парнишке, который никогда не сдавался, в одиночку сломал систему и всего добился собственным трудом.

Но все было иначе. И плевать я хотел на красивую сказку. Для меня важна правда. Клэр изменила мою жизнь. В память о ней я обязан рассказать, как все было на самом деле.

Возможно, я уже подзабыл, что было в детстве. Наверняка сгладил углы. Сочинил себе нарратив, как американцы после сотен часов психотерапии. Может, в моих воспоминаниях Клэр предстала такой, какой никогда не была, и ее доброта окрасила их в розовый цвет. Или я пересмотрел передач Опры. Но уж так мне запомнилось. Клэр в моей памяти навсегда останется кроткой – может, с другими она и бывала резкой, но не со мной. Она позаботилась о том, чтобы я не растратил свой дар впустую и не превратился в очередного безликого ребенка, который пропал, так и не заявив о себе.

Может, я ошибаюсь. Может, я и без ее помощи стремительно добился бы успеха. Но она же мне помогла. А врать я не хочу. Я должен рассказать нашу с ней историю. Когда речь заходит о Клэр, я всегда говорю правду. Благодаря Клэр я поверил в себя и понял, что хочу чего-то добиться. Она дала мне жестяную коробку с выгравированными достопримечательностями Парижа, я хранил в ней свои сокровища – карандаши, линейки, книжки. Занимался я по вечерам, когда отец валялся пьяный, хотя электричество в нашем доме то и дело пропадало, его вообще подвели как-то не очень законно, а на генератор мы не накопили бы за всю жизнь, поскольку хозяин из отца был аховый. Когда в городе отключали свет, мрак окутывал толпы прохожих, лачуги с картонными дверями, из которых воняло жиром, мукой и разбодяженным далом (который, поверьте, пахнет совсем не так, как настоящий), и маленькую бетонную крышу, на которой я занимался под звездами. Я не обращал внимания на пауков, тараканов, летевших мне в лицо, на стоны и вздохи мужчин и женщин, избиваемых детей, на пропитый недельный заработок.

На крыше всегда кто-то был. Вот вам радость плодовитых индийских утроб, подкрепленная древними ведическими ритуалами и тем, что у бедняков нет ни телевизора, ни Фейсбука (до чего ж изменился мир!) – ни минуты покоя!

Я поднимался наверх в любую погоду. Если было холодно, надевал свитер, который связала Клэр из шерсти собаки по кличке Снупи. Если шел дождь, все равно засиживался до последнего, прежде чем, прижимая к груди тетради, чтобы не намокли, убежать домой. Как-то вечером хриплый голос, пропитанный многолетним пьянством, произнес: «Не сиди под дождем, бета!» «Он читает! Читает!» Мужчина рассмеялся, за ним другой, и я никогда не чувствовал себя беспомощнее, чем в ту минуту, когда надо мной смеялись люди без лиц.

На следующий день Клэр спросила, почему книги сырые, и я не сумел объяснить. Она взъерошила мне волосы, и я понял, что прощен. Как приятно было сознавать, что некоторые твои проблемы решаются просто потому, что ты кому-то небезразличен. Что кто-то утирает тебе слезы, если ты ошибся с ответом. Кто-то покупает тебе сласти и прочие вкусности, уделяет тебе внимание, подарил кроссовки и симпатичную белую рубашку. Поневоле задумаешься, как сложилась бы твоя судьба, если бы у тебя с самого начала была мать. Чего ты добился бы, в какие школы ходил, какую вел жизнь.

С другой стороны, нельзя исключить, что меня любили бы, воспитывали, а я все равно вырос бы круглым балбесом.

Через несколько месяцев Клэр поняла, что я уже научился всему, чему можно научиться на лавке у чайного лотка на Бангла-Сахиб-роуд. Не самое, в общем, плохое место. Здесь начинались великие коммерческие империи, компьютерные компании стоимостью во много крор[96], политические карьеры, страдавшие под гнетом коррупции, лишнего веса и растления девственниц. Но учиться в таком месте непросто.

Столько вокруг красоты! Столько современных зданий! Столько жизни! И как все зассано!

В один прекрасный день Клэр сообщила, что мне нужно будет отлучаться от лотка хотя бы на несколько часов в день. Завтра она поставит в известность папу. Я заплакал от радости, ответил, что люблю ее, стараясь говорить тише, чтобы папа не услышал, хотя вокруг стоял привычный оглушительный шум. Порой я очень туплю.

– Я с первого взгляда поняла, что у тебя все получится, – призналась Клэр и крепко обняла меня, словно боялась потерять.

Она изменила мою жизнь. И я тут ни при чем. От меня требовалось лишь прилежно учиться. А это любой дурак может.

Весь день и весь вечер я помалкивал. Стискивал кулаки и трясся от радости. Оглядывал нашу комнату и чувствовал, просто чувствовал, что с этого самого дня все будет иначе.

Когда Клэр сообщила о своем решении папе, он пришел в ярость. И уже не смолчал перед этой женщиной с ее прожектами, кем бы она ни была и какие бы у нее ни были связи.

– Вы… мэм, этот мальчик, мы живем по-другому, вы же… забиваете ему голову таким…

У него хотят отнять ребенка, который принадлежит ему по праву. Он меня кормил, одевал, тратил на меня деньги, хотя мог бы найти им применение получше. Иначе зачем он вообще меня растил? Мог бы отправить в приют или бросить умирать на помойке, как девчонку. Я его собственность, вопил он, меня испортили, а теперь хотят украсть и превратить в белого. Так он разорялся, пока не иссякли слова.

Клэр молчала. В этом она сумела бы победить на Всеиндийских экзаменах.

– Я приду за ним завтра, – заключила она.

Наутро, когда я проснулся и стал собирать вещи – пенал, модные кроссовки, надежды и мечты, – отец зловеще улыбнулся мне.

Я знал эту улыбку.

Я ни разу не повысил на него голос, никогда в жизни. Я вообще старался ни в чем ему не возражать. Однако же в тот день осмелился.

– Нет, – сказал я. – Нет, папа. Не надо. – И забарабанил кулачками по его груди.

Дальше вы и сами догадались. Он орал. Бесился. Избил меня. Еще и нотацию прочел. Избавлю вас от подробностей. Но это было очень театрально.

– Мы уедем. Она никогда нас не найдет. Если эта белая женщина воображает, будто сможет украсть мою кровинку, то она ошибается. Собирайся! Никто не отнимет у меня сына.

Я рыдал. К концу сборов все мои вещи были в пятнах от слез. Папа сломал мой пенал – просто потому, что мог. Поднялся со мной на верхний этаж, постучал в дверь и заставил отдать игрушки и тетрадки соседям.

Кроссовки остались мне. В них было удобнее крутить педали, и в тот день я, с кроваво-красными от слез глазами, вез лоток по Пахарганджу[97], а отец с улыбкой шел рядом. Впрочем, через три дня его довольная мина испарилась, когда рядом с лотком затормозил джип и замначальника полиции приказал предъявить лицензию на торговлю.

Отец едва не рассмеялся. Полицейский взял дубинку, размахнулся и треснул его по башке.

Отец упал.

Полицейский наклонился к самому его лицу и процедил:

– Мой босс просил передать: упаси тебя бог еще хоть раз огорчить белую женщину. Понял?

Прежние папины враги были сплошь мелюзга. Тогда он этого не понимал. Они решали вопросы силой, пускали в ход ножи и кулаки, а если противник не поднимался, чтобы продолжить драку, считали, что победили. Этот новый враг знал: лучшее оружие – закон.

* * *

Помню, как впервые переступил порог монастыря Святого Сердца.

И очутился в раю. Газоны, насколько хватало глаз. Армия садовников. Красные черепичные крыши. Часовня. Высокие сильные деревья. Я никогда такого не видел. Я словно перенесся в другую страну.

Единственным признаком того, что я по-прежнему в Индии, были девочки, дочери нашей элиты, получавшие здесь хорошее западное образование, чтобы потом уехать и начисто забыть о прошлом.

В тот день, как и во все последующие, они обращали на меня внимание, лишь когда хотели посмеяться. Я чувствовал себя невидимкой. Я вынужден был сторониться их в коридорах, юркать в классы, отпрыгивать на газон, чтобы меня не толкнули. Клэр показала мне школу, провела по кабинетам, учительницы натянуто улыбались, но за спиной тоже посмеивались надо мной.

Впрочем, кое-кто из девчонок на меня смотрел – из благотворительных классов, дочки далитов, которые приняли христианство, чтобы бесплатно устроить детей в школу и перебраться с нижней ступени одной кастовой системы на нижнюю ступень другой.

Я подмечал детали. Никаких бетонных строений. Все из дерева, но не нашего, индийского, дешевого, рассчитанного от силы года на два. Это отличалось. Дерево для дочерей европейцев – «Девятнадцатый век», – сказала мне Клэр, монастырь строили на деньги французского коммерсанта, торговавшего ситцем и слоновой костью.

Обслуга – садовники, уборщики – открыто таращилась на меня. Они чуяли, что мне здесь не место, что монахиня не должна водить меня за руку, баловать, воспитывать, учить. Они догадывались, что я такой же, как они.

На вторую неделю я заявился один, без Клэр. И, как дурак, гордо вошел в ворота.

Чья-то рука преградила мне путь.

Верзила с глазками-бусинками оттащил меня в сторонку, тут же, у ворот школы.

– Проверка! – рассмеялся он. – Никакой грязи!

Я растерялся. У меня задрожала губа.

Он покачал головой – вот же парень бестолочь! – велел вытянуть руки и показать ладони.

Я стоял, как машина в пробке, солнце обжигало мне шею, припекало спину, мимо меня по улице шли мальчики и мужчины, глазели на странный ритуал у ворот белого человека.

Охранник докрасна растер мою кожу и рассмеялся.

– Думал, вдруг сверху ты смуглый, а дальше белый.

И это было только начало, хотя тогда я этого и не знал.

Люди шептались. Ненависть ко мне крепла.

– Что здесь делает этот оборвыш? – удивлялся садовник.

– Только школу собой поганит, – почесывая задницу, добавлял повар.

– Ох уж эти чокнутые гора, воображают, будто могут переделать Индию, – говорил электрик.

Дирижировал сплетнями против меня человек по имени Дхарам Лал, помощник казначея.

Сам казначей был почтенным монахом лет семидесяти с небольшим, который дни напролет возился в саду, пичкал детей карамельками и разгадывал кроссворды. За финансы отвечал Дхарам Лал, он же нанимал и увольнял сотрудников. В школе он был самым влиятельным индусом, и он меня ненавидел. Все как всегда, правда, друзья?

Он мне до сих пор снится в кошмарах, эти его рваные усищи, точно зубцы ножовки.

С первого же взгляда на него я просек, что ему жилось нелегко. Дхарам Лал поднялся из грязи в мир, где можно носить белые рубашки и заниматься умственным трудом в удобном кабинете с кондиционером. Он сам всего добился. Я сразу же это понял. Мне не нужно было объяснять. И гадать, что к чему. Понял, и точка.

Где-то через месяц после того, как я начал учиться в школе Святого Сердца, он пришел в крохотную келью Клэр, когда наш с ней урок подходил к концу. Постучал в дверь, причем громко, ворвался, не дожидаясь ответа, и молча уставился на нас недобрым взглядом. Клэр и бровью не повела: она просто игнорировала его, и мне ничего не оставалось, как проговаривать английские слова, хотя я и посматривал между делом на Дхарама Лала.

– Значит, это и есть тот самый мальчик? – спросил он наконец. Я позволил себе смерить его взглядом. Руки у него были в шрамах, как у моего отца: грубые, мозолистые, натруженные. Этим рукам приходилось немало работать, равно как и моим. Теперь у меня руки мягкие. Я почти забыл себя прежнего.

– Поздоровайся, Рамеш, – сказала Клэр.

– Здравствуйте, сэр, – произнес я, потому что образованный человек должен вести себя вежливо даже с теми, кто его ненавидит. Ох уж эти европейцы с их моралью!

Лал прошелся по келье, точно явился с проверкой: скользнул взглядом по думочкам с кружевной каймой, по кисейным занавескам, по иконке святой Бернадетты[98], портретам Ганди и принцессы Дианы. И все это ему явно не нравилось.

– Вы полагаете, это разумно, сестра?

– Что вы имеете в виду? – уточнила Клэр.

– Люди болтают всякое.

– Так велите им замолчать, – ответила Клэр и снова уткнулась в английскую грамматику.

Она не обращала внимания ни на его блуждания, ни на то, что ему отчаянно хотелось добавить что-то еще. Многие мужчины в нашей культуре стремятся быть немногословными, теми, к кому прислушиваются без возражений; вот и Дхарам Лал боролся с желанием вставить слово, стараясь сохранять спокойствие, чтобы все видели: он смертельно опасен (хотя это вовсе не то же самое, что и уверенность в собственном авторитете). Он сердито взглянул на меня, обвел глазами белые стены кельи, чтобы проверить, не вытер ли я штукатурку, и ушел.

Эти три года ежедневных уроков, с одиннадцати до двух, стали самым счастливым временем моей жизни. Соседские дети проводили время иначе: они прыгали в мусорных лужах, попадали под поезда. Я же учился. История, английский, математика, физика, стихосложение. Мы с Клэр в ее келье, пропахшей ветивером, камфорой и сандалом, она не сводит с меня глаз, точно во мне – вся ее жизнь.

Теперь, когда я возвращался к лотку, отец меня почти не бил. Он не выпускал из рук медный котелок. Все чаще приводил домой женщин, застенчивых пышечек без гроша за душой, толпившихся у стоянок такси, где их ухажеры (и по совместительству сутенеры) зорко следили за каждой купюрой, попадавшей к ним в руки – похоже, в наши дни мужчины ничем другим и не занимаются. Отец проводил время с женщинами в ярких сари, расстегнуть крючки на которых была пара пустяков, женщинами с рубиново-красными губами и заплывшими талиями, женщинами, чьи соблазнительные улыбки, стоило мужчине отвернуться, сменялись насмешливой гримасой – да и кто их станет винить?

Практически каждый вечер он с превеликим удовольствием выгонял меня на крышу, даже если был один, без женщины.

– Иди занимайся, – говорил он и, дав десять секунд на сборы, вышвыривал меня с учебниками и тетрадками за дверь.

С покупателями папа стал еще словоохотливее. Обычно торговцы чаем не расспрашивают клиентов о кузенах, кузинах, любовницах, детях и прочих подробностях жизни. Им нужно лишь поскорее подать горячий крепкий сладкий чай, ну, может, поболтать о спорте и о том, что все политики берут взятки. Теперь же все изменилось: папа целиком запоминал биографии клиентов. Помнил даже, как зовут кинолога, который занимается с собакой чьей-то троюродной сестры. Когда клиент уходил, свет в отцовских глазах гас, будто храмовая статуя богини, ожив на миг, опять превращалась в мертвый камень. Этот его интерес к чужим людям отчего-то наводил на меня тоску.

На меня он даже не смотрел. Наверное, общение с Клэр сделало меня сентиментальным. Мне очень хотелось, чтобы отец хоть мельком, хоть краем глаза взглянул на меня, заметил, пусть даже исключительно чтобы продемонстрировать, как мало я для него значу, дать понять, что ему и без меня есть чем заняться, я – лишь ничтожная часть его жизни, и он совсем по мне не скучает. Но отец в кои-то веки хранил спокойствие.

Теперь он бережно обращался с горелками, чашками, котелками, начал ухаживать за ними. Даже они удостаивались большего внимания, чем я. Может, мой добрый пример так или иначе вдохновил его задуматься о будущем, развивать торговлю, высматривать радужные перспективы, которые двадцать первый век… Ой, ну разумеется, он делал все это только чтобы показать, мол, я не хуже сынка с его новой пижонской школой при монастыре.

Однажды его клиент, один из тех, кто читает вслух газеты, наслаждаясь собственным зычным голосом, заметил мою новую рубашку и кроссовки.

– Посмотрите на этого человека, этого самоотверженного чайваллу[99], – обратился он ко всем собравшимся у лотка, обнаруживая поэта, давным-давно задушенного необходимостью составлять счета в трех экземплярах, – он экономит каждый грош, чтобы сын его жил так, как он сам не смел и мечтать. Посмотрите, как он беден, и посмотрите на его сына, который никогда не узнает голода и нужды.

Отец наслаждался. Вокруг собралась толпа. Мое счастье, что тогда еще высокоскоростная мобильная связь не добралась до наших краев, иначе кто-нибудь из толпы обязательно опубликовал бы фото в «Инстаграме», навсегда сохранив мой снимок в интернете, и моя карьера имперсонатора, он же консультант по образованию, строилась бы на крайне зыбком фундаменте.

Отец вдруг повел себя необычно. Принялся кланяться, возвращать собравшимся комплименты. И впервые за долгое время посмотрел на меня. Взял мою руку и поднял к небесам. Я изумился: оказывается, он может просто прикасаться ко мне, а не только лупить, пихать или толкать.

Через несколько дней отец достал черно-белую фотографию женщины, украсил пластмассовыми бархатцами и демонстративно прикрепил под навесом лотка.

Видимо, это была моя мать. Он воскрешал ее призрак при каждом удобном случае – ее краткое, трагическое существование – как напоминание о жертвах, которые мы все приносим во имя будущего поколения.

Он покрыл лоток свежим слоем краски. До блеска натер велосипед. Пусть все видят: тяготы жизни его не сломили. И наш лоток наконец-то получил название. «Тот чайный лоток, хозяин которого отправил сына в школу при монастыре».

Разумеется, ни о чем серьезном он со мной по-прежнему не разговаривал. Мы могли неделями даже словом не переброситься. Он отдавал мне распоряжения нетерпеливым стуком, криком, кивками, в глаза же не смотрел никогда. Он отгородился от меня стеной, невидимой, толстой, прочной, как те, что возводят между бедными и богатыми государствами. Мы оба понимали: он почти перестал меня бить, потому что боится Клэр. Впервые в жизни у меня появилась власть над ним, и он этого не забыл.

Как ни любила меня сестра Клэр, как ни заботилась, в те годы у меня было два схожих врага: дома – отец, в школе – Дхарам Лал. Помощник казначея наблюдал за мной, выжидал; когда я подходил к воротам школы, его армия секретарей и прихвостней неизменно делала вид, будто видит меня впервые. Они оставляли меня потеть на улице и, как я ни просил, ни разу не дали даже стакана воды.

Проходя мимо меня в коридоре, злые уборщики пачкали пылью мои модные коричневые штаны, купленные Клэр в «Рэймонде», – очередная индийская торговая марка, от которой наш средний класс не так давно отказался, как и от мультирелигиозной демократии.

Вскоре Дхарам Лал, лошадиная морда, сообразил: нужно сделать так, чтобы родители попросили меня прогнать. Надо начать кампанию. Он выписывал чеки. Нанимал и увольнял сотрудников-индусов, но, чтобы надавить на монахиню, ему придется постараться.

Кроме него монастырем управляли монахини и священники, белые, старательные, бесполезные, застрявшие в стране, которой не понимали. Дни напролет они лишь слабо улыбались. Дхарам Лал отлично понимал, что такое власть и как ею пользоваться. Но это не имело значения. Ни для Клэр. Ни для меня в ее светлой прохладной келье. Она заставляла меня заниматься изо всех сил. Она гордилась моими успехами, улыбалась, когда почерк мой становился все тверже, английские слова звучали все естественнее. Я учился хорошим манерам, и уверенность моя крепла день ото дня.

Мы трудились усердно. Клэр возвращалась после уроков, лоб ее блестел от пота, пряди волос выбивались из-под убора: она только-только закончила вести занятия у дочек индийской элиты, объясняла им систему времен, ставила с ними «Звуки музыки» и успокаивала, если дочери какого-нибудь крорпати[100] не досталась роль Марии.

Порой она брала меня с собой на занятия к девочкам, я сидел в дальнем конце класса и наблюдал, как ученицы осваивают бхаратнатьям[101], риторику или латынь.

Было странно видеть, как эта белая женщина служит нуждам смуглых. Клэр создавала девочек по своему образу и подобию, чтобы они смогли оставить родной город и страну. Со мной она делала то же. Как-то раз одна из девочек посмотрела на меня, отвернулась и что-то написала на клочке бумаги. Передала ее подружке, та другой и так до последней, которая скомкала записку и кинула мне. Я сунул ее в сумку, чтобы не привлекать внимания, чуть погодя развернул и прочитал: «Ты ее выблядок?» Написанного я не понял, но больше на девочек не смотрел.

Друзей у меня не было. Я не ходил гулять. Не разговаривал с девочками ни в школе, ни на улице. Клэр гоняла меня почем зря. Если я не справлялся, ругалась: «Не будешь стараться, останешься тут навсегда. И у тебя никогда не будет той жизни, которой ты достоин».

Разозлившись на меня, она разговаривала сквозь зубы и смотрела сердито. Так могло продолжаться неделями. А если и обращалась ко мне после занятий, то исключительно за обедом, когда учила, как вести себя за столом. «Спину прямо! Перец! Локти! Салфетка!»

Я учился все лучше и лучше, жадно поглощал знания, и для «поддержки развития», как Клэр написала в анкете, она определила меня в благотворительную школу в Нью-Дели, созданную по правительственному проекту, который каким-то чудом был выполнен. Отец же нашел мне замену: электрическую мельницу для специй, и очень этому радовался. Дела шли в гору. Мое отсутствие он наверняка объяснял тем, что я учусь в школе при монастыре, которую он оплачивает при первой возможности. Еще немного – и туристы проложат к нему тропу. Я был ему больше не нужен. Я выполнил свое предназначение. Двенадцать лет, а миссия уже выполнена.

Клэр каждый день проверяла у меня уроки, регулярно просматривала мой табель. Если с чем-то не соглашалась, горячо спорила с моими учителями. Она была в курсе всего. Покупала мне учебники и одежду на собственное жалованье, которое канцелярия задерживала все чаще.

Мне приходилось нелегко. Если Клэр казалось, что я ленюсь, она неделями не разговаривала со мной и даже не смотрела в мою сторону, и ночами, когда отец спал, утомленный женским обществом, я плакал – из-за страха, что Клэр меня бросит, что я снова стану ничтожеством, что я никто без нее.

Я трудился так, словно того и гляди оступлюсь, согрешу, будто есть во мне какая-то грязь, какая-то порча, и мое дело – не дать ей воли.

Я учился. Жить стало лучше.

А потом, когда мне было четырнадцать, все пошло наперекосяк.

Пять

Родители Рудракша Саксены заплатят. Если на них свалилось богатство, пусть отдают мою долю.

Деликатничать я не стал. Не слал им сообщений с намеками. Не просовывал писем под дверь. Выждал два дня, переоделся доставщиком пиццы и вошел прямиком в эту самую дверь. Застал их врасплох – никаких тебе любезностей, никаких открыток «Поздравляю с аферой!».

Квартира семейства Саксена гудела как улей. Журналисты всех мастей – толстые колумнисты, худые до прозрачности блогеры, – завистливые соседи, десятки владельцев школ и подготовительных курсов, жаждущих заполучить фотографию Руди к себе на билборды, рекламисты, хозяева магазинов, подхалимы из Народной партии кишели на лестницах и в коридорах, я пробирался сквозь толпу, как кинозвезда на кашмирском лугу. Явились даже священники, черт бы их побрал, чтобы сотворить кали пуджу[102] или что там у них принято, дабы омыть грехи мира. Еще немного – и сюда явятся хиджры: дайте нам несколько тысяч рупий, а не то проклянем Руди и несчастные его дети родятся гермафродитами.

Я на миг задержал дыхание.

И вошел.

– Пицца, сэр, пицца, сэр, осторожно, осторожно, сэр!

Невидимый.

Незамеченный.

Прекрасный.

Но нет – меня тут же остановили.

Я и бровью не повел. Никто и никогда не скажет, что я хоть раз растерялся в непредвиденной ситуации.

Мускулистый коротышка с седеющими волосами, уже обрюзгший, но в прошлом, несомненно, поучаствовавший не в одном стихийном любительском соревновании по рестлингу, протянул ко мне толстую руку:

– Ваше удостоверение, сэр.

– Доставка пиццы, сэр.

– Покажите мобильное приложение и номер заказа, сэр.

В общем, типичная индийская ситуация, пассивно-агрессивная беседа, оба участника которой держатся преувеличенно-вежливо и называют друг друга «сэр».

– Кто вы, сэр?

– Независимый консультант по вопросам обеспечения безопасности, которого счастливая семья наняла для охраны мероприятия, сэр.

Вот оно что. Замечательно. Наша порода. С ним можно договориться.

– Сколько? – спросил я и добавил: – Сэр?

В мозгу у него щелкнуло: он обо всем догадался.

Прикинул на глаз, сколько я зарабатываю, насколько сильно хочу попасть внутрь и, что самое главное, сколько запросить от того куша, который я рассчитываю сорвать.

– Две тысячи, сэр, – он понимающе улыбнулся. Я достал деньги, и коротышка опустил руку.

– Сэр, – сказали мы в унисон и тепло кивнули друг другу.

Вся прихожая была заставлена обувью – туфли, поношенные китайские кроссовки, сандалии в пятнах пота. Странно: в предыдущие мои визиты Саксена не просили меня разуться. И вдруг такое благочестие.

В гостиной тянулись провода, сновали угрюмые операторы. Издерганная служанка металась от гостя к гостю, пыталась уберечь ковры от соуса имли[103], подметала крошки, уносила бумажные тарелки с недоеденной самосой, предупреждала мужчин средних лет, чтобы не поцарапали столики из грецкого ореха.

Повсюду громоздились коробки конфет, самоса, шоколад, кебабы, букеты цветов в блестках, стопки открыток, предложений о браке, рекламных договоров, валялись десятки красных конвертиков с наличными, причем снаружи каждого крепилась монетка в рупию – на счастье. Я взял конвертик-другой, сунул в коробку от пиццы. В конце концов, это мои деньги. Да никто и не заметил.

И посреди этого хаоса стоял виновник торжества. В новом сером костюме (как я потом узнал, «Армани») и шикарных кожаных мокасинах с дурацкими кисточками. Он давал интервью какой-то пижонке – идеальное произношение, алые ногти и курта[104] из Хан-Маркета[105].

По крайней мере, при виде меня ему хватило ума побледнеть. Каждому хочется, чтобы его иногда боялись.

Мистер Саксена цеплялся за сына, как чиновник за свое кресло. Какой-то режиссер устанавливал телекамеру. Руди вытаращился на отца, точно дохлая рыба, потом перевел взгляд на меня. Попытался кивнуть в мою сторону. Того и гляди, у него случится приступ – наподобие тех, что изображают богачи, когда хотят отвертеться от обязанностей присяжных. Наконец до мистера Саксены дошло, что я тут. И сперва он совсем растерялся. Сын продолжал дергать его за руку – мол, уведи этого отсюда.

Миссис Саксена стояла в другом конце комнаты: со всех сторон ей задавали вопросы, и занята она была куда больше, чем наши чиновники в январе, когда удаляют с государственных сайтов упоминания о планах на прошлый год, и даже больше, чем организаторы роскошной свадьбы сына лондонского миллиардера, – из тех, на которых Мэрайе Кэри за пятнадцатиминутное выступление платят сто миллионов неучтенных ганди.

Ответ одному интервьюеру плавно перетекал в ответ другому. «Да, он думает о Стэнфорде, нет, платье самое простое, правда, от Риту Кумар[106], да, отец его окончил Университет Западного Кентукки, нет, я не сижу на диете, я стройная от природы».

Даже смотреть на это и то устаешь.

Я понимаю, когда люди таскают кирпичи, чтобы заработать на жизнь. Водят автобус, готовят чай. Но чтобы дни напролет врать, лебезить, улыбаться фальшиво? Понятия не имею, как богатые это выдерживают.

Телережиссер махнул Руди, и интервью началось. Ведущая расспрашивала его об учебе. Руди отвечал с пятого на десятое, в камеру не смотрел.

– А ваши родители? – спросила ведущая. – Какую роль они сыграли в вашей победе?

И тут случилось нечто странное. Лицо его преобразилось. Он расправил плечи. Заулыбался. Картинка на мониторе совершенно изменилась: вроде бы то же лицо, те же очки, но теперь Руди смотрел прямо в камеру.

– Я обязан им всем, – сказал он. – Успеха я добился исключительно благодаря им. Я не устану их благодарить – каждым словом, каждым делом. Наша страна держится на силе наших родителей. – Он приторно улыбнулся. – Я ведь сейчас обращаюсь к индийской молодежи, Ашвини? – спросил он.

– Вы обращаетесь ко всем, – ответила она.

Он кивнул. Снова улыбнулся, но взгляд его не дрогнул.

– Занимайтесь прилежно. И даже еще прилежнее. Слушайте старших. Никогда не жалуйтесь. Им виднее. Обнимайте их почаще. Они старше и мудрее. Будьте честны, как ваш отец, и непреклонны, как ваша мать. Вот и все, что я хочу сказать.

Масса детей сегодня вечером получит взбучку.

– Руди, спасибо, – сказала женщина. – Кто бы мог подумать, что такой молодой человек найдет настолько мудрые слова для нашей заблудшей и вечно недовольной молодежи?

– Ах, Ашвини, – ответил Руди. – Разве бывает иначе?

Разве бывает иначе?

И они продолжали разглагольствовать бог знает о чем. Я уже не слушал.

Интервью продолжалось, мистер Саксена пробрался ко мне, уворачиваясь от просителей и влажных рукопожатий. Жена заметила, как он неуклюже шагает по комнате, потом увидела меня, и хотя глаза ее по-прежнему лучились любовью к интервьюерам, тонкие губы кривились от ярости. Она поспешила отделаться от журналистов и бросилась к нам.

Супруги тайком переглянулись, и взгляд их не сулил ничего хорошего. Несмотря на всю взаимную ненависть, сейчас оба хотели одного: разделаться со мной. Я укрепил их брак, как не снилось ни одному психотерапевту из Грейтер-Кайлаш[107] с его баснословными гонорарами. Еще одно орудие в моем кровавом арсенале.

Я не стал дожидаться, пока они начнут свое блаженное джугалбанди[108] с разнообразными угрозами, которые только сумеют выдумать.

– Я хочу долю в том, что заработает ваш сын. Или я вам устрою. Ясно? – Коротко и резко. Я смотрел на Ютьюбе ролики, как правильно вести переговоры: советы американцев – волосы уложены гелем, крутые костюмы, итальянские фамилии. (Ну и годами наблюдал, как работает отец. Но об этом не хочется думать. Нельзя отзываться о родителях хорошо. Это первая заповедь каждого индийца. За исключением тех случаев, когда выступаете по телевизору.)

Мистер Саксена сглотнул.

– Боже, – сказал он.

И пустился в объяснения, однако словам его не хватало пыла. Он сказал, что у него есть влиятельные знакомые. Полицейские, политики, госчиновники, очень серьезные люди, которым достаточно щелкнуть пальцами – и я окажусь в Тихаре[109], избитый, сломленный и опущенный.

– Если бы у вас и правда были такие знакомые, – ответил я, – меня бы уже в живых не было.

Коротко и любезно! Спасибо тебе, Патрик Димео из офиса продаж «БМВ» в Нью-Джерси.

Саксена сокрушенно вздохнул. Жена подмигивала ему – часто-часто, так бьет крылышками колибри, – избавься от него, сделай что-нибудь, хоть что-нибудь. И молчала, стараясь держаться изысканно, невозмутимо, как настоящая леди – надеялась, что муж в конце концов станет тем самым воплощением льва, о котором твердит ей наше общество, где пять тысяч лет верховодят те, у кого есть член.

Он услышал ее невысказанную просьбу. Обратился к генетической памяти множества поколений Саксена – воинов, полководцев, соблазнителей крестьянок, – взглядом дал понять жене, что все под контролем, и потащил меня в комнату сына мимо гобеленов и вновь обретенных родственников. Здесь не было ни журнальных столиков с книгами, ни статуй танцующих девиц из полированной бронзы, ни выпусков журнала «Экономист», неслучайно разбросанных тут и там, – лишь обычный хлам индийского юнца. Дезодорант «Акс». Плакат «Манчестер Юнайтед». Призы за школьные викторины на общую эрудицию, которые он выиграл в одиннадцать лет. Здесь мне нравилось больше, чем в других комнатах квартиры.

К сожалению, переговорщик из мистера Саксены был хреновый. Он сразу раскрыл все карты.

– У нас есть друзья в верхах, – начал он, не глядя на меня.

– Какие именно, сэр? – еле слышно спросил я, едва не виляя языком от восторга.

Расскажи мне побольше о своей замечательной жизни, богач! Впечатли меня, удиви меня, порази меня!

– О, много, всех и не сосчитать. У меня есть друзья среди юристов, бухгалтеров, родственники моей жены – политики, ну и, разумеется, мы познакомились со многими людьми благодаря нашему фонду.

– Фонду, сэр? – тихо и кротко спросил я.

– Это детище моей жены. А вы как думали? Мы же не какая-то там мелюзга. Мы устраиваем мероприятия по сбору средств для благотворительных целей. Приглашаем сильных мира сего. У нас есть связи.

– Артисты, сэр? Адвокаты, сэр? Писатели? Журналисты? Либеральные общественные деятели? – раболепно уточнил я.

– Ну разумеется, – рассмеялся он и с жалостью посмотрел на меня. – Все, кто пользуются влиянием.

– Все, кто охотно простят мошенничество на экзаменах, сэр? – спросил я.

Никогда еще человек не ломался так быстро.

– Мы собирались вам звонить, – залепетал он. – Мы не хотим неприятностей, никаких неприятностей. – Он вздрогнул. Сейчас он смахивал на бухгалтера из маленького городка, которого поймали на том, что он запускает лапу и в казну, и под юбку дочерям мэра. Саксена яростно заморгал, опустился на кровать и принялся разглаживать невидимые морщинки на покрывале.

Вошла его жена.

– Господи, Вишал, – проговорила она, сразу заметив его сокрушительное поражение. Куда только подевалась почтительность. Она захлопнула за собой дверь и бросила на меня испепеляющий взгляд: так смотрят на уличного мальчишку-мойщика, который с ведром и тряпкой бросается к вашей машине.

– Что ты ему сказал? – спросила она.

– Про твой фонд. И твоих либеральных друзей-доброхотов.

Она кивнула. В глазах ее снова появилось уважение.

– Мы заключим с вами сделку, – сказала она.

– Никаких сделок. Десять процентов. Или я все расскажу. Интересно, кто занял третье место? Надо ему позвонить. Или сразу в полицию. Какой-нибудь следователь на этом сделает головокружительную карьеру. Еще бы, победитель Всеиндийских экзаменов!

Это их доконало. Вишал Саксена был совершенно раздавлен: чтобы успокоиться, он начал глубоко дышать. О, наверняка они попытаются избавиться от меня, но уже позже, когда малыш Руди заработает денег: тогда можно будет и бандитов нанять, и пистолетом пригрозить, и руки-ноги переломать – или, что вероятнее, писать мне ночами злые письма об издержках и перерасходах.

Миссис Саксена в бешенстве вылетела из комнаты, выругавшись сквозь зубы, правда, напоследок не забыла остановиться перед зеркалом и проверить, не сбилось ли сари.

Мне еще повезло, что не она с самого начала вела переговоры. Если бы пришлось договариваться с ней, она из меня отбивную бы сделала. Можете быть уверены. Уж она-то не стала бы разглагольствовать о благотворительных фондах. Но переговоры ведут мужья, они ведь главные во веки веков: так учат в этой стране – а ее муж облажался по полной. И слава богу.

– Итак, – нашелся мистер Саксена, словно мы с ним на деловых переговорах с чаем и намкином[110]; он произнес это слово унылым голосом человека, который до конца жизни намерен дни напролет торчать в гольф-клубе.

– Дайте мне поговорить с парнем. Я ведь теперь его менеджер, так?

– Помощник, – выдавил он.

Я посмотрел на него кротко и безмятежно, как низший на высшего: так смотрят коровы или посетители туалетов в ночном клубе.

– Лишь бы платили. Я хочу, чтобы у нас с вами были добрые отношения. Нам же всем нужно одно, не так ли?

Я протянул ему руку, испачканную в невидимой грязи. Он молча вышел и вернулся с сыном.

Парень принял новость спокойно. Его сейчас заботили главным образом женщины. Он потом сказал, что за неделю с ним в Тиндере пожелали познакомиться пять сотен девиц – на 499 больше, чем за всю предыдущую жизнь! Толпы красавиц заигрывали с ним, расспрашивали о жизни, пытались его соблазнить (разумеется, тексты за них писали родители). На что только люди не пойдут, лишь бы заполучить в зятья самого Рудракша Саксену!

На жалкие десять процентов Руди было плевать. В следующие несколько часов, пока я на правах менеджера Руди знакомился с собравшимися, его мать посылала мужу испепеляющие взгляды.

Я попросил у Саксены сто тысяч на расходы, просто для смеха, и мистер Саксена заплатил без вопросов, полез в карман, достал кошелек и дал мне деньги. Домой я ехал на такси – «Лексусе» с кондиционером и водителем в фуражке. Что за дивное место – Грин-Парк. Теперь он мой. Там и воздух чище, и люди услужливее, и полиция вежливее, и водители поаккуратнее – не хватало еще сбить сына какого-нибудь министра.

Так я стал менеджером. Саксена, не пикнув, перевели мне гонорар, и я в одночасье разбогател.

«Господи Иисусе, сестра Клэр, – думал я. – Все наши жертвы не пропали даром. Вы умерли не зря. Я чего-то добился. Уж простите за богохульство».

Мы победили!

Слышите ли вы меня там, на небесах? Мы победили!

Шесть

Я пытался ее спасти. Потому и занялся этим грязным делом.

Дхарам Лал развернул настоящую травлю. Хватит мне поганить собой школу. Изгнать меня можно было, только сломив Клэр. Что он и сделал.

Уроки в школе для бедных заканчивались в три, и я шел в монастырь Святого Сердца. Через пять лет мне предстояло сдавать Всеиндийские экзамены, а чтобы появилась хоть какая-то надежда поступить в колледж и получать стипендию, я должен был учиться отлично. Да и начал я гораздо позже своих ровесников. Так что нельзя было терять ни минуты.

Я привыкал к хорошим манерам. Я постепенно забывал хинди, переходил на ублюдочный хинглиш, на котором мы все теперь говорим.

После того как занятия наши заканчивались, я сидел и ел, а сестра Клэр рассказывала мне о детстве. А когда она говорила, у нее из прически выбивались темно-русые пряди, падали ей на лицо, и казалось, будто она вдруг помолодела на двадцать лет.

У нее было обычное детство: экзамены, ссоры с сестрами, мальчики, купание в маленьких заводях, соленое мороженое жаркими летними днями.

– Мальчишки… ох, как же мы спорили из-за них, с утра до вечера. Как они нас дразнили! Мы лезли из кожи вон, чтобы они в нас влюбились, чтобы бегали за нами, а потом…

– Что потом?

– Ничего! Мы от них прятались! – она кривила губы в улыбке.

Я никогда не дружил с девочками, и поэтому мне хотелось узнать о них побольше. Я знал, что женщины и мужчины сходятся, делают детей. Но все мои знакомые девчонки были шумные и капризные. Я понятия не имел, как или почему они превращаются в тех, кого мужчины хотят, из-за кого дерутся, проливают кровь, – как они становятся женщинами, которых покупает мой отец.

Клэр рассказывала мне о том, как повидала мир.

«Бог есть любовь», – часто повторяла Клэр. Она подавала нищим, толпившимся у школьных ворот, отправляла еду в городские больницы, а еще, к примеру, могла спасти сына одного торговца чаем, и приговаривала при этом: «Бог есть любовь».

Правда, порой эта ее любимая фраза требовала надавить на хозяина чайного лотка и вынудить повиноваться. Что ж, таковы пути Господни у христиан.

Я расспрашивал ее о семье. Эти истории мне нравились больше всего. Она рассказывала о путешествиях под парусом, о безлюдных бухтах, песчаных отмелях, морской пене, о том, как на Рождество у них гостили кузены, как потели прихожане во время полночной мессы, как жарили каштаны, как вился пар над кружками с какао, куда плеснули капельку бренди тайком от родителей, которые и варили им это какао, когда в летнем небе мелькали зарницы. Она выросла в краях, которые звали Бретанью. Там все улыбались, уважали и любили друг друга: мне даже не верилось, что в мире есть такие места.

Мне ее истории казались сказками. Не может же быть, чтобы кто-то так жил – окруженный любовью, не зная забот, жил, а не выживал изо дня в день. Я знал, что мне никогда не доведется этого испытать.

Дхарам Лал отравлял ей жизнь. Перед моим приходом она заставляла себя успокоиться и не плакать. Другие монахини стали ее избегать. Ей сократили число уроков. К ней приходили родители – правда, ничего не говорили, но все и так было ясно. Прогоните вы этого мальчишку. Он грязный, неопрятный. Зачем вам это нужно? Ваше дело – учить наших дочек. Это Индия, здесь ничего не изменится. Вы дарите ему ложную надежду.

О Клэр распускали слухи, сочиняли гадкие выдумки. Она не рассказывала мне, что именно о ней говорили, – всего лишь старалась не плакать. С каждым днем келья ее становилась мрачней. Усталое, осунувшееся лицо Клэр избороздили морщины. Историям о вязании и пирожных пришел конец.

Я довольно скоро сообразил, что проблема во мне. Проблема всегда во мне.

– Я могу учиться и в школе, – сказал я. – Мне вовсе незачем приходить сюда каждый день.

Теперь в моей жизни не останется никого, кроме отца. И я стану как он. Так я и знал. Каким бы умным я ни был, по словам Клэр, каким бы ни был способным, все равно я рано или поздно превращусь в него. И от этого я плакал горше всего.

Но Клэр отказывалась меня отпускать. Стоило мне лишь заикнуться об этом, как она обнимала меня крепко-крепко. «Со мной случались вещи и похуже. Мы их всех победим, petit»[111], – говорила она.

– Знаешь, сколько мне лет? – спросила она однажды.

– Вы еще очень молоды, – ответил я, и она погладила меня по голове.

– Я уже седая, – сказала она. – Мне пятьдесят три. Мать моя умерла в пятьдесят четыре; я всего лишь на год ее моложе. В конце концов, я ведь сделала в жизни что-то хорошее, разве нет? – Она посмотрела на меня, взяла за руку. Я ел хлеб с вареньем, стараясь не закапать школьную футболку. – Я заблуждалась, – продолжала Клэр. – Я думала, что сделала мир лучше тем лишь, что надела это одеяние. Но этого всегда мало. Всегда.

Я кивнул.

– Я хочу успеть сделать еще что-то хорошее, – призналась она. – Взять хотя бы эту школу. Мы ведь только говорим о милосердии, служении людям, сами же при этом учим дочерей миллиардеров, полицейских, судей. А это неправильно. Здесь должны учиться такие, как ты. И я не успокоюсь, пока не добьюсь этого. Пусть надо мной смеются: я им докажу. Ты первый, но не последний. Ты будущее этой школы.

Никогда еще я не был будущим чего бы то ни было.

Ради нее я охотно пожертвовал бы собой. И зажил бы прежней жизнью – до обширных газонов, ленивого чтения под баньянами, пока девчонки играют в теннис, до чудесных слов, до истории и поэзии.

Уходя, я захотел пить и направился к фонтанчику у школьных ворот. Утолить жажду после долгого пыльного дня. Не такая уж дерзость.

Не успел я поднести губы к воде, как очутился на земле, а надо мной стояла стайка подростков, прихвостней Дхарам Лала, работавших в школе, – поджарых, мускулистых, с пучками волос на подбородке, похожими на слизняков.

– Смотрите, какой придурок, – крикнул один из них, не знаю, кто именно, слезы застили мне глаза, я отчаянно пытался подняться. – Что это у него? Никак книги? – Я вскочил, они толкнули меня, и я снова упал. Они пинали, били, не давали мне встать, плевали на меня. А вот ссать на книжки было незачем. Видимо, сами придумали.

Домой я бежал бегом, и в ушах у меня звенели крики, ругательства, гудки машин. Меня едва не сбил какой-то мотоциклист: еле успел затормозить.

Впрочем, Дели есть Дели.

Дома отец высмеял мои амбиции, мои книги, мои мечты о западной жизни. Он не оставит меня в покое, пока не умрет от пьянства или, что вероятнее, пока его не пристрелит за неуплату какой-нибудь золотозубый сутенер.

Обычно отец ничего мне не говорил, а тут, наверное, вид у меня был до того жалкий, что его прорвало.

Когда я вернулся, он лежал в кровати. Посмотрел мне в лицо, задумался и сказал:

– Рано или поздно она тебя бросит, найдет себе другого дурачка. Вот увидишь, что будет, когда у тебя вырастут усы. – То ли выпивка развязала ему язык, то ли ставка его не сыграла, и он остался без денег.

Я поступил как обычно. Молча взял книги и пошел на крышу.

Хотя в тот день я почти ему поверил. Я вспомнил, что сказала Клэр: ты первый, но не последний. Неужели она когда-нибудь посмотрит на другого мальчишку так же, как на меня? А если я не справлюсь, если подведу ее? Получается, я опытный образец, первый – неудачный – эксперимент? Что меня ждет? Ни имени, ни связей, ни денег, каста не та. Я уже проклинал Клэр, проклинал за ее доброту, проклинал за все те бесчисленные дни, когда она учила меня мечтать.

Мне придется снова торговать чаем по десять рупий за кружку (миллион триста тысяч рупий – это десять лет твоей работы, папа, мудак ты эдакий). Обзаведусь собственным лотком. Может, внуки мои или правнуки поступят в университет и станут воротить нос от этой грязи и пыли. Вот тогда мы всего добьемся.

И я перестал мечтать.

Кстати, чайный лоток стал приносить больше денег. Мне, разумеется, не доставалось ни гроша. Папа наконец-то купил телевизор и подсоединил к шумному дизельному генератору. Он смотрел крикет и, рыгая, жрал кебабы, а я беззвучно рыдал, свернувшись клубком. У Клэр своя миссия. И папа прав, на мне она не остановится. Она хочет изменить мир.

Клэр начала печь. Решила сыграть на том, что все индийцы – сладкоежки. Пекла булочки, пирожные, все, что умела. Раздобыла столик, скатерти, салфетки и каждую пятницу стояла у ворот школы, продавала свою выпечку, родители ели, а она говорила:

– Вы знакомы с Рамешем? Рамеш, расскажи им, как ты живешь, расскажи, откуда ты родом, расскажи, чему ты научился. – Она рассчитывала мало-помалу расположить к себе родителей учениц. Пусть хотя бы один ребенок в год или даже не один, а несколько получат образование, новую жизнь.

Я старался им понравиться. Рассказывал обо всем. Мои карие глаза блестели. Я видел, как исчезает напряжение, как ширятся их улыбки.

Дхараму Лалу такой поворот решительно не понравился.

Он теперь всегда маячил поблизости, стараясь не показываться нам на глаза. Его шпионы следили за нами всюду, распускали сплетни, пытаясь сломать мне жизнь, которая даже не успела начаться.

Если я сидел у Клэр на уроке, Дхарам Лал посылал сторожа, чтобы тот вывел меня из класса. И меня с шумом и криками выволакивали на глазах у Клэр. Девчонки смеялись. Родители настроили их против Клэр. Чокнутая Клэр, ненормальная Клэр, неряха Клэр. С ней всегда было что-то не так, но никто ничего не говорил, а теперь уже было поздно.

Как же я их ненавидел, как же я их ненавидел, как же я их всех ненавидел.

В один прекрасный день Клэр пекла булочки, обрушивая длинные французские ругательства на жару и на наше сливочное масло с его вкусом и консистенцией. Я, как обычно, ей помогал, как вдруг вошел Дхарам Лал. Клэр побледнела, у нее затряслись руки.

– Для кого вы все это печете? – спросил он. – Для мальчишки? Чьи деньги вы на него тратите?

Она стояла насмерть, эта женщина великих идей и несгибаемых идеалов.

– Бросьте его, сестра. Бросьте его. – Слова Дхарама Лала сочились медом. – Он здесь чужой. И никогда не станет своим. Скажите мне слово – и он уйдет. Посмотрите, что он сделал с вами, со школой. Он дурно на вас влияет.

Она упрямо покачала головой, сперва медленно, потом быстрее, словно хотела отогнать каждое слово, каждое обвинение.

– Будь по-вашему, – сказал Дхарам Лал.

– Идем, Рамеш, – позвала Клэр и направилась прочь из кухни. Я пошел за ней, но широкая ладонь схватила меня сзади.

– Уйди ты уже, – угрюмо процедил Дхарам Лал, так приблизив лицо, что его усы щекотали мне щеку. – Ты нам здесь не нужен. Посмотри, что ты с ней сделал. Ты должен уйти. Должен с этим покончить. – Я пытался убежать. И не смог. Я был беспомощен, слаб.

Я хотел крикнуть: «Клэр!» – но не смог выдавить ни звука. Она шла впереди. Я обернулся. Во взгляде Дхарама Лала пылала ненависть – не только ко мне, но ко всему, что я олицетворял. Вдруг я первый из многих, и что тогда станется с миром, который он выстроил для себя?

А может, он вел себя так, потому что мог себе это позволить.

Он ударил меня наотмашь по лицу.

Он ударил бы меня еще раз, избил бы до полусмерти, но тут вмешалась Клэр. Она оттолкнула его, подняла меня с пола и увела.

Дхарам Лал смотрел нам вслед. Эта его тощая, тощая морда. Эта торжествующая улыбка.

– На мальчике лежит проклятье, – крикнул он. – Он все разрушает. Это мой мир. И мне его не подарили, никакие гора обо мне не заботились. Я сам всего добился. Я не допущу, чтобы какой-то сопляк явился сюда и превратил его в школу для бедных. Я был ничем. Теперь я что-то значу. И никому этого не отдам. – И он ушел так же быстро, как появился.

Безликий. Демон. Он мог бы иметь сотню различных имен. Он хотел уничтожить меня, ее, нас, все, что мы строили вместе.

Все, кого я когда-либо ненавидел, воплотились в нем одном. Он был историей, он был культурой, он был традициями. Мне хотелось его убить.

В этой стране всегда найдется тот, кто задумает вас погубить.

* * *

Когда все кончилось, мне шел четырнадцатый год.

Стояло лето.

Они уволили Клэр. Обставили все так, как любят европейцы. Перевели ее в настоятельницы захудалого монастыря в миле-другой от школы. Всем объявили, что она решила целиком посвятить себя служению Иисусу. Я единственный, кто помогал ей перебираться на новое место, перевозил ее скудные пожитки.

В тот последний день меня не остановили в воротах, чтобы проверить, чистые ли у меня руки. Пропустили без лишних слов.

Я прошел мимо кабинета Дхарама Лала, бросил на него взгляд, полный ненависти. Он заметил меня и вышел в коридор. Схватил за плечо, развернул лицом к себе.

– А ты, должно быть, классный ебарь, – сказал он, улыбнулся и ушел.

Они избавились от меня. Дхарам Лал победил. Больше я никогда его не видел.

Я собрал вещи Клэр. Книги, постельное белье, фотографии. Множество фотографий. Родные, дом, первые годы в Индии, ребенок. Ребенок с каштановыми волосами. Белый ребенок. Я никогда не спрашивал, кто это. Я уложил все вещи.

Мы вызвали такси. Так закончилось пребывание Клэр в монастыре Святого Сердца.

Новым ее пристанищем стал монастырь Пресвятой Девы Марии, небольшое кирпичное здание, выстроенное раскаявшимся итальянским дельцом, на смертном одре обретшим крупицу детской веры. Фактически это был приют для забытых монахинь, дряхлеющих, покрытых пылью, – маленькая кирпичная тюрьма с маленьким кирпичным двориком, где престарелые сестры сидели на трехногих пластиковых стульях и медленно умирали.

Клэр подарила мне новую жизнь, пожертвовав своей.

Мне предстояло ее потерять. Быть может, то, что ее выставили из монастыря, тут было и ни при чем. Быть может, рак все равно победил бы. Но тогда мне казалось иначе. Мне казалось, что все эти беды – звенья одной цепи, словно Дхарам Лал ее отравил. Я частенько щипал кожу докрасна, ища опухоль и у себя.

Клэр рассказала мне обо всем, когда ничего уже нельзя было сделать. Но я замечал: она замыкается в себе, путается в словах, в келье у нее становится все темнее и темнее, словно внутренний свет ее гаснет. Голос у нее стал надтреснутый, точно старый горшок, глаза смотрели сквозь меня, и прошлое мало-помалу становилось реальнее настоящего. У нее участились обмороки, которые она списывала на жару, и целыми днями она лежала в постели, слабея телом и духом.

Я сдал Всеиндийские выпускные экзамены на два года раньше положенного – не от большого ума, а по обычной для бедных причине: от отчаяния. Мне хотелось начать новую жизнь: поступить в колледж, получить стипендию, хотелось будущего без отца, причем как можно скорее. И я целый год учился. Никаких тебе шуток с друзьями – не то чтобы у меня были друзья, но, быть может, могли бы появиться, – никаких беззаботных детских игр, о которых я буду вспоминать, когда растолстею и заболею артритом. Я помогал папе, хотя он, похоже, не очень-то в этом нуждался. Но Клэр мне сказала, что нужно поддерживать отношения с отцом.

Экзамены я сдал хорошо.

Ох, с каким нетерпением я разорвал конверт, когда пришли итоги. Вот-вот я выбьюсь в люди. И вся моя жизнь изменится.

Я прочитал результаты.

В первой десятке тысяч.

Я улыбнулся Клэр. Вложил письмо ей в руки.

Хорошо.

Но недостаточно хорошо.

Она крепко меня обняла. Я расплакался.

Стипендии мне не видать. Ее всегда дают тем, кому она не нужна, тем, кто не знает, как страшно голодать, как страшно глядеть на знакомых взрослых и в каждом из них видеть себя в будущем, зная, что оно ужасно.

Никакого колледжа. А я ведь столько лет мечтал об этом.

Отец изводил меня язвительными упреками. «Как, ты еще здесь, мистер профессор?» – говаривал он. Клиентам из низших каст он рассказывал о моих нелепых мечтах о самосовершенствовании, высмеивал мои амбиции, мои занятия, и они, тряся жирными телесами, хохотали над моей опрометчивостью. Остальным же, из среднего класса, владельцам новеньких телефонов с камерой, хвалился своим ученым сыном. И досадовал, что мне не удалось поступить в колледж и получать стипендию. Какая дивная получилась бы реклама! Этот мудила даже купил себе мобильный. Старый Дели вступал в современную жизнь. В путеводителях для белых писали, что город утратил былое очарование. Имелось в виду, что у нас теперь есть связь 4G.

Сестра Клэр втихомолку подыскала мне работу. Один путь для меня оказался заказан. Она непременно найдет другой, обобьет все пороги, поднимет старые связи, упросит бывших учениц и их мужей, которые по-прежнему относились к ней хорошо, поскольку их еще не достигли слухи о том, что она якобы натворила.

Она устроила меня внештатным сотрудником в газету. Я рыскал по всему Дели, добывал информацию для журналистов, фотографировал, пил кофе (новомодный индийский ритуал – современная разновидность возлияний за старших и главных), занимался документами и юридическими бумагами, опрашивал младших офицеров полиции и пожилых соседей, которые якобы видели разыскиваемых преступников. Отличная работа: почти весь день предоставлен сам себе, зарплата, правда, небольшая, зато перспективы хорошие.

Днем я работал, ночами сидел над учебниками. Клэр настаивала, что я обязан пересдать экзамены. У меня оставалась еще одна попытка. И этот год мне предстояло работать и учиться, работать и учиться.

Мой босс, мистер Прем, был хорошим мужиком. Круглый, как шарик; когда он радовался, звучно булькал от смеха. А радовался он, когда удавалось поймать какого-нибудь министра на том, что тот трахает свою секретаршу, или киноактера, который изменяет жене: в такие минуты мистера Према переполнял восторг – ведь он сумел сбить спесь с еще одного влиятельного человека. По пятницам он покупал в редакцию сласти, ладду, бесан[112], педу[113], обходил наши столы и засовывал угощение нам в рот. Его жена, бывшая коллега Клэр, приносила ему обед и обязательно оставляла мне контейнер с едой. «Все для молодого человека Клэр», – заливисто смеялась она, я же порой обнаруживал его только вечером, вернувшись в редакцию после целого дня беготни, и жадно съедал холодное. Так я и жил. Остывшая еда и нескончаемая учеба. Такова Индия.

По субботам я ходил в храм благодарить богов. За что их благодарить? За то, что я родился в нищете? За то, что обречен трудиться дни напролет? За то, что у меня нет никакой личной жизни?

Клэр смеялась, когда я рассказал ей, что хожу в храм. «Нужно ходить в церковь, молодой человек!» В темноте ее палаты лица было не видно под слоем бинтов, голос сочился из этой бесформенной белой массы. Она никогда не сидела во дворе – слишком накурено, слишком много жалоб, слишком много воспоминаний.

– Я в юности тоже курила, и сигареты, и не только. И посмотри, до чего это меня довело. Вот до чего! – Она ерошила мои волосы, всовывала мне в ладонь мятую бумажку в сто рупий, точь-в-точь как бабушка в индийском фильме, мы принимались спорить, какой грех тяжелее – взять деньги или отказаться от них, в конце концов я уламывал ее, она уступала, я отдавал ей деньги и уже дома обнаруживал в кармане все ту же мятую купюру.

В молодости она мечтала изменить мир. Революция, ярость, кровь на улицах, булыжники, летящие в полицейских и политиков. И хоть жить ей осталось недолго, она по-прежнему могла его изменить, пусть и моими руками. Так она и сделала.

Сколько же я проработал, как все нормальные люди? Полгода? Полгода я учился и работал, работал и учился, зная, что, если завалю экзамен, третьего шанса не будет, однако я жил без страха: у меня была Клэр, и впервые в жизни была хоть какая-то, но свобода распоряжаться собой.

Я приходил в редакцию и тут же уходил на задание – сфотографировать очередную третьеразрядную актрисочку, которая перед камерой вытягивала губки уточкой, ездил на метро в юридические конторы, брал интервью у компьютерного миллионера, выслушивал отеческие советы мистера Према, садился за книги и, пока читал, жевал щедро сдобренный куркумой дал, приготовленный миссис Прем. Сколько месяцев счастья – ну, почти счастья – выпало мне, пока рак не принялся за Клэр всерьез, пока мы не поняли, почему она угасает, слабеет, почему все идет наперекосяк?

Сначала все было хорошо. Папа угрюмо наблюдал, как я собираю вещи: теперь он один в темной жалкой берлоге, теперь только он и надувной матрас, на котором я спал всю предыдущую жизнь, да протекающий потолок: бетон крошился от воды. Теперь не над кем издеваться, не перед кем хвастаться, не над кем смеяться, я же, как и подобает респектабельному столичному жителю, поселюсь в найденной по объявлению на последней странице газеты мрачной квартирке без окон, где воняет растительным маслом.

Сперва я думал, он не скажет мне ни слова на прощанье, просто чтобы доказать, что я ничего для него не значу, но едва я направился к двери, как блестящая клешня схватила меня за запястье.

– Ни к чему тебе образование. Я ведь тоже когда-то мечтал, думаешь, не мечтал? Шишка на ровном месте, думаешь, ты единственный в нашей семье, кто хотел добиться успеха? Ты же всегда считал меня идиотом. А знаешь, куда привели меня эти мечты? Сюда, с тобой, в эту дыру, с мертвой женой. Она родила мне дурака-сына, а он ее убил. – Он впился в меня глазами, держал меня цепко, я чувствовал, что ему больно: искалеченные пальцы его изогнулись, связки напряглись, приняв положение, отведенное им природой. – И твоя мать тоже мечтала об этом. А я, дурак, ей поверил. Учиться пошел. Поступил на государственную службу. И что заработал? Вот эту культяпку. Надо было бросить тебя подыхать. Но я работал. Кормил тебя. Одевал. Заботился о том, чтобы ты выжил.

Значит, он решил разыграть материнскую карту. Неужто ничего другого не оставалось? Что ж, пусть, я стерплю и это после долгих лет отчаяния и обид. Все равно я сюда не вернусь. Я никогда не вернусь в эту комнату. В этом я не сомневался.

– Она умерла из-за тебя, – сказал я. – Оттого что ей пришлось жить рядом с тобой. – И я замолчал. Больше мне сказать было нечего. Я так его ненавидел, что словами не передать. Сколько ни говори, всего не выскажешь.

– А еще ученый, – рассмеялся он, – и ничего обиднее не придумал? Это ты ее убил. Ты уничтожаешь все, к чему прикасаешься. Слышал я про твою монашку. То-то она сейчас счастлива – ни денег, ни работы, зато хоть ее драгоценный Раме…

И тут я его ударил.

Он ведь этому меня научил. Я ткнул его в ребро, то самое, которое ему когда-то уже ломали.

Когда он затих, я понял, что с меня хватит.

Бей так, чтобы твой враг больше не встал. Этому он меня научил.

Он не сумел придумать ничего лучше миленькой истории с миленькой моралью о том, что нужно знать свое место: такой вот счастливый конец после долгих лет молчаливых страданий.

Ну и мудак.

Я и без него уже читал об этом в книгах, в бессмысленных учебниках, где рассказывалось об архитектуре Германии и истории Рима.

Я собрал вещи, книги, тетради и ушел. Вот и все.

Завернул за угол, потом за другой. Смотрел на людей вокруг: одни подметали мусор возле своих лотков, другие валялись пьяными у дверей, третьи смотрели по сторонам сквозь дым сигареты. Их жизнь никогда не изменится.

Я ушел на новую квартиру, в конце каждого месяца аккуратно оплачивал аренду, а об отце больше не вспоминал.

Наконец-то у меня появились деньги! Я купил мопед. Мог позволить себе пойти в бар или клуб в пятизвездочном отеле, заказать там воду – просто для виду – и украсть фирменные салфетки. Мог совать людям под нос удостоверение журналиста. При желании мог шантажировать какого-нибудь начинающего политика. Но я этого не делал. Я работал. У меня была дурацкая мечта отплатить Клэр добром за добро, каждый месяц давать ей хоть немного денег.

Гордыня.

* * *

Мне сказали, ее можно прооперировать. Но чтобы в государственной больнице? Все мы наслышаны, что там творится. Равнодушные санитарки, измотанные доктора, в коридорах толпы рассерженных родственников, которые держат за руки умирающих – эти скелеты, обтянутые кожей, – все сидят на тряпье и в тряпье, неисправные лампы-трубки то и дело жужжат и гаснут, и пахнет скисшими обещаниями социалистов.

Когда я пришел, она лежала в отдельной палате. Если ты белый, можешь рассчитывать на особые условия. Несколько минут я смотрел, как она спит. С месяц назад Клэр наконец-то сдала анализы, две недели ждала результатов, а когда узнала, позвонила мне. Далекий голос ее звучал слабо, скажет фразу – и переводит дух.

– Небольшой узелок на легком, – сообщил подоспевший хирург. Казалось, он сошел с телеэкрана: вылитый Джеки Шрофф[114]. Густые черные волосы с проседью. Ухоженные усы. Я всегда завидовал такой пышной растительности: у меня самого тогда только появился пушок над верхней губой и чуть-чуть на шее. – Правда, неизвестно, сколько придется ждать. Полгода? Год? За это время он, конечно, вырастет. – Он поглядел на спящую Клэр. Я понимал, что столько она не протянет. Он тоже это знал. Заметив мое отчаяние, он поманил меня в коридор. Я узнал этот взгляд. Отдельная палата, чистая палата – никакого старья и грязи. Этот разговор для коридоров, по которым ходят простолюдины. – Или я могу провести операцию частным образом, – добавил он. – Но это будет стоить недешево. Три лакха. Нет ничего дороже здоровья, бета.

Я воскликнул, что мне таких денег за всю жизнь не заработать, и он улыбнулся. Положил мне руку на спину и сказал доверительно, что операция в государственной больнице убьет Клэр, не дай бог соскользнет скальпель, заденет артерию – но он видит, как я люблю ее, и готов мне кое-что предложить.

Он богат, но у него есть совесть – я понял это, потому что это были первые его слова: «Я богат, но у меня есть совесть». Богачи обожают саморекламу.

У него частная клиника для богатых домохозяек, но он хочет что-то сделать и для народа – Индия старая и новая, традиции и благосостояние, ведическая карма и западный капитализм, рука об руку. Сейчас, наверное, руководит благотворительным фондом, ведет страницу в Инстаграме и публикует кучу селфи с белозубыми детишками.

Дьявол сперва всегда кажется безобидным. Я узнал это за долгие часы чтения Библии. Он сулит молоко и мед, уверяет, что грешить не страшно. Он уже разговаривал с сестрой Клэр. И она выложила ему все о себе и своем подопечном: какой он замечательный, какой особенный, как добился всего сам. Никогда не рассказывайте о себе лишнего, друзья. От этого одни неприятности.

Он взглянул мне в глаза, покрасневшие от слез, посмотрел на мой воротник, пожелтевший от целого дня погони за новостями, и сказал, что даст мне шанс, который бывает раз в жизни.

У Санджива Вермы, видите ли, есть проблема, и проблема эта – его сын. Мальчик хороший, только ленивый и глупый. А ему вот-вот сдавать Всеиндийские экзамены. Быть может, я смогу чем-то помочь?

– Позаниматься с ним? Я никогда раньше этого не делал, – ответил я.

Он рассмеялся, а следом почему-то и я.

– Не позаниматься, – поправил он и объяснил, что ему от меня нужно. Его красивое лицо оставалось невозмутимым, точно речь о простейшем и самом разумном деле. – А чуть-чуть притвориться. Одно утро побудете моим сыном. И считайте, что заплатили за операцию.

Я согласился.

Я пожертвовал своей пересдачей. Я способен на многое, чудесное и необъяснимое, но даже мне не под силу оказаться на двух экзаменах одновременно.

Я пожертвовал будущим ради Клэр, точно так же, как она пожертвовала будущим ради меня.

Ради его придурка-сына мне предстояло выучить кучу всего. Он был гуманитарий, так что сдавать ему предстояло историю, социологию, географию. Пришлось выучить еще и это, в дополнение к моему разумному выбору, экономике и финансам.

Я стал опаздывать на рабочие задания. Мистер Прем читал мне пространные нотации – я-де выставляю его дураком. Раньше он мной гордился, теперь злился на меня. По пятницам не подходил к моему столу, не предлагал лишнее кулфи[115]. Жена его тоже перестала меня угощать. Журналисты сердились – где фотографии, почему в документах столько ошибок? – но я был слишком загружен учебой. Коллеги смотрели на меня и думали: и как его только на работу взяли? Ох уж эти низшие касты, по-хорошему не понимают. От ночных занятий у меня слипались глаза: спал я пару часов от силы. Несколько раз я свалился с мопеда.

Я рыдал горючими слезами, умолял мистера Према дать мне второй, третий, пятый шанс. Разумеется, меня выгнали. Я собрал вещи, от стыда не смея поднять на начальника глаза.

Я представил, как он будет рассказывать: «Взял я как-то на работу парнишку из низшей касты. Жена попросила. Это был ужас!» – и почувствовал во рту привкус желчи и пепла из-за того, что подвел столько народу.

Сестре Клэр я ничего не сказал. И не собирался. Узнай она правду, больше никогда на меня даже не посмотрела бы. Я не сказал ей ни про операцию, ни про деньги, ни про то, что не стал сдавать экзамены.

Всю ночь я плакал. Я тогда сдуру решил, будто она заболела раком, потому что помогла мне, пожертвовала собой ради меня. А может, и правда так было.

Я сдал Всеиндийские.

Садился за парту и один за другим сдавал все экзамены. В это самое время я должен был быть в другом экзаменационном центре, в трех милях отсюда. Но Рамеш Кумар на экзамены не пришел. Очередной бедняк, который так и не появился.

В тот первый раз я боялся, что меня поймают.

Обливался ли я потом на тех первых незаконных экзаменах? Плакал ли? Я вытеснил это из памяти, как все, что происходило в те годы, кроме вымученной улыбки Клэр и фразы «Бог есть любовь».

Клэр спросила, как я сдал экзамены. Плохо, ответил я. Наверное, недостаточно занимался. Наверное, я не слишком умен. И расплакался. Взял ее руки в свои, уставился на нее честными глазами.

– Не плачь, дитя мое. По крайней мере, у тебя есть работа, – сказала она; ее сил хватило только на вздох. – Я уверена, ты очень старался.

Я вошел в тысячу лучших. Вот какой я умный. Верма исполнил обещание. Операция не помогла. Клэр стало хуже.

Карма, как говорят белые. Такова жизнь в этой стране, если у вас нет денег.

Она так и не оправилась. Сквозь пергаментную кожу просвечивали вены. Под мягкой плотью кистей проступили кости. Она больше не рассказывала красивые истории. Шептала что-то в темной душной комнате.

Ночами я читал ей о братьях Харди[116] и Нэнси Дрю[117] – бумажные обложки, пожелтевшие страницы. Порой мне казалось, что Клэр заснула, но стоило мне дочитать, как она просила еще.

Она с трудом выдавливала одно-два слова. Когда я приносил букет, говорила: «Не стоило». Круассаны из французской пекарни в Гоул-Маркете[118]: «Грех».

Как же она была права. Я продал ради нее душу, но ничего не добился.

– Она должна была поправиться. Не понимаю, в чем дело, – сказал Верма через месяц после операции. – Впрочем, тут разве угадаешь. Я вам не говорил? Рохит поступил в Делийский университет, учится хорошо. Поздравляю вас, молодой человек! – Наверное, он ждал, что я закричу от радости. Кстати, он уже говорил, что у него есть близкий друг, точнее, собутыльник, с такой же проблемой? На всякий случай – вот его телефон. Он знает, что я справился на отлично.

С работы меня уже выгнали, из квартиры вот-вот должны были выгнать, а тут будущее само протянуло мне руку.

Так началась моя жизнь с фактами, именами, доказательствами, тяготившими мою голову, точно цемент, с незаконно загруженными pdf-файлами, с неубранной, пропитанной потом постелью, с комнатой и мозгами, плавящимися в раскаленном свете компьютерного экрана. Пять лет. И все равно в глубине души я надеялся, что сумею сбежать. Разве и в тридцать пять я буду заниматься тем же? Ведь рано или поздно я постарею и уже не смогу выдавать себя за школьника? Неужели мне тогда придется вернуться за чайный лоток?

Клэр никто не навещал. Ни ученицы, ни коллеги, никто.

Я кормил ее. Таскал с кровати на кресло-каталку, возил во двор, чтобы она посмотрела, как монахини ухаживают за цветами. Менял ей повязки. Держал ей голову, когда ее рвало кровью. Смотрел, как за считаные недели она постарела на двадцать лет. Отмывал от крови матрас. Смазывал пролежни мазью. Я купал ее, вытирал полотенцем, сушил ей волосы, чувствуя, как она похудела – кожа да кости. Я готовил чай и вытирал ей подбородок, когда чай выливался у нее изо рта.

Порой Клэр терялась во времени и пространстве. Называла меня именем, которого я раньше не слышал. Называла меня «сынок». Плакала, что не сумела меня спасти, признавалась, что очень хотела бы видеть меня живым. В слезах признавалась, что сохранила все фотографии, не выбросила ни одной. И просила прощения – снова, и снова, и снова.

А потом я понял.

Это моя судьба. Вечно, черт побери, притворяться кем-то другим.

Последнее, что сказала мне Клэр, – первое длинное предложение за многие месяцы, словно она обменяла день жизни на эти слова: «Бог был всегда. Бог есть. Бог будет. Бог есть любовь».

Что за чушь.

Она умерла в государственной больнице, посреди коек с бедняками, которых так любила. После этих слов продержалась еще три дня, и это были худшие дни моей жизни.

Все эти дни она кричала без слов. Принималась стонать среди ночи, я просыпался, обнимал ее, но она не умолкала. Я спал на стуле возле ее кровати.

Когда она перестала кричать и начала задыхаться, я понял, что Клэр умирает. Это было ясно и без пульсометра, нет-нет, не надо, уберите его, сэр.

В последнее утро у нее поднялась температура. И я ничем не мог ее сбить. Ни полотенцем, смоченным минеральной водой, ни холодным компрессом. Ее стошнило кровью на одеяло, я выбежал в коридор, искал хоть кого-нибудь, кто придет и поможет, но никто не помог. А потом она умерла.

Так странно знать, что единственный человек, которому было до тебя дело, давно мертв, и что даже если бы он был жив, не гордился бы тем, что из тебя вышло.

Семь

Руди быстро смекнул, что я единственный человек в мире, чья судьба связана с его собственной. Умный мальчик. Я получал десять процентов, а взамен делал для него все. Подписывал документы, сидел на скучных совещаниях, покупал продукты, возил его, а в благодарность он публично меня оскорблял. Отличная сделка!

Пайсы так и сыпались на нас. «Бурнвита»[119] предложила Руди стать лицом кампании «Источник мудрости». «Кока-кола» – рекламы «Индия, вперед!», на съемках которой я познакомился с Алией Бхатт[120]. На съемках для мотоциклов «Хонда» мы повстречали половину национальной сборной по крикету, сделали отличные кадры для Инстаграма с хэштегом #силабхарата. Руди сменил очки на линзы. Разумеется, под это дело мы тоже заключили рекламный контракт.

Я вел его официальные страницы в соцсетях, каждый день по нескольку часов сидел в Снэпчате, Инстаграме, на Ютьюбе и в Твиттере, радуя подписчиков мыслями и остротами Руди, его комментариями о культурных событиях и фотографиями, на которых он праздновал очередную победу в крикете. Я не стремился создать прилизанный, правильный образ юной звезды. Руди должен был выглядеть как обычный индийский подросток. Я приглушил свой природный ум процентов на семьдесят пять, и готово дело. Время от времени, чтобы напомнить, что Руди все-таки победитель Всеиндийских экзаменов, я публиковал фотографии французских шато или храмовых комплексов империи Маурьев[121], под которыми подписчики оставляли комментарии: «До чего же вы умный, сэр». Мне было двадцать четыре года, и мир лежал у моих ног, пусть даже вся слава доставалась другому.

Об университете Руди и думать забыл. Зачем тратить годы на учебу, если можно зарабатывать прямо сейчас, причем столько, сколько не потратишь за тысячу жизней? А диплом можно и потом получить.

Все складывалось замечательно. Жизнь нам отравляли только навязчивые поклонники и люди, которые пытались нам что-нибудь продать, все эти сертифицированные инвесторы. Для таких случаев у нас имелся водитель-охранник, жизнерадостный военный в отставке, которому мы платили пол-лакха в месяц. Звали его Паван. Невысокий, мускулистый, неприметный, но водитель отменный. Жена его, кажется, только и делала, что готовила ачар, и каждую пятницу он вручал нам масляную банку с манговым, томатным или имбирным маринадом: «Вот этот, сэр, приготовили по канонам аюрведы, а этот отлично защищает от подагры и проказы», или каких-то других недугов, о которых на той неделе его жена вычитала в интернете. Я держал эти банки под кроватью.

Она звонила ему, когда он был за рулем, и они трепались часами. «Как там мой пехлеванчик? – спрашивала она. – Как там мой шахиншах?[122]» И с каждым ласковым прозвищем он сжимал руль так, что белели пальцы, оглядывался и шептал: «Сэр, можно я положу трубку? Ну или хотя бы выключу громкую связь?» – но Руди качал головой. И я понял, что ему нравится слышать, как женщины воркуют с любимыми. Ему отчаянно хотелось завести себе девушку, но этого пункта не было в нашем с ним договоре. Я делал для него многое, был его пастырем, советчиком, консультантом, но не гребаным сутенером.

Обычно мужчинам куда интереснее знать, как завлечь женщину, что ей наврать, как пустить пыль в глаза – словом, магические ритуалы, – чем то, как ее удержать, но Руди – другое дело. Ему хотелось вызнать все подробности, все шутки, все приколы о трудностях, горестях и странных пятнах на матрасе. Он это обожал.

У нас был личный водитель. У нас было внимание. У нас были деньги. Оставалось найти, на что их потратить.

Первым делом Руди купил себе шикарную квартиру в Саут-Экс[123]. Я занял маленькую комнату: сначала я собирался устроить там кабинет, но потом фактически поселился в ней. Впрочем, и от собственной квартиры не отказывался – так, на всякий случай. Родители были против, чтобы Руди покупал отдельное жилье, потом были против, чтобы я переезжал к нему. Руди рассказал мне, как поссорился с ними, как они говорили, что я мошенник из низшей касты, который выманит у него все деньги. Ну разумеется, я мошенник из низшей касты, благодаря которому он вообще-то стал тем, кем стал. А потом он подарил им «Ауди», и ссоры прекратились.

Так мы с Руди, не сговариваясь, поселились под одной крышей. Я покупал продукты, отвечал за уборку и готовку. Он загромождал комнаты и коридоры коробками из-под пиццы и всякой фигней, которую по пьяни заказал на «Амазоне». Все шло как нельзя лучше.

Я узнал Руди поближе и понял, что он, в общем, неплохой парень. Затраханный, конечно, как все индийские дети. Мы были отличной командой. Он толстый, я тонкий, он белый, я смуглый. В одном мы были похожи – нас роднила злость.

Не обычная злость подростка из-за того, что девушки не дают или он не похож на Дуэйна Джонсона, а глубокая животная ярость.

Переезжаешь в миллионерский пентхаус в шикарном районе Дели, думая, что теперь все время будешь тусоваться. Нет. Теперь ты все время убираешь за подростком.

Руди только и делал, что встречался с поклонниками, раздавал автографы и интервью журналистам, нашим и иностранным, шлялся по модным вечеринкам с европейской выпивкой, слушал диджеев в дорогих клубах, где его окружали надушенные крашеные блондинки – всякие Руби, Китти и Малышки. Он с ними болтал. Они делали селфи. Ехали к нам домой. Я ложился спать. А утром выносил из его комнаты бутылки. Девушек и след простыл. Я даже не знал, сколько их там было. Мне казалось, Руди балдел.

Но однажды вечером, выгнав очередную девицу, он без стука вошел ко мне в комнату с бутылкой дорогущей водки, растянулся на моей кровати, рассеянно посмотрел на меня и заговорил. Очередные поиски настоящей любви окончились ничем. Я-то думал, он кайфовал, но нет, ему хотелось встретить ту, которой будет нужен только он сам.

– Детей мне не надо, – признался он и уставился на потолочный вентилятор. – Я им сломаю жизнь. А у нас и так хватает детей со сломанной жизнью. Мои родители вечно хотели большего. Слишком многого. Им вечно было мало. Проще ничего им не рассказывать.

Он говорил об унижении, о том, как вечно чувствовал, что недотягивает до их ожиданий – единственный ребенок, столько денег в него вбухали, и что в итоге. Мне было жаль этого восемнадцатилетнего парня, который так ловко умел прятать свою грусть.

– Рамеш, – заключил он, – мне нужна не просто женщина. А настоящая любовь, чувак. Я не хочу их покупать. Блин, извини, – и он со вздохом вышел из комнаты, чтобы позвонить в китайское кафе и заказать доставку: очередной секрет, на этот раз от диетолога.

Я понимал его. Он хотел посмотреть женщине в глаза и увидеть там единственное, чего не купишь за деньги: бескорыстную любовь.

Ему хотелось настоящего чувства. Но у богатых и знаменитых его не бывает.

Проснувшись утром, он шел в ванную (в квартире их было две) и часами стоял под душем. Бойлер стонал от перегрузки, я порой даже стучал в дверь – не случилось ли чего.

Я бы взвыл от такой жизни, если бы не самосвалы бабла. Даже Саксена больше не пытались избавиться от меня: ведь я зарабатывал для них деньги.

По крайней мере, я был на стороне Руди. Я был кровно заинтересован в его карьере. Слишком многие мечтали его уничтожить. Сплетни множились моментально. Руди порой действительно выставлял себя дураком. Ходил на вечеринки, которые превращались в вакханалии с пьянством и похвальбой, швырял в толпу деньги и смотрел, как за них дерутся, срывал съемки рекламных роликов – словом, вел себя как мудак.

Я таскался за ним, следил, чтобы он ни во что не вляпался. Чтобы он вернулся домой целым и невредимым. Сам я никогда ни в чем таком не участвовал. Я работал за деньги. Никаких гулянок, никаких женщин, ничего. Я не баловался наркотиками. Не притворялся крутым. Не влюблялся, не строил планы на будущее.

Когда раздался звонок, тот самый, важный, перевернувший всю нашу жизнь, мы сидели дома. Руди смотрел телевизор. Я публиковал в Инстаграме фотографии, о которых мы договорились со спонсорами, все красивые, все в условленный срок – одним словом, честно отрабатывал деньги.

В общем, мы занимались каждый своим делом, Руди отвечал на телефонные звонки вновь обретенных друзей и родственников…

Телевидение. Руди приглашали на телевидение.

Вот так мы стали богаче Господа Бога, – ну, или главного министра штата Бихар, реформатора, покровителя бизнесменов, который ездит на форумы[124] в Давос.

Голос с немецким акцентом спросил:

– Я говорю с менеджером мистера Рудракша Саксены?

Да-да, с ним самым.

Голос предложил нам такую сумму, которую мы и представить себе не могли: такие деньги зарабатывают капитаны индийской сборной по крикету за рекламу виски. Наша жизнь изменилась в одночасье.

Я нанимал адвокатов. Я устраивал встречи.

Я отправился в ателье «Икбал Тейлорз» в Коннот-Плейсе и заказал костюм – «что-нибудь модное, стильное, современное», на самом же деле имел в виду следующее: «У меня встреча с белыми, бхай, сшей мне такой костюм, чтобы они надо мной не смеялись».

Через несколько дней мы приехали в офис с окнами от пола до потолка. В приемной сидела белая секретарша. Тогда-то я и понял, что мы добились успеха.

Мы поднялись на тридцатый этаж небоскреба: я на такой высоте оказался впервые. Я выглянул в окно, увидел людишек внизу, как они напрягаются, потеют, торгуют, и до меня наконец дошло – стоит мне выйти отсюда, и я никогда уже сюда не вернусь.

Адвокаты, окончившие Стэнфорд, препирались друг с другом. Я же следующие два часа сидел возле скучающего и злого Рудракша Саксены и не мог думать ни о чем, кроме больших денег. Цифры росли и росли. Сто лет работы за чайным лотком, подсчитывал я, потом тысяча, потом десять тысяч. Руди будет не просто вести викторину. Они хотели сделать его брендом, лицом индийской молодежи, парнем, который знает все.

Потом я отметил это событие бокалом шампанского, взглянул на себя в зеркало в ванной и с удивлением отметил, что ничуть не изменился.

Полтора крора. Пятнадцать миллионов вкрадчиво улыбающихся ганди. Это была моя доля. (Подавись, Миллионер из Трущоб!)

Наших главных заказчиков увидеть мне так и не довелось – швейцарцев, которые пытались войти на крупнейший телерынок в мире, туда, где обычную вечернюю программу смотрят десять миллионов зрителей. Видимо, они не пожелали тратить время в Индии даже ради вложенных в проект миллионов долларов.

Мне было плевать. Я видел деньги и прекрасный результат их работы.

* * *

Утром за нами пришла машина. Водитель даже отсалютовал нам.

Час от дома до студии пролетел незаметно. Мы с Руди не разговаривали. Только переглядывались, стараясь не смеяться над тем, как все повернулось.

У ворот нас встретил какой-то начальник: мы его видели в первый и в последний раз.

– Ваш уголок Международной студии Дели, – сказал он.

Уголок? Скорее уж дворец.

Он показал нам гримерку, аппаратную, съемочный зал с запасами кофе, сигарет и подробностями чужих жизней: от студийного буфета все эти помещения отделяло несколько коридоров.

– Что ж, впечатляет, – сказал Руди так, словно у него диплом МБА и его уже ничем не удивить.

Но даже он глазел по сторонам.

Начальник тоже это понял. Остановился на пороге, обернулся к нам и сказал:

– Добро пожаловать в ваш новый дом, мистер Саксена. Надеюсь, вам понравится то, что мы сделали.

И открыл дверь. За ней таилась темная пещера, вся в проводах, с сиденьями для утомленных потеющих зрителей. Из пещеры веяло жаром, как из тандыра.

Мы вошли, приблизились к сцене и осмотрелись.

Розовые прожекторы, колонны, тяжелые портьеры, искусственный мрамор. Туда-сюда снуют электрики, операторы. Шум, суета. Эти швейцарцы понимали Индию. Если бы можно было, они наняли бы танцовщиц и массовку в изящных полупрозрачных нарядах: на первый взгляд обычные сари, но обтягивают чуть больше и вырез чуть глубже.

Мозгобой.

Что за дурацкая шутка.

В прямом эфире, в прямом, прямом, прямом эфире, чтобы добавить масала, добавить напряжения, чтобы в каждом офисе сотрудники говорили друг другу: «Обязательно посмотрите!» Каждый месяц сюда съезжались сотни наивных участников, отобранных со всей Индии: чтобы выиграть суперприз в двенадцать кроров (это число выбрали специально: кто-то сказал швейцарцам, что оно очень важно в индийской культуре), нужно было лишь ответить на двенадцать вопросов и обыграть ведущего – победителя Всеиндийских экзаменов. Ну и нас с помощниками продюсера, подсказывающих ответы прямо Руди в наушник.

Две недели мы готовились к съемкам. Нам на счет переводили деньги, пятнадцать кроров в год, Руди окружала целая армия людей, готовых исполнить любое его желание. Утро перед первой передачей мы провели в сценарной комнате: горстка жополизов и помощников продюсера придумывала шутки, которые Руди произнесет вечером, вдобавок его с какой-то старлеткой в бикини фотографировали для рекламы кокосовой воды.

Руди то и дело звал: «Рамеш!» Я утрясал вопросы, составлял рекламные контракты, доводил до совершенства любые мелочи его жизни, но, услышав хрип из рации, шел к нему.

– Да, босс, – говорил я Руди.

На людях я теперь называл его «босс». Приходилось нести свой крест.

А если окружавшие его лизоблюды, гримерши, шарлатаны, которые лечат аюрведой, девицы в темных очках и с розовой помадой потешались над этим, тем лучше.

Думаете, он понимал, что очутился здесь исключительно благодаря мне? Благодарил меня? Усыпал мой путь лепестками роз?

На этот раз он мне предъявил претензию из-за чая, этой дряни, от глотка которой и жить не хочется.

– Чай совсем остыл, мать твою! – заорал он.

– О’кей, босс, – выпалил я. – Сейчас разберусь. Как скажете. – И потянулся за чашкой, но он крепко ее держал.

– Отпусти, бевакуф[125], – негромко произнес я, и он сильнее сжал чашку. Я дернул ее на себя, чашка выскользнула и рухнула на пол, окатив меня теплой жидкостью.

Мы уставились друг на друга.

Он ухмыльнулся. Я пообещал себе, что в следующий раз, когда он заявится ко мне ночью в слезах, я как бы нечаянно выложу это в Инстаграме. Пусть все полюбуются на этого образцового психа, а карьера его катится под откос.

Он догадался, что может вытворять со мной что угодно. Чем я ему отвечу? Ведь если рухнет его карьера, то следом и моя, и через два года, когда утихнет скандал, никто не предложит мне пятьдесят миллионов ганди за участие в «Большом Боссе»[126].

И я пошел ему за чаем, как ходил за картофелем фри, презервативами и виски. Шагал не глядя, пытаясь вытереть пятно, и в дверях столкнулся с женщиной, которая как раз входила в комнату.

В руках у нее была стопка документов и книг, с плеча небрежно свисал наушник. Я помню это как сейчас.

– Я… э-э-э…

– Я Прия. Помощница продюсера. А вы мистер Кумар, верно? Менеджер мистера Саксены?

Мистер Кумар? Раньше никто не называл меня так, кроме таксистов и официантов. Я даже растерялся.

– Э-э-э… Рамеш, да. Менеджер, да. Вы правы. Не помощник. Никакой не помощник. Если услышите, что кто-нибудь назовет меня помощником, пристрелите его, о’кей?

– С превеликим удовольствием, – она заговорщицки подмигнула, убрала прядь волос за ухо и придвинулась ближе. Я хотел отступить на шаг, но не смог. – Я бы тоже с радостью кое-кого пристрелила, – прошептала она.

– Неудачный день? – спросил я, недоумевая, зачем вообще разговариваю с ней. Рамеш, думал я, ты здесь для того, чтобы зарабатывать деньги, приносить чай и в конце концов свалить, не замарав душу и не разбив себе сердце. Господи Иисусе, не говори с этой женщиной, она гораздо лучше тебя, боже мой, ты уже улыбаешься. Почему ты так улыбаешься, Рамеш? Потому что она улыбается?

– Стараюсь не попадаться на глаза боссу. Впрочем, как всегда, – ответила она. – Ой, да вы весь в чае! Что случилось? Давайте я вам помогу?

– Э-э-э, нет, что вы, – ответил я. – Не нужно. Вы же заняты. Я справлюсь.

– Точно? Я тоже буду работать над передачей, давайте как-нибудь встретимся, пообщаемся? Вот мой телефон. – Она протянула мне визитку и ушла – летящая походка, от волос пахнет розами, в руках книги и стопка документов.

Встретимся? Пообщаемся? За кого она меня приняла? За юного карьериста, окончившего колледж? А впрочем, хоть кто-то дал мне номер телефона. Хоть кто-то мной заинтересовался.

Как только Прия стала с нами работать, ее главная проблема превратилась в мою. Начальник у нас был говнюк.

Основная беда заключалась в том, что он мудак. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Ничто на свете не способно было обрадовать Шашанка Обероя, которого все звали «Шаш»: ни его «Мерседес» С-класса, ни жена, бывшая модель, ни интрижки с практикантками, ни окружающие его жополизы, ничто. Интересно, он вообще хоть раз в жизни чему-то радовался или как начал плакать, едва вылез из материнской утробы, так всю жизнь и продолжал?

С Руди хотя бы можно было нормально общаться – когда он не напивался, не бегал за юбками и не доматывался до меня. А вот под рубашкой Обероя вечно бушевало пламя ярости.

– Текст не слишком хорош, Руди не слишком обаятелен, вопросы дурацкие, неинтересные, неактуальные, ракурсы банальные, свет прожекторов не того оттенка, кофе нет, звук плохой, Рамеш гребаный псевдонеприкасаемый, в профсоюзах одни ублюдки, дравиды ленивые, на обед опять самбар[127], гребаная Прия, гребаная инфляция, вот бы нами снова правили британцы, гребаная демократия.

Все это он говорил нам на совещаниях, а сам при этом отрывал клочки бумаги, сворачивал из них трубочки и ковырял в ушах. «В Индии сплошь грязь. Хорошо хоть Моди[128] наводит порядок».

Стоило мне открыть рот, и он взирал на меня с изумлением, как все богатые лунды, услышав, что я говорю по-английски.

Больше всего Оберою нравилось публично унижать Прию.

– И это лучшее, что сумела придумать мисс Выпускница Бангалорского Университета, бакалавр в области коммерции? По-моему, хрень какая-то, – заявлял он на совещаниях. – Ваши родители умерли? Потому что ваша некомпетентность убила бы их еще раз. Как, и детей у вас нет? То есть матка у вас так же бесплодна, как и воображение?

А Прия сидела и слушала. Держалась изо всех сил, чтобы не встать и не уйти.

Оберой очень гордился тем, что окончил Университет Южного Иллинойса, «весьма престижное заведение». Мы обожаем это слово. Престижный. Все американские вузы престижны.

Для нас главное, что они престижно смотрятся в брачных объявлениях и в анкетах на сайтах знакомств: как же еще родителям сбыть с рук волосатого, немытого тридцатидвухлетнего сыночка, который работает младшим менеджером? По-моему, «престижный» – это шифр, означающий следующее: «Это все знают. Вы не знаете? Гребаная неграмотная деревенщина».

Оберой усложнял нам простую работу. Шоу пользовалось успехом с самого первого выпуска. От нас требовалось лишь ничего не испортить.

Каждый день мы обсуждали участников, отсеивали мошенников и обманщиков, выбирали людей благородного происхождения, самых достойных. Например, прачку из Варанаси, сын которой погиб на Каргильской войне[129].

– Сколько ей дать? – спрашивал помощник продюсера.

– А сколько наград получил ее сын? – уточнял Оберой.

– За отвагу – ни одной, – отвечал парнишка, шея которого густо поросла волосами, а лицо оставалось гладким. – Э-э-э, минутку, сэр, э-э-э, две – за ранения. Погиб при крушении вертолета. Свои же и подбили, по ошибке.

– Сто тысяч, – цедил Оберой. То есть жалкая тысяча американских долларов. И продолжал публиковать в Инстаграме снимки своих престижных детей, их табели успеваемости, фотографии с уроков верховой езды, школьных спектаклей, притом что с отцом у детей не было ни одной фотографии; он снимал все свои пижонские завтраки, обеды и ужины, каждую чашку кофе, – можно подумать, на дворе девяносто пятый год и вся эта чушь до сих пор производит на публику впечатление, – каждую инженюшку, рядом с которой он неуклюже позировал на вечеринке, притворяясь, будто у них близкие отношения. «Болтаем со старой знакомой», – писал он; так ему и поверили.

Он отправлял группу снимать реальную жизнь участников, с ее неприкрытой грязью и мерзостью. Нарезка кадров – вот в полных надежды глазках отражается слабое пламя, вот в замедленной съемке играют тощие, облепленные мухами дети в серых рубахах – выжимала у зрителей слезы. Индийское телевидение не знает полутонов. Впрочем, как и западное, не так ли?

Целый день мы работали с конкурсантами, время от времени делали перерыв, чтобы Руди, присутствовавший в помещении не душой, так телом, взял телефон и ответил на вопросы сплетников и репортеров или сфотографировал нашу команду, причем я всегда держался сзади: одна голова торчит из-за леса рук, причесок и дипломов МБА. Я изо всех сил старался не попадать в кадр – пережиток моих занятий.

Руди селфился как заведенный. Не успеет договорить – и тут же: «Рамеш! Селфи!» – я протягивал ему телефон и отбегал в сторону. Не светиться. Никто не должен меня видеть, никогда.

Через несколько недель мы приехали на съемки и наконец познакомились с участниками, обитателями центральной Индии, о которых прежде знали по душещипательным рассказам в наших рабочих блокнотах.

Я нашептывал Руди в наушник вопросы и подробности биографии.

– Она родилась в 1980-м, в ночь перед солнечным затмением. Спроси ее, кто она по гороскопу.

– Вы родились в 1980-м, в ночь перед солнечным затмением. Кто вы по гороскопу?

Господи Иисусе. Правда, так было только первое время.

К счастью, потом он поднаторел.

Надо отдать ему должное: он никогда не молчал и всегда, всегда излучал слащавое обаяние, то самое, которое включал перед телекамерами и в ночных клубах, то самое, которое я отметил еще в первом его интервью – в день, когда он стал победителем Всеиндийских.

Теперь он умел перевоплощаться. Он научился играть. Он уже был не Рудракш Саксена, противный индийский подросток, а Ментальный Махараджа, подчинивший себе познания. Он мог вести себя как угодно, и кто-нибудь обязательно снимал это и выкладывал на Ютьюбе: так способности Руди послужили его невероятному успеху.

Разумеется, он ничего не сделал. И сам это знал.

Я же знал лишь, что зрители его обожали.

– Ваш сын – летчик? Как же вам повезло! Мне мама тоже говорит: «Руди, вот бы ты стал летчиком, вместо того чтобы снимать эти телепрограммы». Да уж, наши мамы такие, и без них тяжело, и с ними непросто. Да здравствуют индийские матери! – И он демонстрировал свежеотбеленные зубы, а из груди зрителей великой страны вырывался вздох.

Самой активной его аудиторией (впрочем, как и вообще в стране) были женщины за тридцать, из стремительно возвышающегося низшего среднего класса. Одни приходили на съемки в студию, другие смотрели по телевизору – домохозяйки с ярким макияжем, скрывающим усталость после трудового дня. Все они старались выглядеть и пахнуть безупречно. Руди поступал умно. Приезжал пораньше, рассказывал им анекдоты. Задерживался после съемок, делал селфи, подписывал фотографии, потом уходил, срывался где-нибудь в коридоре, я находил его, успокаивал, отправлял домой. Там он часами сидел в телефоне, писал и проверял сообщения.

Им можно было втюхать любую дрянь, этим женщинам, что сидели дома и смотрели нашу передачу: они покупали дурум[130], растительное масло, стиральные машины, сари, массажеры для спины, косметику, первый филиппинский компьютер, меняли старенькие мопеды на дешевые семейные автомобили (случись авария – и пассажирам каюк). Жены сотен миллионов офисных сотрудников, крестьянских сыновей, вырвавшихся из тысячелетней сельской скуки благодаря американским пенсионным фондам, которые стремятся нажиться примерно на всем.

Эти женщины жалели, что не им довелось его родить, щипать за пухлые щечки, ласкать и баловать – а лучше все сразу.

Эти женщины отродясь не встречали умного и внимательного мужчину. Отцы с ними не разговаривали, мужья не слушали.

А Руди слушал. Оберой рявкал мне в ухо: «Время, время, время», а Руди стоял и слушал истории конкурсанток. Спрашивал, что они думают о том-то и том-то, какие любят телепередачи, какие смотрели фильмы.

Когда он преклонял колена перед пожилыми конкурсантами или принимался рассуждать об Индии в новом тысячелетии, они с трудом подавляли вздох.

В этой стране можно озолотиться, притворяясь идеальным упитанным сынком.

Руди играл с аудиторией. Когда участники рассказывали о своей трудной жизни, он проникновенно смотрел в камеру, а еще ему отлично удавались сочиненные нами монологи о силе народа, о родителях, братстве и проклятом Пакистане.

Может, в другой стране и получится снять викторину, не упоминая о тысячелетних культурных традициях и семидесяти годах губительной геополитической вражды, но только не у нас.

В перерывах Руди сбегал. Куда и зачем, даже знать не хочу.

– Какая же скука, чувааак, – говорил он мне на ухо. – Так скучно мне не было лет с десяти, когда родители увлеклись религией и мне приходилось часами бить в сраный бубен, пока они читали Хануман-чалису[131].

Окончание первой съемочной недели мы отправились отмечать в паназиатский бар-ресторан в Хан-Маркете. Руди то и дело останавливали, просили сделать с ним селфи, дать автограф. Суши и пиццу в этом заведении подавали исключительно с трюфельным маслом, которое я терпеть не могу, однако же вслух сказал: «Изумительно!» Прия только бровь подняла. И предложила посидеть за барной стойкой, что-нибудь выпить. Мы отошли от столика, протолкались сквозь толпу восходящих кинозвезд, юристов и руководителей нефтяных компаний. В таких местах собирались важные шишки: ведь здесь было то, что в бесплатных бортовых журналах некоторых авиакомпаний называют «бруклинским шиком». Что это такое, не знает никто, но богатые и знаменитые сюда валили валом.

Мы готовы на что угодно, лишь бы пустить пыль в глаза иностранцам. Нас послушать, так мы дружим со всеми странами. Вы из Америки? Правда, ваш президент Икс – лучший? Ах, вы голосовали за другого? Да, мне он тоже больше нравится. Вы из России? При СССР мы были такими друзьями, мы всегда были союзниками, посмотрите хотя бы на наши «МиГи». Великобритания? Легче легкого. Израиль? Только мы с вами и защищаем весь остальной мир от мусульман.

Мы с Прией заказывали мохито, когда у нас за спиной какой-то менеджер по работе с клиентами сказал своему товарищу: «Вы, индусы, умеете держать своих баб в узде. Не то что Запад. Мы ослабели, повыродились. Человечество погубят последствия сексуальной революции».

Я смущенно взглянул на Прию. Хотел было что-то сказать – что угодно, – но тут к нам пробрались Руди с Обероем и схватили наши коктейли.

– Закажи еще, – рявкнул мне Руди.

Он отчаянно старался показать, кто тут главный, но Шаш Оберой не сдавался. Начальник здесь он. А Руди – просто звезда. Неизвестно, кто сильнее, вот они и сталкивались лбами, пытаясь это выяснить, причем последние полгода занимались этим ежедневно.

– Я думаю купить дом в Дефенс-Колони[132], – самодовольно произнес Оберой, вокруг которого потихоньку собралась толпа.

Вылитый Сумит, «мистер Пако Рабан», мистер «Рамеш, у тебя нет амбиций», только потолще и стероиды не принимает. Подхалимы заохали, заахали.

– В Дефенс-Колони? Сейчас что, восемьдесят пятый год? Ха-ха. Шучу, Шашанк, – ответил Руди.

Оберой побагровел и, чтобы успокоиться, приобнял вылезшую вперед девицу, которая все это время стояла позади него. Девица испуганно обернулась.

Это злополучное соперничество между Обероем и моим хозяином впоследствии «обернется проблемами», как сказали бы англосаксы.

Жаль, что тогда я не придавал этому значения. Иначе постарался бы сгладить углы.

Но я ничего не замечал, не слушал, как Оберой треплется о домах, шмотках, виски и бабах, а Руди посмеивается над ним: я не сводил глаз с Прии.

Я влюбился по уши.

В тот первый вечер все решала она, причем без единого слова. Мы ужинали там, где выбрала она. Пили то, что она хотела. Эти двое воображали, будто они здесь главные, но где бы они были, если бы за них не горбатилась Прия?

Ей приходилось устраивать чей-то день рождения, потом прощальную вечеринку для кого-то – словом, она делала все, чтобы сотрудники работали и шоу продолжалось.

В Прии привлекала уверенность.

В тот вечер Оберой решил попытать счастья. Убрал руку с талии стоящей рядом девицы, подвинулся к Прии и как бы невзначай оперся на ее табурет.

У меня перехватило дыхание, как от дыма фейерверков на Дивали. Неужели ревную? Я определенно опережал события.

Прия неловко пошевелилась, передвинула табурет чуть вперед, но Оберой снова оперся на него, а потом еще и хлопнул по нему ладонью. Прия не сводила глаз с коктейля, который готовил для нее бармен, а рука Обероя пробиралась дальше, к ее бедру.

Обычно я ни во что не вмешиваюсь. Молчу. Не отсвечиваю. Но с Прией не удержался.

Мне захотелось ему врезать. И я понял, что вот-вот врежу ему, пожертвую славой, деньгами, всем, чего добивался, пожертвую карьерой Руди…

Но нас выручил звонок.

В сумке у Прии зазвонил телефон. Она достала его, поднесла к уху.

И улыбнулась. Ее спас – кто бы вы думали? Благослови бог индийских жен, которые долгие тысячи лет защищают девичью чистоту и оберегают невинность.

– Ваша жена, мистер Оберой. – Прия наконец-то взглянула ему в глаза. – Говорит, что в интернет-магазине отклонили платеж с вашей карты.

Оберой убрал руку. С этого мудака мигом слетела спесь. Схватил телефон и был таков.

Прия взяла коктейль. Мы переглянулись. Мне хотелось что-то сказать, что-то сделать, но она с улыбкой подняла бокал, и я в ответ поднял свой.

Я должен был ей помочь. Ей и так пришлось все организовывать, потом следить, чтобы никто никому не перегрыз глотку, а теперь еще и это?

– Прия, – Руди потянулся чокнуться с ней. – Прия. Прия. Прия. – И замолчал.

– Эй, босс, – крикнул я, – смотрите-ка, контракт на использование вашего изображения! – Я схватил его за руку и указал за стойку бара.

– Что ты несешь, Рамеш?

Значит, он еще недостаточно напился. Я сменил тактику.

– Это не ваш друг Шиванш там? – спросил я.

– Где? – он оглянулся и направился туда, куда я указывал.

Я наблюдал, как он озадаченно бродит по залу, хлопает незнакомых по плечу и морщится. Улыбка его потухла. Мне даже стало стыдно.

– Не он, – сообщил вернувшийся Руди и осоловело уставился на меня. Потом отошел в сторону, уселся на диванчик и заговорил с мужчиной в костюме. Стоило мужчине ответить, как Руди закрыл глаза и задремал.

– Спасибо, – одними губами сказала мне Прия.

– Не за что, – я улыбнулся. Мы снова подняли бокалы.

И тут вернулся Оберой.

– Прия, – проговорил он. – Так на чем мы остановились? Мы вроде обсуждали что-то важное.

На этот раз я подбросил ему гранату:

– И за что только кинозвездам такие деньги платят? – спросил я.

Оберой тут же взорвался историями о том, как очередная звезда пролезла впереди него в ресторан, как сын такого-то купил себе слона, как у таких-то на свадьбе пела Селин Дион, и напряжение моментально исчезло.

Кто-то из сидевших за стойкой возразил ему – дескать, вы часть той же системы, и прочий высоколобый бред, – Оберой ввязался в спор, а мы улизнули.

Мы направились к выходу, Руди заплетающимся языком начал отдавать мне приказы, и Прия отвела меня в сторонку.

– Вы нормально доберетесь? – спросила она. В глазах ее светилась забота. Неподдельная забота. Я даже растерялся. Она говорила, я кивал.

– Кофе? Завтра? – предложила она. – Хочу обсудить с вами кое-какие идеи.

– Э-э, да, – смущенно выдавил я. – Спасибо. Завтра. Увидимся, – добавил я, и она рассмеялась.

Я поднял Руди с диванчика, и мы, пошатываясь, вышли из бара.

Через несколько дней мы с Прией впервые выбрались вместе выпить кофе – в буфет телестудии.

– Мило, – произнесла она, едва мы уселись.

– Но мы же еще ни о чем не говорили, – заметил я. «Дурак, дурак, дурак», – прозвенело у меня в голове.

– Нет, я о том, как приятно общаться и не чувствовать себя добычей.

– Добычей?

– Ну, как тогда. В баре.

– А, – ответил я. – Я собирался вмешаться. И вмешался бы. Извините.

– Понимаю, – сказала она, улыбнулась и придвинула стул ближе ко мне, точно мы соучастники.

Я невольно отметил, что от волос ее исходит слабый аромат роз и что лиловые сережки блестят на свету, когда она смеется и опирается подбородком на руку, – и хоть я описываю внешность, на самом деле меня очаровал ее ум, целеустремленность, энергичность и то, с каким вниманием она ловила каждое мое слово – так, будто важнее меня никого нет.

«О боже, Рамеш», – подумал я.

– Я почти ничего о вас не знаю. Расскажите о себе, – попросила Прия.

– Родился в старом Дели, переехал в Нью-Дели, учился в школе для бедных, потом стал менеджером сообразительного не по годам юного дарования, дальше вы знаете, – ответил я. – А вы?

– Родилась в Ахмедабаде, окончила Бангалорский университет, теперь работаю продюсером на телевидении, – она рассмеялась. – Ваша история поинтереснее будет.

Она пожаловалась, что родители хотят выдать ее замуж. «Дорогая, в наше время в двадцать пять лет все девушки уже замужем. Давай мы познакомим тебя с сыном полковника Кхуррана?» – передразнила она.

– Они постоянно подыскивают мне жениха среди политиков или финансистов, – сказала она и добавила тише: – И все они чем-то похожи на Руди.

Я рассмеялся.

Мы болтали, она играла лиловой сережкой.

До чего же приятно было просто сидеть и слушать ее английский с легким гуджаратским акцентом. Но потом прибежал очередной прихвостень Обероя и выкрикнул приказания: купить цветы племяннику какого-то жирного политикана, разобраться с платежами по кредитной карте и с чем-то еще. Прия взяла свой бумажный стаканчик и сказала:

– Спасибо за кофе, Рамеш.

Я еще вышибу дух из этого боздайка Обероя, и это станет одним из лучших моментов в моей жизни. Но об этом потом.

Пока же мне предстояло за год заработать пятнадцать миллионов ганди.

И у меня завязались отношения с красивой девушкой (хоть я еще и не знал, что из этого выйдет, и выйдет ли вообще).

Я был счастлив.

Восемь

Может, в самом начале Руди тоже все нравилось. Может, была неделя, день или хотя бы час, когда он был по-настоящему счастлив: богатый, знаменитый, юный – всего восемнадцать лет, и уже весь мир у его ног.

Что бы ни творилось у него в душе, на съемках он держался молодцом. Очаровывал участников. Все на своем месте – каждая реплика, каждый волосок в прическе.

Но постепенно он сдал, и сдал серьезно, так что мне пришлось прикрывать ему задницу.

Он стал забывать текст во время съемок. Порой на миг уставится в камеру стеклянными глазами, и я по выражению его лица на мониторе понимаю, что он не соображает ни где находится, ни что делает; в такие минуты меня невольно переполняла странная, стыдная радость.

Как-то раз к нам приехала женщина из Амритсара, которая в детстве обварила руку кипятком – в общем, обычное дело, в Пенджабе без этого не растут, но Руди глазел на ее руку секунд десять.

Вопрос ей достался следующий: «Четвертое по величине озеро в Махараштре» – Оберой обожал такие вопросы, мол, не знаешь – вали домой.

Ответить женщина не сумела, стояла и смотрела, как щелкает счетчик, и вот наконец в студии вспыхнули красные огни.

– Не повезло, не повезло, – должен был сказать Руди, потом зачитать правильный ответ, спросить женщину о ее семье и проводить обратно в безвестность.

Он молчал.

Просто таращился на ее морщинистый ожог. Секунды летели, а он – ни словечка.

– Кумар, пусть он что-нибудь скажет! – заорал Оберой.

– Руди, – прошипел я в наушник, – Руди, спроси, как она распорядится деньгами. Про мужа спроси. Руди! – Я впился взглядом в монитор, рядом со мной стоял разъяренный Оберой.

– И муж вас любит даже с такой рукой? – как робот, произнес Руди. У женщины задрожали губы. На глаза ей навернулись слезы – догадываюсь почему: она изо всех сил старалась преодолеть страх публичного выступления, убеждала себя, что больше никогда не расплачется.

– Д-да, – сказала она, – но иногда… – И она рукавом вытерла глаза.

Руди загнанно оглянулся.

Зрители забеспокоились. Их мальчик совсем развинтился. Нам нужно было действовать молниеносно. Если зрители зашикают – конец его карьере, желтая пресса ему никогда этого не забудет. Я мигом сообразил, что к чему, Руди же стоял с открытым ртом, онемев от растерянности.

– Бля, да скажи ты уже этому мудаку, чтобы не молчал, – бесновался возле меня Оберой, от него несло бурбоном. – Если он сейчас облажается, передачу можно будет закрывать, и мне пиздец, понял?

– Руди, – сказал я. – Повторяй за мной: муж вас любит, даже с такой рукой. Это не вопрос. Это утверждение.

И Руди выпалил:

– Повторяй за мной: муж вас любит, даже с такой рукой. Это не вопрос. Это утверждение.

Бля.

Хвала богам, да будут благословенны их алтари, женщина кивнула. Из пиетета ли, который низшая каста питает к высшей, из-за волнения ли, что оказалась на телевидении, из-за глобализации, да чего угодно, но кивнула!

– Муж меня любит, даже с такой рукой, – тихо проговорила она.

– Потому что это и есть любовь, верно? – продолжал я. Руди повторял за мной. Ему хватило ума улыбнуться в камеру. – Мы вместе в хорошие и плохие дни. Мы делим радости и горести. Не бывает идеальной любви. У всех свои недостатки. Но мы заслуживаем, чтобы нас любили. Всех нас. От низших из низших до высших из высших. Любовь правит миром.

Женщина плакала, но уже от счастья: так плачут, когда сын вернулся с войны. Я обернулся. В темноте аппаратной на меня из кабинки с восхищением смотрела Прия. «Спасибо», – одними губами произнесла она. Я загляделся на нее и завис, точь-в-точь как недавно Руди. Но Оберой шлепнул меня по спине и велел заняться делом.

Зрители закричали, захлопали, встали во всем своем великолепии, шелестя традиционными одеяниями.

– Подойди и обними ее, – прошипел я Руди, и он послушался. Так стиснул женщину, что та едва не задохнулась. Еще и от пола оторвал.

– Спасибо, Индия, и спокойной ночи! – произнес я, а за мной и Руди.

Отвели беду.

Не телеведущие, а гипнотизеры, заклинатели змей.

– Слава яйцам, – выдохнул Оберой, но не преминул упрекнуть Руди на еженедельной планерке, во время которой на столе перед ним стояли миниатюрные бутылочки виски, обычный для человека средних лет коктейль из статинов и бета-блокаторов[133] да маленький цифровой тонометр, который по слезной просьбе Обероя привезла ему американская родня в очередной ежегодный визит в Индию. Жалобы на Руди позволяли ему отвлечься от жалоб на счета, ипотеку, траты жены и прочую чушь, о которой ему не хотелось думать.

В студии Руди с Обероем никогда не конфликтовали в открытую. Они унижали меня, Прию или еще кого-нибудь из нижестоящих, соревновались между собой в жестокости и презрении.

А потом по ночам Руди приходил ко мне и плакал.

* * *

Это была очередная гениальная идея Обероя. Ему хотелось оживить передачу, а заодно избежать внезапных заскоков Руди.

Неделя Вызовов. Три участника, все ровесники Руди, которые тоже в этом году сдавали Всеиндийские экзамены. Придут, попытаются отобрать у Руди корону и, разумеется, проиграют.

Первые четыре дня все шло гладко. Наивные очкарики из небогатых семей сменялись один за другим, в конце передачи на сцену поднимались их родители, и мы дарили им холодильники и посудомойки. Трогательно до слез.

Но для последнего дня Оберой припас кое-что другое. О чем и сообщил нам на очередном совещании, когда мы сидели за круглым столом – я, Прия и сценаристы (Руди отсутствовал, как всегда).

– Вызов так вызов, – сказал Оберой, – зрители должны возненавидеть участника.

– Возненавидеть? – спросила Прия. – Но это же противоречит принципам передачи. Руди всегда побеждает, однако мы никого не унижа…

– А вот тут ты ошибаешься, Прия. Рейтинги падают. Люди устали от доброты. Им подавай конфликт. Нужно, чтобы Рудракш кого-то унизил. Какого-нибудь надменного богача.

«Типа тебя», – подумал я. Но ничего не сказал. Может, идея и не лучшая. Может, Руди выставит себя нахалом, оторванным от жизни. Но Оберой хоть что-то предлагал, он хотя бы стремился оживить передачу. Чтобы Руди не заскучал. В общем, почему бы и нет?

Звали парнишку Абхи.

В ролике, присланном на ТВ, он понтовался как мог. Дорогие тачки, модное бухло, ночные клубы, куча голых телок. Зрителям все это явно не понравилось. На что мы и рассчитывали.

Потом на экране началось его интервью.

– Я люблю тусоваться, – говорил он. – Я много тружусь и не привык отступать.

Зрители зашикали.

– Я поставлю Руди на место, – продолжал Абхи. Глаза его бегали: этот засранец читал. Я оглянулся на Обероя. Тот улыбался. – Я свергну с престола Руди Саксену и сам стану Мозгом Бхарата.

Он уже и так настроил зрителей против себя. А в конце вообще залепил возмутительное:

– Я учился за границей, но теперь я вернулся в Индию и всем покажу, кто тут настоящий победитель.

Гости в студии вскипели от злости.

Оберой в аппаратной сиял от удовольствия.

– Ужас какой, – сказала Прия. – Он же еще ребенок. Зрители его разорвут.

– Именно, – Оберой дернул себя за усы. – Представляешь, как круто на его фоне будет смотреться Руди.

Я покосился на Обероя. Он кайфовал. Пожалуй, даже слишком сильно кайфовал, подумал я. Видимо, ему нравилось бесить Руди.

В студию вышел Руди, и вид у него был раздраженный.

Потом появился Абхи и робко помахал в камеру. Футболка с иностранным логотипом? Есть. Модные кроссовки? Есть. Жертвенный агнец в дорогих шмотках.

Абхи был красавчик. Молодой, сексуальный, хоть сейчас в рекламу молока. Его волосы так и хотелось взъерошить. Румяные щеки. Невинная улыбка.

В студии эта улыбка мигом погасла.

Никогда еще мне не приходилось слышать ничего подобного. Зрители готовы были взбунтоваться. Они скандировали: «Руди! Руди! Руди!» Женщины гневно вопили. Мужчины отпускали анатомически-неверные замечания о матерях. Матери-то тут при чем? Чем они виноваты? Не по-индийски это, вот что.

Руди, как обычно, в зеленой комнате смотрел ролик участника.

Он был в ярости.

Он обрушил на парня стандартные обвинения. Не уважаешь мать с отцом. Сбежал из страны. И денег у тебя слишком много. Ты вообще не знаешь, как живут нормальные люди. Мне ему даже подсказывать не пришлось: так он разозлился.

– И кроме того, – резюмировал Руди, ткнув пальцем в парнишку, который стоял позади его подиума, – вы оскорбляете всех, кто смотрит эту передачу. Вы оскорбляете их историю, их жизнь, все, за что они боролись веками. Молодой человек, вы нахал и невежа, вы ведете себя не как индиец, и Рудракш Саксена поставит вас на место!

Он был вне себя. Он голову потерял от ярости. Я никогда не видел его таким. Все сошлось один к одному: парень, его лицо, сама ситуация, этот ролик.

– Руди! Успокойся! – сказал я, но он не слушал.

Зрители неистовствовали от восторга. Аплодировали. Ликовали. Топали ногами так, что сиденья тряслись.

Руди тяжело дышал, гневно таращился на богатенького парнишку, который вздумал бросить ему вызов. Он не помнил себя. Я не представлял, что Руди может охватить такое бешенство. Оберой рассчитывал чуть-чуть оживить передачу, чтобы Руди не тупил, и это ему удалось с лихвой.

Абхи пытался возразить, но голос его утонул в общем гомоне. Зрители осыпали его отборными оскорблениями: ты ведешь себя как чужак, сбежал за границу, предатель, невежда. Мужчины вскакивали и кричали наперебой, стараясь, чтобы именно их сняла крупным планом камера, обращенная в зрительный зал, а они потом поставили бы этот кадр на фото в Твиттере, внизу же, в профиле, приписали бы актуальное: «Медиакомментатор. За Индию. Патриот».

– После паузы мы увидим, – кричал Руди, – кто здесь мозг, а кто – навоз.

Это он сам придумал. Я тут вообще ни при чем.

Началась рекламная пауза. Зрители моментально замолчали.

Прия сняла наушники, с ненавистью посмотрела на Обероя и вышла из аппаратной. Подошла к парнишке, бледному как полотно, и крепко его обняла.

– И зачем ты это сделала? – спросил Оберой, когда она вернулась. – Пусть знает, как устроен мир.

Прия промолчала.

Рекламная пауза кончилась, и мы продолжили трансляцию. Зрители снова развопились от злости, притворщики сраные. Оберой нажал на клавишу ноутбука, и на экране появился первый вопрос для Абхи.

Самая высокая гора на планете?

Мауна-Кеа. Эверест. К2[134]. Эльбрус.

– У вас тридцать секунд, – сказал Руди.

Побледневший было Абхи снова порозовел. Простой вопрос. Было видно, что парень знает ответ и сейчас мысленно уговаривает себя: думай о хорошем, настраивайся на победу – и прочее, что советовал ему психотерапевт, когда Абхи было лет восемь.

– Не набрасывайся на него с первых же вопросов, – посоветовал я Руди в наушник, и он чуть заметно кивнул. Прия взглянула на меня с благодарностью. Я улыбнулся в ответ.

А потом Оберой произнес:

– Ответ – Мауна-Кеа.

Я обернулся и уставился на него как на идиота. Руди на экране приподнял бровь.

– Ответ Мауна-Кеа. Не Эверест. Высоту надо исчислять от подножия горы, а Мауна-Кеа наполовину под водой[135].

– Сэр, – Прия сняла наушники, – сэр, так нечестно. Мы не имеем права так поступать. Это же первый вопрос. Над парнем будут смеяться.

– Надо его проучить, – пояснил Оберой. – Подумай о рейтинге. Давай, Рамеш. Скажи Руди, что говорить.

– Руди, ответ – Мауна-Кеа. Эверест выше, но высоту надо исчислять от подножия горы, – повторил я.

Разумеется, Абхи ответил «Эверест». Да еще так уверенно, молодо, гордо.

И в студии загорелись красные огни.

– Неверно! – крикнул Руди. – Неверно! – Зрители ахнули. – Первый вопрос – и сразу ошибка! Такое у нас впервые! Это Мауна-Кеа. Высочайшая гора в мире, наполовину под водой. Неверно!

– Руди, полегче, – предупредил я.

Руди улыбнулся, не обращая внимания на мои слова – он сейчас кайфовал, – и снова крикнул:

– Неверно! Вы пришли сюда посмеяться над нами, ничтожными индусами? Думали, мы так просто сдадимся? Жалкими нас считаете? Сами вы жалкий! Бессмысленное ничтожество. – Он трясся от злости. – После паузы у нас будет новый участник. Надеюсь, он окажется лучше этого.

Зрители расхохотались.

Парень разрыдался. Обвел заплаканными глазами зал.

Зрители хлопали, хлопали, хлопали.

Прия убежала из аппаратной в студию – успокаивать несчастного плачущего парнишку.

Девять

Два месяца в эфире. Наши рейтинги росли. Стиральные машины по-прежнему продавались. Руди по-прежнему дурил.

Я увидел на странице Прии в Фейсбуке, что у нее скоро день рождения. И, как сознательный молодой человек, решил купить ей подарок. Но раньше я никогда ничего не дарил таким шикарным девушкам. Что им вообще нравится?

Как-то раз в субботу я в растерянности бродил по торговому центру. Пытался по вотсапу выведать у Прии, что она любит. Быть может, ей нравится шоколад? А где она покупает одежду? Какую слушает музыку?

Видимо, уловки мои были неуклюжи, потому что Прия в конце концов прислала сообщение: «Рамеш, если ты хочешь купить мне подарок на день рождения, то я люблю цветы».

И я купил цветы.

А потом над нами с Руди нависла очередная гроза.

Мы заинтересовали Центральное бюро расследований.

Мало мне других забот!

Как я об этом узнал? Слышал, как Руди шепотом рассказывает новость по телефону бывшим одноклассникам. Потом мне написали по электронной почте с просьбой оказать содействие в расследовании, потом позвонили, потом прислали официальное письмо с кучей печатей, подписей и угроз большими буквами: все это я проигнорировал.

Я сперва думал, что нас разводят – то ли журналисты, то ли завистники Руди, а может, какой-нибудь мошенник решил потребовать плату за молчание.

Ничего подобного.

Инспектора звали Анджали Бхатнагар, и она числилась старшим следователем Центрального бюро расследований в отделе по вопросам образования. Она увидела нас по телевизору, заглянула в школьные табели Рудракша Саксены и пришла в изумление.

Судя по документам, парень умом не блистал. Десятый класс окончил с трудом, никаких факультативных предметов не изучал, перед экзаменами показывал не лучшие результаты, и нате вам пожалуйста – первое место! Как такое вообще возможно? Представляю себе, как она сидела за компьютером, открыв поисковик и официальные бумаги, читала об успеваемости Руди и потирала руки. Она ведь пошла на госслужбу именно для того, чтобы пресекать подобное. Или же – я на это надеялся – рассчитывала, что мы откупимся. В конце концов, богатые светлокожие бездельники, такие как Руди, всегда жульничали и добивались всего с помощью денег. Но ей следовало бы знать, что ни одной женщине их не остановить.

Она отправилась к родителям Руди, те в панике позвонили сыну. Он, разумеется, плевать хотел на их беспокойство: он с ними уже не считался, ведь они связывали его с прошлым, о котором он предпочел бы забыть.

Тогда она заявилась в студию, в темном деловом костюме вместо традиционной униформы цвета хаки (то есть деньги у нее явно водились), и потребовала – потребовала! – чтобы Руди ответил на ее вопросы. Помахала у нас перед носом какими-то официальными повестками. Мы были еще не настолько богаты, чтобы рассмеяться ей в лицо, и я маячил в глубине гримерки, стараясь не привлекать к себе внимания – подумаешь, какой-то подручный Руди. Когда Бхатнагар впилась в меня подозрительным взглядом, я промямлил: «Менеджер».

Я сразу понял, что она опасна – слишком уж уверенно держалась, слишком сурово смотрела на Руди, никаких тебе любезностей, никаких «Я позавчера видела рекламу «Бурнвиты» с вами» и прочих комплиментов, которые отвешивали нам остальные. Для нее он был очередным богатым избалованным подростком, а не кладезем знаний. Она искренне верила, что закон превыше всего; ее, одну из немногих в Центральном бюро, невозможно было ни подкупить, ни задавить начальственным авторитетом – такая же редкость, как выборы без вбросов бюллетеней.

Эта умница не понимала одного: законы всегда работают на богатых.

Руди сидел в гримерке, шумно хлебал фраппучино и просматривал Тиндер. На него визит инспектора не произвел ни малейшего впечатления. Легкие деньги и легкая слава совсем вывихнули ему мозги. Эта женщина могла его уничтожить. С такой опасностью нам еще сталкиваться не доводилось. И мне нужно было его предупредить.

– Как вы готовились к Всеиндийским экзаменам? – спросила она.

– Занимался, – ответил Руди. Я послал ему сообщение крупными буквами: «Не валяй дурака, ты представляешь, что она может с нами сделать?»

– С кем из репетиторов?

– Ни с кем, я способный, – сказал он, поднял глаза от телефона и одними губами произнес: «Что угодно». Я рассмеялся бы, если бы так не нервничал.

– Ваши родители отказались предъявить мне финансовую отчетность. Вы не знаете почему?

Руди нужно было спасать. Меня трясло от волнения.

– Тебе пора в студию, – громко проговорил я, но меня никто не услышал.

– Наверное, вы им не понравились, – ляпнул Руди.

На это Анджали Бхатнагар, не сдержавшись, воскликнула со вздохом: «Боже мой!» В конце концов, она старший следователь Центрального бюро расследований. А с ЦБР не шутят. Обычно ее собеседники плакали, выкладывали ей всю правду. Ведь она действовала в интересах индийского народа.

– Если вы хотели позвать меня на свидание, можно было просто спросить. Я бы согласился, – Руди свайпал фотки в Тиндере.

– На свидание? – переспросила она. Руди улыбнулся, впервые за многие дни. Я не верил своим ушам: он прикалывался над той, которая может уничтожить все, что мы с ним построили.

– Рамеш, посмотри мой график на будущий год.

Бхатнагар старалась сохранять спокойствие. Убрала за уши выбившиеся пряди волос.

– Я вам покажу, – пригрозила она.

– Сиськи? – уточнил Руди.

И ответил-то глупо. Вот что расстроило меня больше всего. Мне хотелось крикнуть ему в лицо: твоя дурацкая несмешная шутка уничтожит мое будущее. Не буду врать. Я думал о Прии. О маленькой ферме и куче детишек.

– Я добралась до Малхотры. Добралась до Фернандеса[136]. И до вас я тоже доберусь, – негромко проговорила Бхатнагар. – Я не отступлюсь. – И было ясно, что она не шутит.

– А мне какое дело? – Руди разглядывал свои ногти. – Никакого.

Она ушла, не сказав ни слова.

– Блин, вот это сиськи, – Руди ухмыльнулся как школьник. Он думал, что я улыбнусь, чтобы ему угодить: ведь все вокруг только и делали, что старались его ублажить.

– Ну ты и нахал! – разозлился я. – Нельзя так разговаривать с женщиной. Тем более со старшей, тем более со следователем ЦБР! Да вообще ни с кем нельзя так разговаривать! Рудракш!

– Да и хрен с ней, чувак, – сказал Руди.

В этой стране женщину уважают в двух случаях: если она богиня или богатая тетушка с больным сердцем, уж поверьте мне на слово.

Руди порылся в кармане своего костюма «Армани» и выудил пакетик с каким-то белым порошком, даже знать не хочу, что это.

– Отъебись, – сказал он, и я ушел. А надо было остаться. Остановить его. Но я этого не сделал.

Через несколько дней нам прислали повестки в суд – на официальном бланке, со всеми печатями. Я велел нашим адвокатам направить ответное письмо с просьбой об отсрочке, подмазать кого нужно, чтобы перенесли заседание, но вечно ведь тоже бегать не будешь.

Еще одна трудность, черт бы ее побрал. Ты-то думаешь, что всего-навсего мошенничаешь на экзаменах в интересах богатых клиентов, все просто и мило, обычное искажение нравственных ценностей, дорогое сердцу каждого индуса, и на тебе!

Мы с Прией стали регулярно обедать вместе, и через несколько дней, когда ели сэндвичи в буфете, она спросила:

– Ты знаешь, кто такая Анджали Бхатнагар?

Я ахнул.

– А ты откуда про нее узнала? – спросил я.

– Я все-таки профессионал, – ответила она.

Прия положила передо мной свой мобильник. Страница за страницей информации об Анджали Бхатнагар, форум фанатов, обработанные в фотошопе поддельные фотки в Гугле, группы в Фейсбуке, пресс-конференции, на которых она предупреждала коррумпированных политиков, что доберется до них и до их отпрысков, видео с литературного фестиваля в Джайпуре, где она выступала перед толпой белых поклонников с рассказом об антикоррупционных расследованиях, телевизионные интервью, на которых она донимала вопросами других гостей передачи. Индия – единственная страна, где на телепрограмму приглашают все стороны конфликта, человек шесть или восемь, и наблюдают за тем, как они грызутся, так что перья летят. Это наш великий вклад в мировую культуру – ну и еще та песня в стиле бхангра[137], которую играют на свадьбах гора.

– Каждый второй в новостях – сын, кузен или любовница какого-нибудь нета. С такими, как она, лучше не связываться, – сказала Прия. – Я бы испугалась, если бы мной заинтересовалась эта женщина: хватка у нее мертвая.

Если портишь жизнь богатым и влиятельным людям, жди проблем. Я читал статьи о том, как складывалась карьера Бхатнагар: жилось ей несладко. Ее обходили по службе, угрожали убить. Газеты пестрели этими историями, просочившимися из ЦБР. Анонимные авторы очерков в государственной прессе призывали ее уволить.

Меньше всего нам нужно было, чтобы за нас принялась такая личность. Она добивалась своего. Она выводила на чистую воду людей с деньгами и связями, теперь же, как я понял, жаждала нашей крови, причем на кону стояла ее карьера: тут и не хочешь – испугаешься. Руди, чертов победитель Всеиндийских, телезвезда, – уникальный трофей.

– Нам конец, – сказал я.

Прия посмотрела на меня, наклонив голову набок.

– Только если вы сделали что-то плохое, – поправила она.

Я не мог вымолвить ни слова.

За последнее время мы с ней сблизились, и я часто отмалчивался, если хотел отгородиться от нее. Она же, пользуясь нашими отношениями, пыталась вызвать меня на откровенность – как родитель или продюсер. Но я ничего не сказал.

Молчание длилось, длилось, длилось, как вечность до сотворения мира, первозданное космическое молчание сочилось в буфет, где подавали паэлью, приготовленную в тандыре.

– Ты можешь мне все рассказать, – наконец проговорила она. – Я же знаю, ты не такой, как другие.

Но я был именно такой. Можно, конечно, убедить себя, будто ты поступаешь так, а не иначе, из-за бедности и отчаяния, но долго врать себе не получится, – вот я и не нашелся что сказать.

– Рамеш, пожалуйста, – она взяла меня за руку. – Если что-то случилось, ты можешь со мной поделиться. Я никому не скажу. Ты можешь мне доверять. Я понимаю.

Я посмотрел на ее руку в моей.

Прозвенел звонок: обеденный перерыв закончился, и сотня сотрудников с дружным стоном поднялась из-за столов. Я же сделал то, чего мне меньше всего хотелось. Я забрал у Прии свою руку.

Во взгляде ее промелькнуло разочарование, и она стала собираться. Я пробормотал какое-то извинение и ушел. Я не выдал себя, но понимал, что нужно будет придумать какое-то объяснение – для Прии.

Надо было спросить себя, чего я хочу.

Я хотел ее. Я вдруг осознал, что не хочу бесконечного богатства. Тачки, деньги, слава – все это нужно лишь мудакам. Я же вел себя точно и не индус: не нужна мне красивая картинка для Инстаграма. И осознание этого крепло во мне день ото дня.

И в тот день, вернувшись домой с работы, я написал Прии. И пригласил на свидание.

Ответа ждал нервно, как школьник – результатов Всеиндийских (ну хорошо, как школьник, чьи родители не обратились ко мне).

Она написала «да». Две маленькие буквы.

В следующую встречу мы ни словом не обмолвились о том разговоре за обедом.

Мы назначили свидание в торговом центре, в выходные, как подростки в американском кино.

В субботу мне удалось сбежать от Руди на несколько драгоценных часов.

Сбежать от налоговых деклараций, юридических документов, нависшей над нами угрозы расследования, от путаницы его новой жизни, от навязчивых поклонников, денег – от всего.

Я вошел в кофейню и в глубине зала увидел Прию в джинсах и вязаном свитере. Я сел за стол. Я не знал, с чего начать.

– Ну вот, – сказал я.

– Ну вот, – повторила она.

Я подумывал, не завязать ли увлекательную беседу о композиции монологов Руди, как вдруг сидевшая позади нас девица воскликнула:

– Он мой парень, пап, у всех есть парни!

Мы с Прией переглянулись и отвели взгляд друг от друга.

– Сейчас у всех есть парни, – на весь зал гремела девица.

Отец ворчал, что это-де западные затеи, что так ведут себя только низкопробные девушки.

Прия приподняла и тут же опустила брови. Она пила кофе, я старался не расхохотаться. Отец и дочь ругались, орали, не обращая внимания на окружающих. В Америке их засняли бы на телефон и выложили на Ютьюб, у нас же народ просто подслушивал.

Я буквально трясся от смеха, как вдруг почувствовал: меня ущипнули. Я опустил глаза и увидел Приины пальцы чуть повыше моего колена. Она подмигнула мне. Я подмигнул ей. И ущипнул в ответ. Вскоре кожа наша горела от щипков, но мы продолжали дурачиться, пока не запыхались от натуги и дядечки за соседним столом не зацокали языками.

И тогда мы принялись болтать обо всем на свете, начисто позабыв о предлоге, который выдумали для этой встречи.

Мы говорили о наших родителях.

– Государственные служащие, – сказала Прия. – Честные, представляешь? Живут на обычную пенсию. Дядя мой служил в полиции. Тоже честный. Ни гроша. Я раз в месяц посылаю им всем деньги.

– У меня никаких служащих, – ответил я. – Один отец. Нечестный. Дяди у меня нет. Вообще никого. И денег тоже. И я никому ничего не посылаю. Сказать по правде, мы с ним семь лет не виделись.

– А мать? – спросила Прия. Никто никогда не спрашивал меня о матери.

– Умерла, когда рожала меня, – признался я и замолчал. Прия, также молча, взяла меня за руку. Я стиснул ее ладонь и продолжал:

– Расскажи мне о своих честных чудаках.

Интересно, доведется ли мне встретиться с ними. Что они подумают обо мне? Грубый, невоспитанный, с севера Индии – впрочем, это одно и то же. Они-то наверняка элегантные, изящные, как их дочь. Я опережал события: так мать, заметив, что ее сын в храме перекинулся словом с девушкой, принимается подсчитывать, сколько понадобится ткани на шторы, сколько дадут приданого, выбирает имена для внуков и подыскивает няню.

– Представляешь, они строили дом, но застройщики их обманули, и теперь я раз в месяц высылаю им деньги и даже отдохнуть не могу, потому что меня мучает совесть. Они верили в социализм, в то, что строят новую, лучшую Индию, где все будут равны, – сказала Прия.

– Я тоже знал такого человека, – ответил я.

Я собирался рассказать ей о Клэр, о горе и боли, но опять не сумел выдавить ни слова, а потом у меня зазвонил телефон.

Руди.

– Забудь ты о нем хотя бы на день, – Прия забрала у меня телефон и сунула ко мне в карман.

Мы вышли из кафе, поймали такси, поехали в торговый центр в другой части Дели и час в уютном молчании бродили по магазинам, то и дело соприкасаясь бедрами, руками, когда я придерживал перед ней двери; от волос Прии пахло розами, серьги блестели.

Стемнело, и я понял, что пора возвращаться к Руди. На мобильном было десять пропущенных вызовов.

– Господи, да оставь ты меня в покое хоть на день, босс, – сказал я ему в трубку.

Руди разорался. Полил меня отборной бранью.

Я представил себе, как он сидит в темной квартире, осунувшийся от недосыпа. И побыстрее нажал отбой.

– Мне пора, – сказал я Прии. И сделал очень дерзкий западный жест. Я взял ее за руку. – Отлично погуляли.

Она в ответ сделала еще более дерзкий западный жест.

Подошла ко мне, погладила по щеке, притянула к себе и поцеловала.

– Надо будет как-нибудь повторить, – сказала она.

Я отпустил ее с крайней неохотой. Уходя, все оглядывался на нее через плечо. Она махала мне и одними губами произносила: «Иди, иди».

Она – это лучшее, что случилось со мной за долгое-долгое время.

* * *

Мне было жаль Руди.

Передача шла уже три месяца. Слишком легко ему все давалось. Каждый вечер три часа в студии, в неделю примерно две съемки в рекламе, каждая по два часа, пятнадцать лакхов. Разумеется, такая жизнь вскружила ему голову.

Руди отказывался являться на совещания – говорил, что он теперь профессионал и будет приходить за пару часов до эфира.

Я был его единственным другом. Но я старался больше времени проводить с Прией.

Он возобновил отношения с бывшими школьными приятелями, которые прежде его не замечали, а теперь учились в Делийском университете и вечером в пятницу приезжали в нашу квартиру: ведь с Руди их моментально пропустят в ночной клуб. Они жужжали вокруг него, как мухи вокруг говна, болтали о всякой ерунде: водке «Грей Гуз», о том, где намерены продолжать образование, о лучших ночных клубах Дели.

В очередную пятницу ко мне подошел один из его прилипал, Шиванш, и спросил:

– Ты кто?

А потом Шалини, с подведенными кайалом[138] глазами и татуировками хной на тыльной стороне запястий, поинтересовалась:

– Где вы познакомились с Руди? Ты его слуга, да?

Разумеется, мы с ней уже встречались, но эта история повторялась каждую пятницу. То ли им нравилось надо мной издеваться, то ли наркотики выжгли им мозги, то ли просто тренировались язвить – навык, который со временем пригодится им в браке.

Дети.

Богатые дети, дети с фоточек в Инстаграме, дети, которые учились в Дубае и говорили по-английски с американским акцентом, дети-рэперы, восходящие звезды, дети, которые тусовались в Пурана-Кила[139], дети с аккаунтами в СаундКлауде: все они оскорбляли меня за моей спиной (можно подумать, я не слышал). Я столько всего вытерпел, столько вкалывал, столько денег заработал – и все для чего? Чтобы в полумраке ночных клубов выслушивать блеянье всяких чутий[140], завсегдатаев гастрономов, магазинов шоколада и кафе европейской кухни?

В конце концов, в темноте все кошки серы – так какая разница?

В такие клубные вечера Руди возвращался к нашему столику в обнимку с двумя белыми девицами – лучшее доказательство успеха, круче шампанского «Боллинджер», которым поливают себе головы нигерийцы. В присутствии Руди мне хамить не осмеливались.

А потом он пристрастился к наркотикам.

Зря я смотрел на это дело сквозь пальцы. На съемках рекламы, пока я сидел за накрытым столом (одни и те же блюда для всех, как в гурдварах или при социализме), Руди пребывал в отключке. Тупил, ни на что не реагировал, заказывал в мобильном приложении выпивку, чтобы я потом ее забрал.

Ночами в трансе слонялся по квартире.

Мне и правда хотелось ему помочь, но как, если он сам отказывался себя спасать?

Рейтинги были по-прежнему высоки, матушки по-прежнему смотрели нашу программу, я по-прежнему зарабатывал деньги, храмы и монастыри по-прежнему получали пожертвования, но Руди пристрастился к наркотикам – ага, какая великая радость! – чтобы еще больше смахивать на западную рок-звезду. Индия – страна интеллектуалов, и ведущие телевикторин для нас все равно что поп-звезды.

Когда этот мелкий говнюк начал регулярно употреблять кокс? Где он его брал?

Может, он стал нюхать, потому что над ним издевались.

– Что еще за имя такое – Руди? – читали в газетах мужья. – Чем плохо прекрасное ведическое имя «Рудракш»?

– Он в этой передаче дурака валяет, раздает гроши сиротам и безработным женщинам средних лет.

– Что он скрывает?

Может, он подсел на наркотики, потому что у него не было настоящих друзей. Я? Бесплатно я не стал бы с ним общаться.

Я находил конвертики с порошком и выбрасывал их в ведро. Находил другие, с какими-то странными китайскими таблетками, и тоже выбрасывал. Появлялись новые. Я подумывал отвести его к врачу, но так и не собрался.

Почему? Сам не знаю.

Меня мучила совесть. Я крутил роман – ни дать ни взять, Ромео, – и мне не хотелось слишком уж давить на Руди, хотя я и понимал, что отвечаю за него.

Я старался как можно чаще бывать с Прией, вместе обедать, пить кофе, но Руди пожирал все больше и больше моего времени. А я уже не мог без нее. Впервые в жизни я так влюбился.

Вскоре мне пришлось присматривать за ним круглосуточно. Рано утром мы возвращались домой из клуба, и я нянчился с ним, разбирался с его делами (и еще занимался собственными), гадал, как расскажу Прии правду, потому что я уже понимал, что обязан сознаться. В противном случае она сама обо всем узнает и никогда меня не простит. При мысли о том, что я могу ее потерять, я жутко злился на Руди в частности и на индийских пубертатников в целом.

Днем я теперь смотрел сериалы, пока Руди пускал слюни в кровати, возле которой я деликатно, в точно рассчитанном месте под его вонючую пасть, ставил ведро под правильным углом, чтобы реактивная струя его блевотины не попала на пол.

От ежедневной скуки я начал выпивать. Изредка, по чуть-чуть, но все равно меня это тревожило. Запах спиртного. Жалость к себе. Ощущение собственной беспомощности, с которым я даже не пытался справиться. Я чувствовал, что превращаюсь в отца, но старался не думать об этом.

Вы спросите, где же были родители Руди?

Испарились. Сперва шантажировали его, как это заведено у индийских родителей (мы все для тебя сделали, ради твоего будущего мы жертвовали отпусками, не покупали новые машины, да ты знаешь, какое у нас давление? А ты ничего для нас не делаешь), и в конце концов он открыл счет на их имя. Вот они и укатили в Италию отдыхать на озерах, расслабляться в спа, кайфовать в окружении «Дольче и Габбана», – ну и ходить по пластическим хирургам: липосакции, гиалуронка и прочее, причем все процедуры только для мистера Саксены.

Напоследок они попытались в последний раз избавиться от меня. Я как раз заехал к себе на старую квартиру (я бывал там раз в месяц), в паршивом районе Дели – рад снова видеть тебя, мать Ямуна, по-прежнему брызжешь химической пеной? – и среди груды рекламного дерьма обнаружил в почтовом ящике конверт. Внутри оказалась записка, набранная на компьютере таким шрифтом, будто его вырезали из газет и вклеили сюда – я не шучу, прямо фильмы семидесятых, Пран[141] или Амриш Пури[142] требуют выкуп. «Мы знаем вашу тайну. Уезжайте. Оставьте его». Придумать такую чушь могли только родители Руди. Тоже мне, гангстеры. Он бухгалтер средней руки, она владелица марки народных костюмов. Чего еще от них ожидать.

Но уж после этого они сдались, оставили в покое и меня, и парня.

Вся наша квартира была заставлена грязными тарелками, блюдами, бутылками. Уборщица отказалась к нам приходить, веря, что у нас тут демоны обитают. Как-то раз к нам заглянул хозяин квартиры – прямо с пробежки, в спортивной футболке-поло, из-под воротника которой выбивались седые волоски, – и сказал, что мы «очень плохие ребята».

Пачки денег валялись у нас повсюду – лежали под кроватями, торчали из статуй богинь, даже прятались в холодильнике, потому что Руди видел это в каком-то кино про гангстеров.

Мы соглашались на все – любая съемка, любая реклама, любое открытие торгового центра, лишь бы платили, и жизнь продолжалась. Я молча отбирал у Руди пакетики с порошком. Может, я слишком загружал его работой, но он должен был зарабатывать деньги. Если правда выйдет наружу, если Анджали Бхатнагар до нас доберется, что тогда? Адвокатам на время удалось отвести от нас угрозу ЦБР, но она все равно никуда не делась. Если мы утратим популярность, что тогда? Что будет с Руди? Со мной? Если мы споткнемся, нас никто не подхватит. Родных у меня нет, да и у Руди, если честно, тоже. Мы были друг у друга, но об этом мне думать не хотелось.

Через несколько недель ко мне возле моего старого дома подошел Сумит.

Я не сразу его узнал: так сильно он изменился. А может, просто я сам стал другим.

Сперва я принял его за поклонника, который хочет попросить автограф или еще что-нибудь: они тысячами осаждали нас с Руди, заваливали его Инстаграм просьбами о пожертвованиях.

Но нет, оказалось, это Сумит, и он пришел не к Руди, а ко мне.

– Брат! – он улыбнулся как помешанный.

– Что случилось? – я удивился, потому что Сумит никогда не был со мной любезен.

– У меня неприятности, – ответил он. – Ничего серьезного. Клиент требует вернуть ему деньги.

– А я что могу сделать? – Я направился было к ждущей меня машине, но Сумит сказал, стараясь, чтобы голос его звучал одновременно жалобно и честно (получилось не очень, потому что такого опыта у него не было).

– Это все дело прошлое. Ты можешь мне помочь. Я всю жизнь буду тебе благодарен. Что было, то прошло.

– Да ладно? Я так и останусь мелочью, сколько ни зарабатывай. Мне бог дал такие мозги, и как я ими распорядился? Твои слова. Нет, брат, не стану тебе помогать.

И я ушел.

Мы отправились на конференцию TED, потому что там, по словам Руди, тусовались все сексуальные, шикарные, равнодушные телки – его любимый типаж. На вечеринках после конференций проповедники с шеями толстыми, как автомобильные покрышки, расспрашивали Руди о секрете его успеха, и он отвечал:

– Всегда слушайте отца с матерью. Трудитесь усердно, лезьте из кожи вон, трудитесь еще усерднее, чем Хануман, когда нес на ладони гору с целебными травами для Рамы.

Проповедники кивали и соглашались: без культуры и традиций мы ничто. Газеты потом публиковали статьи с заголовками «Удивительный секрет успеха от Руди», а дядюшки и тетушки по всей стране упрекали детей в семейных чатах вотсапа за то, что те редко ходят в храм, и покупали еще больше товаров с изображением Руди.

Оберой разжирел на популярности Руди и «Мозгобоя» – и как вы думаете, что этот мудак выкинул? Решил пойти в политику и для этого связался с Народной партией.

Начиналось все с малого. Сперва невинные твиты о ведических традициях, а потом бац! – и он уже выходит на сцену, кланяется и верещит об интеллектуальных элитах и вредителях-космополитах, а в подписях к его имени на телевидении появляется уточнение «лидер мнений».

И вот он потащил нас на одно из своих мероприятий: как бы Оберой ни ненавидел Руди, но имя этого парня открывало все двери.

Осчастливил, конечно. Гольф-клуб к югу от города, нувориши, тусовка, гирлянды. Вечеринка перед Дивали: с каждым годом они начинаются все раньше и раньше.

Кругом кишмя кишели националисты и консерваторы: похлопывали друг друга по спинам, держа при этом в руке бокал с «Джонни Уокером», где брякали кубики льда, соревновались в красноречии: рассуждали экспромтом о поэзии Упанишад и о том, что индийский язык священен.

Оберой толкнул речь со сцены; позади него сидели жирные министры – члены Народной партии. Гнал обычную пургу: «Наша страна сегодня сильна как никогда, и это заслуга одного-единственного человека, нашего премьер-министра». Все аплодировали. Оберой был в восторге от самого себя. В кои-то веки оказался в центре внимания. Заткнуть его было невозможно. Он уже видел себя влиятельным политиком. «Эта страна добьется многого, эта страна на подъеме, страна, в которой простой продюсер типа ме…» – тут он осекся: его так хлопнули по спине, что едва не вышибли дух.

– Давайте послушаем, что он скажет, – прогремел какой-то важный чин, министр правительства; пот лил с него градом, даже воротник рубашки промок до прозрачности.

Клэр мне всегда говорила: «Политикам верить нельзя», я и не верил.

– Кто, господин министр, сэр? – уточнил Оберой, и испуг в его глазах сменился ненавистью.

– Рудракша Саксену. Вы очень интересно рассказываете, мистер Оберой, но мы собрались ради него.

– Да, сэр, – тихо ответил Оберой и уселся на стул, бледнее западного панно о расовом многообразии. Я спрятал ухмылку в бокале.

Вышел Руди, шатаясь от виски и кокса.

– Мы будущее, я будущее, этот человек, – он схватил министра, чьего имени не знал, но процент жира в организме которого свидетельствовал о том, что человек явно важный, – будущее, правда? – И он принялся тыкать министра кулаком в пузо, приговаривая: «Правда? Правда?»

А потом спрыгнул со сцены с криком: «Официант!»

Все зааплодировали. Даже Оберой, хоть и скривился.

Потом выступали другие члены Народной партии. Оберой остался на сцене, то и дело пытался добраться до микрофона, но его всякий раз оттирал кто-нибудь поважнее, повлиятельнее, потолще. Минута его славы прошла. Выступавшие консерваторы осыпали бранью либерастов из НКО, утверждали, что гиганты послевоенного периода были недостаточно религиозны, чересчур либеральны и слишком уж толерантны к мусульманам. Оберой сорил деньгами – жертвовал на созданный премьер-министром фонд веротерпимости.

Оберой почти весь вечер оглядывался по сторонам, сложив руки в районе ширинки, точно заключенный, на котором сейчас будут морить вшей. Время от времени подходил к кому-то из бонз, просил визитку – с прицелом на будущие инвестиции. Постоянно делал с кем-то селфи. Казалось бы, такие у него деньги, такие связи, а ему все мало.

Я же весь вечер тенью ходил за Руди, следил, чтобы он ни во что не вляпался, не перепил и не поссорился с теми, с кем ссориться нежелательно.

Все свои дни я посвящал передаче и тратил на то, чтобы зашибать деньги для Руди и находить ему работу.

Все свои ночи, в клубах или ресторанах, я тратил на то, чтобы уследить, как бы Руди не нажрался, не подрался или чего похуже. Чтобы никто не заметил, как он нарушает общественный порядок. Чтобы его вообще никто никогда ни на чем не поймал, чтобы ничего не просочилось в газеты и его фанаты – индийские домохозяйки – продолжали покупать товары, которые он рекламирует, и наша экономика росла на 7 % в год.

Мне бы следовало быть с Прией. Жить своей жизнью. Я все собирался выкроить для нее больше времени, но состояние Руди внушало мне опасения. Он был на грани срыва. Приближался праздник света, но вокруг Руди сгущалась тьма.

Я предавался дурацким мечтам – как сбегу от всего, от халявной выпивки и халявных денег. Не помогало.

Так что порой я прикалывался. На свой лад.

В студии и в барах я отвечал на дурацкие вопросы потеющих сценаристов. Мы вынуждены были нанять их, чтобы шутки Руди не скисали, чтобы он блистал и не лез за словом в карман, чтобы никогда больше не тупил. На кону стояли десятки, сотни миллионов рупий. Он был не просто парень. Проект. Следовательно, должен выкладываться по полной.

У всех сценаристов были идиотские имена – Сиддхартх просил называть его Сидом, Никхил – Ником, идиотское западное образование и не менее идиотские западные проблемы: то женщины рвали с ними без объяснений, то в кофейне по ошибке им отдавали чужой заказ. Еще о них ходили жуткие, жуткие слухи: якобы они курили электронные сигареты. Индийцы. Электронные сигареты. Представляете? Что же стало с Индией, если наши проблемы решают выпускники американских университетов?

Чтобы их побесить, я принимался разглагольствовать: в моем детстве у нас из игрушек был только карром[143], посыпаешь доску тальком и вперед, а если тальк кончился – пеняй на себя, кровь из-под ногтей пойдет. А порой я говорил им, что моим единственным другом была палка по кличке Прамод.

Прия постоянно жаловалась на Обероя. На собраниях он обычно называл ее «жирной сукой из Гуджарата» и «пожирательницей дхоклы»[144].

Прия говорила, что с каждым днем он обращается с ней все хуже. Она выполняла все его приказы, но ему было мало.

Я молчал, только стискивал кулаки под столом. Лет двадцать назад я бы врезал ему по морде, тем бы все и закончилось. Но теперь у нас западная мораль, мы, чуть что, обращаемся в суд, и каждый раз тяжбы заканчиваются ничем.

Как Прия терпела – понятия не имею. Глядя на нее, я узнал, что такое сила. Из бедности можно выбраться: нужна лишь удача, смекалка и готовность сражаться со всем, что осмелилось шевельнуться. Но если ты женщина в этой стране – ничего не поделаешь.

Мне хотелось лишь одного: проводить время с Прией, и вот это-то как раз мне и не удавалось.

Часть вторая

Десять

Итак, мы валялись на полу – Руди, пьяный, растрепанный, весь в блевотине, и рядом я, с бутылкой в руке, несчастный, вымотанный, на нервах. И вся тяжесть мира давила нам на плечи.

До Дивали оставалось десять дней. Руди требовалось во что бы то ни стало занять первое место в рейтинге в самое прибыльное для рекламы время в году.

И тут нас похитили.

Бац! Нам выбили дверь, я попытался было заорать, но сам не слышал своего крика.

Я увидел это лицо, желтые глаза, четки. Я увидел, как человек направляется ко мне, посмеиваясь над моим беспомощным протестом. Я попытался дотянуться до телефона, но он отшвырнул его в сторону. Положил на пол пару складных кресел-каталок, которые принес с собой, и раскидал наши подарки к Дивали, бесплатные образцы товаров, наши взятки и цветы.

Бац! Мне врезали дубинкой по лицу. Бац! Нас с Руди усадили на кресла. Человек выкатил меня в коридор, завез в лифт и через минуту вернулся с Руди. Такое ощущение, будто он вообще не торопился. Точно мы насекомые, которых можно поймать в любую минуту. Ужасно унизительно.

Потом он вывез нас в шор шарабу[145] улицы, где слонялись без дела толпы молодых людей с пожелтевшими от куркумы пальцами – мы страна молодежи, со всеми сопутствующими проблемами. Запад чересчур постарел и разжирел для революций, не то что мы (не считая того единственного унизительного поражения, которое мы потерпели от Пакистана).

Я вопил под маской, но без толку, во рту у меня булькала кровь, но этот звук заглушали гудки машин и голоса мужчин, плюющихся бетелем. Похититель приблизил ко мне лицо, снова мелькнули желтые зубы. Изо рта у него воняло, как от мокрого буйвола.

– Лучше молчи, или парень огребет, о’кей?

А с Руди и делать ничего не пришлось: он сам отключился. Его и вырубать было незачем – с этим уже справились наркотики.

Чувак действовал деловито, никакой болтовни в духе гангстеров из фильмов, которой Руди пугал сценаристов. «Я вас выебу так, что ваши дети почувствуют», – его любимая фразочка, потом, еще сильнее разозлившись на Ников и Сидов, упоминал внуков, матерей, отцов, всех потомков и предков, пересыпал оскорбления заумными словечками из англо-индийского словаря для продвинутого уровня обучения, потому что он победитель Всеиндийских и интеллектуал, а они никто.

Нас одного за другим швырнули в кузов помятого фургончика «Марути» с нарисованными явно наспех красными крестами на дверях.

Я взглянул в глаза нашему похитителю и сразу понял, что мы влипли всерьез.

У него был взгляд, как у моего отца. Голодный. Этот взгляд говорил: «Я родился в дерьме, но обратно не вернусь».

Он улыбнулся, достал скотч, заклеил мне глаза, обмотал руки, потом залепил рот.

– Больно будет снимать, – сказал он. – Хоть налысо брейся, как в детстве.

Изо рта у него несло, как из сточной канавы. Я и так-то не помнил себя от этой вони и страха, а скотч на веках меня и вовсе добил. Было чертовски больно пошевелиться. Я попытался не двигаться вообще. Не получилось.

Раздался металлический скрежет, и мы тронулись с места. Вокруг стоял оглушительный шум. Я слышал рев «Ауди» банкирских жен, крики уличных мальчишек, продающих на перекрестках обернутые в целлофан книжки Пауло Коэльо, визг и скрип грязных тряпок по кузовам машин – то ли мойщики, то ли автоподставщики. Идеальное время для похищения.

От скотча у меня началась мигрень. Голова болела адски. И запястья тоже. Спина затекла, потому что я старался сидеть прямо. Мне было жарко. Я задыхался. Мне казалось, меня вот-вот хватит удар.

Мы ехали и ехали. Время от времени пропускали нужный поворот, и вслед нам летели ругательства, наш похититель резко газовал, внезапно тормозил, разворачивался – словом, вел машину вовсе не так плавно, как Паван.

Я плавился от жары. Ехать в машине без кондиционера – ад. Как люди это терпят? За одну такую поездку лишишься половины веса – и, пожалуй, всех умственных способностей. Если бы у всех индусов везде были кондиционеры, разрыв между богатыми и бедными исчез бы. Вместо того чтобы стонать и чесать яйца, народ работал бы и увеличивал ВВП!

Если бы рот мой не залепили скотчем, я завел бы разговор.

«Как у вас тут славно воняет!»

«Вы воруете людей в свободное от работы время или же это ваш основной источник дохода?»

Руди наконец проснулся и заговорил о деньгах. Водитель не заклеил ему рот. Разумеется.

– Я дам вам, что захотите. Деньги, женщин, женщин из денег, деньги из женщин, что угодно, только отпустите нас.

Ответа не последовало. Не прошло и десяти минут, как Руди издал типичный вопль богача:

– Да вы вообще знаете, кто я такой? – и потом, господи боже: – Пожалуйста, пожалуйста, отпустите меня. Ведь скоро Дивали…

Похититель лишь рассмеялся.

Через несколько часов машина остановилась. Нас по очереди вытащили из салона, провезли коляски по песку. Подумать только, и этот человек справился в одиночку; достойно восхищения, как сказали бы на Западе. Стоял знойный, грязный ранний вечер. Если бы мне не заклеили глаза, возможно, я увидел бы бескрайний простор, ту почву, на которой растут все обитатели Дели. Будь я фермером, я с наслаждением вдохнул бы свежий сельский воздух; но я чувствовал лишь запах страха, пота и собственного горя. Я чувствовал, как подошвы трутся о землю, камни, мрамор, задевал стены, двери, столы. Я ничего не слышал. И это было хуже всего. Ни машин, ни перекрикивающихся мужчин и женщин, ни уличных торговцев, ни лавочников, никого. Мертвая тишина. Как будто я очутился на том свете. Неудивительно, что жители американских пригородов сидят на антидепрессантах.

Я ощутил, что вокруг меня стало прохладнее: меня вкатили в какую-то комнату и швырнули на пыльный холодный мраморный пол. Минута-другая – и возле меня бухнул и зашипел надувной матрас: на него бросили Руди.

– Сидите здесь. И чтобы тихо, – буркнул водитель прямо мне в ухо. – Или я из ваших анд[146] сделаю омлет, и детей у вас уже не будет.

Он коснулся моих рук и ослабил скотч. Я сорвал его, потом тот, которым был залеплен мой рот, и вздрогнул от боли. Губы так горели, что было даже страшно представить, как я буду снимать скотч с глаз.

Вентилятора в комнате не было. Одежда моя провоняла потом, отяжелела от влаги.

Я решил сориентироваться на ощупь. У одной стены обнаружился шкаф с зеркалом, за ним – деревянная дверь, покрытая затейливой резьбой. Очевидно, выход. Дверь была дорогая. И, судя по звуку, который она издала, когда я по ней постучал, прочная. Загородный особняк? Логово какого-нибудь гунды?

Порой мои дедуктивные способности удивляют даже меня.

Вдруг меня кто-то пнул.

– Что за хрень?

– Чувак? Приятель? Чувак? Чувак?

– Хватит уже повторять это слово, Рудракш.

Он продолжал пинаться.

– Господи Иисусе, Руди, хватит, – сказал я. – Здесь только мы, босс.

Собравшись с духом, я медленно снял скотч с головы, едва не вырвав себе половину волос, поморщился (кожу щипало так, будто я решил кустарным способом сделать пилинг), разразился ругательствами, невольно залился слезами, в общем, можете себе представить, а потом занялся Руди: тот взвизгивал от каждого моего движения. Стоило мне вздохнуть, он уже орал. Конечно, я мог бы действовать и помягче. Наконец глаза мои привыкли к темноте, и я осмотрелся. Грязный мраморный пол, под самым потолком – зарешеченное окошко, повсюду хлам – старая одежда, картонные коробки, ковры. В нос бил запах нафталина.

– Все о’кей, босс, – успокоил я Руди. – Главное, что нас не похитили.

И рассмеялся. А зря. Его прорвало.

Он захлебывался слезами и словами. Деньги – это риск, нам нужно было нанять телохранителя, и вообще это я во всем виноват, надо было уехать в Америку, а я вечно его оскорбляю, лучше бы нами и дальше правили британцы. Распинался о недостатках индийской системы образования и опасностях рисовой диеты. То есть история виделась ему чередой неудач, в результате которых мы оказались здесь. Он то и дело запускал руки в волосы – стрижка как у кинозвезды, пять тысяч ганди. Это раньше он ходил с сальной гривой, как какой-нибудь курьер на мопеде или дешевый портной из Харидвара[147].

Около носа у него наливался синяк, лицо было бледное – то ли от рабочей нагрузки, то ли от недосыпа, то ли от наркотиков, – но хотя бы не осунувшееся.

– Я уже жалею, что разбогател, – рыдал он. Представляете, до чего нужно довести индуса, чтобы он выговорил такое? Обычно нас побоями не испугаешь.

Компанию мне составляли лишь бледный Руди в полумраке, шкаф, битком набитый учебниками и художественной литературой, матрасы и разное барахло. Заточение в роскошной кладовке.

Я ощупал свое лицо: не сильно ли пострадало, но ничего страшного не обнаружил. Кожу саднило, конечно, во рту был привкус крови.

– Зато Оберою крышка, – подуспокоившись, заметил Руди. – Мудиле такому.

– Да, но Прия… – выпалил я, не подумав.

– Прия? Ты только о ней и думаешь. Всегда, когда ты мне нужен, ты думаешь только о ней. Забудь ее. Ты для нее недостаточно… назови любое слово, – прошипел он.

– По-твоему, мать твою, я сам не понимаю? – крикнул я. Надо отдать парню должное: он прекрасно знал, как задеть меня побольнее.

Руди распахнул глаза. Я никогда еще не срывался на него. Обычно, разозлившись, я бормотал себе под нос ехидные замечания. Он ахнул и заткнулся.

– Тихо там! – прорычал за дверью водитель. Руди едва из штанов не выпрыгнул. Невозможно было не узнать этот голос: мы всю дорогу слушали его ругань. – Или я вам отрежу кое-что такое, что обратно не приставишь!

Я выждал несколько минут, досадуя на самого себя. Больше кричать не буду. Я ведь прекрасно умел не привлекать к себе внимания. Нужно еще чуть-чуть потерпеть, Рамеш.

– Я знаю, тебе нравится меня унижать. Я знаю, что это повышает твою самооценку. Я знаю, что тебе одиноко. Я знаю, что тебе больно и одиноко, что у тебя депрессия. Я все понимаю, о’кей? – прошептал я, точно доморощенный психолог, насмотревшийся телепередач про осознанность, общение и прочее. – Давай больше не будем злиться. Чтобы выбраться отсюда живыми, мы должны помогать друг другу. О’кей?

Он помолчал.

– О’кей, – выдавил он наконец.

Я бы запросто мог продать ему блендер или набор ножей. Этому меня телевизор тоже научил.

Вот так и сплачиваются в трудную минуту люди разных классов, каст и оттенков кожи, – точь-в-точь как в каком-нибудь фильме о войне семьдесят первого года, вы наверняка их смотрели, где благородный сикх и жилистый далит умирают друг у друга в объятиях, уничтожив целую танковую роту пакистанцев с помощью одной-единственной винтовки, острого дала и еще более острой памяти о неувядающей материнской любви.

Торжественно поклявшись сотрудничать, мы вдруг обнаружили, что и вдвоем совершенно бессильны.

И мы принялись болтать об актрисах девяностых – обычная тема для разговоров в очереди к чайному лотку. Руди обожал Мадхури Дикшит[148]. Я же предпочитал Манишу Коиралу[149].

Мы глаз не сомкнули. Господи Иисусе, Руди не умолкал ни на минуту – как ребенок, который забрался в постель к родителям. «Мы выберемся отсюда?» «Что будет с нашей карьерой?» «Хочу виски». «Интересно, что сделает эта Бхатнагар?» И так далее, и тому подобное, как на американском ток-шоу, где из зала наобум выбирают участника, и ему нужно за минуту заинтересовать собой зрителей, в противном случае он никогда не прославится, не займется сетевым маркетингом и не будет рекламировать в своем Инстаграме всякие массажные масла.

И это его вечное «чувак». Засыпая и просыпаясь, я слышал одно – «чувак, чувак», – мне снился дивный сон, в котором мы, угадайте с кем, подбежали друг к другу на швейцарскому лугу и закружились, взявшись за руки, как вдруг над ухом опять: «Чувак… чувак… чувак…» А если я не отвечал, он принимался потягиваться и ныть. Не знаю, с чего он стал таким. Может, из-за наркотиков. Еще один повод надеяться, что он их бросит.

– Зови меня Рамеш, или я не буду с тобой разговаривать, – пригрозил я.

– Нашел время, чувак, – ответил он.

– Я сказал, – отрезал я. – Нам и так сейчас тяжело. В такие минуты отношения меняются, люди становятся лучше, осознают, что они значат друг для друга, и перестают звать друг друга «чувак». Подумай об этом. А я посплю, о’кей?

* * *

Руди продолжал говорить. Только я засну – он уже стонет. Нет телефона – нет ни Инстаграма, ни Вотсапа. Я открывал глаза, видел, как он дрожит и потеет: ни дать ни взять ломка без наркотиков и соцсетей. Он не умолкал ни на минуту! Боже мой. Когда утром со стуком открылась дверь, я вздохнул с облегчением.

– На выход! – крикнул водитель, обхватил меня за пояс, поднял и вытолкнул из комнаты.

Я молился, чтобы моя утренняя эрекция улеглась: ведь заложникам обычно отрезают все, что торчит.

Наконец я увидел, куда нас привезли. Я очутился во внутреннем дворе, повсюду растения в горшках, белый мраморный пол, красная черепичная крыша, посреди двора журчит фонтанчик с обнаженными нимфами из светлого песчаника. Воздух прохладный и влажный. Рай. Загородный особняк богача. Как я и думал.

Нас провели сквозь колоннаду в красивую просторную гостиную. Мебель темного дерева, белые мягкие диваны, огромный телевизор с плоским экраном – что-то типа квартиры родителей Руди, только покруче. На стенах электрические гирлянды к Дивали, лампы в нишах и огромная картина – мускулистый Рама, словно кинозвезда.

– А вот и наши гости, – сказал один из двух сидевших на диване мужчин. – Намкин, быстро, – и мужчина рядом с ним, точнее парень, скорее всего сын, встал и вышел, напоследок бросив на Руди злобный взгляд.

Черт.

Я узнал его. Я был знаком с этим парнишкой.

Это был Абхи, тот самый, которого мы в прямом эфире унизили и растоптали перед всей страной.

Мужчина, отец Абхи, жестом предложил нам сесть. Выглядел он так же роскошно, как и комната: блестящие султанские усы аккуратно уложены воском, белые брюки-чиносы, футболка-поло, выпуклый живот перехвачен широким кушаком. Он лучился благополучием.

Он напомнил мне махараджу, символ «Эйр Индиа», нашей любимой национальной горе-авиакомпании. Толстый, мудрый, веселый, притом что у самой авиакомпании вечно не хватает денег и персонала и она занимает нижнюю строчку в международном рейтинге. Очередной наш великий позор, как война шестьдесят второго года[150] и женская неграмотность.

– Усади их, – велел он нашему тюремщику. Водитель встал позади него, взглядом обшаривая комнату в поисках потенциальных угроз. Он мимолетно улыбнулся нам – как человек, который в одиночку нас похитил, выставив жалкими беспомощными слабаками с МБА.

– Надеюсь, вы не станете возражать, если я не представлюсь, – продолжал отец Абхи.

– Вы за это заплатите, – произнес Руди фразочку из какого-то фильма и снова умолк. Махараджа сложил руки на животе, покрутил большими пальцами. Наконец вернулся его сын с тарелкой соленых орешков и поставил ее перед нами.

– Молодец, Абхи, – сказал отец. – Садись.

Парнишка казался очень смущенным и очень, очень сердитым. Ни на кого не смотрел. То и дело лазил в вазочку с арахисом масала. У парня был такой же крупный нос, как у отца, но карие глаза смотрели не властно и уверенно, а мягко. У него дрожала нога. Я вспомнил, как видел его в прошлый раз, такого маленького и несчастного, в окружении сотен людей, которые смеялись над его ошибкой.

Значит, его отец приказал нас похитить, чтобы отомстить за сына. Вот бы и мне такого отца.

– Итак, джентльмены, к делу, – продолжал махараджа. – Вы прекрасно понимаете, почему вы здесь. Вы унизили моего сына. И я уничтожу вашу передачу. Как вам мой план? – он протянул руку к столу и положил печенье себе на блюдце.

– Мы не станем вам помогать, – выпалил Руди.

– Станете. Еще как станете. Правда, Пратап?

Стоящий позади него водитель фыркнул и с ненавистью уставился на меня. Не на Руди. На меня. За что он меня возненавидел? Что я такого натворил, не считая множества преступлений, которые посрамят меня перед богами?

– А если не станете, – отец Абхи повернулся ко мне, – я всем расскажу, что вы сделали, мистер Кумар.

– А?! – Я взревел, точно осел в ролике против жестокого обращения с животными. Меня удивило даже не то, что он знает мою тайну. А то, что он меня заметил. Меня никто не замечал, кроме Прии.

– Рамеш Кумар, консультант по образованию. Вы даже имя не поменяли. Идиот. От меня не спрячешься, – махараджа погрозил мне пальцем, на котором сидело золотое кольцо. У него было по золотой печатке на каждом мизинце, а обручального я не заметил.

Черт.

Я посмотрел на Руди, но от выражения его лица мне поплохело, и я отвернулся.

Растерялся ли я? Испугался ли? Ужаснулся ли, что все откроется? Ушла ли моя душа в пятки хоть на миг?

Да.

Тут одним умом не выкрутишься. Оскорблениями и враньем не отделаешься. У меня ни связей, ни планов, ни информации. Меня выставили дураком. Лишили сил. Оставалось только сидеть, смотреть и надеяться, что я все-таки уцелею.

– Значит, так, – продолжал махараджа. – Мы снимем ролик, выложим на Ютьюб. Пока нам не заплатят, останетесь здесь. А потом вернетесь домой. Бизнес есть бизнес. Да? – Взгляд его потемнел. – Обычно те, кто оскорбил мое имя, мою семью и моего сына, долго не живут. Считайте, что вам повезло. Считайте, что это мое доброе дело накануне Дивали. – Он откусил печенье и снова заулыбался.

Он был очень доволен собой. Элегантная мебель, элегантная жизнь. Лишь две вещи портили впечатление. Первая – стоящий позади него человек с ненавидящим взглядом. И вторая – его сын, который словно сошел со старой линялой киноафиши в захолустном городишке, где всего две козы. Парнишка трясся от ненависти.

– Ты хочешь что-то добавить? – спросил его махараджа. Надо же, он даже советуется с сыном. Отец года.

– Мне плевать, выживут они или умрут, – заявил Абхи.

– Умница, умница. – Отец ослепительно улыбнулся и похлопал его по спине. – Вот об этом я и говорил. Это первый твой шаг на пути к успеху. В один прекрасный день, когда ты будешь знаменит, ты вспомнишь об этом и скажешь мне спасибо. – Он перевел взгляд на нас. – Даю вам два дня. Ну и… Пратап, что бывает дальше?

– Ничего хорошего, – прорычал Пратап. Тоже мне, злодей киношный.

Парнишка перестал грызть ногти и переключился на орехи.

– Кто будет «Лагавулин»? – отец Абхи хлопнул в ладоши.

Все промолчали.

Нас бросили обратно в кладовку.

Через несколько часов дверь снова отворилась, и нас опять отволокли в гостиную. Там уже стояла камера на треноге и два стула перед широким складным экраном.

– Садитесь, – велел отец Абхи и сделал знак сыну.

– Так, – откликнулся тот, – пусть Руди скажет, что его похитили и требуют выкуп пятьдесят кроров, о’кей?

Пятьдесят кроров? Шесть миллионов долларов? За него? За Рудракша Саксену? Плевать я хотел на то, сколько дорогой бытовой техники он продал. С момента нашего знакомства он явно преуспел.

– Ни о чем их не спрашивай: как ты скажешь, так и будет, – поправил его отец и добавил громче, ткнув пальцем в Руди, – тем более ты разговариваешь с этим никчемным, безмозглым харамзадой.

Абхи понурился. Наверное, отец и его всю жизнь оскорблял. Что ж, сейчас он хотя бы принялся за кого-то другого.

– Ага, о’кей, ну, то есть да. – Абхи попробовал еще раз, но уже увереннее и с ненавистью во взгляде (и кто сказал, что современные дети не слушаются родителей?). – Скажешь, что тебя похитили и у них два дня, чтобы отдать нам выкуп. Пятьдесят кроров. Начинай.

– Так-то лучше, – махараджа сиял от гордости. – Отплати им за нашу обиду.

Руди послушно повторил условия. В руки ему сунули газету. Он притворялся равнодушным, будто ничто не может вывести его из себя. К сожалению, выражение его лица свидетельствовало об обратном, вдобавок у него дрожали колени. Ломка. Лучше уж сейчас, чем никогда.

Абхи с отцом следили за съемкой через монитор ноутбука.

– Что-то вид у него не очень испуганный, как считаешь? – спросил он сына. – Не то что у тебя тогда на передаче. И я бы добавил музыку и спецэффекты. Ролик должен выглядеть профессионально!

– Ну какая музыка, пап. Лажа получится. Я тебе объясняю…

– Но тебя-то они унижали под музыку и со спецэффектами, а, бета? – перебил отец, и парень умолк. – Если хочешь стать знаменитостью, бета, если хочешь стать телезвездой, веди себя подобающе.

Абхи опустил глаза. Его юное свежее красивое лицо исказила ненависть.

Руди пришлось повторить текст, и на этот раз он расстарался: губы дрожат, того и гляди, в обморок грохнется от страха. Но Пратапу все равно не понравилось.

– Давайте я ему вломлю? – предложил он, но махараджа лишь отмахнулся.

Нас снова отвели в кладовку.

* * *

Следующий день тянулся долго и нудно. Мы валялись и хандрили. Я раз-другой дернул дверь, но выбить ее мне было не под силу.

Интересно, с какими заголовками вышли газеты? Событие-то из ряда вон! Сенсация. Теперь о Руди точно не забудут. Похищение – отличный способ прославиться. Пока тебя не похитили, ты никто. Такая честь! Круче Падмы Бхушан[151].

Я поймал себя на том, что думаю о Прии. Я старался не вспоминать о ней, отгонял любые мысли, прятал ее драгоценный образ в тайном уголке сознания, доступном лишь мне одному.

И все равно не мог думать ни о чем, кроме ее искаженного тревогой лица. Я был в отчаянии. Можете себе представить?

Тем более теперь: ведь в Индии если кто-то один узнает твою тайну, то завтра о ней будет известно всем.

Что она подумает обо мне, когда вся правда откроется? Что я ничем не лучше прочих. Обманщик, соблазняющий женщин деньгами, нажитыми нечестным путем. Мысль о том, что она подумает обо мне плохо, была невыносима: впервые за долгое время в моей жизни появился человек, перед которым мне было стыдно.

Может, мне просто хотелось смотреть кому-то в глаза и видеть в них не только коммерческий интерес.

Парнишка, Абхи, принес нам еду. Он буквально излучал ненависть. Он, в общем, был симпатичный. Скромный. Стройный, с изящными руками, красивыми бровями и карими, почти янтарными глазами. Неудивительно, что отец прочил его в знаменитости. Неудивительно, что считал его прирожденной телезвездой. Сквозь открытую дверь на нас свирепо глазел Пратап.

– Ваша песенка спета, – сказал Абхи. Отличное начало разговора. У него был отчетливый американский акцент. Говорил он спокойно, пожалуй, даже слишком спокойно для таких сильных чувств. – Надеюсь, вы будете мучиться. Ничтожество, мошенник. На твоем месте должен быть я. И я стану тобой. Как только ваше шоу разорится.

Неужели такому теперь учат на тренингах по повышению уверенности в себе?

– Вообще-то я тащусь, – возразил Руди. – Как будто отымел Айшварию Рай. А ты, Рамеш?

– Э-э, как будто меня признали лучшим крикетистом. Ну знаете, как тот австралиец, – сказал я. Порой мои мысли не догоняют слова.

Парнишка опустил взгляд на две пластмассовые тарелки с роти[152] и самбаром, которые держал в руках, еле заметно улыбнулся и уронил их на пол.

– Зашибись, – сказал Руди. – Что ты психуешь? Знаешь, давай в следующий раз ты придешь и расскажешь мне, как больно тебе было потерять мать?

– Да пошел ты, – негромко ответил Абхи, и на глаза ему навернулись слезы.

Я догадался, что Руди изображает злого копа, и решил сыграть доброго.

– Давай поговорим и все уладим, – заискивающе попросил я, как человек низшей касты. – Пожалуйста, бета, расскажи нам, что тебя тревожит. – И едва не добавил: «Живи долго. Будь счастлив. Жити рахо![153]»

Парнишка хотел что-то сказать. Бросил на меня странный взгляд, в котором, я вам клянусь, читалось доверие. Мне удалось достучаться до его души.

– Я сказал отцу, что надо было вас убить, – признался он.

Может, и не удалось.

– Эй, – окликнул Пратап: он не расслышал, что сказал Абхи, но догадался, что ничего хорошего. Парнишка шарахнулся от нас как от прокаженных и захлопнул за собой дверь; тем и закончился его тренинг по западной корпоративной жизни – или это была подготовка в суперзлодеи?

– Чего ты там плел про Айшварию? – спросил я Руди, отчаявшись собрать с пола нашу еду.

Руди сидел, устало опираясь о стену и закрыв глаза, на щеках его выступил пот.

– Хорошо сказал, правда же?

– Вообще-то странно, босс.

– А, – он пожал плечами. – Иногда мне кажется, что это одно и то же, чувак.

* * *

Прошло два дня. Мы ничего не делали. Раз в день нас водили в туалет (соседняя комната в коридоре), потом заталкивали обратно в кладовку. Душ нам принимать не разрешали. В кладовке пахло испуганными молодыми людьми. Очень гигиенично, ничего не скажешь.

Из организма Руди понемногу выходили наркотики. Он пытался это скрывать, отворачивался от меня. Но я видел, как он стискивает зубы, как ерзает на месте, как корчится от боли, как молотит себя кулаками и бормочет ругательства среди ночи, думая, что я сплю.

Я тщетно старался не переживать из-за него, из-за нашего похищения, из-за Прии, из-за расследования Бхатнагар.

Абхи регулярно приносил нам еду. Он все еще злился. Я слишком устал, торча в этой гребаной жаре и волнуясь за Руди и Прию, чтобы наводить мосты.

– Снова роти? У тебя что, не нашлось ничего без глютена, говнюк? – спросил Руди.

Я забеспокоился.

Два дня. Отведенный нам срок закончился.

Деньги так никто и не привез. Я воображал, как Прия, убрав волосы в пучок на затылке, сидит с ручкой и телефоном и составляет список аргументов в пользу того, чтобы заплатить. Я представил, как она звонит тому дяде, о котором мне рассказывала, копу, честному копу! До чего же странная семейка. Слишком уж добродетельная для такого зятя, как я.

Я представлял, как Прия борется за меня, и мне становилось легче.

Я понимал, что Руди они не тронут. И если кому что отрежут, так это мне. Я помнил, как смотрел на меня Пратап.

Я не совру, признавшись, что к вечеру второго дня уже обделался от страха. Новостей не было. Никаких. А ведь всего-то и нужно было, чтобы продюсерская компания заплатила. Это же так просто. Да мы им на рекламе чапати заработаем в два раза больше. Еще можно объявить телефонный конкурс, победитель которого получит залитую слезами футболку Руди. Ну или я могу сдать экзамены за их детей.

Я не смыкал глаз. На второй день, ближе к полуночи, дверь распахнулась настежь.

Вошел Пратап и в лунном свете уставился на меня.

Руди тут же проснулся, увидел выражение лица Пратапа и сообразил, что тот намерен со мной что-то сделать. Нужно отдать парню должное: от нависшей над нами опасности он стал соображать быстрее. И как-то вмиг повзрослел.

Руди встал. Подошел к Пратапу. Сжал кулаки. Пратап сделал ложный выпад и ударил Руди в живот. Но парень устоял на ногах. Ринулся в бой. Опять занес кулаки, дурачок. Куда этому рыхлому слабаку до жилистого, мускулистого Пратапа.

Снова удар – и Руди со стоном рухнул на пол.

– Деньги не привезли, – Пратап с улыбкой повернулся ко мне. – Я хотел сделать это с той минуты, как тебя увидел.

Должно быть, примется за мое лицо.

Он медленно-медленно подошел ко мне. Я видел его мелкие желтые зубы, его вытаращенные красные глаза. Я не выдержал и отвел взгляд. Уставился на четки на его шее. Отшатнулся, ударился о стену, попытался удержаться, чуть соскользнул. Пратап ударил меня кулаком в живот. Я согнулся пополам. Он заломил мне руки, прижал голову к полу, так что я почувствовал вкус пыли во рту.

– Какой? – спросил он.

– Что – какой?

– Какой отрезать?

Я заорал. Руди извивался, как червяк, держась за бок.

– Тронешь его – и я отымею тебя жестче, чем мисс Индию, – пригрозил он.

Ай да Руди, подумал я, ишь какой стал. Я им гордился, хотя, конечно, саму фразу переформулировал бы.

Он подполз к нам по грязному мраморному полу, выбиваясь из сил, лишь бы спасти меня от ужасной участи – но Пратап пнул его в пах, Руди вскрикнул от боли и замер.

– Хватит ломать комедию, Мозг Бхарата, – сказал Пратап, – или больше вообще никого никогда не отымеешь.

Он схватил меня за руки. Я вырывался, но он оседлал меня, так что у меня сперло дыхание, как от грязного воздуха на оживленном перекрестке в центре Дели. Краем глаза я заметил, как что-то блеснуло.

Нож. Не какой-нибудь маленький ножик, а длинный, смертельно опасный, – то ли нож, то ли пила, такими режут помидоры и алу на пав бхаджи[154], нож простого трудяги, острый, дешевый, – в эволюционной гонке он победил все прочие орудия, и теперь бедняки Дели такими ножами режут и овощи, и глотки, и вообще решают любые проблемы.

– Может, мизинец? Тебе ведь не нужен мизинец, правда, парень? Мой хозяин слишком добр с вами, так от вас ничего не добьешься, верно?

И отрезал мне мизинец.

* * *

Миг – и все было кончено. Жаль, конечно, что мой палец так плохо сопротивлялся.

Я видел, как нож рассекает кожу. И уже от одного этого мне стало плохо.

Потом он врезался в мышцу, в хрящ, в изгиб сустава, вверх и вбок, сквозь мышцу и кожу.

Так просто. Одним плавным непрерывным движением.

Из раны ударила живая, тугая струя крови, словно обрадовавшись, что ее наконец освободили из темницы плоти.

Я заорал от боли. Опустил глаза: на полу лежал мой мизинец с синим обкусанным ногтем, со сморщенной на сгибах кожей. Такой чистый, такой целенький – ну, почти, разве что на конце торчала белая кость, а вокруг нее натекла лужица крови.

Пратап издал ликующий вопль, в котором явственно слышалось наслаждение. Я почувствовал, что сейчас потеряю сознание, и успел заметить, как блюет Руди. Перед глазами все поплыло.

Руки у меня были влажные. Пратап достал из кармана какую-то тряпицу и обмотал мои пальцы. И снова ударил меня в живот.

– И молитесь, чтобы теперь они заплатили, – сказал он.

Следующие несколько часов практически стерлись из моей памяти.

Смутно помню лишь лицо Руди. Залитое слезами. Очень трогательно. Помню запах антисептика и горькую жидкость, которую я пытался выплюнуть, помню, как меня пытались напоить таблетками. Я с воплем провалился в сон.

Проснулся уже утром. На полу вокруг меня бурели пятна засохшей крови.

Руди свернулся калачиком в углу. Кулак мой был обмотан скотчем. Причем кое-как. Рулон скотча валялся возле Руди.

Я пересчитал пальцы.

Один. Два. Три. Четыре. Черт.

Я силился крикнуть, но не выдавил ни звука. Во рту пересохло так, что саднило, как будто со слезами, слюной и мочой из моего организма вышла вся жидкость.

И в эту минуту я вспомнил о сестре Клэр, о деньгах, которые заработал, о своей гордыне, своих дурацких мечтах, о том, как пытался стать… Кем? Бизнесменом? Предпринимателем? Тусовщиком? И чего ради? Куда привели меня эти мечты? Остался без пальца, и еще неизвестно, что будет завтра. Если уйду отсюда живым, открою школу, думал я в эти мучительные часы, для наших сирот и детей из трущоб, или, может, где-нибудь в Огайо, для американских подростков, подсевших на опиаты, а о деньгах и не вспомню. И уж точно не буду жить в Дели – даже в его окрестностях. Уеду далеко на юг, где зеленеют луга, текут реки, где в каждое, мать его, блюдо добавляют кокосовое молоко, или к черту все, махну за границу вместе с Прией. Пора остепениться, подумать о будущем, о том, куда мы идем, бог его знает, вдруг мне повезет, и в один прекрасный день я по западному обычаю встану перед ней на одно колено в пятизвездочном ресторане, протяну ей кольцо, и она скажет: «Да, да, да!»

Сколько можно целоваться, держаться за руки и проделывать все прочее. Пора уже сказать свое слово. Довольно стесняться, Рамеш! Довольно трусить! Будь мужиком. Оформи ваши отношения! Объяви о них всему миру!

Нет! Не впутывай ее. Оставь ее в покое. Хватит! Это твердил другой мой внутренний голос. Тот, который вечно во всем сомневался, тот, который умолял меня бежать, прятаться от мира, тот, который говорил, что я впутался во все это исключительно ради денег, а все остальное неважно, и вся эта любовь – бесполезная трата времени, которая меня прикончит.

В кои-то веки будь честен с собой, Рамеш. Допустим, вы поженитесь: и какое же будущее вас ожидает? Я буду вынужден до конца жизни скрывать правду и бояться, что будет, если Прия обо всем узнает. Мне придется врать ей каждый божий день и говорить: одна щека – кофе, вторая – шоколад. Я ничем не лучше отца.

Вот о чем я думал. На первый взгляд могло показаться, что я просто молча плачу без слез. Наверное, примерно так проводили дни большинство философов древности.

Перед моим мысленным взором мелькали живые картины – совсем как в кино, когда показывают, что снится герою. Время летело незаметно, точно кебабы в глотки беззубых набобов.

Я вспомнил тот единственный раз, когда был счастлив, недели две в девяносто восьмом: мне тогда было три года, у нас было ядерное оружие, а у пакистанцев – нет, но потом они, мать их, провели собственные испытания, и мы опять сравнялись.

Я думал о всякой странной всячине.

Сексе, смерти, истории, семье.

Я думал о Чор-Базаре[155], где столетиями отмывали и перепродавали украденное в Дели, думал о Кутб-Минаре[156], устремленном в небо, точно эрегированный член в скандальном любительском видео, после публикации которого целые семьи совершают самоубийство, чтобы избавиться от позора. Я чувствовал, как скольжу сквозь историю, сквозь сожжения, бунты, империи, мимо Газневидов[157], принесших смерть из тюркских своих обиталищ, мимо садов удовольствий Великих Моголов, сгоревших в 1857-м, мимо улиц, залитых кровью после бунтов против раздела Британской Индии[158].

В общем, глючило меня нехило.

А потом мне снился отец: я его ждал, как паршивую рупию, он не пришел. Наверное, умер. Или разбогател. Я старался не думать об этом. В противном случае Руди наверняка притащил бы его на передачу, просто чтобы посмотреть, какую я скорчу рожу. Другие люди, богатые детишки в клубах, жаловались, что предки совсем задушили, свободы не дают, блокируют банковские счета и допытываются, когда свадьба. Я же был один.

Я стал думать, как Руди, – что вся моя жизнь, почва и воздух довели меня до этого. Мозг перетряхивал события, пытаясь найти тот изгиб или поворот, на котором я еще мог бы избежать подобной участи. Я стер все воспоминания о Прии, потом о Руди, Клэр, отце, ища тот момент, после которого все изменилось бы, поступи я тогда иначе, но находил лишь кровь и мрак.

Выхода не было.

Придется спасать себя самому.

Я встал. Руди уже успел несколько тысяч раз извиниться передо мной.

Мы сели, поговорили и поклялись друг другу в вечной верности.

– Я завяжу, – пообещал он. – Я вел себя как дурак. Ты мой единственный друг и защитник. А я так паршиво с тобой обращался.

Он обещал завязать. Уже что-то, да?

* * *

Я нашел выход.

Память о беспомощном сне заставила меня тщательно обыскать комнату, образно выражаясь, перевернуть все вверх дном. Я от боли вообще говорю исключительно метафорами.

Решение отыскалось в шкафу.

Там лежали стопки книг в плесневелых бумажных обложках. Роберт Ладлэм. Сидни Шелдон. Уилбур Смит. Учебники по ведической математике[159], физике и английскому. Награды за третье место в школьных спортивных соревнованиях.

Наверное, мне нужно было на что-то отвлечься, лишь бы не смотреть на свою правую руку. Я разбрасывал книги по комнате, то и дело наступал на них: будь это мои учебники, родитель задал бы мне знатную трепку. Руди мне помогал.

И за всем этим дерьмом я увидел завернутое в газету орудие нашего спасения. Я достал его из шкафа – длинное, твердое, тяжелое, прекрасное.

Крикетная бита. Крикетная бита!

И не просто бита. Ее покрывали черные закорючки – имена героев всех индийских детей, кроме меня. Я свистом подозвал Руди, который с наслаждением раздирал пополам книги.

– Охереть, – сказал я.

Руди обернулся, посмотрел на биту и расплылся в злорадной улыбке.

От боли меня трясло. Повязка пестрела бурыми пятнами, точно руку мою позвали на какое-нибудь продвинутое монохромное празднование Холи[160] для менеджеров с дипломами МБА, а остальное тело не пригласили.

Поморщившись, я протянул биту Руди. Он несколько раз взмахнул ею. Мы кивнули друг другу. Что тут скажешь. Осталось дождаться, пока кто-нибудь из наших тюремщиков придет, и тогда они за все заплатят.

Каким именно образом, мы еще не знали. Но ждать выкупа явно бессмысленно. Нужно действовать.

Мы улеглись на пол и принялись плакать – притворялись жалкими и сломленными. Руди, спрятав биту за спиной, издавал дикие стоны.

– Вообще-то необязательно так надрываться! – прошипел я, и стоны сменились каким-то странным мяуканьем. Руди лыбился, как идиот, отказываясь видеть опасность: так солдат перед боем думает лишь о трофеях, а мысли о смерти гонит прочь.

Мы ничего не обсуждали, не строили планов. Может, и зря.

Ждать нам оставалось несколько часов. А потом придет Абхи. Дурак чертов.

Он явился с тарелками, на которых высились горы еды, явно хотел снова швырнуть их на пол, может, на этот раз даже демонстративнее, но взглянул на окровавленную повязку вокруг моего пальца и побелел от жалости и отвращения.

Чуть не кланяясь, поставил передо мной дал и чапати, однако приблизиться не решился. Вероятно, считал, что делает доброе дело, прямо как абитуриенты, которые врут, будто занимаются благотворительностью, чтобы поступить в Стэнфорд.

– Подвинь тарелки поближе. Ох, рука, рука! Это все ты виноват, – застонал я. Ну, переигрывал, не без того. Но сработало же. Парень подошел ближе, стараясь не глядеть ни на мое лицо, ни на руку без пальца.

– Ближе, бета, ближе, – произнес я. Он явился один, без Пратапа. Вот идиот. Ну ничего, сейчас Школа насилия семейства Кумар преподаст ему урок.

За его спиной вырос Руди с битой.

– Эй, парень, – сказал я Абхи, который придвинулся настолько близко, хоть целуйся. – Не шевелись.

Он уставился на меня.

– Почему? Я могу тебе чем-то помочь? Мне очень жаль. Я…

– Нет, потому что у тебя за спиной Руди с крикетной битой.

– Значит, так, боздайк, – Руди занес биту над его головой. – На выход. И начинай орать. Да погромче. Чтобы твой папа испугался как следует.

Нам нужно было, чтобы парень поднял шум. И чтобы отец его до конца своих дней зарекся с нами связываться. Точнее, отдал нам ключи от машины. Это, в принципе, одно и то же.

Тут до Абхи дошло, что его перехитрили. Он с обидой посмотрел на меня. А потом взгляд его стал ледяным. Вот так парнишка и превратился в мужчину. Теперь он еще долго не сможет никому верить. Я сотворил себе подобного. Подумать только.

– Помогите, помогите, – закричал он.

– Громче! – Руди ткнул его битой, и мы вышли во двор, утопавший в зелени. Американцы правы: зеленый – цвет богатства.

– Помогите! Помогите! Они меня убьют! – заорал парнишка и с отвращением взглянул на нас. Руди довольно кивнул.

Абхи не столько испугался, сколько разозлился. Добрые намерения вышли ему боком. Больше он никогда не будет кормить похищенных. Представляю, что он скажет отцу: «Пап, это последний раз, клянусь». Интересно, попадет ли ему; скорее всего, нет. И это ранило меня сильнее всего.

В окнах, выходящих во внутренний двор, зажегся свет. Захлопали двери, послышалась чья-то недоуменная ругань.

Вышли наши похитители. Отец Абхи был белей погребальных пелен. И отлично. Идиот. Привез нас к себе домой. Позволил сыну ходить без присмотра. Вот что бывает, когда богач пытается играть в бедняцкие игры.

– Абхи! Отпустите его! – хрипло закричал махараджа. Одевался он явно наспех, пуговицы застегнул кое-как. В глазах его стояли слезы. Но вовсе не оттого, что он боялся за сына, догадался я, а потому, что его перехитрили, выставили дураком в собственном доме, и, что хуже всего, украли из-под носа его ценный ресурс, его будущего телецаревича, его сына.

Левой рукой я прижимал к себе Абхи, обхватив за пояс. Перевязанная правая висела вдоль тела.

За хозяином маячил Пратап в траченной молью рубахе. Они с махараджей шепотом посоветовались, и Пратап двинулся вперед. Его острые зубки блестели от слюны.

– Отпусти его, – сказал он, – или я тебе еще что-нибудь отрежу. – В руке у него был нож, тусклый, серый, – видимо, еще один из его коллекции. Теперь ему незачем было сдерживаться, незачем было убеждать начальство в необходимости суровых методов. Он мог делать что хотел. Он был на седьмом небе от счастья.

– Не подходи, – сказал Руди. – Или я ему мозги вышибу. Какой гений додумался запереть нас в комнате, где лежит бита? Мы с вашим сынком поедем покатаемся.

Вот видите? План появился сам собой.

– Нет! – крикнул отец Абхи. – Я отдам вам все, что угодно. Стойте! Мой мальчик!

– Этот придурок в одиночку понес им еду, – сказал Пратап и злобно взглянул на босса. Отец Абхи готов был, как Сита, перенестись от земных забот в теплые объятия богини земли.

А вот хрен тебе, приятель.

Я шагнул к Руди, прикрываясь Абхи как щитом, и крикнул махарадже:

– Скажи Пратапу, чтобы бросил нож, мадарчод[161], или я врежу твоей сладкой расгуллечке по яйцам. А может, по роже? Но ты не бойся. Говорят, сейчас пластическая хирургия творит чудеса.

Отец Абхи оцепенел от гнева.

Пратап ничего не сказал, но медленно двинулся вперед.

– Скажи ему, чтобы бросил нож, – повторил я.

– Брось нож, Пратап! – велел махараджа.

Пратап покачал головой.

– О’кей, Руди, – сказал я, и тот замахнулся битой, целясь в ребра Абхи.

– Аааа!

Вот только заорал не парень. А я. Руди задел мою окровавленную руку.

– Бакчод[162] ты, Руди!

– Прости, чувак, прости! – воскликнул он.

Я крепко держал Абхи левой рукой, хотя он яростно вырывался, а моя искалеченная кисть болела сильнее, чем если бы коза откусила мне лунд.

– Давай-ка еще раз, только нормально, – сказал я. – Пять, четыре…

– Пратап, брось нож, – перебил махараджа. – Сейчас же!

Пратап с ненавистью посмотрел на хозяина, положил нож на землю и отшвырнул его ногой в сторону; из разреза рубахи выглянули его четки. Наверняка потом полезет на «Амазон» и, чтобы успокоиться, закажет себе что-нибудь в разделе «Холодное оружие для низших каст».

– Ключи! Все, – заорал я, оглянувшись на ворота. На улице стояли три машины. «Марути», на которой нас привезли, джип и еще какой-то кроссовер.

Отец Абхи крикнул, чтобы принесли ключи, приковылял слуга с тремя связками, протянул их мне, не глядя в глаза, и опрометью убежал.

Пока что, несмотря на крики и похищение, никто не поднял шума. Я и сам бы сделал так же.

– Только шевельнитесь, уроды, и я ему врежу, – Руди размахивал битой, точно ветряная мельница, подражая Дхони[163]: фильмы Тарантино и эфиры крикетных матчей явно не пропали даром, он буквально упивался насилием.

Вы только посмотрите на это! Дайте парню крикетную биту с автографами всей команды, одержавшей победу в том знаменитом матче на стадионе «Иден Гарденс» в Колкате в 2001 году, и его уже не узнать. Дайте другому парню образование в школе при католическом монастыре, и посмотрите, что из него вышло.

Пратап снова двинулся к нам.

– Руди, давай меняться. Этот парень меня бесит, а если Пратап подойдет ближе, я врежу этому мальчику! – орал я. Господи Иисусе, боль была нестерпимой, я с трудом удерживал вырывающегося Абхи, кровь пульсировала в руке. Абхи потел, горячо и жарко дышал у меня над ухом и… мой палец, мой палец, мой палец. Отец Абхи побледнел еще больше и принялся бормотать себе под нос молитвы за детей.

Я передал плачущего парнишку Руди. Тот попятился с ним к машинам. Левой рукой я взмахнул битой, на этот раз выше, как раз перед лицом Абхи. Отцу его чуть не сделалось дурно. Сын был его активом, который навсегда обесценится от удара битой в лицо. Пратап походил на тигра, который таращится на мемсаиб[164] в паланкине.

– Садись в «Марути», – крикнул я. Таких развалюх в Дели миллионов десять. Конечно, соблазнительно взять кроссовер, но даже в самую трудную минуту нельзя забывать, кто ты и откуда. Не судьба мне сесть за руль джипа. Не тем я родился.

Руди швырнул Абхи в кузов, залез следом за ним. Я прыгнул за руль.

Я подумал, не подойти ли к Пратапу и не врезать ли ему хорошенько, может, еще и сказать, как в кино: «Когда ты сдохнешь, я приду поссать на твою могилу», что-нибудь в таком духе, но отказался от этой идеи. Вдруг у него где-нибудь припрятан другой нож; вот так полезешь в герои, а окажешься на том свете.

– Если вы обратитесь в полицию, – крикнул я в окно, просто чтобы они понимали, что к чему – в конце концов, я искренне убежден, что в делах не должно быть недоговоренностей, – мы вашему красавчику врежем. Еще раз. Но уже по лицу. И никакого ему телевидения!

Я повернул ключ в замке зажигания, и мы рванули с места. Я со скрипом переключил скорость. Я много лет ездил на мопеде, там тоже приходилось управлять сцеплением, а я способный.

– Этот мудак не сдастся, – заметил я. Машину подбрасывало на могилах сельчан и руслах пересохших ручьев. – Пратап. Он либо убьет нас, либо сдохнет, пытаясь. Знаю я таких.

– Делать нечего, – крикнул в ответ Руди. – Давай доедем до студии, расскажем, что случилось, напишем заявление в полицию…

– Да не поможет нам полиция, Руди. Ты правда думаешь, что Оберой тебе поможет? Наверняка он тебя продинамит. А отец Абхи, кто бы он ни был, богат и у него точно есть связи в полиции – эй, парень, как фамилия твоего отца? Говори, или палец отрежу! – Я рассмеялся. Даже захохотал. Руку дергало. Я едва не слетел с дороги.

Руди уставился на меня как на сумасшедшего.

– Нет, – продолжал я, успокоившись, – у меня есть знакомые. Сначала пойдем к ним. А потом уже на студию и к Оберою. – Или Прии, подумал я. Мне хотелось сейчас же броситься к ней, взять свои деньги и уехать, уехать далеко, туда, где бывают рождественские мессы и едят печеные каштаны прямо из жаровни, где родители перед сном приносят детям горячее какао. Но я не имел права впутывать ее в свои дела.

Да и с Руди я не мог так поступить.

Не мог я его тут бросить. Я вдруг понял, что мне нравится этот маленький лунд.

Я держал руль большим пальцем, чтобы рана не ныла от тряски. И ругался не переставая – на боль, на дорогу, на крестьян с коровами, на все подряд.

Я ехал по жопе мира под названием Уттар-Прадеш, родине половины убийц, насильников, долбоебов и ведущих телевикторин. Наконец вырулил на шоссе. «Дели – 70 миль». Я несся так, что, должно быть, поставил мировой рекорд скорости.

Хотите узнать, каков человек на самом деле? Посмотрите, как он ведет машину. Как реагирует на тех, кто его подрезает и нарушает правила. Посмотрите, не гонит ли он, смотрит ли в зеркала.

В тот день водители на шоссе Дели – Агра, должно быть, думали, что рядом с ними едет безумец.

Одиннадцать

Мы приехали на мою старую съемную квартиру. Я остановил «Марути» у дома, огляделся, не покажется ли кто из знакомых. Одни мужчины, всегда мужчины, валяют дурака, занимаются кто чем, смотрят ролики на Ютьюбе, едят, плюют, на тебя не глядят. Прежний квартал мой расположен очень удачно между богатыми и бедными районами: здесь никому не задают вопросов и не суют нос куда не следует. Любопытничают и лезут не в свое дело обычно те, у кого уйма денег, или те, у кого их нет вовсе.

– Ну что, парень, будешь нам помогать? – спросил я нашего царевича, хотя ответ и так был очевиден. Абхи смотрел на меня тепло и невинно – ни дать ни взять теленок Кришны. Он кивнул, и во взгляде его вновь мелькнула ненависть.

– Да уж, лучше не сопротивляйся, – добавил Руди. Вылитый Арнольд Шварценеггер, только толще и снисходительнее. Парень снова кивнул, нахмурился и отвернулся. Он нас ненавидел. Ненавидел так сильно, будто проиграл нам в крикет. Надо будет поговорить с Руди.

– О’кей, – я открыл дверь фургона, убедился, что поблизости никого – со мной ведь телезвезда! – По моей команде. Вперед!

Едва улица опустела, мы забежали в подъезд. Проволокли Абхи по темной лестнице, мимо квартир бухгалтеров, готовых из-за депрессии наложить на себя руки, сотрудников управления газовой промышленности и городского планирования, мечтающих убить коллег, которые воруют у них обеды.

Мы ввалились в мою однокомнатную квартиру. Я увидел ее словно впервые. Старая кровать, письменный стол, компьютер – моя жизнь до Руди. Все казалось таким маленьким, жалким.

У меня скопилась стопка макулатуры размером со слоновью лепешку: счета, рекламные проспекты астрологов и сайтов брачных объявлений, – и я отшвырнул ее ногой, как дети – кошку. Я толкнул парнишку на кровать. Взял биту, поцеловал ее. Спасибо тебе, Дравид! Спасибо, Тендулкар! Впервые в жизни крикет вызвал у меня теплые чувства.

– Пару часов посидим здесь, – сказал я, хотя это и так было очевидно. Но именно это говорят в подобных случаях кинозвезды. А поскольку учили меня в основном фильмы и монахини, неудивительно, что я стал тем, кем стал.

Видок у меня, наверное, был дикий. Мокрые от пота волосы стоят дыбом: можно подумать, меня похитили. Погодите, меня же реально похитили. Я оглянулся на Абхи.

– Не бойся, малыш, скоро вернешься к папочке, и будете вместе праздновать Дивали, редактировать видеоролики и отрезать руки. Не обижайся на нас, угу?

– Да пошел ты, – ответил он. Сопли капали ему на футболку.

– Что мы тебе сделали? – спросил Руди, хотя, как по мне, и так все ясно.

– Вы мне всю жизнь испортили. Вы вообще все испортили, – ответил Абхи. – Теперь все надо мной смеются.

Он произнес это с такой яростью, что Руди промолчал; вся его кинобравада испарилась.

– И отец тоже надо мной смеется, – добавил Абхи.

Мы с Руди переглянулись.

Отцы, а?

– Нам очень жаль, – мягко произнес я. – Правда, Руди? Мы обязательно все исправим. Мы вернем тебя отцу. Мы загладим свою вину. Мы тогда перегнули палку, правда, Руди?

– Да, – сказал Руди, поморщился и как-то странно посмотрел на Абхи. И я вдруг догадался, что Руди его жалеет. Растет парень. Совсем взрослый стал. Правильно говорят: нет худа без добра.

– Идите вы оба в жопу, – сказал Абхи.

– Мы понимаем твои чувства, – ответил я. – Но нам нужно кое-что знать. Мы можем устроить так, что ничья драгоценная семейная честь не пострадает. И ты поедешь домой. О’кей?

Парень фыркнул и отвернулся к стене. Чертовы богатенькие подростки. С другой стороны, если они так меня бесят, почему я выбрал себе жизнь, которая вращается вокруг них?

– Так как зовут твоего папу? А, бета? Скажи, пожалуйста, – произнес я с интонацией Клэр.

– Химаншу Аггарвал, – наконец ответил Абхи, по-прежнему не глядя на нас. Я посмотрел на Руди. Мы дружно покачали головой. Абхи повернулся. – Ну, Химаншу Аггарвал. Строительная компания «Х.А.», знаете? Отдохни, в Х.А. позвони…

– Знаем! – перебил я, пока он не пересказал нам весь раздел «О компании» с папиного корпоративного сайта.

Нет никого страшнее застройщиков. Эти на все способны. Отчего-то возможность оставить след – свой прыщик на заднице творения – притягивает весь сброд.

С такими людьми лучше не ссориться.

Я поманил Руди, и мы отошли в угол.

– Будь с ним повежливее, – посоветовал я. – Ты его унизил на всю страну. Неужели не видел гифки? Видеоролики с реакцией на это? Ремиксы бхангры? С ним лучше дружить. Пожалуйста, Руди.

Руди оглянулся на Абхи, который смотрел на нас, как дядюшка на свадебный стол, на котором закончилась курица в сливочно-томатном соусе. Да, с такой злостью. Руди послушно кивнул и впервые за долгое время показался мне восемнадцатилетним парнишкой.

– Вот и хорошо, босс. Так и сделаем. Есть у меня один знакомый, который нам поможет, но нужно действовать быстро.

Зря я тогда отказался помочь Сумиту. Ничего, если он меня выручит, я скуплю ему весь «Пако Рабан» в Дели.

– Что будем делать? – спросил Руди. – Какой расклад?

Расклад? Он это серьезно?

– Надо вернуть парня отцу. Тот сразу от нас отстанет. Да, он знает нашу тайну, но ты же его видел. Он не преступник. Обычный богатый мужик с шестеркой-психопатом. Приволок нас к себе домой – и выдал себя с головой. Мы в это дело не полезем. Обратимся к посреднику, Сумиту. Может, подсластим им пилюлю. Ты ведь отдашь Абхи часть рекламы в Инстаграме? Куда тебе столько? А мы с тобой еще наверстаем упущенное.

Я перечислил по пунктам, что нам нужно сделать, слегка разбавив всякой масалой, чтобы не казалось, будто я эти пункты взял с потолка.

– Обращаемся к моему знакомому. Он обо всем договаривается. Отдает им парнишку. И мы чудесным образом возвращаемся к прежней жизни. Дня два, максимум три – и ты снова по телику рекламируешь стиральные машинки. Договорились?

Руди явно восхитился. Или испугался. Я до сих пор с трудом различаю выражения его лица.

– Я тут подумал, – многозначительно произнес он, и я сразу же догадался, что он скажет дальше: у меня-де переоценка ценностей, я собираюсь уехать волонтером в Конго. – Я был слишком одержим земными благами. Совершенно голову потерял. Нужно вспомнить о главном. Осознать, что действительно важно в жизни.

Во взгляде его читалась радость, любовь ко всему живому и прочие неприбыльные чувства.

– Совершенно с тобой согласен, – ответил я. – Как только все закончится, первым же делом запишу нас на буддийский ретрит в Сиккиме. – Вегетарианские блюда, мантры, разлагающиеся трупы на соседнем холме, трепещущие на ветру молитвенные флажки: через три дня такой жизни он сам обратно запросится.

– Ты мой единственный настоящий друг, Рамеш, – продолжал Руди. – Деньги – ложная ценность, и толку от них никакого. Никому не нужен я сам. Всех привлекает только моя известность. Надо прикоснуться к себе настоящему. Чего я на самом деле хочу от жизни? Что для меня счастье?

Найду того, кто снимает эти ролики, которых Руди насмотрелся на Ютьюбе, и убью поганца. Очередной, мать его, восточный мистик, который живет в Калифорнии и, сидя на пляже в Малибу, рассуждает о том, как плохо быть материалистом.

– Чудесно, – сказал я. – Очень трогательно. Но мне пора.

Я собирался уходить. О том, во что превратилась моя жизнь с Руди, я задумывался еще до похищения. Я вынужден от всех прятаться. А теперь и Руди понял, что дело зашло слишком далеко. И пытался что-то изменить.

Я обернулся. У парня кризис, а я вроде как его друг. И должен ему помочь. В конце концов, вдруг после этого похищения для нас обоих наступят лучшие времена?

– Не мог бы ты начать с парнишки? – попросил я. – Чтобы он не так нас ненавидел. Я знаю, тебе это по силам. – Я братски похлопал его по плечу. – Ты умеешь располагать к себе людей. Постараешься, а, босс?

Он кивнул и мрачно улыбнулся. Он не дрожал, не бледнел, ничего такого. Но выглядел другим человеком – совсем как несколько дней назад, когда обещал завязать. И правильно, уж я позабочусь о том, чтобы он навсегда покончил с наркотиками.

Я надел темные очки, достал один из старых своих париков. Отправился в ванную, подставил себе ведро, залез в вентиляцию и вынул из спрятанной там пачки несколько тысяч рупий. Когда слезал с ведра, поскользнулся и едва не растянулся на мраморном полу.

– Кстати, Рамеш, – Руди окликнул меня в дверях, – купи мне телефон, а? Я просто проверю…

– Нет! – отрезал я. – Ты нас выдашь в два счета. «Можно я просто посмотрю, как там что», потом «можно я напишу о том, как меня похитили», а потом и вовсе стрим в Инстраграме устроишь. Никакого телефона. Никаких социальных сетей. И давай потихоньку отвыкай уже от этого, Рудракш.

Я вышел, не дожидаясь ответа. Соседи поглядывали на меня. Богатеет наш квартальчик, не иначе. Исчезла забегаловка с дешевым пойлом, исчез портной, мясник – в общем, все удобное, – а вместо них появились цветочные магазины и спортивные клубы.

Я не боялся, что меня узнают. Я же не Руди. Меня никогда не показывали в новостях. Я всего лишь слуга, помощник, шестерка. Если бы мне отрезали голову, максимум, что обо мне написали бы: «Он был так ему предан!», а то и вовсе ничего не сказали бы. У меня и фотографий-то нормальных не было. Ни Фейсбука, ни Инстаграма, ничего. Меня словно и не существовало.

Я купил дешевый смартфон в маленьком магазинчике бытовой техники – только наличные, в восточном Дели не требуют удостоверение личности, о нет, сэр! Государственные законы по борьбе с тайными агентами Пакистана? С теми, кто незаконно разбогател и смылся в Дубай? Ха! Плевать мы хотели на государственную безопасность, если речь заходит о бизнесе. Мы люди прошлого, и мы не допустим, чтобы грязные лапы государства марали нашу свободу. Хотя бы пока.

А потом я сделал то, о чем мечтал с той самой минуты, как меня похитили.

Я позвонил Прии.

Я разволновался. Я сидел в кафе, пил кофе, индийский кофе, наслаждался жженым, дешевым вкусом цикория, наблюдал за окружающими меня маленькими людьми, низами среднего класса, которые живут свои маленькие жизни, с наслаждением объедаются доса и хлюпают ласси[165]. Но чем я лучше их? Я такой же, как они, а они такие же, как я. Немного разбогател, а взгляды и ценности мои остались прежними.

Я понимал, что, возможно, рискую ее жизнью, ее карьерой, деньгами, которые она отправляет родителям, но мне нужно было услышать ее голос. Мне нужно было, чтобы она знала: у меня все в порядке.

Я долго сидел и слушал, как дети выпрашивают у родителей игрушки, петарды, бенгальские огни к Дивали. Может, когда-нибудь и мои будут так же просить меня: «Папа, купи!»

Я проглотил страх. И набрал ее номер.

Разумеется, я помнил его наизусть – бедняцкие хитрости, о которых богачи с их смартфонами уже позабыли.

– Рамеш? – сказала она. – Рамеш! Боже мой, ты жив, – она засмеялась, заплакала и наконец всхлипнула с облегчением. – Ты жив!

– Да, – в горле у меня стоял ком, и я не смог выдавить больше ни слова. То ли от любви, то ли от обезвоживания.

– Где ты? Я приеду…

– Нет! – перебил я. – Нельзя. Трудно объяснить. Мы в безопасности. Мы сбежали.

– Мы сразу отдали выкуп, – сказала она, – но нам никто ничего не сообщил. Я думала, вас…

– Что? – значит, отец Абхи нас обманул. Отрезал мне палец. И прикарманил выкуп.

Я глубоко вздохнул.

Я даром лишился пальца. Мне отрезали его просто так, для наглядности и для пущего эффекта.

Я, конечно, не святой, но на такие вещи точно не способен.

– Я сделаю все, чтобы тебе помочь, – продолжала она. – Скажи мне, где ты. Я хочу помочь тебе, Рамеш.

– Нет, – ответил я, хотя мне безумно хотелось ее увидеть. Мне так хотелось, чтобы она подбежала ко мне, утешила. Я упивался незамутненным эгоизмом своего желания. – Я завтра тебе позвоню. Обещаю. Я просто хотел сообщить, что жив. – И повесил трубку.

Я не сказал ей того, что действительно хотел сказать: давай сбежим вместе и никогда больше не вернемся. Слишком много скелетов спрятано в моем шкафу.

И в любви я ей тоже не признался. Но хотел. У меня еще будет возможность. Когда все кончится, ничто мне не помешает.

Значит, выкуп все-таки заплатили. Оберой не бросил нас в беде. Может, не такой уж он и плохой. Может, ему вообще стало стыдно, что он притащил Абхи на передачу.

Думал я и о Руди. Видимо, похищение и жестокое обращение пробудило во мне желание заботиться о парне. В конце концов, я его единственный друг.

Вдобавок это моя работа. И не только. Это мое призвание. Так я выполню свою вечную дхарму, выберусь из собственноручно возведенного чистилища – моего одинокого бессмысленного существования.

Мне нужно навести порядок в жизни Руди.

Именно так и поступают добросовестные менеджеры.

Именно так и поступают друзья.

И я сделаю это.

* * *

– Сумит! Угадай, кто? – сказал я, когда он взял трубку.

Я рисковал. Ведь в нашу последнюю встречу я послал его на фиг. Избавился от него.

Сумит долго молчал.

– Мать твою, – наконец рассмеялся он. – Я уж думал, что отделался от тебя. Все ищут Рудракша. Ты видел тот ролик с жуткой музыкой, в котором он говорит, мол, меня похитили?

Я вздохнул с облегчением.

– Слушай, у тебя еще остались старые знакомцы? Мафиози? Заместители министров? Торговцы самосой? – спросил я.

– Тебе нужна моя помощь или ты поиздеваться решил? – парировал он.

Хороший вопрос. Я понимал, что искушаю судьбу, но нельзя было допустить, чтобы Сумит догадался, как отчаянно мне нужна его помощь. Надо будет посмотреть на Ютьюбе ролики о межличностных взаимоотношениях.

– Мне нужно связаться с неким Химаншу Аггарвалом. Он застройщик. Большая шишка. И передать ему, что у нас есть кое-что, принадлежащее ему.

– Во что ты ввязался? – удивился Сумит. – Ты хоть знаешь, кто это такой?

– Твои люди могут передать ему это?

– Дай мне несколько часов, – ответил он.

– Спасибо, Сумит-бхай, – сказал я, причем совершенно искренне. И повесил трубку. Как-то слишком легко все получилось, подумал я. И весь обратный путь боялся, что Сумит меня кинет.

Я схватил газету и с облегчением увидел, что мы – ну ладно, не мы, а только Руди – на передовице прямо по центру. В конце концов, мне положено десять процентов. Накупил всяких западных продуктов, сплошь сахар и холестерин: «Гаторейд»[166], молочные коктейли, разных пакетиков «Магги». С соей, с чили, с яйцом. Ну и себе купил простецких дешевых роти.

Здесь была совсем другая Индия. Я уехал отсюда не так давно, всего-то несколько месяцев назад, да и не сказать чтобы далеко, миль на пять от силы, но уже привык к другой – шикарной – жизни. К кондиционерам, персональным водителям, вооруженным охранникам в дверях торговых центров, к огороженным жилым комплексам. К магазинам, в которых тебе открываются свежеочищенные райские кущи, полные услужливых продавцов – неискренних, но оттого еще более милых.

Моя же Индия осталась здесь. Вонь, мясники режут куриц, те кудахчут, а потом умирают; чтобы пробиться к прилавку, нужно работать локтями; вечером в темноте слышатся какие-то непонятные звуки, плывут странные запахи (скорее всего, ядовитые), раздаются крики боли и наслаждения.

И ведь это еще не самый плохой район Дели, тут обитают низы среднего класса, которые стараются преуспеть, район развивается, тут почти прорыли метро: я вообще-то три года вкалывал, прежде чем у меня хватило денег снять здесь квартиру. О плохих районах я не говорю, там не бывал даже я. Там люди сидят друг у друга на головах, как мошки на яйцах лемура, у каждого первого не хватает или зубов, или ног, или каких-нибудь внутренних органов. Их жизнь никогда не станет лучше, как не вырастут ВВП и ИЧР[167] на слайдах презентации ООН.

Когда я вернулся, Руди и Абхи пытались общаться.

Точнее, таращились в разные стороны. Руди старался завязать разговор. «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?» «Какие твои любимые ролики на Ютьюбе?» «Прости, что унизил тебя перед миллионами зрителей». Ну, в общем, вы поняли.

По крайней мере, он попытался. Я незаметно показал ему большие пальцы.

Но сначала мне нужно было кое-что сделать, и для этого придется надавить на Абхи.

– Встать! – заорал я.

Абхи вскочил.

– К стене!

Его папаша решил меня поиметь, и я ему отплачу за нежное внимание и заботу.

Я достал свежекупленный телефон, включил камеру.

Абхи затрясся.

– А теперь говори, что вы сделали, – велел я. – Говори, или больно будет. Я подпорчу тебе смазливое личико.

Руди недоуменно уставился на меня.

– Рамеш, ты что?

– Чисто для подстраховки. Давай, Абхи, посмотри в камеру и расскажи, что вы с отцом сделали.

Вся операция заняла считаные минуты. Получился замечательный ролик о том, кто именно нас похитил. Я на всякий случай скопировал его на карту памяти и сунул ее в карман.

Абхи надулся и молча уселся обратно на кровать.

Руди все пытался с ним заговорить.

– Если честно, – произнес он, – я понимаю, что поступил плохо. Но я заглажу вину. – Он посмотрел на меня, я одобрительно подмигнул. – Я поступил нечестно. Ради рейтингов заставил зрителей тебя ненавидеть.

Абхи таращился на стену. Знакомое чувство. Я тоже провел немало часов, глазея на эту стену и ненавидя Рудракша Саксену. Но это было раньше.

– Я сделаю для тебя все что хочешь, – продолжал Руди. – Хочешь стать политиком? Я тебе помогу. Хочешь прославиться? Хочешь пить «Боллинджер»? Хочешь лучший столик в «Индиан Эксент»? Хочешь встречаться с молодыми актрисами? Ты только скажи, чего ты хочешь, чувак.

Ишь какой важный! Как складно говорит! Ни дать ни взять завсегдатай светских тусовок, который может достать столик в любом ресторане Дели и познакомить тебя с кинозвездами. Оно, конечно, всяко лучше, чем продолжать принимать наркотики, но как же бесит, бог ты мой.

Руди сменил тон и заговорил нормально.

– Я знаю, ты меня ненавидишь. Я хочу тебе помочь. Я лоханулся. И сам я лох. Я стал звездой потому лишь, что другой сдал за меня экзамен. Я знаю, что я плохой. Но теперь у меня есть деньги, и я могу тебе помочь. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе, – произнес Руди.

Абхи обернулся к нам.

– Вам никаких денег не хватит, чтобы загладить вину, – сказал он.

Казалось, Руди вот-вот расплачется. Не очень-то хорошо для похитителя.

– Еда! – вклинился я, потому что обычно после нее становится легче. – Поешьте. Поспите. Отдохните немного. – Я бросил купленные продукты на кровать. – Через несколько часов мне позвонят.

Ни о Прии, ни о выкупе я не обмолвился.

Я включил компьютер, Руди сделал еще одну – последнюю – попытку разговорить парнишку. Мы смотрели ролики. Я раздал тарелки и стаканы, точно воспитатель в детском саду. Мне двадцать четыре года, и как я живу?

Сумит позвонил около трех. Ребята спали: адреналин в крови поутих. Накануне Руди болтал про «Марвел», Абхи отвечал односложно, но хоть как-то.

Ничего, поладят. Они ровесники, у них даже к родителям одни и те же претензии: испортили все детство и бла-бла… Тоска, тоска, тоска. Жаль, что я не курю: сейчас бы отвлекся и не замечал ни пота, ни мудацкой боли.

– Значит, ты украл сына Химаншу Аггарвала? – произнес в трубке Сумит.

– Нужно же было что-то делать.

– Вот уж не думал, что ты такой борзый, – он вздохнул. – Короче, я договорился о встрече. Отведу тебя к его отцу. Ты отдашь ему парня. И все будет хорошо.

– И скажи ему: я знаю, что он сделал. – Я имел в виду, прикарманил выкуп, но вслух не произнес – вдруг Руди проснется и услышит? Не хватало еще, чтобы он об этом узнал. Ему и без того тяжело. – Скажи ему, чтобы не вздумал хитрить, иначе я всем расскажу правду. Мы сняли ролик. И если он нас кинет, опубликуем его в Сети. Где встречаемся?

– Через два часа в метро Каркардума. Возле билетных касс.

– Понял, будем. Прости меня, Сумит-бхай, я был неправ. Такой ловкий парень, как ты, наверняка еще не раз мне пригодится. Что скажешь?

– Отличный план, брат, – ответил он и повесил трубку.

Я разбудил ребят. Велел им принять душ. Абхи побледнел как смерть.

– Скоро вернешься к папочке, – пообещал я, и он кивнул – испуганно, смущенно и сердито. Пусть себе живет спокойно, ездит за границу, найдет увлечения по душе, а через несколько лет превратится в собственного отца и будет до конца дней ненавидеть себя. В общем, проживет обычную жизнь индийского мужчины из высшего общества.

После звонка Сумита я снова пошел в магазин. Мне пришла гениальная идея.

– Что-нибудь для пышнотелой дамы, – сказал я и, не в силах сдержать радости, затрясся от смеха, а хозяин лавки явно пожалел несчастную, которая вышла за такое недоразумение, как я.

Когда я вернулся, ребята уже посрали и вымылись.

Я швырнул сверток Руди.

– Открой, – велел я и отправился в гардеробную за длинным черным женским париком, который, словно по наитию, купил несколько лет назад. Сам я напялю мужской, до плеч, как кинозвезда из семидесятых.

– Я это не надену! – завопил Руди.

Я вернулся в комнату: он возмущенно разглядывал драгоценное ярко-розовое сари.

– Ты самый знаменитый человек в Индии, – я кинул ему парик. – Считай, что это комплимент.

Абхи нервно рассмеялся.

Наконец-то прогресс.

Двенадцать

К станции метро мы подъехали на такси. Из Каркардумы в приветственные объятия рикш толпой валили задерганные офисные работники. Скучающие водители побитых машин две тысячи пятого года выпуска ожидали своих хозяев – менеджеров среднего звена. Повсюду сновали мужчины, женщины, отчаянно стремясь заработать перед Дивали еще немножечко денег. Вокруг нас были тысячи людей, а ведь еще даже не час пик. Здесь-то, в Каркардуме, Сумит и задумал меня обмануть.

На улице возле станции тянулась стена, снизу доверху облепленная рекламой банкетных залов, садов, где можно устроить торжество, портных, аренды слонов и прочих атрибутов свадебной индустрии, которая в это время года переживала больший подъем, чем когда-либо, и в одиночку обеспечивала рост национальной экономики. Свадьбы для малоимущих, свадьбы для миллиардеров. Каждый день в Дели играют сотни свадеб: если у вас есть нарядный костюм и вы умеете сливаться с толпой, можете круглый год питаться бесплатно.

Мы вылезли из такси и направились к метро по заплеванному бетелем тротуару, мимо торговцев игрушками, высматривающих малышей, мимо продавцов кокосовой воды, мимо облаков выхлопа из дизельных двигателей, мимо баков со сжатым природным газом, готовых взорваться в любую минуту. Все потели. Я вспомнил, как отец боялся опрелостей. Оглянуться не успеешь, он уже достает тальк и сыплет себе в промежность.

Руди бесился, но выглядел замечательно: милый, нежный, вылитая невестка мечты или Хема Малини[168] в танцевальном номере, после которого начинается дождь, одежда промокает и просвечивает.

Внутри станции высилась пирамида отвесных ступенек, бесконечная гребаная лестница. Я подтолкнул Абхи к ней, затем вверх по эскалатору к кассам.

– Теперь уже недолго, – сказал я. – Скоро все закончится, если, конечно, никто не наделает глупостей.

– Этого-то я и боюсь, – прошептал он, оглядев нас с Руди.

В футболке-поло и слаксах, с искаженным от страха лицом, он выглядел так, словно только что обыграл босса в гольф. Руди в сари то и дело наступал себе на дупатту[169] и спотыкался; престарелые близорукие джентльмены взирали на него с обожанием. Я же был в парике с челкой до бровей. Странная наша троица поднялась по ступенькам к кассам, где, несмотря на все старания гигантских стонущих кондиционеров, было очень душно.

В дальнем конце зала, возле эскалаторов, ведущих к поездам, стоял Сумит. Он был один. Где же его подлипалы, так старательно копировавшие его наряды?

Мы подошли. Я толкал Абхи перед собой, взяв его за плечи. За нами плелся Руди, отбиваясь от прохожих, которые пытались ущипнуть его за талию.

– Вот козел, вот козел, – приговаривал он то и дело. Уж не знаю, кого он имел в виду – меня или приставал.

– Сумит, – сказал я, когда мы остановились перед ним в гомоне кипевших вокруг нас миллионов мужчин в рубашках с мокрыми подмышками.

– Кто эта леди? – первым делом спросил он.

Вид у него был очень усталый. И очень довольный. Слишком довольный. Во взгляде его мелькнуло ликование. Мятая рубашка висела на нем как на вешалке. И «Пако Рабаном» от него больше не пахло. От него пахло метро.

Он казался голодным. Он казался жалким. Он выглядел как молодой человек, который вот-вот сорвет жирный куш. От прежнего Сумита не осталось и следа. Ни подхалимов, ни денег, ни парфюма, лишь абсолютное отчаяние.

Черт.

Он улыбнулся и достал нож – небольшой, с лезвием дюйма в три. Никто из окружающих ничего не заметил. А то, что вокруг кричали, показывали пальцами, грозили кулаками – так это у нас обычное дело в метро в часы пик.

Как вы себя поведете, если вам при всех угрожают ножом? Вряд ли разумно.

– Он пойдет со мной, – сказал Сумит.

– Ах ты уллу ка паттха[170], – ответил я. – Ах ты предатель, тиис маар хан[171].

Сумит рассмеялся.

– Да ты хоть знаешь, сколько бабла у его папаши? – произнес он так, словно это все объясняет. Какие еще нужны причины?

– Мудила гребаный, – сказал я.

И зря. Вот что бывает, когда плохо разбираешься в собственных чувствах.

– И это после того, как ты со мной обошелся, брат? – ответил Сумит. – После того, как ты послал меня на хер? У меня не было ничего, теперь у меня есть этот парень. И как только его отец обо всем узнает, отвалит мне кучу бабок.

Руди от волнения разрумянился ярче собственного сари. Абхи начал что-то говорить, заикаясь. Не убирая нож от моих ребер, Сумит протиснулся мимо меня и едва увернулся от тучного офисного работника.

Сумит взял Абхи за руку. Прищурясь, вгляделся в лицо Руди, покачал головой.

Представьте, что было бы, узнай он парня. Наш дурацкий план рухнул бы, и уничтожил бы его не кто-нибудь, а Сумит. Такое я бы точно не пережил.

– Удачи в следующий раз, Рамеш! – сказал он. – Теперь ты поймешь, как я жил эти месяцы.

Абхи снова расплакался. Если он намерен унаследовать компанию отца, ему придется закалять характер. Я провожал взглядом его несчастное лицо; Сумит увел мальчишку за собой, и они растворились в толпе, как сахар в чае.

– И что нам теперь делать? – спросил меня на ухо Руди.

Рана болела.

Отличный вопрос, мать его.

– Давай за ними. – Я принялся пробираться сквозь толпу. Руди бежал за мной, удивляя офисный планктон хриплым голосом и тем, что оттоптал им все ноги своими кроссовками «Адидас».

Слева донесся крик, я обернулся и увидел, что с эскалатора нам лихорадочно машет Абхи. Сумит расталкивал пассажиров, те вопили, заваливались друг на друга.

– На эскалатор! – крикнул я, и мы с Руди рванули сквозь лабиринт влажных упитанных тел, сквозь марево пота и вони. Я хватал кого-то за плечи, тысячу раз извинялся, чуял запах желудочной кислоты и нечищеных зубов. Я не сводил глаз с эскалатора.

Мы пробились к ступенькам и побежали вверх мимо вскрикивавших от возмущения пассажиров. Абхи скрылся из виду на платформе. С пронзительным электрическим визгом подходил поезд.

– С дороги! – орал бегущий впереди меня Руди, расталкивая пассажиров и пытаясь одновременно запахнуть сари. Та еще задачка. Мы перемахнули через турникеты, вывалились на платформу – и поезд закрыл двери прямо у нас перед носом. За окнами мелькнуло призрачное, искаженное плачем, бледное как мел лицо, и поезд ушел – тридцать секунд от остановки до отправления, спасибо тебе, метро, спасибо тебе, правительство, спасибо тебе, цивилизация, черт тебя дери.

Я врезался в спину Руди, и он едва не свалился на контактный рельс. То-то была бы жуткая и позорная кончина для мультимиллионера, то-то растерялись бы журналисты: обнаружено обгоревшее тело Рудракша Саксены в женской одежде, и не где-нибудь, а в восточном Дели.

– И что теперь? – спросил Руди. Потные пряди парика облепили его раскрасневшееся лицо.

– Нас преследует разъяренный застройщик-магнат, сына которого только что похитили во второй раз. Еще у него есть слуга-психопат. И мы потеряли то единственное, что им дороже всего, – единственное, что могло бы спасти нас от смерти и позора.

Я взглянул на Руди.

– К Оберою? – предложил он.

– Да, – согласился я.

«Почему бы не макнуть в это дерьмо и его», – одновременно подумали мы.

И отправились к нашему продюсеру.

Тринадцать

Я забрал из ванной все деньги: сто девяносто две тысячи ганди хрустящими сиреневыми двухтысячными купюрами.

Нужно было поживее выметаться из квартиры. Руди жаловался на одежду: жарко, жмет, пристают. Я пообещал ему, что в следующий раз купим ему сари того цвета, который выберет он сам.

На углу у базарчика в двух улицах от дома мы остановили машину и направились в Ганди Нагар[172].

Если обитатель Дели хочет спрятаться от всех, он едет в Ганди Нагар. Ну и за покупками тоже, конечно: одно из немногих мест, где пока что не встретишь белых девушек, которые покупают хипповые шаровары. В фильмах они обычно едут в Пахаргандж[173], но теперь туда, увы, стекаются в основном туристы-наркоманы в поисках натуры для новой повести.

Я наобум выбрал отель. «Гита Рест Хаус», владелица – женщина-сикх средних лет с непроницаемым лицом.

Она посмотрела на мою свежевыбритую «невесту» под розовой вуалью и наверняка подумала: страшненькая, конечно, но хоть кожа посветлее, чем у него. Хозяйка взяла с нас плату за три ночи. Я дал ей чуть больше.

– Убирать номер не надо, – предупредил я.

Женщина без лишних вопросов спрятала деньги в карман. Люблю таких людей. Прямолинейные, грубые, беспринципные.

Телевизор за ее спиной надрывно орал что-то о Пакистане, терроризме, потом показали Шах Рукха и Айшварию в Каннах, врученные «Оскары» и фильмы белых людей.

Мы поднялись в номер, и я принялся придумывать план. Еще один, учитывая, что с предыдущим мы обосрались. Руди плюхнулся на кровать, сорвал парик и стал чесаться. Будь владельцем отеля мужчина, наверняка он сейчас снимал бы нас скрытой камерой, чтобы потом мастурбировать, и нас обязательно разоблачили бы.

– Надо ехать к Оберою, – сказал я. – Видимо, придется звонить Павану. У него наша машина, и его пропустят на студию. Не можем же мы просто так взять и войти в ворота. Аггарвал и Пратап не идиоты. Скорее всего, установили там наблюдение. И как только они узнают про Абхи, нам крышка. В общем, нам нужен Паван.

Нашу тайну раскроют, и жизнь моя будет кончена. Я уже не отмоюсь от позора. И никакой Прии, никаких толстеньких карапузов, никакого будущего.

Мозг Бхарата на миг задумался и сказал:

– А зачем вообще звонить Павану? Он нам верно служил, не надо его втягивать в это.

В его словах была своя логика. Но меня она, видимо, не впечатлила, потому что Руди явно смутился, заметив выражение моего лица.

– Ладно, – ответил я. – Поедем на студию. Ты спрячешься, а я подкуплю охрану. Встретимся с Обероем. Он даст взятку кому нужно. И мы снова будем зарабатывать деньги…

Руди хотел было перебить, но я поднял руку.

– Это всего на несколько месяцев. Потом, если хочешь, станем садху или инструкторами по йоге.

Руди обиженно посмотрел на меня.

– Мы проведем переоценку ценностей. Обещаю. Больше не будем никого похищать, и нас никто не похитит, и Бхатнагар отцепится от нас со своим расследованием. Заработаем денег и свалим. Договорились?

Он кивнул.

– Почему ты так уверен, что Оберой нас не кинет? – уточнил он.

– За это можешь не волноваться, – я рассмеялся. – Ты звезда номер один на индийском телевидении. Ты – его карьера. Ничего он тебе не сделает. Он заплатил пятьдесят кроров выкупа, чтобы тебя спасти.

– Я стою в два раза больше, – не моргнув глазом ответил Руди.

А парнишка-то не пропадет.

Мы снова замаскировались – сари, темные очки – и поужинали внизу блюдами пенджабской кухни. Ели в основном ги с гарниром из ги, запивали тоже ги, после чего пошли покупать фонарики, ножи такие, ножи сякие, кухонные, канцелярские, с лезвием-пилой – я вдруг полюбил ножи – и новые сари для Руди. Нужно было подготовиться как следует. Кто знает, сколько нам предстоит скрываться. Лучше купить запасную одежду, пока есть такая возможность.

Еще нам требовалась косметика: хоть девица из Руди и была что надо, неизвестно, сколько предстоит бегать, прыгать и потеть. В метро-то мы пробыли всего ничего. А если придется проводить там больше времени, Руди нужно густо накрасить.

В магазине одежды я взял Руди за руку – якобы мы молодая пара, которая выбралась погулять. И знаете, что он сделал? Шлепнул меня по руке, засранец. Я чуть улыбнулся старику – хозяину магазина, мол, что ты будешь делать с этими женщинами, и очень зря, потому что в следующие двадцать минут, пока Руди мерил одежду, я едва не помер со скуки, выслушивая разглагольствования о женских капризах.

– Ваша-то с характером, вы должны показать ей, кто тут главный, – говорил старик, сжимая в дрожащих руках ножницы и портновскую ленту. На языке у него виднелись остатки бетеля. Я силился угадать, как давно жена бросила его.

– Вы даже не представляете, насколько правы, – не задумываясь, выпалил я, и он продолжил распинаться о фастфуде с эстрогеном, сокращении численности сперматозоидов и о том, что в наши дни женщины одеваются чересчур откровенно и сами во всем виноваты.

Когда мы вернулись в отель, я под каким-то предлогом снова улизнул на улицу. Чуть не позвонил Прии. Но удержался. Руди прав. Мы и так уже много кому причинили зло. Я уже много кому причинил зло. И не хочу, чтобы в список тех, кто от нас пострадал, добавилась еще и Прия.

Если тебе хочется услышать чей-то голос, если тебе отчаянно хочется, чтобы этот кто-то сказал тебе, как сильно ты ему нужен, это еще не значит, что ты вправе делать что вздумается. Кто я? Американец? Это Индия. У нас есть долг, честь и много чего еще, что делает нас несчастными.

Я вспоминал прежние свои бизнес-проекты. И все шло так гладко, точно танцевальные па в «Минуте славы»: я порхал от клиента к клиенту, от обмана к обману.

И втянулся. Потерялся в мире лжи.

Вот и очутился здесь. А ведь я изо всех сил старался избежать такого конца.

Руди прав. Пора с этим завязывать.

Когда я вернулся с прогулки, бедолага валялся на нашей двуспальной кровати, скрестив руки на груди. Руди сердито уставился на меня. Так долго без телефона и интернета он еще не оставался. Он посматривал на мой смартфон с таким видом, будто готов убить меня, лишь бы прикоснуться к нему.

– Никаких социальных сетей, – напомнил я, прежде чем он начал вздыхать, жаловаться и сверлить меня взглядом. – Никакого интернета. А то еще неизвестно, кто нас выследит. И я не про Марка Цукерберга, а про Марка Рудиприбитберга.

Он даже не засмеялся.

Конечно, я лицемерил.

Конечно, я ему врал.

Я с семнадцати лет врал всем подряд.

Я купил самосу, и мы перекусили перед сном. Газеты со светскими фотографиями знаменитостей пропитались прогорклым растительным маслом. Мы жрали, как собаки, перемазали все простыни. Наверняка придется доплатить еще и за это.

Наутро я вызвал такси. Оно пришло ровно в девять, посигналило два раза перед отелем. Я наскоро поклонился мисс Гите в фойе. За мной шагала моя прелестная накрашенная невеста, не поднимая глаз ни на кого, кроме жениха. Мы вышли из отеля.

Я усадил Руди в машину.

– Мы едем гулять, – крикнул я мисс Гите. – Покажу невесте свои любимые места. Джантар-Мантар[174], Храм Лотоса[175].

Стоящая в дверях мисс Гита милостиво мне улыбнулась.

– Такая славная девушка, – сказала она, глядя на Руди.

– И прекрасно воспитанная, – добавил я.

Разумеется, мы не вернемся, так что, считай, оплатили лишнюю ночь. Когда мисс Гита это поймет, обрадуется еще больше.

Я сел в машину и помахал ей рукой.

Водитель был молодой, с жиденькими мягкими усиками.

Мы поехали, но у самого поворота на ВКП[176] я похлопал таксиста по плечу.

– Останови, брат, – попросил я.

– Сэр? – он свернул на обочину и со страхом посмотрел на меня. «Я такой же, как ты, – хотелось мне сказать, – разве что могу купить тысячу таких семей, как твоя».

– Я дам тебе десять тысяч рупий, если ты сейчас выйдешь, а мы тут пока… – начал я, но Руди кашлянул и сжал мою руку.

– Ладно, двадцать тысяч, – поправился я. – Хватит столько? – Руди улыбнулся, и я продолжал: – Иди. Купи своей девушке подарок на Дивали. А мы, как закончим, тебе позвоним. И никому ничего не рассказывай. Это твой заработок за месяц. Да?

Таксист моментально понял, что к чему. Поблагодарил нас и умчался как ветер. То-то же, он, должно быть, ненавидит своего босса. Я всегда говорю: проверяйте своих сотрудников. Заставляйте их заполнять психометрические анкеты. Чтобы потом не плакать.

Я пересел за руль, отодвинул сиденье и вырулил на шоссе. Я сигналил, ругался, психовал. Сзади сидел Руди и ныл.

– Ну что, как ты там? – спросил я через двадцать минут необузданной езды.

– Если бы ты вел машину как следует, было бы совсем хорошо, – проворчал он.

И где же его снисходительность и доброта? Ладно, он хотя бы жаловался только на мою манеру вождения. Вот видите, как живут богачи! Даже багажники их машин круче самых смелых надежд бедняков! А они всё жалуются!

Мы пересекли Ямуну по разрушающемуся ржавеющему Старому железнодорожному мосту[177] – подумать только, что оставили нам британцы: идиотские законы, сломанные мосты и браки по любви.

Я припарковался возле парка Голден Джубили, чтобы спрятать Руди. Он лег на пол. Я накрыл его шалью – одной из тех, которые купил для нашей маскировки. В парке было пустынно. Утро рабочего дня, ни Ромео, ни крикета, ни бездомных, собирающих окурки, ни стареющих бегунов-диабетиков, ошеломленно вдыхающих смесь ледяного тумана и строительной пыли. Лишь уличные торговцы у ворот лениво покрикивали, расхваливая свой товар водителям, скопившимся перед мостом. Я убедился, что Руди лежит удобно (вообще-то такая забота мне совершенно несвойственна), и вырулил на шоссе.

До студии мы добирались час. По утрам и так пробки, а перед праздниками вообще жопа. Со всей страны едут автобусы с родственниками. Грузовики с курами и козами направляются на бойню. Фургоны с начинающими похитителями. Кондиционеру не перебить едкого запаха дыма. «Никто не знает, откуда он берется» – шикарное начало светской беседы.

Я как-то читал статью о том, что жители Дели из-за грязного воздуха ниже на четыре дюйма, чем могли бы быть. По дороге я всегда машу рукой уличным мальчишкам, которые расплачиваются за такую жизнь своим здоровьем, в отличие от богатых с их немецкими очистителями воздуха, убирающими всю отраву. Их-то дети не умирают на десять лет раньше срока, и легкие их не чернеют от сажи. Я один из вас, хочется мне сказать этим осунувшимся мальчишкам, и когда-нибудь мы непременно возьмем свое, а пока я вынужден играть свою роль, смотреть и ждать нужного момента.

Вся эта дивная жизненная сила, благодаря которой на Западе вырастают мускулистые спортсмены и улыбающиеся белозубые СЕО, здесь уходит на борьбу с грязью и пылью, с целым миром, который пытается отправить тебя на тот свет. Неудивительно, что все мы бойцы, неудивительно, что мы мелкие, но энергичные, неудивительно, что мы никогда не останавливаемся. Мир оставляет на нас свой след, пытается нас задушить с первых же минут жизни, но однажды мы соберемся с силами, рассмеемся и забьем на это все.

Охранники на воротах студии, как всегда, привязались с вопросами – у них вообще мозгов меньше, чем волос на лице.

Я остановил машину, и понеслось.

– Вы кто? – начал один.

– Что вам нужно? – спросил другой.

Снизу я видел лишь их густые усы. Думал, сейчас меня спросят, не агент ли я пакистанцев, явившийся отомстить нашему телевидению, которое так славно приукрашивает действительность.

– Я простой таксист, брат, – ответил я. – Должен забрать какую-то телезвезду. Вы же знаете, какие они все грубые, капризные, плевать на всех хотели. – Сзади негромко заворчали.

– Ну что, по десять тысяч рупий каждому? – предложил я. Сзади кашлянули: виноват, ошибся. – Двадцать тысяч, сэр? Вы меня пропустите и больше не увидите.

Они переглянулись и кивнули.

Я достал кошелек, протянул им деньги. Охранники довольно шевельнули усами. Даже отсалютовали мне. Надо отдать должное их профессионализму.

Мы свернули в проулок за столовой. Руди разразился ругательствами на свой наряд, на мою манеру вождения, на все сраное общественно-историческое положение в целом.

– Хотите бутылочку «Эвиан», босс?

– Да пошел ты, – откликнулся он.

Мы тихонько прошмыгнули внутрь мимо равнодушных привратников, которые таращились на танцовщиц в телефоне, не обращая внимания на чувака в парике и неумело накрашенную девицу. Нам не уступали дорогу, не выказывали подобострастие, не придерживали перед нами двери. Мы были никто. На нас натолкнулся какой-то молодой человек, по виду сценарист, мелкая сошка; в другое время Руди послал бы его в жопу. Сейчас же этот сопляк смерил нас таким взглядом, будто журнал «Форбс» включил его в тридцатку самых перспективных лидеров моложе 30 лет, и ушел. Руди фыркнул, но промолчал. Хорошо быть звездой: иногда можно и не обратить внимания на такого ссыкуна.

Мы шагали по коридорам, ни на кого не глядя, наконец добрались до кабинета Обероя и трижды громко постучали.

– Какого хрена вам надо? – послышалось из-за двери.

Мы с Руди переглянулись. Вот оно. Я повернул ручку. Дверь отворилась. Мы вошли.

Оберой сидел за столом. При виде нас поднял темные очки на макушку. Лицо его, обычно такое румяное, такое оживленное, такое налитое (в том числе виски), побледнело.

Он узнал нас с первого взгляда. Вот вам и сари, вот вам и парики с очками. Руди вскинул брови, посмотрел на меня. Я пожал плечами.

Руди сорвал парик и бросил на пол. Тот распластался, похожий на пьяную крысу.

– Привет, Оберой, – сказал я. – Ты нам рад?

Оберой посмотрел на меня, потом на Руди, потом опять на меня. Почесал щеку, да так сильно, что на коже повыше его стильной щетины побагровели следы ногтей.

– Так ты жив, – сказал он.

Было видно, что он старается успокоиться и жалеет, что у него вырвались эти слова. Оберой снова почесался, а потом раскрыл нам объятия: как прекрасно, ребята, что вы здесь, я вам рад, как сыновьям, которые отучились в МТИ[178] и вернулись без белых невест.

Оберой встал, несколько раз открыл и закрыл рот, все порываясь что-то сказать, потом снова упал в кресло. Оно протестующе скрипнуло.

Наконец он опомнился.

– Что случилось? – спросил он. – Кто вас похитил? Давайте-ка скорее за работу. Ужас какой-то. Пора снимать новый выпуск, кстати, надо будет запустить рекламную кампанию, может, откроем сбор денег для пропавших детей?

– Ему отрезали палец, – сказал Руди.

Как мило.

Я помахал Оберою.

– Боже мой. Я обращусь в полицию. У меня там есть знакомые. Мы сейчас во всем разберемся, – ответил Оберой. – Какой ужас!

– Мы знаем, кто нас похитил, – продолжал Руди. – Застройщик по фамилии Аггарвал. Отец того парня, которого мы унизили.

– Аггарвал, Аггарвал, – повторил Оберой практически по слогам, так и сяк растягивая гласные, точно в самом этом имени крылась тайна. – Никогда о нем не слышал, – он достал телефон. Тот был облеплен стразами и сиял, как лысая башка. Оберой набрал номер, приложил телефон к уху. Блеск стекляшек меня ослепил, я едва не закрыл глаза руками.

– Помощник инспектора! – рявкнул Оберой, встал и произнес уже громче, как в метро, когда хочется повыпендриваться: – Вы не поверите, кто ко мне пришел! Да! Пришлете людей? Надо немедленно разобраться!

Он нажал отбой, сложил руки на груди.

– Фантастика, – сказал он, крутясь туда-сюда в кресле и притворяясь, будто оправился от потрясения. Оберой постукивал ногой по ковру. – Честное слово, я живу как в аду. Еще и жена постится, будто мне мало проблем! Говорит, перед Наваратри[179], но до него еще далеко, а она уже меня сводит с ума. Очередное очищение соком. Кстати! – Он потянулся к стоящему позади него барному шкафчику с бутылками, хвастливо повернутыми этикетками вперед, и фотографией десятилетней давности – Оберой с женой на шотландской вискокурне, а рядом откупоренная бутылка с какой-то дорогой выпивкой.

Руди уронил голову на руки: слава богу, кошмар окончен, и у него снова есть его драгоценный Ютьюб.

Оберой откинулся в кресле. На столе перед ним высилась стопка снимков детей, сотни кадров, и к каждому сзади прикреплена бумажка.

– Все у вас будет в порядке, парни, – затараторил он и, как бы между прочим, одной рукой принялся убирать стопку карточек со стола. Он улыбался, он смеялся, он потягивал виски, он говорил, как замечательно мы теперь заживем, а фотографии все-таки потихонечку двигал, вцепившись в них, точно клешней.

– Что это? – спросил я.

– Ничего, ничего, – ответил он.

– Что там такое? – уперся я.

Он уронил стакан с виски на стол. Я сразу догадался, что дело нечисто, у нас, у индусов, интуиция развита с рождения, просто потом богачи утрачивают ее – кондиционеры, личные водители и подписка на «Экономист» заглушают первобытный внутренний голос.

– Оберой, – произнес я так холодно и взвешенно, что сам удивился, – почему на столе сотни детских фотографий, и почему к каждой из них прикреплено нечто похожее на анкету для кастинга?

Оберой энергично затряс головой, попытался прикрыть фотографии, но я выхватил их из-под его руки. К снимкам были приколоты дурацкие подробности из жизни каждого ребенка: любимая книжка, часто ли родители его бьют, как зовут его психотерапевта, название передачи…

– «Мозгобои»? – прочитал Руди.

– Это продолжение, – ответил Оберой, но голос его выдал. Оберой вырвал у Руди анкеты и фотографии, прижал к себе как любящая мать. Со стороны казалось, будто он надел платье из белых перьев: такие носят на карнавале в Рио. Я обошел его стол с одного края, Руди – с другого. Оберой оказался в ловушке.

Свет не видывал такого отъявленного лжеца среди телебоссов.

Я придвинулся ближе. Почувствовал запах его лосьона после бритья: словно харбуджу[180] оставили гнить на солнце. Почему мужчины в этой стране душатся таким дерьмом?

– Это продолжение, – повторил Оберой, сжимая бумаги.

Я вырвал у него анкету, и он застонал, точно я его ударил.

– Тут стоит дата – два месяца назад, – сказал я.

Все ребятишки были в очках и походили на детей из рекламы молока: пухленькие белозубые вежливые отличники – воплощенный идеал.

И тут явилась главная улика.

– «Вы смотрели «Мозгобой», – негромко прочитал Руди на одной из анкет и свободной рукой схватил Обероя за воротник. – Встречайте юное поколение! Оно перенимает у старших эстафету самых умных детей в Индии. Раньше был только один. Теперь их много. «Мозгобои». Будущее за ними». Так это все ты придумал? – прошептал Руди, и оттого, что он был накрашен и в сари, гнев его пугал еще больше.

Мы уважительно переглянулись, как два брата. Руди приблизил лицо к лицу Обероя. Где он этому научился?

– Нет. Нет, – простонал Оберой.

– Ты знаком с человеком по имени Пратап? – спросил Руди, и Оберой вздрогнул.

Руди догадался раньше меня.

Я обвел взглядом комнату. В углу Оберой устроил небольшое святилище, чтобы угодить важным посетителям, повернутым на религии. Я подошел, взял книгу, на которой было написано «Каталог священнослужителей», толстенную, как телефонный справочник, с шафрановым обрезом. В пахнущем благовониями каталоге были указаны дни памяти святых и телефоны недорогих священников. С книгой в руках вернулся к Оберою.

– Говори, – велел я.

– Нечего тут говорить, – сказал он. – Я ваш друг, ваш продюсер, с чего бы мне…

Я со всей силы треснул его книгой по башке. Раз, другой, третий. Кожа его покраснела. Больно, но не до крови.

– Еще? – спросил я.

– Это сделал я, – признался он.

– То есть мы бы даже не вернулись? – уточнил Руди.

Оберой промолчал. Сломанные темные очки его покосились.

Я врезал ему еще раз: так родитель напоследок шлепает ничего не подозревающего ребенка. И этот удар оказывается больнее всего. Бей так, чтобы враг уже не встал.

Руди по-прежнему держал его за воротник. Оберой извивался как червяк.

– Да пошел ты, Рудракш, – сказал он. – Ты получал деньги, а я что?

– Миллионы, – ответил я. – Тебе мало?

– Если бы. Вы зарабатывали сотни миллионов, а я – профессиональную репутацию. То есть ничего. А жена и дети только и делают, что требуют, требуют, требуют. Я не могу заплатить за дом. Не могу купить им подарки к Дивали. А ведь еще надо платить за колледж, школу…

– Хочешь, я сдам за них экзамены, – пошутил я, но этот урод не заткнулся. Его понесло. Вывалил на нас все свои проблемы.

– Я придумал это сраное шоу. И кто в нем снимается? Надо же было выбрать мошенника! Думали, я не узнаю? Как вы думаете, кто навел на вас эту дуру, Анджали Бхатнагар? Но ваши адвокаты приостановили дело. Я знаком с Химаншу Аггарвалом. Он злобный, тщеславный и считает, что его сын достоин выступать по телевизору, потому что он богатый и смазливый. Я пообещал ему, что возьму парнишку на передачу и сделаю из него звезду, ну а потом Руди поступил так, как я и ожидал. Унизил его и выполнил за меня мою работу. Таким дураком, как ты, манипулировать проще простого. И почему люди верят, что ты победил на Всеиндийских?

Таким разъяренным я Руди еще не видел. Разъяренным, униженным, оскорбленным. Но времени терять было нельзя: до меня наконец дошло, что надо смываться.

– Ты ведь звонил не в полицию, а Пратапу? – уточнил я.

– Именно. Чтоб вы сдохли, – ответил Оберой.

Я снова его ударил, и он заткнулся.

И тут у меня в голове все пазлы сошлись: Шашанк Оберой обманывал всех.

– Ты прикарманил выкуп, так ведь? – уточнил я. – Прия сказала, вы заплатили, и я сперва подумал, что Аггарвал деньги взял, а нас не отпустил.

– Ты разговаривал с Прией? – удивился Руди. – Когда? Я думал, мы договорились: никаких звонков.

– Давай об этом потом, босс, – ответил я. – Сматываться пора, а то сейчас заявится Пратап. Не хватало еще, чтобы он нас убил. Хотя, может, если мы расскажем ему правду, он грохнет этого двурушника. Как знать? Но рисковать не будем. Хватаем Обероя и постараемся уцелеть, о’кей?

Руди понял, что я прав. И сдался.

– Хорошо, – произнес он так, словно на самом деле не видел в этом ничего хорошего.

– Извини, что не сказал тебе раньше.

– О’кей, двигаем уже, – отрезал Руди. Оберой снова застонал. – Ты идешь с нами.

Оберой начал было что-то говорить, но Руди влепил ему пощечину.

– Ты теперь наш заложник. Мы похитили Абхи Аггарвала, слышал? Но мы его потеряли, так что ты теперь вместо него. Правда, выкуп мы за тебя не потребуем. Мы просто всем расскажем, что ты сделал.

Оберой открыл рот, как подросток. Начал хвататься за стол. На пол полетели карандаши, фотографии его пустоглазой жены. Дальнейшую свою судьбу он видел яснее, чем нас: тюрьма или что похуже – мстительный Химаншу Аггарвал замурует его в бетонный фундамент торгового центра где-нибудь в Ноиде[181].

Руди поднял с пола свой парик. Я достал из рюкзака нож. Оберой, повинуясь указаниям лезвия, встал с кресла, вышел из кабинета и двинулся по коридору.

Из столовой пахло жареным луком и чесноком. Еще несколько коридоров – и мы на свободе, а там решим, как быть дальше. Мы старались не привлекать к себе внимания. Осталось пройти мимо столиков с обедающими. Что может быть проще?

Оберою явно хотелось крикнуть, но упирающийся в спину кончик ножа заставил его передумать.

До выхода из столовой оставались считаные шаги, как вдруг дверь отворилась, и вошел единственный человек, которого я сейчас совершенно не жаждал видеть.

Прибыл Пратап.

Налитые кровью глаза, острые желтые зубы. Кожа жирнее прежнего. И все те же проблемы с контролем гнева.

Он расстегнул куртку и достал пистолет.

– Вы пойдете со мной, – негромко предупредил он.

– Убей их сейчас, – прошипел Оберой. – Сейчас же. Стреляй!

Один или двое обедающих подняли глаза от тарелок, обернулись на нас и увидели, что Шашанк Оберой на кого-то орет. Привычное зрелище. Они вернулись к еде.

Губы Обероя скривились в дикой ухмылке. У него появилась надежда спастись. Две пули – и он сбежит.

– Передача заплатила выкуп, – выпалил Руди, вскинул руку, закрывая меня. – Оберой прикарманил деньги. Он вас обманул.

Пратап смерил нас холодным взглядом.

– Где сын моего босса? – спросил он.

– А, – ответил Руди.

– Видишь, они врут, – Оберой попытался схватить меня за рубашку и толкнуть навстречу мученической кончине, которой я вовсе не желал. – Убей их, – прошипел он.

Пратап вскинул пистолет. Впился в меня взглядом. Он поверил Оберою.

И рассмеялся.

Пальцы мои свела судорога. Один он уже отрезал и, судя по выражению лица, не намерен останавливаться на достигнутом. Я цапнул Обероя за плечо, потянул в сторону. Схватил Руди, потащил за собой. Это и есть верность.

К сожалению, я держал Обероя не так крепко, как хотелось бы.

Он вырвался, толкнул меня на пол, ликующе улыбнулся и припустил во всю прыть.

Никогда не видел, чтобы жирные богачи так быстро бегали. Тут нужно отдать ему должное. Я опомниться не успел, как он уже скрылся из виду. Я перевел взгляд на пистолет.

Похоже, Пратап растерялся.

– Вот видите, мы не врали… – начал Руди.

– Не сейчас, босс!

Пратап снова поднял пистолет.

Пора сматываться.

– Пистолет! – завопил я, и все обернулись к нам. Когда нужно, я умею обратить на себя внимание.

Я пригнулся, потянул за собой Руди, и мы бросились бежать, не оглядываясь, между столиками, за которыми сидели обедающие. Я услышал, как Руди выругался.

Потом раздался выстрел.

Не знаю, в кого он попал. Не в меня. И не в Руди. Уже хорошо.

Поднялся крик. Тарелки с самбаром и идли[182] полетели на пол. Я споткнулся. Мимо меня пронесся Руди, за ним волочился розовый шлейф в блестках.

Мы юркнули в дальний коридор. Там было полно народу, впереди стояла охрана, готовая бросить все и смыться первой. Эта работа досталась им от отцов, и в свое время ее получат их сыновья. Смерть усложнила бы передачу наследства.

Мы мчались по коридору как стадо.

Раздались еще два-три выстрела. Пуля просвистела над моей головой и разбила лампочку.

Меня пихали локтями под ребра, в меня впивались ногтями, визжали в разных октавах.

Мы выбежали из дверей, стараясь смешаться с толпой. Люди бросились врассыпную. Я устремился за теми, кто мчался на зады студии. Перепрыгивал через ухоженные газоны, подстриженные изгороди и престарелых швейцаров.

Мне не оставалось ничего, кроме как бежать.

Мужчины и женщины карабкались друг по другу, лезли по металлическим перилам: каждый сам за себя. Я завернул за угол и возле машины увидел бледного Руди, который таращился на царивший вокруг хаос.

К нашей машине подбежал какой-то мужик, забарабанил в стекло пассажирской двери, но я оттолкнул его.

– Извини, – произнес я, точно уроженец Запада.

– Где Оберой? – спросил Руди. Он тяжело дышал. Вид у него был измученный и несчастный.

– Смылся, – ответил я.

– Господи Иисусе, Рамеш. Он же все знает. – Но Руди слишком устал, чтобы злиться. – Мне конец. И тебе конец. Нам конец. Индии конец. Общественно-экономи…

– Поехали, босс, – перебил я. Он фыркнул. Открыл дверь, лег на пол. Я завел машину, и мы ракетой рванули с места. Охраны на воротах уже не было; никаких тебе рук, поднесенных в салюте к тюрбанам, никаких неохотных одолжений. А полиция приедет еще не скоро.

Везло нам с этими похищениями.

Четырнадцать

Мы снова остановились у парка Голден Джубили. По радио сообщили о происшествии на Международной телестудии Дели, но ни нас, ни Обероя не упомянули ни словом.

Злой как черт Руди выглядел невероятно соблазнительно в своем нейлоновом сари с вышивкой и блестками. Прическа и макияж его пришли в беспорядок, тональный крем и помада расплылись, но это исправить – пара пустяков.

– И что нам теперь делать, гений? – он сплюнул в окно.

– Остается только одно, – ответил я.

Меньше всего на свете мне хотелось впутывать в это Прию.

Я подставлял ее под удар. Губил ее карьеру. Я использовал ее.

А уж о самом худшем мне и думать не хотелось. Ведь Оберой знает правду обо мне и Руди. Значит, и она узнает. И решит, что я такой же мерзавец, как все остальные.

– Что? – спросил Руди. – Рамеш! Что?

– Прия.

– Прия? – удивился Руди.

– Помощница продюсера, – пояснил я. – Среднего роста. На вид лет двадцать пять. Именно ей ты обязан своим успехом.

Руди ехидно улыбнулся.

– Я знаю, кто такая Прия, Рамеш, – ответил он медленно, как идиоту. – Но она работает на Обероя. Зачем она нам нужна? Она же нас выдаст в два счета!

– Я ее знаю, она нам поможет, – уперся я.

Он захихикал.

– Ты ее знаешь? Мне этого недостаточно. Вы с ней близки? Быть может, у вас особые отношения? Может, вы вместе тайком, чтобы никто не узнал, ходили по магазинам и пили кофе? Вы устраивали свидания, Рамеш? С чего я должен ей доверять?

Мелкий засранец произнес это с таким наслаждением, что я понял: он все знает. И хочет, чтобы я сам сказал ему, что для меня значит Прия. Тут он меня поймал.

Он хочет, чтобы я это сказал?

Что ж, скажу.

– Она мне нравится.

– Она тебе нравится? – он насмешливо ухмыльнулся. – Она тебе нравится? Этого мало. Мне нравится куча народу, и все они выдадут меня не моргнув глазом. Нравится – этого мало, Рамеш. Почему мы должны ей доверять? Она помощница Обероя!

Вот, значит, как. Он решил мне отомстить. Заставить это произнести. Да и черт с ним. Скажу. Тем более что это правда. Просто я никому еще в этом не признавался.

– Потому что я ее люблю.

– Ах, любишь? – ответил Руди. – Тогда понятно. Рамеш женится на Прии? Вот уж не знал. Как здорово! Мои поздравления счастливой паре. – Он потянулся меня обнять, но я оттолкнул его.

– Мудак, – сказал я, достал телефон и позвонил ей.

– Рамеш? Это ты? Господи, ты вернулся! Я тебе передать не могу, как я рада. И Рудракш с тобой?

– Да, он со мной. – Говнюк.

– На студии была стрельба. И нас отправили по домам. Наверное, из-за вас? Оберой куда-то исчез. Съемки приостановили на неопределенный срок.

Ее голос сочился в машину. Руди зачмокал губами.

– Во всем виноват Оберой. Это он организовал похищение. И прикарманил выкуп.

– Господи, – сказала она. – Господи. Рамеш… – она осеклась.

– Прия, – проговорил я. Выхода нет: я вынужден втянуть ее в эту историю. Иначе никак. На меня охотится весь свет. Я убедил себя, что не использую ее в своих интересах. Я же не папа. Правда. – Прия, можно мы приедем к тебе? Нам больше некуда пойти.

– Конечно, – ни минуты не раздумывая, ответила она и назвала адрес. – Берегите себя, приезжайте поскорее, – добавила она.

– Ты такая хорошая, – произнес я, потому что она и правда хорошая. Забыв о себе, бросилась мне на помощь. Ее будущий муж – счастливчик. Жаль, что это буду не я.

Мы с Руди тронулись в путь, снова притворяясь женихом и невестой на экскурсии. Я указывал ему на закопченные офисы, прикидывающиеся объектами Всемирного наследия ЮНЕСКО, и называл его «дорогая», как будто мы ходим по Хан-Маркету.

Об Оберое и думать не хотелось. И о том, что будет, когда все узнают правду. То есть о тюрьме.

Мне не хотелось и думать о том, чтобы рассказать все Прии.

Проделав три мили за полтора часа, мы очутились в квартире Прии.

Она уже позвонила охране, и нас беспрепятственно пропустили в ворота, мы проехали три дома, на балконах которых сушилось белье, и наконец оказались возле ее подъезда. Я поставил машину на свободное место: будем надеяться, что меня никто не запрет. Мы с Руди бросились в подъезд, запрыгнули в лифт, поднялись на третий этаж.

Она ждала в дверях, испуганно наморщив лоб.

Прия.

Увидев, во что мы одеты, раскрыла рот от изумления.

Пригласила нас в квартиру. Я шагнул вперед. Обнял ее.

Она улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ.

Наверное, я сломаю ей жизнь. Нам нужно вернуть Абхи, посадить Обероя в тюрьму и сделать так, чтобы никто не узнал правду о нас с Руди. Но меня беспокоили не похищение, опасность, предательство. Я боялся, что она все узнает. Наверняка узнает. И что тогда? Какой же ты эгоист, Рамеш.

Прия слонялась по квартире, словно не зная, что делать. Больше ничего не выдавало ее волнения.

Мы, индусы, знаем толк в недвижимости. Ничто так не показывает статус человека, как его жилье. С квадратными футами не сравнятся никакие касты. Лучше всех в чужой недвижимости, конечно, разбираются потенциальные тещи и свекрови, но вообще у каждого из нас есть этот ген.

В квартире Прии было две спальни, одна переделана в кабинет, кухонька, столовая. Хороший район, Маюр Вихар, дорого и симпатично. Дела у нее шли в гору, она работала помощницей продюсера – и посмотрите, что я натворил.

И еще рассуждаю о планировке.

Она выглядела сногсшибательно. Ее, одну из немногих, я был рад видеть.

Руди сел на диван. Включил телевизор. Вздохнул с облегчением. Сорвал парик и швырнул на пол. Прия еле заметно кивнула, оглядев его розовое сари.

– Отлично смотрится, – сказала она.

– Я сам выбирал, – ответил я и тоже сорвал парик. Как же мне надоела эта челка на лбу.

Прия покачала головой. Подошла ко мне, сняла с меня темные очки.

– Вот так.

Мы смотрели друг на друга.

– Лучше закрой дверь, а то нас увидят, – сказала она.

Я послушался. Нельзя же быть таким беспечным.

– Рамеш! – Прия указала на мою руку, подошла, взяла меня за плечо. Она была так близко. – Что случилось?

– Палец, – вздохнул я. – Они его отрезали. Ради выкупа.

Прия взяла меня за руку, притянула к себе. Я зарылся лицом в ее волосы, зажмурился и почувствовал, как они щекочут мои щеки.

– Мне так жаль, – повторяла она снова и снова.

– Нет, мне, – не думая, сказал я. Прия узнает. Она увидит, какая я дрянь на самом деле, и вот тогда я точно до конца своих дней буду просить у нее прощения.

– Я тебе помогу, – она чмокнула меня в щеку. Я хотел поцеловать ее в губы, но она вывернулась и ушла в ванную.

Руди обернулся и подмигнул мне.

– Отвали, – сказал я негромко, так, чтобы не услышала Прия.

Она вернулась с дезинфицирующим средством, бинтами, мылом и тазиком теплой воды. Сняла выгоревшую повязку и ахнула.

Я, разумеется, не смотрел.

Я зажмурился. Чувствовал, как она проворно и мягко касается моих рук большими пальцами, ладонями, чувствовал мозоли на кончиках ее пальцев.

Когда я открыл глаза, рука была забинтована. Прия отвела меня на диван. Руди притворялся, будто увлечен телепередачей.

– Совсем забыла. Еда! – сказала Прия. – Вы же наверняка голодные?

Мы с Руди затрясли головами как школьники.

– Еда! – повторила она. – Сперва поешьте, а потом будем думать. Идем на кухню.

– У тебя две спальни? Очень милая квартира. – Надо же было поддерживать разговор. Я слышал, в таких ситуациях лучше всего беседовать о квартирах.

– Оберой, конечно, издевается надо мной, но зато хорошо платит, – ответила Прия. – Он считает меня полной идиоткой, которая пашет изо всех сил и никогда его не подсидит. Я работаю… то есть работала хорошо. Незаменимый сотрудник. – Она посмотрела на нас с Руди. – Скорее всего, меня уже выгнали, так ведь? Да и вас тоже.

Мы с Руди снова покачали головой. У таких светских людей, как мы, знатоков вина и виски, не нашлось слов.

На стене кухни висело на доске множество ее фотографий – студентка на пляже в Гоа, беспечная молодежь. Интересно, каково это – не знать забот?

Прия достала из холодильника пластиковые коробочки.

– Это мама готовила. Хоть вы поешьте, – сказала она. – Самый тяжкий грех, который может совершить дочь, – не есть мамину стряпню, – рассмеялась она.

«Бывают грехи и похуже», – подумал я. Например, лишить будущего любовь всей твоей жизни, причем перед самым Дивали. Это уж точно страшнее неуважения к матери, что бы ни говорило наше общество.

Мы рассказывали Прии о том, что с нами произошло, она же тем временем разогрела и подала еду, взвизгивая оттого, что раскаленный, как лава, пластик обжигал ей руки.

Об одном мы умолчали. О мошенничестве с экзаменами. Я видел, что Руди старается обойти эту тему. Да я и сам ее избегал. Это наша маленькая тайна, и мы ее сохраним.

– Значит, ваш приятель украл Абхи Аггарвала? – уточнила Прия, когда мы доели. Еда была горячая и вкусная. – А Оберой устроил все это ради денег?

– Именно, – ответил Руди. – Типа, жена и дети выжимают из него все соки.

– Ха, кто бы говорил. Рудракш… Рамеш, – произнесла Прия. – Во что вы вляпались?

– Мы в жопе, – сказал Руди.

– Ты вообще-то крорпати, – заметил я. – Если это называется «в жопе», тогда мы где?

– Тебе ли жаловаться? У тебя есть она, – он указал на Прию.

– Хватит, Руди, – отрезал я.

– Тебе легко живется, Рамеш. Ты просто берешь и тратишь мои деньги. Звонишь ей, мне ни слова, – в голосе его звенела жалость к себе. Духовный рост Руди явно застопорился. – А у меня даже друзей нет. Понимаешь ты это? У меня вообще никого. Всем нужны только мои бабки. Со мной общаются только ради наживы. Ты. Мои друзья. Родители. Даже моим родителям, черт побери, плевать на меня, Рамеш, им нужны только мои гребаные деньги.

– Может, ты забыл, так я тебе напомню: мне отрезали палец!!! – крикнул я. В жопу соседей и их бетусика, который учился в Стэнфорде. Потом пожертвую деньги и воскурю благовония божеству тихих соседей. – Мудак. Мы с тобой уже столько общаемся, а ты все никак не повзрослеешь, – не унимался я.

Руди кипел от гнева. Вот и хорошо.

– Мальчики! Нам остается только одно, – вмешалась Прия.

Я с первого же взгляда понял: у нее созрел план. Пока я думал только о еде и о собственном пальце, она каким-то чудом придумала план.

– И что же? – спросил Руди. – Не тяни. Говори уже, – сказал он таким тоном, будто и сам знал, что делать, хотя мы оба понятия не имели. Мы просто убегали. Нам нужен был кто-то, кто пораскинет мозгами за нас. Индийские мужчины! По крайней мере, я сознаю свои недостатки.

– Нужно обратиться к Анджали Бхатнагар, – проговорила Прия.

– К кому? – завопил Руди и аж подскочил на стуле. Я не выдержал и засмеялся. Уж очень он забавный с макияжем. Странно, что он еще его не смыл. Может, привык на съемках. А может, ему просто нравится. – К кому? – повторил Руди, точно не верил своим ушам.

Прия глубоко вздохнула и принялась объяснять:

– Кроме нее, вам никто не поможет. Она же работает в Центральном бюро расследований. И может решить любую проблему. Нужно только пойти и попросить. Вот вы пойдете и попросите. Расскажите ей, что натворили, а я знаю, вы что-то натворили, вы двое, просто боитесь мне признаться. Ей вы скажете, что по сравнению с преступлением Обероя ваш проступок – детская шалость. Он организовал ваше похищение. Прикарманил выкуп за Мозг Бхарата! Это же уму непостижимо. Скандал выйдет громкий. А ей достанется вся слава.

Я думал, Прия закончила, но она продолжала, тщательно подбирая слова:

– Причем на этот раз она не перейдет дорогу никому из богатых и влиятельных. Она займется одним-единственным человеком, одним чокнутым богатым человеком, который решил озолотиться, а заодно и погубить любимца всей страны – все индийские матери мечтают о таком сыне! Поняли теперь? Идеальный преступник. И она его поймает. Так что мы обратимся к ней, и вы, мальчики, глупые, гордые мальчики, попросите Анджали Бхатнагар вам помочь.

На меня ее речь произвела впечатление.

А на Руди – нет.

– Попросите? Попросите? – взвился он. – Не буду я никого ни о чем просить: все равно не дадут! Я всю жизнь просил. Я просил девушек. Я просил родителей. Я просил друзей быть моими друзьями. И всем было на меня плевать!

– Она ваш единственный шанс, – заметила Прия.

– То есть ты хочешь сказать, что единственная, кто способен нам помочь, – мой злейший враг, следователь из ЦБР? Да она же мечтает меня прикончить! Мне конец! Какие же вы оба умные. «Поехали к Прии, она знает, что делать», – произнес Руди, подражая необразованному уттар-прадешскому говору – то есть, видимо, передразнивая меня, о чем мы все сразу же догадались и что само по себе было куда оскорбительнее его слов. – «Я ее люблю, она идеальная женщина, я хочу на ней жениться и завести миллион детей-идиотов, и чтобы никто не узнал, что мы сделали, и нас не посадили в тюрьму». Вы оба придурки, неудивительно, что вы так сильно любите друг друга! Все, я пошел спать. – И Руди удалился в спальню, бормоча что-то себе под нос.

Нельзя в одночасье стать лучше. Ему нужно время. В конце концов, он еще подросток.

А я тогда кто? Двадцатичетырехлетний святой? Не мне его судить.

– Извини.

О тюрьме я старался не думать. И очень надеялся, что Прия пропустила мимо ушей этот фрагмент тирады Руди.

– Ты правда так сказал? – спросила Прия.

– Не совсем.

– Но ты это имел в виду?

– Ты же знаешь, что ты мне нравишься, – ответил я.

А, пропади оно пропадом.

К черту опасность. К черту весь мир.

– Я люблю тебя, – сказал я, и выговорить эти слова вот так, когда Прия смотрит мне в глаза, было страшнее, чем оказаться в этой ситуации – я не про отрезанный палец говорю, конечно, – с похищением и побегом.

– Я тоже тебя люблю, – ответила она, и мое сердце чуть не лопнуло, как житель Пенджаба за шведским столом. Я думал, Прия прижмется ко мне, поцелует, но она отстранилась и спросила: – Ты ничего не хочешь мне сказать? Про вас с Руди?

Я тут же отвел глаза. И это было ошибкой. Повернувшись, я увидел, как блестят на свету ее серьги.

– А что про нас с Руди?

– Как вы познакомились, – она коснулась моей руки. – Ты прекрасно знаешь, о чем я.

Вот оно. Наконец-то. Момент истины.

Выбор у меня был. Последний выбор. Я мог промолчать, как делал с рождения, и дальше прятаться от мира. Или сознаться. Честно. Рискнуть положиться на кого-то, доверить свои секреты, правду, свою жизнь.

Я выбрал второе.

– Раньше я зарабатывал на жизнь тем, что сдавал экзамены за богатых детишек, – признался я, потупясь, – чтобы они поступили в университет. Я сдал Всеиндийские за Руди. Не знаю, как так вышло, но я занял первое место, потом шантажировал его семью, чтобы заработать деньги, а потом меня похитили, и вот я здесь.

– Ох, – вздохнула Прия.

Я продолжал. Что еще оставалось? Надо же все объяснить. Я хотел, чтобы она поняла.

– Я занимался этим всем только ради денег. Но потом встретил тебя. И все изменилось. Теперь я хочу большего. Я хочу быть с тобой. Но я понимал, что если ты узнаешь правду, то уйдешь, потому что, – тут у меня сорвался голос, ужасно не вовремя, но я справился с собой, – потому что от меня все и всегда уходят.

Я сам не ожидал, что скажу это.

– Ох, – снова вздохнула Прия.

– Если ты еще раз вздохнешь, я не выдержу. – Я посмотрел ей в глаза.

Похоже, мое признание ее разочаровало.

– Обещай мне одно, – потребовала она.

– Что угодно.

– С этого дня ты всегда будешь говорить мне правду, хорошо? Еще раз соврешь, Рамеш, и мы расстанемся. Я не буду мириться с обманом. – Глаза ее сверкнули.

Я молча кивнул.

– Если честно, что-то подобное я и подозревала. И раз уж мы теперь говорим друг другу правду…

Она шагнула ко мне, погладила по щеке, и я догадался, что она задумала. Сердце мое бешено колотилось.

Она поцеловала меня. В губы.

Мы отодвинулись друг от друга.

– Ты знала? – спросил я.

– Я знала, что дело нечисто. Но ждала, что ты сам мне обо всем расскажешь. Я хотела, чтобы ты мне доверял.

– Но я лгун, – ответил я. – Я испорчен до мозга костей. Я негодяй. От меня одни неприятности.

– Да, – сказала она. – Но ты ведь больше не будешь, правда?

Я покачал головой.

– То есть ты согласна быть со мной, только если я буду безупречным и честным?

Она рассмеялась.

– Безупречных людей не бывает. Да и люблю я тебя не за это. Просто люблю, и все.

– Ох, – вздохнул я.

– Ха, теперь ты сам вздыхаешь, – хмыкнула она. – Ох уж эти мужики. Все вы считаете себя гениями, божьим даром женщинам. Видит небо, я люблю родителей, но они же все время твердят: «Замуж, замуж, замуж, нельзя в тридцать лет быть не замужем». Можно подумать, выйду замуж – и все мои проблемы сразу решатся. Глупые мужики, все-то вы мните себя Ритиками Рошанами[183]. Порой вы меня бесите невыносимо. Слабаки и идиоты! – Она подмигнула и игриво ущипнула меня за руку.

– Так и есть, – я накрыл ее руку своей ладонью. Я потихоньку привыкал к ее близости. – Особенно я. – Обрубок мизинца нарывал, и я поморщился от боли.

Прия испуганно посмотрела на меня.

– И раз уж мы теперь вместе, не позволяй себе больше ничего отрезать. Ты мне нужен целым.

Я покраснел.

– Так что нам делать? – выдохнул я.

– Нужно составить план, – ответила она. – Пункт за пунктом. Есть идеи?

– Э-э-э, – протянул я.

– То есть вы еще даже не составили приблизительного плана?

– Только в голове. И он все время меняется.

– Не записали? Это совсем не похоже на того Рамеша, которого я знаю. У того все и всегда под контролем. Контакты, социальные сети, задания, – Прия улыбнулась. – Ладно, пошли, – она схватила меня за здоровую руку и повела в свободную комнату.

Мы дурачились. Она создала презентацию на ноутбуке, добавляла эффекты, гифки, заголовки шрифтом Comic Sans. Мы смеялись как дети. Близость нас опьяняла. Мы сидели рядышком. Она касалась моей руки, сжимала мои запястья, целовала меня, смотрела мне в глаза, хохотала над каждой дурацкой шуткой.

Наконец Прия собрала волосы в хвост, надела очки и задумчиво прикусила кончик языка.

– Надо сосредоточиться. Господи, я как будто снова готовлюсь к экзаменам на бакалавра, – сказала она.

– И я тоже. Пойду разбужу хозяина.

Я отправился будить Руди. Он имел такое же право голоса, как и я.

Я пробрался в спальню. Потряс Руди за плечо, сперва легонько, потом сильнее.

Он дрых, как мой папаша, раскинув руки-ноги – куда ни повернись, наткнешься на локоть или колено, еще и пинался во сне. И только после блядок, когда мне дозволялось вернуться домой с крыши, папа спал как убитый, смирно и ровно, точно девчонки в школе Святого Сердца, когда их учили держать осанку и они ходили с книжками на голове, уверенно и прямо, как модели по подиуму.

– Да встаю я, чувак, встаю, – наконец пролепетал Руди.

– Руди, – негромко произнес я, – прости меня. Прости, что я на тебя разозлился.

Теперь, когда я признался Прии в любви, я уже не боялся открыто выражать свои чувства.

Он сонно взял меня за руку.

– Прости, что наорал на тебя, Рамеш.

– Я слишком давил на тебя, – ответил я. – Я мало о тебе думал. Когда все закончится, мы уедем. Денег у нас достаточно. И будем делать все, что захочется.

Глаза его блестели в темноте.

– Я не сержусь на тебя, – сказал он.

– Идем, надо составить план.

Руди фонтанировал идеями. Удивительно, до чего благотворно пища, дружба и сон влияют на человека. Мы все смеялись. Впервые за долгое время мы с Руди наконец расслабились.

Пункт первый? Решено. Встретиться с Бхатнагар.

Но как?

– Мы ее похитим, – предложил Руди. Я им гордился.

– Нет, мальчики, – выпалила Прия. – Я сама с ней свяжусь. Скажу ей, что хочу слить секретную информацию.

– Прия! – воскликнул я.

– Нет, – возразил Руди. – Мы эту кашу заварили. Нам и расхлебывать.

Прия сочувственно посмотрела на нас.

– Думаете, Бхатнагар согласится с вами встретиться? Да и похитители из вас никудышные. Вдобавок меня мучает совесть. Оберой провернул эту аферу под самым моим носом, а я ничего не знала. Я хочу вам помочь.

– Но это же твоя карьера, твоя жизнь, – не сдавался я. – Я не могу так с тобой поступить. Руди прав. Мы не должны впутывать тебя в это. Вдруг ты потом вообще не сможешь устроиться на работу?

– Тогда пусть меня муж содержит, – она улыбнулась и ткнула меня локтем под ребра.

На это мне возразить было нечего.

Мы продолжили составлять план.

Вернуть Абхи. Вернуть Обероя. Не попасть в тюрьму.

Ночью мы отлично выспались. Прия у себя в спальне, мы с Руди перетягивали одеяло в кабинете.

Рано утром Прия позвонила Бхатнагар.

Разговаривала она очень убедительно.

– Это жестокие люди, мисс Бхатнагар. И только я могу их разоблачить. Они же мне все рассказывали. У меня есть документы, аудиозаписи, файлы на флешках. Давайте встретимся как можно скорее, сегодня, сейчас. – Прия мерила шагами квартиру, встряхивала волосами, пританцовывала. Вот так актриса. Я даже забеспокоился: вдруг она притворялась, что я ей нравлюсь? Хотя какой идиотке это нужно.

Они договорились встретиться в кофейне в торговом центре: прилично и анонимно. Прия нажала отбой и победно вскинула кулак.

Мы уже собирались уходить, Руди допил чай и рассмеялся. Я спросил его, мол, чего ты, а он ответил:

– Когда я был маленький, моя матушка вечно перед уходом давала мне съесть ложку сахара – на удачу. Поэтому я такой толстый. Ложка сахара каждый раз, как я выходил из дома! Твоя мама тоже так делала, Рамеш?

– В сотый раз повторяю, Рудракш: я рос без матери.

– Блин, чувак, – ответил он, – извини. – И, словно хотел загладить вину, поинтересовался: – Как рука?

– Лучше не бывает, – произнес я, и мы вышли в коридор.

– Хочу поблагодарить тебя, – сказал я Прии, когда она запирала замок. Мы не знали, когда вернемся, да и вернемся ли вообще. В руках у нее была небольшая дорожная сумка.

– За что? – спросила она.

– За все. Ты спокойно могла уйти. Если Бхатнагар нас пошлет – все, ты наша сообщница. Ты жертвуешь собой ради меня.

– Ты бы разве поступил иначе? – уточнила она.

Я помотал головой.

И это была правда. Я понял, что готов умереть за нее.

Да и за Руди, пожалуй. С каждым днем я все больше к нему привязывался.

Она протянула мне сумку.

– Как только я ее открою, начинай фотографировать. Понял?

– А что там?

– Наша страховка, – с улыбкой пояснила она.

Я поцеловал ее. А что еще делать в такой ситуации? Я поцеловал свою девушку, закинул рюкзак за плечо, и мы вернулись в мир ножей, похищений и оттяпанных пальцев.

Пятнадцать

Когда я учился в школе, богатым детям к Дивали покупали новый гардероб, бедным – носки или футболки. Мне – ничего. Папа терпеть не мог Дивали. И не столько потому, что приходилось тратить деньги на одежду, на бенгальские огни, на петарды, на подарки для неблагодарных детей: его раздражала сама идея этого праздника. Дивали казался ему чересчур оптимистичным. Победа света над тьмой, подумать только, что за чушь! Его жизнь никогда не станет лучше. Да, он молился каждое утро, но богам, сулившим огонь и гибель, кары и отрубленные головы.

В последнее время я все чаще думал о старом козле. Наверное, из-за того, что нас похитили и избили. В детстве думаешь, что родители – это дом и затрещины, потом вырастаешь и замечаешь, что стал таким же, как они, не точной копией, а одним из тех пиратских фильмов, в которых видно, как зрители в зале встают и посреди показа направляются в туалет. Будь у меня мать, я вырос бы другим. Я был бы наполовину хорошим, наполовину плохим; наполовину чудовище, негодяй и психопат, наполовину скучный образованный человек. В общем, бухгалтер.

Мы заказали такси и уселись втроем – Руди, Прия и я, странная семья. Водитель был очень внимателен и любезен. Он и его коллеги теперь рабы алгоритмов. Вопросов он не задавал, поставил сзади табличку и оживленно сигналил: вы что, не видите, каких важных особ я везу? Прия кланялась каждому украшенному светящимися гирляндами храму, каждой церкви, каждой золотистой гурдваре. Очень многообещающе.

Мы должны были встретиться с Бхатнагар в дорогущем торговом центре на окраине Ноиды. В большинстве здешних магазинов, открытых в начале двухтысячных, теперь торговали уцененными сари, по коридорам слонялись уборщицы с тележками и ведрами дезинфицирующих средств, а вот в новых, которые выстроили не так давно, еще можно было встретить какого-нибудь Шарму[184] из гольф-клуба. Торговый центр «Галерея Портофино» был одним из крупнейших в Дели, и в полдень там было полным-полно пенсионеров-диабетиков, которые накануне Дивали покупали со скидкой «Рэй-Бэны» и графитовые клюшки для гольфа.

Прия договорилась встретиться с Бхатнагар в ресторанном дворике. Мы с Руди следовали за ней, чуть поодаль.

Бхатнагар пришла в джинсах и белой рубашке. Волосы у нее были волнистые, черные с рыжиной. Так выглядят наши актрисы, когда папарацци фотографируют их в Лондоне во время летнего отпуска.

Прия села за ее столик, и они начали говорить. Мы с Руди выглядывали из-за колонны.

Бхатнагар выслушала Прию, потом встала, покачала головой. Я нырнул за колонну, чтобы она не заметила нас, и чуть не столкнул Руди в горшок с цветком.

Прия поставила на стол дорожную сумку и расстегнула молнию.

Я выхватил у Руди телефон (правда, пришлось чуть повозиться с этим глупым миллениалом, зависимым от смартфона) и начал фотографировать.

Прия достала пачку банкнот. Бхатнагар оскорбленно взирала на нее. Прия что-то сказала, и Бхатнагар села обратно за столик. Прия указала на нас. Это был сигнал. Мы двинулись вперед. При виде нас Бхатнагар напряглась, выпрямилась, впилась в нас недоверчивым взглядом, поскольку явно не ждала от нас ничего хорошего.

– Руди! – прошипел я еле слышно. – Помни, ты должен вести себя скромно!

Руди прошел мимо столика, за которым сидели Ромео с голодными лицами, ели досу и оглядывали дворик в поисках одиноких женщин. Все они, разумеется, благоухали «Пако Рабаном». Руди подошел к столику и уселся напротив Бхатнагар. Она покосилась на его платье, но ничего не сказала. Может, для следователей из ЦБР такая ситуация – привычное дело.

Я посмотрел на пачку банкнот. Перелистал их. Купюра сверху была настоящая, а дальше – старые, изъятые из обращения. Правда, на фотографиях это не будет видно. За такие снимки газеты передерутся. Анджали Бхатнагар, Королева Права, оказывается, берет взятки. Я кивнул Прии. А она на деле не так проста.

Тут вступил Руди. Принялся упрашивать Бхатнагар.

– Мэм, – проникновенно произнес он. – Вы должны нас спасти. Наш продюсер организовал наше похищение. А потом украл выкуп. Он приказал нас убить.

– Пожалуйста, мэм, – вступил я с интонацией официанта. – Единственная надежда. Пожалуйста, спасите нас.

Прия пнула меня под столом.

И объяснила Бхатнагар, в чем дело:

– Оберой решил убрать Рудракша Саксену. И чтобы привести свой замысел в исполнение, устроил так, чтобы Руди унизил невинного парнишку на всю страну. Оберой напрямую виновен в том, что Рамеш пострадал. – Я помахал искалеченной рукой.

– Я тоже пострадал, – добавил Руди. – Преступники нацелились именно на меня. Почему все вечно забывают… – Он осекся: к нам подошел официант.

Что могут заказать после шопинга три девушки и их мальчик на побегушках? Я взял кофе. Остальные – имбирный мокко – западное изобретение с примесью аюрведы, пришедшееся по вкусу нашему среднему классу: оно как нельзя лучше демонстрирует, что ты человек современный, но при этом не забываешь о своих корнях, своей культуре. Я подумал, когда все закончится, обязательно займусь чем-то подобным.

– С чего мне вам помогать? – спросила Бхатнагар. – Вы меня сюда вытащили под надуманным предлогом. Прия сама призналась, что вы мошенничали на экзаменах. Вы меня шантажируете. И я еще должна вам помочь?

– Людям нравится ненавидеть таких, как Оберой, – пояснила Прия. – Мы читали в газетах о том, как складывалась ваша карьера. Вы нажили слишком много врагов. Оберой – идеальная жертва. Богатый коррумпированный злодей, который хочет погубить победителя Всеиндийских. Вдобавок вы сможете вывести его на чистую воду совершенно самостоятельно, без посторонней помощи. И вся Индия будет на вашей стороне, разве не так? А потом уже ловите себе мошенников на экзаменах. Только этих двоих не трогайте, ладно? Они хорошие, просто поступили плохо.

Если бы я не любил Прию, то сейчас наверняка влюбился бы в нее.

– И тогда мы не разошлем эти фотографии, на которых вы берете деньги, всем газетам в стране, пожалуйста, мэм, – вставил я.

– Ну как, договорились? – спросила Прия. – Инспектор Бхатнагар? Договорились?

– Хорошо, – Бхатнагар откинулась на спинку стула. Мы с Руди облегченно вздохнули.

Она посмотрела на нас, на наши наряды, на парик и накрашенное лицо Руди и недоверчиво покачала головой.

И взялась за телефон.

В том, что она говорила, ничего хорошего не было. Как раз наоборот.

Я посмотрел на Прию. Она под столом положила руку мне на колено – мол, не переживай, все образуется, – и я, как ни глупо, тут же успокоился.

– Я отвезу вас на конспиративную квартиру, – наконец сказала Бхатнагар. – Большего я для вас сделать не могу. Сейчас у меня уже не так много друзей, как раньше. А потом займемся этим вашим Сумитом. Вернем Абхи Аггарвала – и дело сдвинется с мертвой точки. Химаншу Аггарвал. Боже! Таких врагов наживать нельзя. Он был членом всех советов, о которых мой бывший мог только мечтать, и в благотворительных фондах, и в гольфе, и в яхт-клубах. Я всегда считала его идиотом. Вполне в его духе впутаться в такую историю.

Неужели они там все друг друга знают? Каково это, быть по-настоящему богатым?

– И меня не накажут? – спросил Руди. – То есть не отымеют, – добавил он фразу, совершенно не подобающую девушке. Я любовно пнул его под столом: нечего привлекать к себе внимание.

Бхатнагар с одинаковым раздражением оглядела сперва его, потом меня.

– Я обещаю, – ответила она. – Ваша коллега умеет убеждать. Вам следует больше прислушиваться к ее мнению и меньше заниматься похищениями.

«И шантажом», – подумал я.

– Если это дело не выгорело бы, – произнес Руди, – я собирался похи…

– Нам пора! – перебила Прия.

– И как тебе такое в голову пришло? – спросил я ее, когда мы уходили.

– Я в фильме видела. Помнишь, где Шах Рукх обхаживает девицу, которая годится ему во внучки, – она улыбнулась. – А впрочем, все фильмы примерно об этом, нет?

Мы вернулись к Прии. Чуть погодя за нами пришла машина и по приказу Бхатнагар перевезла на ничем не примечательную квартиру в южной части Дели. Бхатнагар сказала, что это конспиративное жилье находится в ведении ее министерства. Квартира была пуста, как обещания политика, если не больше, и грязновата, поскольку в ней никто не жил; но здесь хотя бы не было людей, мечтающих нас прикончить. Широкие окна гостиной смотрели в пустоту. Каждый наш шаг вздымал облачка пыли. Бхатнагар кому-то звонила, спорила, кричала, убеждала, договаривалась с начальством.

– Решено, – заявила она где-то через полчаса после первого звонка. – Мои боссы дали нам время поймать Обероя. Но надо действовать быстро. Можете на меня положиться.

Эта женщина была способна на все – она двигала горы и творила чудеса: я даже залюбовался ею. Однако меня по-прежнему мучили сомнения. Я привык не доверять тем, кто сулит достать звезду с неба, – они обычно не выполняют обещаний.

– Вы уверены в своих людях? – спросил я.

Бхатнагар оскорбилась. Должно быть, ее отец при Индире Ганди служил послом в Индонезии. Она принадлежала к потомственной богатой аристократии. «И не привыкла обманывать», – сказала она. Она не продается. Ее и ее команду не раз пытались купить, однако еще ни у кого это не получилось.

– Мы неподкупны, – заявила она свысока. – Это же Центральное бюро расследований.

Больше мы не обменялись ни словом. Если мы проиграем, она всегда сможет сбежать на Запад. Еще, пожалуй, и заключит там договор на книгу о страшных тайнах Индии. А вот нам придет конец. В очередной раз.

Мы с Прией сидели на диване. Она заметила недоверчивое выражение моего лица и сказала:

– Она на нашей стороне, Рамеш, она поможет нам.

– Нет никого на нашей стороне, – возразил я. – Знаешь, кто был моим худшим клиентом, когда я сдавал экзамены за других? Джатин Бишной. Да-да, тот самый тележурналист-правдолюбец. Мистер Совесть Народа. Он меня избил. А знаешь за что? Нет, не из-за результатов экзаменов: их тогда еще не объявили. Просто его сынку приснился кошмар, будто я его обманул. Во сне, понимаешь? И вот за это меня вышвырнули на улицу. Из-за того, что мальчишке приснился дурной сон.

Зря я, конечно, об этом заговорил; видимо, ситуация так на меня влияла. Ну и Прия. Я спорил, извинялся, показывал миру свое истинное лицо.

– Мне очень жаль, что так вышло, – сказала Прия. – Но нам придется поверить ей.

Руди смотрел телевизор. Мы с Прией болтали о всякой ерунде. Чем еще заняться, если на тебя ополчился весь мир и последние пять дней твое сердце колотится в горле. Она держала меня за руку. Я думал лишь о том, что зря впутался во все это, зря пошел в консультанты по образованию. Надо было стать водителем «Убера» – с другой стороны, что же, терпеть унижения за две сотни рупий в час, день за днем, год за годом?

Или устроиться в кол-центр, уходить в три часа утра, зарабатывать жалкие пять тысяч ганди в месяц, врать жителям Флориды, что меня зовут Дэн и проблема в их компьютере.

Ну уж нет, я правильно выбрал дело. Высокая прибыль, высокое напряжение, а потом месяцы ничегонеделания. Вдобавок нужно быть умным, безобидным, незаметным и не иметь строгих моральных принципов. Стопроцентное попадание.

Ну и, конечно, я бы никогда не встретил Прию.

Она снова говорила о своей семье, о будущем. Может, вернется в университет, получит степень магистра. Или мы с ней уедем за границу. Ей нравится Канада, она никогда не видела снега. Я был заранее согласен со всеми ее желаниями. Я был счастлив просто сидеть и слушать ее. Я убеждал себя, что у нас все получится.

– Спасибо, что спасла меня, – сказал я, когда она замолчала. – Ну, там. И вообще. У тебя хорошо получается.

– Знаю, – ответила она. – И еще я скромная.

Вечером Бхатнагар уехала, мы с Руди сцепились из-за дивана. Прия спала в спальне, пустом кубе с мраморным полом, белыми стенами, белым постельным бельем и неработающими розетками.

С собой у нее был только рюкзак, телефон и смена белья. У меня – несколько ножей, телефон и карта памяти с видеороликом, в котором Абхи рассказывает, что его отец нас похитил.

Мне было стыдно из-за того, что я втянул любимую девушку в эту историю.

* * *

Наутро вернулась Бхатнагар и принесла недобрые вести.

– Порадовать вас нечем. Боссы хотят, чтобы я занималась всем этим в одиночку. Этот ваш Оберой задружился с политиками…

– Вот мудила, – вставил Руди.

– …и мои боссы нервничают. Так что буду работать одна. Не лучший вариант, конечно, но хоть что-то.

Она тревожно хмурилась, хотя и старалась скрыть беспокойство. Мы сидели в гостиной, за окнами висела густая пелена серого тумана.

– Но есть и хорошие новости: Аггарвал хочет нам помочь. Я его убедила. Он понял, что его обманули, – она рассмеялась. – Но какой же он идиот. Тупой-претупой. Эта чертова компания досталась ему от отца. Вот тот, наверное, был умный. Ох, мой бывший готов был целовать землю под ногами Аггарвала. «Он такой крутой, Анджу», «Он всех знает, Анджу», «Пофлиртуй с ним, Анджу», «Переспи с ним, Анджу, нам это пойдет на пользу». Бог ты мой!

Прия фыркнула, Бхатнагар пожала плечами.

– Я-то думала, парни, вы дураки, но в этой стране, похоже, рождаются одни идиоты! – она присвистнула. – Этот ваш Оберой вообще король придурков. По уши в долгах. При этом лезет в политику. Вот он и решил похитить вас и присвоить выкуп. Ох уж эти мужчины!

– Мы не все такие, – возразил Руди, а я подумал: «Босс, видели бы вы собрание трудов индийских мужчин».

– Мы вернем парня, а потом устроим пресс-конференцию, боссы разрешили. У Обероя есть связи в политике, зато у нас есть звезда – Рудракш Саксена. Но помните: мы действуем в одиночку. Одно слово Народной партии, и начальство меня сольет, да и вас заодно. В общем, все как обычно, – еле слышно добавила она. – Больше помочь ничем не могу.

* * *

На ведомственном «Куалисе»[185] Бхатнагар отвезла нас в загородное поместье Аггарвала. Она перестраивалась, не обращая внимания на соседей по потоку (вполне типично для чиновничьей машины), и ругалась себе под нос на еле ползущих водителей, на юных идиотов на мотоциклах, которые не пойми куда едут, на тележки с фруктами – в боевиках в такие врезаются главные герои. Перед ней все расступались: мало ли кто там, за этими тонированными стеклами, вдруг сын какого-нибудь министра вылетел из Йеля и вот теперь вооружился «АК-47» и жаждет крови.

Наконец мы подъехали к особняку. Бхатнагар велела нам подождать, вышла, подошла к воротам и громко постучала.

Нам тут же открыли, и не кто-нибудь, а Химаншу Аггарвал собственной персоной.

Не слуга! Не лакей!

Он раскрыл было объятия Бхатнагар, но она отодвинулась от него.

– Рад тебя видеть, Анджу, – сказал он. – Где мы с тобой виделись в прошлый раз, в яхт-клубе?

Бхатнагар неискренне улыбнулась, обернулась и помахала нам.

Мы вошли внутрь.

Во вторую нашу встречу Химаншу Аггарвал бесил меня еще больше.

– Мальчики, мальчики, – с этими словами он прижал нас к своей влажной груди. Видимо, предполагалось, что сейчас он склонится, дабы в знак уважения коснуться наших ног, а мы ему: «Ну что вы, сэр, пожалуйста, не надо, вы же старше и мудрее нас». – Мальчики, сумеете ли вы меня простить?

«Хрен там», – подумал я и взглянул на Руди: у того явно были те же мысли.

– Да, сэр, – хором ответили мы.

Тут в комнату вошел Пратап. Я едва не вскочил с места. Руди не удержался и фыркнул. У меня заломило палец. В прошлую нашу встречу Пратап пытался нас пристрелить. Теперь же подавал нам виски – горький, ледяной, омерзительный, но отказаться нельзя, если вы, конечно, не Прия.

Смотрел он так же зло, как всегда, однако вынужден был нам угождать и обслуживать без жалоб и возражений. И это было самое приятное.

– Оберой меня обманул. Он предал меня. И скрылся. Я не позволю себя дурачить, – сказал Химаншу Аггарвал. На пальцах его в этот раз было еще больше колец – наверное, прошелся по магазинам, чтобы справиться со стрессом. – Я прощаю вас за то, что вы похитили моего сына. А ведь когда Оберой поделился со мной этим планом, все казалось так просто.

– Где вы с ним познакомились? – спросил Руди.

– На каком-то светском мероприятии. Вы же знаете, как это бывает.

Ну еще бы! Отлично сыграли в гольф, кстати, а не похитить ли мне вашу звезду? Все высшее общество ведет себя именно так, даже не сомневаюсь. Денег у меня не меньше, чем у них, но я никогда не буду играть по их правилам.

– Оберой предложил мне отправить сына к вам на передачу, – продолжал Аггарвал. – Обещал, что Абхи победит. А его вышибли с первого же вопроса. Оберой извинился передо мной миллион раз. Сказал, это вы придумали тот вопрос с подвохом, а он пытался вам помешать.

– Это не я придумал, – ответил Руди. – Я бы никогда так не поступил.

Ну да, всего-навсего жестоко высмеял и унизил его перед десятками миллионов зрителей, что тут такого?

– Тогда Оберой посоветовал вас похитить. Сказал, выкуп поделим. Симпатичный подарок к Дивали нам обоим.

– И часто вы планируете похищение едва знакомых вам людей? – поинтересовалась Прия.

– Он сказал, что вы самодовольный, неуправляемый и так вам и надо, – пояснил Аггарвал.

– Тут он, может, и прав, – вставил Руди.

Аггарвал продолжал:

– Он дал ваш адрес. Мы вас забрали. Все оказалось просто. Но выкуп не привезли. Я позвонил Оберою, он посетовал, что телеканал отказался платить, и посоветовал отрезать вам что-нибудь, чтобы припугнуть начальство. А если и тогда не заплатят, избавиться от вас.

– Вот говнюк, – сказала Прия.

– Такое могло случиться с кем угодно, сэр, – без тени иронии произнесла Бхатнагар. – Каждому порой хочется кого-то украсть.

– Вот именно, вот именно, – тут же подхватил Аггарвал: ему явно не терпелось сменить тему. – Пратап раскаивается в том, что отрезал вам палец. Его пришлось выбросить, а то вонял. Пратап, ты ведь раскаиваешься, верно?

Стоящий позади хозяина Пратап притворился, что не услышал вопроса.

– Пратап! – окликнул Аггарвал, не сводя глаз с Бхатнагар: как она отреагирует. Но на нее, похоже, это не произвело впечатления.

Пратап с отвращением посмотрел на меня.

– Прошу прощения, – сказал он.

«Вот что деньги-то делают», – подумал я. Вот на что способны тысячи лет общественного контроля и имущественного расслоения. Вынужденное извинение! Раболепие! Такая власть! Невероятно.

– Что-нибудь еще? – спросил Аггарвал.

Я хотел отомстить. Хотел причинить боль Пратапу. Чтобы ему не сошло с рук то, что он сделал со мной. Но я понимал, что мы по уши в дерьме, нам еще многое предстоит сделать, и как бы ни хотелось мне сбежать с Прией, спешка только усугубит ситуацию. И я промолчал. Если начну мстить, ничем хорошим это не кончится.

Я покачал головой.

Аггарвал еще немного пожаловался на то, что его семью обманули. Ох уж эти богачи с их проблемами, семейной честью и офшорными счетами: терпеть их не могу. Мне-то надо всего ничего: немного денег и хорошую женщину, чтоб любила меня всегда.

Ну да, я опережаю события.

Вот так и бывает, когда слушаешь нытье какого-нибудь идиота, тайком переглядываешься с женщиной, которая сидит рядом с тобой, фыркаешь в виски, и жизнь кажется сказкой, осталось лишь найти одного чокнутого продюсера, отдать его под суд – и все тут же наладится.

Не тут-то было.

– Мы подготовили операцию по освобождению вашего сына. Его похитил человек по имени Сумит Гайквад, – заявила Бхатнагар, прервав нытье Аггарвала. Ей по своим каналам удалось за считаные часы отыскать Сумита. – Завтра в девять утра у мавзолея Хумаюна[186]. Мы дадим вам пакет с деньгами, мистер Аггарвал, вы отправитесь туда в одиночку, а мы подъедем и спасем вашего сына.

– Отличная идея, Анджу, – ответил Аггарвал, и Бхатнагар еле удержалась, чтобы не вздрогнуть. – Отличная. Химаншу Аггарвал никогда не пасовал перед опасностью. Пратап, подай нашим гостям намкин.

К нам снова с топотом подошел Пратап, принес мини-самосу и эти жуткие флуоресцентные красные и зеленые чатни. Разносторонне одаренный слуга, едва ли не лучше меня. Что ни попроси, все сделает – и хлеба нарежет, и палец отрежет.

Бхатнагар вышла позвонить. Я прислушался: она обсуждала пресс-конференцию, розыск и свою награду.

Аггарвал же болтал, не умолкая. Остановить его было так же невозможно, как поезд – не индийский, а японский. Мы изображали интерес.

Вернулась Бхатнагар, выпила четыре чашки чая, стараясь казаться любезной. На очередную вопиющую глупость Аггарвала мы с Прией только закатывали глаза. Это сблизило нас больше, чем похищение, месть и шантаж.

Раз в пять минут Аггарвал резко перескакивал с темы на тему. Говорил обо всем на свете: о кастовых различиях, настоящей родине арийской расы, аюрведическом лечении рака и Паркинсона. И каждый раз повышал голос, точно читал заголовки в книге.

Понаблюдав за ним, я понял его логику.

Стоило Руди заскучать или Прии отвернуться, и Аггарвал менял тему. А голос повышал, чтобы привлечь наше внимание; добившись своего, переключался на другое, третье. Он боялся нам надоесть. Он!

До чего же он жалок.

В конце концов, он же Аггарвал. С такой фамилией нужно делать большие дела. Ведь имя определяет судьбу. По имени можно судить о том, как человек живет, что он думает о разных предметах, чем набил живот, какое будущее его ждет и даже когда он умрет. Вот я Кумар. Нас таких двадцать миллионов. И от нас ничего не ждут: сри себе, пока не сдохнешь.

День тянулся. Мы сидели и слушали Аггарвала, тревожились из-за Абхи, Обероя и всего остального. Ждали, пока Бхатнагар все организует, разберется с индийской бюрократией. Странно, что не пришлось ждать недели.

Зато хоть поели как короли. Я мальчишка из Дели, как-никак.

За кофе мы с Прией засиделись до утра. У нее тоже обнаружились недостатки. Она любила бенгальскую кухню. Кей-поп. Предпочитала Аамира Хана[187], а не Акшая Кумара[188]. В общем, ничего страшного, время это исправит.

Ночевали мы с комфортом. Египетский хлопок, четыре фумигатора в комнате, смежная ванная, душ с эффектом дождя, мягкие полотенца. Прия поменяла мне повязку и, закончив, поцеловала мою руку.

Мы впервые спали в одной кровати. Но ничего такого себе не позволили. Слишком устали бояться, ждать опасности, так что ни о какой романтике и думать не хотелось. Просто лежали, обнявшись, соединив руки и жизни.

То, что мы с Прией вместе, казалось абсурдом. Бессмыслицей. Ей впору выйти за айтишника и до скончания дней шиковать в Калифорнии, понемногу спиваясь – участок двадцать акров, миндальная роща. Что она делает рядом со мной?

Я лежал, гладил ее по голове и, разумеется, не удержался и брякнул:

– И что ты во мне нашла?

Она ответила моментально, я почувствовал, как шевельнулись ее губы на моей груди:

– А ты что во мне нашел?

– Все! Ты добрая, – ответил я, – терпеливая, понимающая, с чувством юмора, ты настоящий профессионал. Когда я вижу тебя, у меня душа поет и день становится лучше.

– Вот и я тебя люблю именно за это, – проговорила она.

Какой грязный трюк! Грязный западный трюк!

Ну, хотя бы в ту ночь меня никто не избил.

Шестнадцать

Мы остановились на шоссе неподалеку от мавзолея Хумаюна. Миленькое местечко. Типичная ловушка для туристов, одна из тех, в которых я никогда не бывал. Сколько раз Клэр ругалась со мной из-за того, что я совершенно не интересуюсь наследием предков, всякими там Фатехпур-Сикри[189], драгоценными «Кохинурами» и прочим баквасом.

Мусульмане – точь-в-точь как христиане. Ставят памятники мертвым, воздвигают курганы, гробницы, мемориалы. То ли дело мы, индусы, отвечал я Клэр: сожгли тебя и забыли, разве что родственники или коллеги дадут объявление в газете. А христиане с мусульманами ухаживают за могилами, приносят цветы, спрашивают себя, не слишком ли редко они посещают кладбище, не возникает ли у них дурных мыслей – в общем, сами себя маринуют в этом сраном прошлом.

Ислам сейчас непопулярен – ни у правительства, ни у народа, – но это не мешает людям интересоваться зданиями, которые некогда построили мусульмане, заявлять на них права и возить туда на целый день своих несчастных детей.

И ведь всем прекрасно известно, что водные ресурсы небезграничны: это каждый знает, гаандом[190] чувствует. Думаете, вся эта хрень с Пакистаном из-за свободы и религии? Фига с два. Из-за воды. Культура? Патриотизм? Самоопределение? Это все западные дела. Даешь войну за природные ресурсы!

Сначала мы отымеем Пакистан. А потом и друг друга, регион на регион, город на город, дравиды на ариев: в конце концов, мы пять тысяч лет копили взаимные претензии. Рано или поздно это произойдет в каждой стране. Просто мы начнем первыми: так из Вед родилась атомная бомба и компьютер, – белым людям, ленивым говнюкам, понадобилось четыре тысячи лет и эпоха Просвещения, чтобы нас догнать.

Неподалеку от мавзолея протекала мерзкая бурая речка-вонючка. Оттуда, где мы остановились, казалось, будто мавзолей нависает над ржавыми трубами с химикатами, над широкими бетонными опорами, брошенными грузовыми контейнерами, давно потухшими кострами. Лет через десять здесь, пожалуй, выстроят очередной роскошный торговый центр и назовут его «Бабур Аркадия».

Нам все было отлично видно: от мавзолея к шоссе вела единственная дорога с односторонним движением, гигантская ловушка, по словам Бхатнагар. Предполагалось, что мы будем наблюдать за передачей Абхи из «Куалиса», отчасти скрытого пролетом моста. Приборную панель автомобиля украшали индийские боги, которых, казалось, несколько смущало, что мусульмане осквернили их священную, их любимую, их грязную реку Ямуну.

Бхатнагар сидела за рулем и в бинокль наблюдала за Аггарвалом, который приехал в своем кроссовере. Она была в буро-зеленой форме, по цвету похожей на форму полиции. Рядом с ней молча сидел Пратап.

– Аггарвал подъезжает к месту встречи, – комментировала Бхатнагар.

Воздух был холодный, мы то и дело покашливали. Над нами грохотали машины.

– Еще немного, – выдохнула Бхатнагар.

Прия смотрела вдаль и так сильно сжимала мои пальцы, что побелели костяшки. Нам не было видно ничего. Только ямы, камыш и куски бетона.

– Так, так… вперед! – скомандовала Бхатнагар.

Она нажала на газ, и мы пронеслись по влажной траве и болотистым берегам, вылетели на бетонный вал, выстроенный для того, чтобы город не утонул в ядовитой речной грязи. Над нами высились сломанные краны, гигантские пустые заброшенные склады с распахнутыми дверями и выбитыми ослепшими окнами.

Миг – и Бхатнагар надела на Сумита наручники. Он отвернулся от меня. Глаза у него покраснели от недосыпа, и в целом он выглядел еще более убого, чем я в детстве. Его сфотографировали – для доказательств, для пресс-конференции. Бхатнагар явно обдумывала, что и как ей нужно будет соврать. Мы жадно глотали чай из термосов.

Руди обнял Прию.

Прия обняла меня.

Абхи обнял отца.

Пратап пронзил меня взглядом.

Аггарвал плакал от радости, прижимая к груди сына и мешок денег – может, обдумывал, как бы смыться с выкупом.

– Мой мальчик, мой мальчик, – причитал он, совершенно задавив сына пузом, перехваченным кушаком, ну и заодно уверениями в вечной любви. – Я теперь даже пожертвую денег Конгрессу[191], – пообещал он.

Боже мой! Ну зачем эти крайности, мужик, не бывает таких прегрешений, из-за которых требовалось бы жертвовать деньги Рахулу Ганди!

Видите, как я действую на людей? Я несу им мир и любовь. Правда, посредством ужаса и насилия, но все-таки. Я даже позволил себе немножечко погордиться.

Сумит сидел на земле и горько рыдал, вся рубашка его была в грязи и дерьме. В любой другой ситуации я бы с радостью над ним посмеялся, а тут почувствовал себя виноватым. Он ведь пришел ко мне, умолял о помощи, а я, большая шишка, ничего для него не сделал.

– Это похищение – самый тяжкий мой грех, – сказал он.

– Зачем же ты это сделал? – спросил я. Прия смотрела на него с жалостью.

– Я был в отчаянии. Пожалуйста. Мы же с тобой из одного теста, только ты поднялся, а я? Мне и нужно-то было немного деньжат. Я пришел за помощью к тебе, а ты что? Послал меня.

– Это правда? – спросила Прия.

– Он разбогател, обзавелся связями, – продолжал Сумит с еще большей горечью в голосе, решив разжалобить красавицу. – Забыл старых друзей, простых людей. Вроде меня.

– Рамеш, – сказала Прия.

– Я найду Сумиту работу, – пообещал я. – Я изменился. То был прежний Рамеш. – Я вдруг понял, что это правда. И плевать, что Сумит ухмыльнулся – так, чтобы не видела Прия.

Он быстро опомнился.

– Прости меня за дерзость, Рамеш-бхай, – сказал он. – Я раскаиваюсь в том, что предал тебя.

Уж не знаю, искренне он говорил или лгал – таких, как он, разве разберешь? ну и таких, как я, тоже, – я молча кивнул. Мы с Руди подняли Сумита и усадили в машину Бхатнагар.

По реке внизу проплыл рыбак, не удостоив вниманием полицейский джип на берегу. Он забросил сеть с таким видом, словно на своем веку повидал немало сделок, казней и обманов.

Мы-то думали, что на этом все. Собирались любезно распрощаться с Аггарвалом и разъехаться кто куда.

Но он распахнул дверь кроссовера и спросил:

– Думаете, я забыл?

И смерил нас с Руди злым взглядом. Кольца его блестели в лучах солнца.

– Черт с ним, с обманом, но вы унизили моего сына на всю страну.

Да, было дело.

Богачи хреновы.

– И что будем делать? – не унимался Аггарвал.

И правда, что?

Я открыл было рот – вечно мне приходится за всех отвечать, придумывать план, и…

– У нас есть видеоролик, – опередил меня Руди. – Рамеш, у тебя он с собой?

И откуда он такой взялся?

Я подошел к нашей машине и достал из рюкзака с ножами карту памяти. Руди протянул ко мне руку, взял карту, направился к Аггарвалу и, отвесив полупоклон, сунул ему в руки.

– Надеюсь, этого достаточно, мистер Аггарвал, – сказал он. – Быть может, мы как-нибудь пригласим Абхи на передачу. Великое примирение. Мои люди свяжутся с вашими.

Он обернулся и подмигнул мне. Мелкий засранец.

Пратап сверлил меня взглядом. Если что меня и тревожило, так это то, что мне не удалось наладить с ним отношения. В конце концов, мы с ним похожи, оба люди бывалые, и нам не раз приходилось делать то, что мы не хотим, потому что нас вынуждали к этому обстоятельства, повлиять на которые не в нашей власти… Ладно, шучу.

– Отлично, – сказал Аггарвал. – Я унесу вашу тайну с собой в могилу.

Он захлопнул дверь машины и уехал в облаке эгоцентризма.

Я провожал глазами людей, которые били, пытали меня и остались безнаказанными.

Политика. Высшее благо. Зрелость. Как же меня все это достало. Прия обняла меня, и мы пошли к машине.

Одной заботой меньше. Предстояло разобраться с остальными.

– Завтра проведем пресс-конференцию, – сообщила Бхатнагар. – Расскажем обо всем. Откроем охоту на Обероя, надеюсь, мы успеем его поймать, прежде чем он выкинет какую-нибудь глупость.

Мы вернулись на конспиративную квартиру. Я пообещал Сумиту, что, когда все кончится, он будет разрабатывать парфюмерную серию от имени Руди.

– Спасибо, бхай, – сказал он. – Я знал, что однажды мы станем партнерами.

В ту ночь я крепко и беззаботно спал в объятиях Прии.

А наутро наша жизнь изменилась так, как мы и представить не могли.

Семнадцать

«Продюсер заявил, что Рудракш Саксена – агент Пакистана».

Охереть.

Гигантские фотографии Обероя в обнимку с высокопоставленными политиками (вот им вешают на шею цветочные гирлянды, вот они делают благочестивые намасте в разных позах) густо усеивали все сайты и телеканалы, как мошки ветровое стекло.

Мы наслаждались спокойным утром на конспиративной квартире, поздравляли друг друга с тем, что уладили дело с Аггарвалом, завтракали кофе, соком и кексами, как в американском ситкоме девяностых. (Разумеется, я смотрел их, ведь без них не понять половину западных шуток. Иногда мне кажется, это единственное, что еще объединяет Запад; как только все позабудут «Друзей», тут же перегрызутся, и начнется давно назревшая гражданская война.)

Мы включили телевизор. Все как обычно, пятнадцать человек на маленьких экранчиках поносили какую-то западную актрису, которая назвала свою кошку Индией.

А потом…

– Нью-Дели! – крикнула журналистка. Она тараторила со скоростью тысяча слов в минуту; значит, либо в Сеть просочились обнаженные фото знаменитостей, либо Катрину Каиф[192] утвердили на роль в очередном фильме о Джеймсе Бонде, либо что-то про Пакистан. – Шашанк Оберой, продюсер «Мозгобоя», сегодня заявил, что Руди Саксена – агент радикальной террористической группировки. Его сообщник – вот этот человек, – на экране появилась увеличенная, расплывчатая, обрезанная, совершенно неузнаваемая фотография из Инстаграма, – Рамеш Кумар, он же Умар Чаудхури, капитан диверсионного подразделения пакистанской разведки. Мы будем держать вас в курсе событий.

Мы, разинув рот, уставились на экран.

– Ох и лунд, – сказал Руди.

Значит, вот на что решился этот ублюдок. Нужно отдать ему должное. За три дня он добился многого.

Я посмотрел на Прию. Она была бледная, как в рекламе отбеливающего крема.

Ну вот и все. В конце концов меня разоблачили. О будущем можно забыть.

Я заставил себя притвориться, будто верю, что все будет хорошо.

– Все образуется, – сказал я. – Мы справимся.

– Ты теперь знаменитость, Рамеш, – сказал Руди, стараясь сделать хорошую мину при плохой игре. – Поздравляю.

Вскоре после выпуска новостей показали пресс-конференцию.

Оберой в окружении политиков с шафрановыми венками сидел перед борющейся за место шайкой фотографов. Белые стены, украшенные к празднику, лампы дневного света, линолеум.

Оберой зачитал официальное заявление, делая паузу после каждого предложения, чтобы глотнуть воды, и устремлял печальный, слезливый взгляд в каждую из восьми телекамер, слева направо и обратно.

– Меня обманули. – Всхлип. – Злоупотребили моим патриотизмом. – Всхлип. – Я всего лишь хотел, – ну, в общем, вы уже поняли, он старательно ломал комедию, – хотел прославить высокие стандарты индийского образования. Мне каждый день угрожали. И я вынужден был заговорить. Когда они поняли, что их ждет, «Исламское государство» разыграло похищение, чтобы вытащить своих агентов. Потом они попытались меня убить. Еще одна их подручная, Хассана Али, работала у меня продюсером, пыталась завербовать меня против страны, которую я люблю. И в этот праздник света наши враги пытались погрузить нашу страну во мрак, – угадайте (нет, приз не получите), чья фотография появилась на экране? Они взяли снимок из ночного клуба, потому что никак иначе агенту Пакистана нас не одурачить, только женскими чарами.

Политики уважительно кивают. Сдержанно похлопывают его по спине. Оберой продолжает. А как же иначе, ведь страна должна знать правду. Он разгладил усы. В волосах его мелькала седина, и казалось, что он пережил нервный срыв, как матери в кино, когда их сыновья женятся на сексуальных девицах из Пенджаба и ставят под угрозу семейное благополучие.

– Но они просчитались. Я люблю свою родину. И никогда не причиню ей зла. Ни за деньги, которые мне сулили, ни за дома, ни за яхты. Моя любовь к Индии, традициям, обществу сильнее любого богатства.

Он закончил. Луч прожектора скользнул прочь с его лица. Оберой отвесил полупоклон в камеру. Сидящие по бокам от него политики кивнули. Интересно, они знали правду – ну или хотели знать? Они двигались как близнецы, отбивались от вопросов, взмахивали мясистыми руками, с их губ слетали слюна и фразы «без комментариев». У всех были черные волосы, рыхлые животы, а взгляд четырех глаз был устремлен в светлое будущее Индии с массовым возвращением на путь истинный и почитанием старших в группах вотсапа.

На экране вновь появилась моя жуткая расплывчатая фотография. Умар Чаудхури. Это мог быть кто угодно, глаза и рот – три темных провала, точь-в-точь калькуттская черная яма[193]. Фото Прии в каком-то баре. Пакистанцы в Твиттере, наверное, уже именуют ее «королевой», и сотни тысяч похотливых стариканов от Гуджранвалы до Гвадара будут дрочить на сексуальную агентшу, посрамившую великого врага.

– Мне нужно позвонить родителям, – сказала Прия, когда передача завершилась и приглашенные гости забормотали что-то о подрывной деятельности. Ее не соединяли целую вечность, но в конце концов она произнесла: «Мама, папа, случилось страшное. Не верьте тому, что вам показывают. Пожалуйста, идите к дяде. Не задавайте вопросов. Идите!»

Потом она плакала у меня на плече. Я обнимал ее, стараясь унять дрожь.

– Прости меня, – твердил я.

Ко мне вернулась былая уверенность, и я притворился, будто вошел в образ:

– Переедешь в Пакистан, – сказал я, когда Прия успокоилась, а футболка моя вымокла окончательно. – Поверь мне, Хассана, тебя там ждет большое будущее. – Она подняла на меня глаза, и на мрачном ее лице мелькнула улыбка, но и этого было более чем достаточно.

Я вытер ей слезы.

Мне хотелось признаться Прии, как жалею, что втянул ее в это. Сказать, что мы обязательно выкрутимся. Убежим куда угодно, в какую-нибудь чистую скучную заграницу типа Миннесоты, и никогда уже не вернемся. Заведем троих детей, и никто никогда нас больше не обидит, по выходным будем ходить на яхте и объедаться корн-догами[194].

Но я понимал, что это неправда.

Через десять минут приехала Бхатнагар.

– Здесь оставаться небезопасно, – сказала она. – Политики будут нас искать. Придется признать, что мое министерство скомпрометировано. С этими людьми у меня ни одного спокойного утра. В следующей жизни, клянусь, и близко к богатым не подойду. Поехали ко мне. Так мы выиграем время. Сейчас идем на ближайший рынок и там поймаем такси, – добавила она.

– Нельзя ли сделать что-нибудь для моих родителей? – спросил Руди и вдруг расплакался. Он стоял посередине комнаты и казался таким одиноким.

Бхатнагар растерялась. Сочувственно прикусила губу. Медленно подошла к нему, обняла.

– Где они? – спросила она, поглаживая его по спине.

– Вроде в Норвегии, – пролепетал Руди.

– Попробую с ними связаться. Пусть остаются в Европе, сколько получится.

Она достала телефон, позвонила кому нужно. Я подошел к Руди, обнял за плечи.

Я и правда в нем ошибался.

Мы надели наряды, парики. Синтетические волосы слиплись от пота, одежда Руди помялась, испачкалась. Зато Прия наконец-то исправила мои неуклюжие, но искренние потуги визажиста и сделала парню нормальный макияж.

Я так привык менять облик, что уже с нетерпением ждал этого момента. Очки. Парик. Сари для Руди.

Прия накинула шаль. Бхатнагар дала ей темные очки. Выглядела она роскошно. На нее будут глазеть, но хотя бы не узнают. Я ничего не сказал. Сейчас любое мое слово прозвучало бы ложью, а я не хотел показаться Прии обманщиком.

Выходя из дома, мы сжали друг другу руки, и этого было достаточно.

* * *

Снаружи кипели страсти. То, что называется «массовые волнения». Отовсюду доносились угрозы, клятвы и проч. А все из-за нас. Наверное, все эти мужчины, женщины, дети сидели где-нибудь неподалеку в кофейнях, а кто и у себя дома, не веря своим глазам, смотрели новости, потом высыпали на улицы.

У нас ведь моргнуть не успеешь – уже бунтуют. Мы всегда на взводе, всегда готовы взорваться, а что еще нужно для бунта, кроме палок, камней и молодых людей, ожесточенных тысячелетиями нищеты, которой не видать ни конца ни краю?

И это мы еще были в богатом районе! Казалось бы, им-то с чего возмущаться. Однако же рыночная толпа щетинилась битами, орала: «Долой Пакистан!» «Долой ислам!» «Долой Саксену!» С фантастической скоростью появились плакаты с нашими лицами, моим и Руди.

Пока мы пробирались сквозь толпу, до меня доносились обрывки разговоров:

– Никогда ему не доверяла, – заявила из машины какая-то тетушка с кожей цвета гулаба джамуна[195]: ее шофер бросил руль и присоединился к протестующим.

– Мне он всегда казался фальшивым, – вторила ей подруга, промокая глаза влажным платочком.

Потерял любовь таких вот тетушек – считай, потерял Индию.

До Дивали оставались считаные дни, все уже купили фейерверки и предвкушали неистовство. Поверьте мне на слово: у нас не могут запустить космический спутник, построить ферму на солнечных батареях, вакцинировать детвору, но как только доходит до праздников, фулджхади[196], патака[197] и угощения принимаются готовить за много лун и с военной точностью.

Ослепленные гневом молодые люди поджигали бенгальские огни, запускали шутихи, взрывали петарды. В шафраново-красном облаке дыма мы тщетно пытались отыскать такси. Темнокожие, светлокожие, молодые, старые, брахманы и шудры – всех объединила ненависть к нам. Чего не добились социализм и политика экономического развития, сделал Рамеш Кумар.

Семейства, которые в другое время к этому району и близко не подпустили бы, воспользовавшись волнениями, решили посмотреть, где делает покупки вторая половина населения. Задрав носы, они входили в магазины, и охрана, прежде остановившая бы их в дверях, не мешала им: ведь если кого-то из этих новых посетителей не пустить, они могли поджечь магазин или крикнуть в толпу: тут хозяева – пакистанцы, мы сами видели на стене портрет Имрана Хана[198] или горячую самосу с говядиной у продавца за прилавком.

Мы поняли, что на рынке такси не поймаем, и пошли дальше. Такое сейчас наверняка творится по всему Дели, по всей Индии разворачиваются десятки тысяч подобных сцен. Силы этой ненависти хватило бы, чтобы на целый век обеспечить страну электроэнергией – если, конечно, мы научились бы ее хранить.

Нас никто не узнал. Помогла маскировка. Хотя бы один из моих дурацких планов сработал. Мы направились прочь от рынка. Руди то и дело одергивал сари.

– Чувак, меня все время лапают, блин, вот опять, – с отвращением сказал он. – Неужели все мужики так себя ведут?

Прия и Бхатнагар кивнули.

– Ох, – только и ответил Руди.

Мы направлялись в анклав, или колонию, или еще что-то с шикарным названием, и нам удалось заказать такси. Бхатнагар то и дело озиралась по сторонам. Всякий, кто приближался к нам, был потенциально опасен, каждый косой взгляд каждого уличного уборщика, каждая машина, что ехала слишком быстро или слишком резко тормозила. Бхатнагар крутила головой как парс, пытающийся отыскать дыру в своих финансах.

Наконец прибыло такси, но из-за высыпавших на дорогу людей уехать не удалось. Пришлось водителю выйти и разгонять толпу, а мы потом всю дорогу до дома Бхатнагар вынуждены были слушать, как он, красный от злости, жалуется на пробки и на то, что весь город словно с цепи сорвался.

Дом у нее был огромный. Если у человека есть свой дом в Дели, нетрудно догадаться, что перед вами богач. Богатство здесь было совершенно другого уровня. Стены внутреннего двора увивал виноград, в терракотовых горшках зеленел целый лес растений, величественный и густой, окна были забраны деревянными ставнями с затейливыми узорами; всего же в доме было то ли три, то ли четыре этажа.

– Мы с Аадаршем хотели что-то типа хавели, но на современный лад, – пояснила Бхатнагар.

– Наверняка это вы придумали. У вас замечательный вкус, – Руди стащил с себя сари, под которым обнаружилась мокрая футболка. – Просто оазис, – добавил он с кислой миной. – Идеальное убежище от тревог и забот совреме…

– Давайте посмотрим новости, – перебил я, и Бхатнагар провела нас через застекленные створчатые двери в гостиную, мимо сладко пахнущих гобеленов и безумных предметов современного искусства – может, даже подлинников. Подобранную со вкусом мебель наверняка изготовили нищие ремесленники из Одиши, которые в своих хижинах без крыш добавляют традиционным индийским узорам актуальные краски.

Мы плюхнулись перед телевизором. Нового почти не узнали. Впрочем, это дело обычное. Меня считают демоном. Ну уж нет.

Передавали в основном пустую злобную болтовню. Из-за нас разразился дипломатический скандал. Пакистанские генералы в отставке клялись по скайпу, что их государство не имеет никакого отношения к делу Саксены, к Саксгейту, #ПакЭкзамСкандалу.

– Значит, нам нужно похитить Обероя, так? – через несколько минут спросил Руди и обвел нас взглядом. – Мы же знаем, что это необходимо. Прия выступит с речью о гуманитарных и либеральных ценностях. Бхатнагар расскажет о законности. Но мы же все понимаем, что надо сделать. – Он полагал, мы станем возражать. Но мы молчали. – У вас есть компьютер, мисс Бхатнагар? В библиотеке? Пойду видосы посмотрю. А вы позовете меня, как наберетесь смелости.

– Он прав, – сказал я, когда Руди ушел.

– Нет, – Бхатнагар забарабанила пальцами по джинсам. – Я поклялась соблюдать конституцию нашей страны. Поклялась защищать страну от врагов. Похищение человека – преступление, по любым нашим законам.

– Похоже, так думаете только вы, – заметил я.

– Мы вынуждены вести грязную игру, – подхватила Прия. – Другого выхода я не вижу.

Они с Бхатнагар переглянулись. Пока мы с Руди препирались, спорили о еде, о «Манчестер Юнайтед», о телесериалах, вообще обо всем, о чем обычно говорят мужчины, лишь бы не обсуждать то, что важно, Прия и Бхатнагар беседовали.

– Должен же быть другой способ, – предположила Бхатнагар, но Прия покачала головой – спокойно, однако с благоразумной настойчивостью, преодолевающей любые возражения. Наши дети… ее дети едва ли когда-нибудь сумеют ей возразить. В противном случае их ждут жуткие муки совести.

Бхатнагар стала звонить и выяснять, на кого из ее людей еще можно положиться. Орал телевизор. О нас рассказала даже Би-би-си – правда, как очередную дикую байку про Индию, мол, что там еще учудили эти ребята?

Прия прижалась ко мне. Запустила руку мне в волосы, спутанные и жесткие от жары.

– От тебя воняет, – сказала она и уютно устроилась у меня под боком. Не знаю, как и почему это случилось, но я не сопротивлялся. С женщинами мне никогда не приходилось притворяться.

Мы пили кофе. Кружка скрывала лицо Прии. Ее рука лежала в моей. Я чувствовал себя очень зрелым, как и положено мужчине, – новое для меня ощущение, связанное с лосьоном после бритья, налогами и стиркой белья.

Ужинали мы блюдами ливанской кухни и гадали, что же теперь, черт возьми, делать.

Восемнадцать

План был самоубийственно прост. Но что остается делать, если против тебя целая страна, а за тебя один-единственный высший чиновник?

Мы наметили операцию на субботнее утро, когда после пятницы все будут с похмелья от виски и импортного вина.

Мы ворвемся в штаб-квартиру Народной партии.

Я ворвусь в штаб-квартиру Народной партии.

Они сейчас опьянены властью, им круглосуточно лижут лунды. Из-за них по всей Индии от Каргила до Канниякумари бунтует народ, чей гнев они могут обратить на либеральных журналистов и руководителей НПО, окончивших Гарвард. Им будет не до меня: они сейчас подписывают договоры на телепередачи, на фильмы, а практикантки делают им минет. Я захвачу Обероя, заставлю его покаяться в прямом эфире, и все снова будет в порядке.

Я сказал, что план простой. Я не говорил, что хороший.

Время поджимало. Рано или поздно кто-нибудь обязательно обратит внимание на то, что в последние дни на конспиративной квартире Бхатнагар царит оживление, не свойственное обычной деятельности следователя, который занимается мошенничествами в сфере образования. И начнет задавать вопросы, чтобы опустить Бхатнагар на касту-другую, ее разоблачат, а мы до конца своих дней сядем в тюрьму: туда ведь если попал, то уже не выйдешь. Мы должны бить первыми.

По телевизору показывали студенческие волнения. Молодежь развеселило, что Руди оказался агентом Пакистана.

– Он доказал, что мы возлагаем ложные надежды на образование, – заявил юноша с волосами цвета радуги и отчетливым произношением ученика школы-пансиона.

Народная партия и ее последователи в шафрановых одеяниях устраивали встречные акции протеста. Студенты размахивали флагами Пакистана, кипели драки, звенели крики, летали пластмассовые стулья – словом, обычные гуляния в преддверии Дивали.

Днем вернулась Бхатнагар и описала мне расположение штаб-квартиры Народной партии. Она не придумала лучшего плана, чем Рамеш Кумар. Я считаю, в этом виновато ее ограниченное брахманское воображение – ну, или долгое правление династии Неру – Ганди. Из-за них все эти борцы за благо человечества лишились всякой отваги.

– Офисное здание, Лаченсовский Дели[199], толпы охранников, внутрь просто так не пройти – остановят, – сказала она. – Тебе придется действовать быстро, Рамеш.

– Вы хотели сказать, капитан Умар Чаудхури, пакистанский Джеймс Бонд, – пошутил я.

Куда и девалось мое былое смирение. Теперь моя жизнь полна дурацких рискованных затей. Опасностью больше, опасностью меньше – какая разница?

– Она права. У СМИ нет твоих фотографий, кроме той, расплывчатой, – сказал Руди. – Ворвешься в здание, схватишь Обероя и либо выведешь его оттуда, либо, если что-то пойдет не так, позвонишь Бхатнагар, и она сделает вид, будто приехала тебя арестовать.

Раньше я бы послал его к черту, но теперь-то я человек приличный. И поэтому просто ехидно кашлянул. Не пристало ему выдвигать предложения. Не его это дело – контролировать ситуацию и ощущать моральное превосходство из-за своего интеллекта. Это моя работа. Как же быстро растут теперешние дети!

Бхатнагар вкратце объяснила, как именно мне предстоит привести этот план в исполнение. Оригинально и очень дешево.

– А потом мы ворвемся на телестудию, откроем всему миру правду и поможем вам избежать тюрьмы, Рамеш.

– Только мне? – спросил я.

– Видите ли… – замялась она.

– Почему меня одного должны посадить в тюрьму? – не унимался я.

– Мистер Кумар, – ответила Бхатнагар, – вы брали деньги за мошенничество на экзаменах. Вы преступили закон.

– Так и он тоже! – я указал на Руди.

– Я лишь хочу сказать, – продолжала Бхатнагар, – что из всех нас вам угрожает наибольшая опасность. Победителя Всеиндийских в тюрьму не отправят, он обязательно выкрутится, а вот вас запросто могут посадить – хоть за похищение, хоть за вымогательство, хоть вообще за то, что вы последние шесть лет выдавали себя за других и занимались подтасовкой результатов экзаменов.

– Ну хватит уже! – сказала Прия. – Давайте лучше обсудим план. Рамеш, мы все позаботимся о том, чтобы ты не попал в тюрьму.

– Я не хочу в тюрьму! – воскликнул я.

– Мы с вами поедем в штаб-квартиру Народной партии, – заявила Бхатнагар. – Похитим мистера Обероя. Прия и Руди тем временем поедут на студию. Их лица теперь повсюду. Там они соберут вашу команду и подготовят специальный выпуск передачи. Мы привезем мистера Обероя и в прямом эфире сорвем с него маску.

– Но Рамеш рискует больше всех, – заметила Прия.

Бхатнагар промолчала.

– Так нечестно, – сказала Прия. – Он же не виноват в том, что случилось.

Еще как виноват.

Я обвел взглядом собравшихся в комнате – не предложит ли кто-то из них вариант получше. Но все молчали. Прия ошиблась. Я во всем виноват.

– Нет, Прия, – возразил я. – Они правы. Я должен довести дело до конца. Никто другой не сможет проникнуть туда, куда я. Ни у кого другого не получится остаться незамеченным. Значит, мне и действовать.

У Бхатнагар явно отлегло от сердца.

Мы с Руди кивнули друг другу.

Когда мы обсудили детали, я отошел в сторонку с Прией. Обнял ее. И это было самое невероятное во всей ситуации: я – и такая девушка, представляете? Я как будто встречался с Джухи Чавлой[200]. Удивительно.

Очередное похищение! Еще немного – и стану профессионалом. Может, даже учебник напишу. Дело трудное, да и денег можно срубить не так чтобы много. Нужен транспорт, надежный, быстрый, неприметный; вода, еда, звукоизоляция, медицинское оборудование; тайные убежища со средствами связи; и самое важное – план. Разумеется, те похищения, в которых я поучаствовал – пока что два, но кто знает, сколько их еще будет, – ничем таким не располагали, их устраивали отчаявшиеся идиоты, но, как говорит Билл Гейтс, прежде чем добиться успеха, нужно потерпеть поражение. А может, это сказал Адольф Гитлер. Наши календари с мотивирующими цитатами особо не заботятся ни о проверке источников, ни о моральных вопросах.

Видела бы меня сейчас Клэр. Столько усилий она приложила, когда, с трудом волоча ноги и задыхаясь, уже зная, что серьезно больна (и ведь не обмолвилась ни единой живой душе!), ходила по старым друзьям и срывающимся голосом умоляла подыскать работу, жизнь, что угодно для ее мальчика, у которого ничего нет.

Помню, как она наваливалась на мою руку, когда я переводил ее через лужи, через дорогу, помню, как убирала мои волосы, упавшие на глаза, когда мы наконец садились в тележку рикши, как внушала мне, что все образуется.

Что бы она сказала о том, кем я стал? Вечерами в часовне, в те дни, когда ее унижал Дхарам Лал, она тихим голосом умоляла Всевышнего помиловать ее врагов, зажигала свечи, подметала полы. Бывало, с ней подолгу никто не разговаривал, кроме меня. От нее отсаживались в столовой. К ней старались не приближаться, и девочки в классе, заслышав шорох ее шагов, неловко умолкали.

А все из-за меня.

Сколько раз я хотел убежать, избавить ее от себя, но так и не набрался смелости: ведь тогда в целом мире не осталось бы никого, кто говорил бы мне, что я способный, что я важен, что я заслуживаю гораздо большего, чем получил по праву рождения. Так ли уж я виноват?

И все равно я чувствовал себя трусом.

Ради чего она страдала и умерла?

Ради этого?

Она прочила мне лучшее будущее, верила, что я одолею рок, не стану довольствоваться подачками судьбы. Я достиг гораздо большего, чем Клэр могла представить. Но в этой стране такие номера не проходят. Здесь для таких, как я, одна дорога.

Так или иначе расплаты не избежать. Я это знал. И все равно решился действовать.

Девятнадцать

Пробраться в штаб-квартиру Народной партии можно было только прикинувшись журналистом, причем настоящим. Шафрановые, конечно, психи, но не дураки. Какой-нибудь грязнуля обязательно устроит мне проверку, пробьет в поисковике, заглянет в Твиттер.

И каким образом, вы думаете, мы нашли идеального кандидата? Отыскали в газетах смельчака, преданного правде и справедливости, и убедили его нам помочь?

Нет.

Мы искали журналюг, похожих на меня. Разумеется, не либералов, не комми, а рядовых охотников за жареным, которые, к их несчастью, похожи на Рамеша Кумара. Таких оказалось несколько. Вылитый я, только волосы подлиннее, усы и очки. Того, на котором мы остановили выбор, звали Утсав Мета, кинорепортер с миллионом дерьмовых статеек о последнем скандале, устроенном Канганой[201], и о том, как выглядит после родов Карина[202].

Потом Бхатнагар – то есть я – написала ему в Фейсбуке.

«Я прочитала вашу статью о пяти лучших матерях среди знаменитостей, – сочинял я. – Вы выдающийся индийский журналист, у вас большое будущее. Давайте встретимся, обсудим источники… и не только».

Мета вцепился в это предложение, как козленок в материнское вымя. Две минуты – и ответ!

«Надо же, такая стремительная и такая красивая. Надеюсь, в остальном вы не станете спешить! Встретимся-поболтаем?» Рядом сидела Прия и подсказывала мне самые нелепые фразы, которые только могла придумать, и юный Утсав потерял голову от страсти.

Бхатнагар посмотрела, что мы там пишем – вдруг совсем неприличное? – и хихикнула, прочитав предложение, в котором я спрашивал, чашечки какого размера Мета предпочитает – разумеется, речь шла о кофе. Еще он попросил прислать фотку, но мы ответили, что лучше при встрече.

Через полчаса он уже топтался у нас под воротами, наш маленький Ромео, запыхавшийся от возбуждения, очки натерты до блеска, волосы лоснятся от геля, как мякоть личи, подмышки впервые в жизни сбрызнуты дезодорантом.

Похищение!

Не успел он войти, как я связал его и отволок в комнату на втором этаже.

Помариновал его там часок, а потом вернулся и объяснил, что мне от него надо.

– Сколько заплатите? – спросил он, когда я выложил свою историю. На Пакистан ему было плевать.

Член повис, и сразу к делу: знает, когда сдаться. Не то что я.

– Лакх. Если что, говорите всем, что мы вас пытали и вы согласились нам помочь.

– Пять.

– Договорились, – сказал я. Грабеж. Пять лакхов за день работы – ну и мир! – Представляете, какая получится статья? История-то офигенная.

Он кивнул.

– Я еще и права на экранизацию продам. Вы же не кто-нибудь, а Умар Чаудхури.

– Разбогатеете, бхай.

Я взял его очки, удостоверение репортера, телефон, позвонил в штаб-квартиру Народной партии и договорился об интервью в субботу. Мне назначили на одиннадцать, и то пришлось уговаривать. Оберой – парень занятой.

Я был хорошим похитителем. Комната с вентилятором, бутылки с водой, мультфильмы по телевизору.

Мета не сопротивлялся.

Я караулил его, а он болтал.

Его так редко слушали, что он трепался без умолку. Никто и никогда не обращался к нему за консультацией. Никому не нужны его советы. Ему вечно приходится выискивать в Твиттере подходящие материалы. Он в красках расписывал, как трудно ему живется: все его игнорируют, все им пользуются, – кто знает, когда его снова захотят выслушать? Ему нужен был слушатель, и теперь, заполучив его, останавливаться он явно не собирался. Он уже не контролировал себя, говорил все громче, с детским восторгом распинался о «Марвел», реслинге и аниме с осьминогами.

Моя беда в том, что мне вечно всех жалко.

Этот Мета вкалывал без передышки, семь дней в неделю, на тех, кто в любую минуту мог найти ему замену. Благодаря мне его карьера пойдет в гору. Каждый вечер его будут показывать в новостях по кабельным каналам, приглашать на лекции и конференции, он будет выступать с речами. Может, тогда и женщины обратят на него внимание.

Я ушел.

Остаток дня я не мог ни о чем думать. Есть тоже не мог. И говорить не мог – впрочем, как и мы все. Мы уже не шутили, не смеялись, словно от чудовищности нашей затеи у нас отнялись языки. Ночью я лежал с закрытыми глазами, дожидаясь, пока Прия уснет, а потом вдыхал ее запах и старался запомнить все до мелочей.

Наутро я со всеми попрощался. Мы с Руди пожали друг другу руки.

– Увидимся через несколько часов, Рамеш, – сказал он.

– Ты хороший парень, – ответил я, – в глубине души, в самом глухом ее уголке, очень глубоко, ниже…

– Да-да.

Я обнял Прию. Слишком многое мне хотелось ей сказать.

На рынке неподалеку поймал старенькое такси, приборную доску которого обильно украшали изображения божеств. Бхатнагар поедет за мной на своей машине. Я назвал водителю адрес, он обернулся и спросил:

– Сэр, вы нарываетесь на неприятности?

– Можно и так сказать, – ответил я, и мы поехали.

Дорога заняла час. Все это время я видел в зеркале заднего вида Бхатнагар, которая старалась не отставать от нас.

К зданию штаб-квартиры змеилась гигантская очередь пилигримов, просителей, бизнесменов, тех, кому нужна лицензия: все они направлялись прямиком к источнику власти, Шафрановому Центру. Фойе напоминало манеж колониальных времен; на потолке лениво крутились вентиляторы. Повсюду толпы народу, и каждый стремится урвать свои десять процентов. Я подошел к стойке секретаря; мимо меня шагали просители. Наконец появился ответственный за связи со СМИ.

– Вы с DesiAdda.com? Никогда о них не слышал, – сказал он.

Совсем юный.

– Сплетни. Все, что угодно, лишь бы читатель нажал на ссылку, – сказал я. – Болливуд. Пакистан. Внезапно упавшие сари.

– Ладно, лишь бы не либеральный журналист. – Должно быть, он обладал особым чутьем, точь-в-точь как летучие мыши: всю дорогу смотрел в телефон, но ни разу ни на что не наткнулся. Не иначе, правые партии специально выводят таких вот представителей высших каст. – Где вы учились? В США? Я окончил колледж Западной Миннесоты. Очень престижное место. Идемте, а то у мистера Обероя весь день посетители, дело-то громкое, и я тут за главного. Вы ведь упомянете мое имя, правда? Мой дядя – министр лесного хозяйства.

Мог бы дальше и не говорить, мелкий боздайк.

Меня вели по коридорам, вонявшим хлоркой, мимо людей, маявшихся от безделья. Они обмахивались потными платочками и смотрели ток-шоу.

– Добавите меня в список контактов на ЛинкедИн? – парень, не отрываясь, смотрел в экран телефона и что-то нажимал.

Мы прошли мимо секретарей в кабинет – по крайней мере, мне показалось, что это кабинет. Парень не произнес ни слова, только хмыкнул и указал на дверь.

Ну вот опять, подумал я. Очередной дурацкий план, и я в самой гуще событий. Я собрался с духом, чтобы встретиться с тем, кто за дверью. Я должен сыграть свою роль. От меня зависит жизнь Руди и Прии.

Я шагнул внутрь.

И вот он, Шашанк Оберой собственной персоной, загорелый и толстый (судя по брюху, не голодал), и волосы опять чернеют, трудные времена миновали. Вокруг него порхает девица лет двадцати.

– Блять, – сказал он, когда заметил меня.

Девица завизжала, встряхнула волосами, блестящими, как панцирь жука.

– Боже мой, – парень наконец-то очнулся, – да это же капитан Умар Чаудхури!

– Пакистанский Джеймс Бонд, ага! – крикнул я. – Вы, собаки свинячьи, говяжьи постники, это месть земли чистых![203]

Мне хотелось экспрессии. Я сорвал с себя парик и швырнул на пол. Потом передумал и поднял. Хороший похититель никогда не бросает свое снаряжение.

Оберой с отвращением посмотрел на меня.

– Слышь, парень! – крикнул я ответственному за связи со СМИ. – Быстро сюда! И не вздумай геройствовать! – Я втащил его в кабинет, толкнул в угол к девице. – Не визжи, дура! Стой здесь, скоро все кончится.

Я снял рюкзак и достал пистолет.

Ну, то есть, конечно же, никакой это был не пистолет, а зажигалка в виде пистолета. Безумно популярная игрушка у наших недотраханных юных самцов. Спасибо «Амазону» за экспресс-доставку!

– Не двигайтесь, или я буду стрелять. А Умар Чаудхури стреляет без промаха. – Я сунул пистолет в карман, достал веревку, тряпки и швырнул парнишке. – Свяжи ее, потом себя.

Шашанк Оберой не растерялся. Улучив момент, вскочил и бросился вон из кабинета, умудрившись походя ударить меня коленом.

– Здесь террорист! – крикнул он в коридоре. – У него бомба. Вызовите полицию, у него пояс смертника, он нас всех взорвет…

Увы, закончить у него не получилось: я прижал его к стене.

Секретари кинулись врассыпную, уборщики побросали швабры и пустились наутек, мысленно умоляя Кали, чтобы защитила их от обрезанного захватчика. Не иначе как Оберой рассчитывал, что начнется перестрелка и я погибну от множественных пулевых ранений. А вместо этого все разбежались.

– Вот видишь, – пропыхтел я, связывая ему руки – на этот раз я его не упущу, – видишь, твои грандиозные планы не срабатывают никогда. А этот и вовсе отличался вопиющим невежеством: между прочим, в Пакистане масса культур, вполне достойных восхищения. Вставай давай.

Я провел Обероя по коридору, сжимая сзади его шею.

– Ты сам во всем виноват, – говорил я. – Если бы тебе не приспичило сорвать куш и разделаться со мной и Руди, ничего этого не было бы. Ты сам во всем виноват, урод. Не реви.

Пол в вестибюле усеивала бумага. Все смылись. Такая реакция на мое появление мне не впервой: от меня разбегаются, как от семейства далитов в Хауз Хасе[204] или от черного в белом американском пригороде.

В дверях стояли охранники, что-то кричали в рации.

– Пристрелите его! – воскликнул Оберой, забрызгав мои руки слюной. – Он террорист-смертник, пристрелите его, а то он всех нас взорвет!

К сожалению, он оказался слишком убедителен. Ни один из охранников не бросился его спасать. Им детей растить, взятки брать, а получают они гроши. Никакого смысла геройствовать. Их даже в здание не пускают – боятся, что пронюхают, как шафрановые грабят государство, и потребуют долю! В общем, охранники, недолго думая, побросали пистолеты и разбежались.

– Ты и правда дурак, Оберой, – заметил я.

Мы шли в беснующейся толпе. Люди бегали, как петухи по арене для боев, по газонам, по дождевалкам. Некоторые даже не знали, из-за чего такая паника, и понятия не имели, куда бегут.

Мы выбрались из толпы. Оберой пытался сбежать, но я отвесил ему поджопник, и он передумал.

Полицейские у ворот не догадывались о происходящем. Они ели папри чат[205] с бумажных тарелок, бесполезные пистолеты болтались у них на ремне; видимо, полицейские рассчитывали, что от одного только вида их важных туш порядок восстановится сам собой. Они грубо расталкивали мужчин и женщин, покрикивая пронзительно: «Приятель!» «Эй!» «Руко!»[206] «Сэр!» «Мадам!»

За воротами, как сумасшедшие, носились журналисты, посыльные, политики, уличные зеваки, падкие на скандалы, те, кто прожить не может без лайков в Твиттере, и начинающие карманники.

Оберой огляделся и крикнул – просто так, наудачу, – что его похитили. «Помогите! Помогите! Вы что, не знаете, кто я такой? Да я знаменитость! Меня по телевизору показывают. У меня двести семьдесят четыре тысячи подписчиков в Инстаграме! Обо мне передавали в новостях, я вообще главная новость последних трех дней! Пристрелите кто-нибудь этого человека! Он удерживает меня силой! Эй, кто-нибудь!»

Но никто не откликнулся: каждый спасал собственную шкуру.

Жалкое зрелище. Разумеется, все на него плевать хотели. Их волновал лишь Руди и Пакистан, то, что их одурачили, выставили идиотами. А какой-то там тупой телепродюсер их совершенно не интересовал. И никогда не заинтересует. Он не знаменитость. Не важная персона. И он такой не один. Я вот тоже такой. Но я это хотя бы понимал. И не парился. А он нет.

И в этом заключалась настоящая трагедия Шашанка Обероя.

Ну, и еще в том, что он мудак.

Я толкал его перед собой. Мы шагали вперед, огибая уборщиков и служек, пока наконец не вышли на улицу.

Вокруг нас бурлила толпа, нас задевали, да так, что у меня перехватывало дыхание, давили мне на грудь, на анды, на все остальное. Одной рукой я крепко держал Обероя. Другая беспомощно висела вдоль тела. Я вспомнил метро Каркардума, пот и ощущение, что тебя сейчас раздавит собрат-человек, не эмоционально, как родители, а по-настоящему, насмерть, что тебя затопчет какой-нибудь жирный чиновник-чутия в потном костюме, с эректильной дисфункцией и запахом изо рта.

Наконец я заметил машину Бхатнагар и повел туда Обероя.

Бхатнагар посмотрела на меня с материнской нежностью – дескать, можешь, когда хочешь! – и помогла засунуть Обероя на заднее сиденье.

Я слышал, как с хрустом ломают ноги, как кричат дети, как рикши врезаются в кого-то, как бегущая толпа переворачивает уличные лотки, как ревет сирена, с помощью которой Бхатнагар отчаянно пыталась расчистить нам дорогу.

– Ты там в порядке? – крикнула она мне.

– Отлично, Анджу! Только давайте уже поедем!

Оберой пинался и орал. Я тоже несколько раз пнул его хорошенько, сунул ему в рот грязную тряпку, насилу его заткнув.

Мы летели к студии, включив сирену, и нас все пропускали. Бхатнагар гнала как сумасшедшая, пролетала перекрестки на красный, задевала рикш, но потом опомнилась и сбавила скорость. Она скрипела зубами от напряжения, не отрывала глаз от дороги, тяжело дышала, и большие пальцы ее отбивали на рулевом колесе бешеный ритм.

Я сидел, понурясь, и молился, чтобы Руди и Прии не угрожала опасность.

Пока что мне удавалось уцелеть. Бог знает, сколько еще я продержусь.

Двадцать

Не знаю, каким чудом, но до телестудии мы все-таки доехали.

На воротах стояли те же охранники, что и несколько дней назад, когда они с таким позором провалили порученное им дело – проглядели агента Пакистана, и на их лицах до сих пор лежала печать стыда. Охранники засыпали Бхатнагар вопросами.

– Давайте сразу к делу, – ответила она. – Я старший следователь Центрального бюро расследований.

– Мэм, мы обязаны обыскать машину, – оскорбленно сказал охранник в тюрбане. – Видите ли, мэм, у нас были неприятности…

– А мне какое дело? – как истая американка, отрезала Бхатнагар и замолчала. Она была в темных очках. Охранники тут же растеряли всю храбрость, запаниковали и пропустили нас.

Обрубок моего пальца нарывал от восторга.

– Чертовы охранники, – сказала Бхатнагар. – Суют свой нос в чужие дела, как и все в этой стране. Мои боссы. Мои родители. Все подряд.

– Как же вы правы, мэм, – согласился я.

Мы снова припарковались за студией, возле «Лексуса» Бхатнагар. Она пошла вперед, проверила, нет ли кого в коридоре. Пусто. Я вытолкнул Обероя из машины.

– Вот мы и дома, – сказал я.

Не повезло ли нам, что вокруг ни души?

В студии сидела за компьютером Прия – прикидывала, как нам провернуть план и остаться в живых.

Она всегда была самой умной из нас, всегда делала все необходимое.

Я вытащил кляп изо рта Обероя.

– Ну надо же, все предатели собрались в одном месте, – процедил он. – Я до каждого доберусь. А до тебя особенно, – крикнул он в спину Прии. – Я дал тебе шанс. Без меня ты так и осталась бы никем.

Я схватил его за рубашку.

– Ты ее трахал, да? – он улыбнулся, показав идеальные зубы. – Я трахнул ее в первую же неделю. Имей в виду, она такая липучка, потом не отвяжешься.

– Ах ты козел, – выдохнул я и, не раздумывая, врезал ему искалеченной рукой. Я ругался от боли. Но не сдавался. Никто меня не остановил, даже Прия. Может, раньше она и стала бы возражать против насилия, но это было до того, как она, на свою беду, познакомилась со мной.

Я разобрался с Обероем. Я был счастлив. Я гордился собой.

Когда я наконец его отпустил, он рыдал. Всхлипывая, уполз и спрятался под столом. Умолял не убивать его. Неужели он правда решил, что я его убью? Он что же, думает, я такой же, как он?

А какую историю он сочинил!

Старую индийскую сказку. Дескать, я сделал это все ради детей.

– В этой продажной стране у них нет будущего. Я должен заработать денег, чтобы увезти их отсюда. Мне платили гроши. Ты, Руди, получал сотни миллионов, а я ничего. – Он то и дело плевался кровью. Гримершам придется потрудиться, чтобы подготовить его к эфиру. – Все мои одноклассники уже крорпати, а я? У меня и двух пайс нет.

– Твой Инстаграм свидетельствует об обратном, – заметил Руди.

– Это все ложь, это все ложь! Чужие дома, чужие машины, все ложь! Наши спонсоры хотели меня уволить. Каждый день твердили: Шашанк, сокращай накладные расходы, Шашанк, сокращай призовой фонд. Как я сопротивлялся, как я сопротивлялся! Я отдавал деньги бедным, такая у меня работа. Да я не продюсер, а меценат! – он говорил что-то еще, но я уже не слушал.

С такими, как Оберой, чем дольше общаешься, тем больше замечаешь, какие они ничтожества. Вот вроде богатство, вкус, власть, волосы, зубы. Но постепенно понимаешь, что за этим фасадом – пустота, и в один прекрасный день удивляешься: как я вообще умудрился хоть что-то в нем разглядеть, не дурак ли я?

Все утро он просидел под столом. Подбородок в крови, взгляд отрешенный; он уже ни для кого не представлял опасности.

* * *

Мы перешли в другую часть студии – до того невыносимо было находиться в одном помещении с этим нытиком.

Я подошел к Руди. Он репетировал текст. Распечатал и учил наизусть, отрабатывал жестикуляцию, паузы, выражения лица.

– Ну что, скоро эфир века? – спросил я.

Он откашлялся.

– Точно, друг мой. Может, посмотришь, что я тут написал, исправишь ошибки, – он протянул мне текст.

– Не нужно, – ответил я. – Уверен: ты отлично справишься, Руди.

Хлопнул его по плечу и ушел.

Прия весь день работала за компьютером в кабинете Обероя. Распечатала разоблачительные скриншоты. Обнаружила в столе несколько одноразовых мобильных телефонов, с которых он звонил подельникам.

– Он даже не попытался ничего скрыть, – сказала она. – Думал, что подставит вас, и никто ничего не узнает.

– Если бы не мои обаяние и сообразительность… – И я поцеловал ее.

Мы вытащили Обероя из убежища под столом. Вид у него был жалкий. Так ему и надо. Мы заставили его взяться за дело: усадили к телефону в аппаратной и велели обзвонить всех сотрудников, которые понадобятся для нашего импровизированного выпуска. Он всем наврал, будто у него важные новости – запуск новой передачи. Странно, как они не догадались, что он лжет – уж очень вежливо он говорил, уж очень лебезил перед ними: «спасибо», «пожалуйста» и прочая патока с позолотой.

Он просит их приехать на пару часов, да, разумеется, их снова берут на работу, все будет хорошо. Почему он несколько дней не появлялся? И что за история с пакистанскими агентами? Чушь! Приезжайте к пяти, я вам все объясню.

Эфир в семь.

Нам оставалось лишь вклиниться в вещание.

Четыре техника, одна комната, одна дверь. Бхатнагар никого не пропустит. Если повезет, у нас будет минут десять, прежде чем в главном здании канала в Дели хватятся и отключат нашу пиратскую транс-ляцию.

Хорошую передачу, конечно, за это время не сделать, но нам не нужны ни свет, ни музыка, ни зрители. Нам необходимо сказать всем правду – и будем надеяться, что волнения прекратятся, Индия перестанет набивать рот чоле бхатуре[207] и шафрановым дерьмом и поверит нам.

– Мы ставим жизни этих людей, ваших коллег, под угрозу, – заметила Бхатнагар, генерал в джинсах, перед началом работы, – поэтому наша основная задача – обеспечить их безопасность и в случае чрезвычайной ситуации вывести из здания. О них мы должны подумать в первую очередь.

Мы кивнули. По-моему, в первый раз за все время мы были серьезны.

К пяти начали съезжаться наши злосчастные коллеги, и скука их моментально сменялась удивлением, когда мы с Бхатнагар хватали одного за другим за руку, уводили к Руди в гримерку и говорили, что нам от них нужно. Руди раздавал еду и напитки, тоже пытался объяснить ситуацию и отбирал телефоны.

Зовите-меня-Ник и зовите-меня-Сид таращились на нас как бараны, и изо рта у них капала слюна.

– Да ладно? – твердили они. – Да ладно? Да ладно, чувак?

– Вот именно, чуваки, – отвечал Руди.

Всего приехали десять человек: оператор, видеоредакторы, гримерша в расстроенных чувствах, которая плакала не переставая и повторяла: как не стыдно отнимать у детей мать.

– Злодеи вы, злодеи, – причитала она. – Подумать только, а я еще угощала их домашним мурукку![208]

Руди расхаживал среди коллег, пытался их ободрить. Но вид у него был изможденный, нервный и унылый.

– На самом деле меня все ненавидят, – сказал он тихонько, когда я через час зашел в аппаратную с закусками из торгового автомата. Я сторожил двери между нашей частью студии и остальными помещениями. Вокруг никого не было, разве что в кабинете спутникового вещания сидела Бхатнагар. – Они со мной любезничали, потому что я босс. Просто притворялись.

– Да ладно тебе, босс, – возразил я. – Притворялись – слишком жестокое слово.

– Блин, – продолжал Руди, – если нас в ближайшие несколько дней не прикончат, я обязательно буду вести себя вежливее. – И он показал оттопыренные большие пальцы проходящему мимо зови-меня-Сиду.

Пока что все шло гладко. До эфира оставалось полчаса. Прия сканировала документы. Зови-меня-Ник рисовал графику в фотошопе и плакался, что надо было поступать на юридический факультет в Северной Каролине, а не возвращаться на эту богом забытую родину.

В новостях о событиях на международной телестудии Дели не было ни слова. Глядишь, все у нас получится.

Без пяти семь мы уже были на местах. Ведущий в наших мониторах сообщил, что скоро начнется повтор «Зажигательных детских танцев», потом экран погас, и ведущий извинился за технические проблемы.

Бхатнагар удалось остановить повтор. У меня зазвонил телефон.

– Мы готовы, – сказала она.

Я хлопнул по плечу сидящего передо мной угрюмого техника, и он щелкнул выключателем. Трансляция возобновилась, и в мониторах появился Руди на фоне зеленого экрана.

– Народ Индии, – серьезно произнес он, – я стал жертвой преступного сговора, который устроил наш бывший продюсер Шашанк Оберой. Он похитил нас ради выкупа. Не верьте, что я мошенник и пакистанский шпион: это все ложь! Я скажу вам правду.

На зеленом экране загорались графики, на которые накладывались таблицы. Неплохо для двух часов подготовки, когда над твоей головой фактически занесли латхи[209].

Руди держался великолепно. Он излучал искренность и обаяние, которое прежде покоряло сердца домохозяек. Лицо немного осунулось, резче обозначились черты. Но выглядел он хорошо. Идеальный сынок, попавший в беду, умолял мать о помощи. То-то сейчас женщины, должно быть, рыдают в гостиных, звонят подругам: «Скажи мужу, чтобы выключил свой крикет, и срочно смотри 114 канал. Там показывают этого мальчика, Руди, уму непостижимо, что он рассказывает, правда, Манека, он такой милый, так бы и задушила его в объятиях?»

Настоящая честность утомляет. То ли дело честность на грани правды и лжи: на ней стоит мир.

Руди разыграл все как по нотам. Чуть запинался, не мог унять дрожь в руках, но сказал все, что должен был. Молодчина.

Мы почти закончили. Он как раз собирался с силами для финального рывка, я кричал в монитор: «Почти готово, босс, почти готово, прекрасно».

К несчастью, через шесть минут трансляцию прервали.

– Дамы и господа Индии, я, Рудракш Саксена, Мозг Бхарата, умоляю вас поверить мне. Я всегда говорил вам правду. Я старался делать, что мог, в меру своих ограниченных спосо…

И экран потемнел.

Нас отключили.

– Сделайте что-нибудь! – раздалось у меня в ухе: это Бхатнагар кричала на техников. Прия лихорадочно искала информацию в компьютерах, на серверах, в программах, листала техническую документацию – пыталась возобновить вещание.

– Нам бы еще минутку, – вздохнул Руди. – И все. Я их убедил. Я их убедил.

Мы оказались бессильны.

Все было кончено.

Руди опустился на пол. Его запал иссяк. Прия закрыла ноутбук, взяла меня за руки.

– Понятия не имею, что дальше, – призналась она.

И тут мы услышали мегафоны.

Я рванул к выходу из студии.

Пистолеты. Щиты. Дубинки. Сигареты. За мешками с песком, уложенными в пятидесяти футах от двери студии, стояла полиция Дели.

Вот черт.

Нас окружили. Вертолеты в небе над студией взбивали лопастями вечерний смог.

Как они успели сюда добраться? Ведь трансляция едва закончилась?

Я бросился обратно в студию, к Руди, который трясся, как яйца в трусах. Я обвел взглядом коллег.

И увидел его. Один оператор жуликовато отвернулся. А на жуликов у меня чутье. Я заметил, что его карман подозрительно оттопыривается. Я догадался, что случилось. Подошел к нему, протянул руку. Этот лунд, не скрываясь, протянул мне телефон.

– Извини, брат, – сказал он.

Я поспешил сунуть телефон в карман джинсов, но не успел.

– Ах ты черт, – сказал у меня за спиной Руди. – Я не забрал у него телефон. Господи, это я виноват.

Он изумленно огляделся. Закрыл лицо руками, пряча слезы.

– Я впервые захватил заложников, – продолжал он, – я замотался, устал, я вообще не соображаю, что делаю. – Он закричал: – Я ни хрена уже не соображаю!

И расплакался.

Я снова вспомнил, что он еще подросток, подошел и обнял его – крепко, как в метро.

– О’кей, босс, о’кей, босс, – произнес я, добавил, что горжусь им, что с таким делом не каждый восемнадцатилетний справится, а он вот смог, он замечательно выступил перед камерой.

Снаружи полиция в мегафон выкрикивала оскорбления и счет в крикете.

– Сдавайтесь, ваш безумный заговор раскрыт, – проревел чей-то голос. – Вам никогда не победить.

Что мне делать? Что мне делать? Я огляделся в поисках ответа. И заметил Обероя.

– Да пошло оно все к черту, – сказал я и потащил его к двери так проворно, что никто опомниться не успел. Оберой послушно шагал.

Меня догнала Прия.

– Я с тобой, – заявила она.

За дверями студии, за мешками с песком стояли десятки полицейских.

Я подобрался к выходу, прикрываясь Обероем, и открыл дверь.

– Дайте нам пройти, – крикнул я. – Не подходите. У нас заложник! У меня пистолет.

Я выхватил из кармана зажигалку и помахал ею. Прия присела на корточки чуть поодаль: силы оставили ее. Я же был полон энергии и воодушевления – а может, просто притворялся, изображал полицейского из какого-то фильма – три дня до отставки, плевать я на все хотел, что-то типа того.

– Не подходите! – повторил я. – Или мы убьем Шашанка Обероя!

– Это еще кто? – крикнул чей-то бестелесный голос.

Вы бы видели выражение лица Обероя. Я хотел было сфотографировать, но оно и так врезалось мне в память. У него задрожали губы, словно он вот-вот расплачется. Прелесть что такое.

– Мы пристрелим его, так что лучше пропустите нас немедленно! Иначе смерть Шашанка Обероя будет на вашей совести!

– Сэр, мы не знаем, кто это! Вы враги нашего народа! Сдавайтесь! Выходите с поднятыми руками!

Мы не сдались.

– У нас пистолеты! – повторил я, чтобы до них наконец дошло. Внутрь никто не рвался. Кто знает, какое еще оружие есть у этих пакистанцев?

Французы называют это impasse[210].

Мы отпустили бывших коллег. Пресса нам этого не простит. Руди стоял в вестибюле и прощался с каждым.

– Молодчина, – говорил он одному. – Отличная работа, – это уже другому. – Вы прекрасный заложник. Передавайте привет жене.

На прощанье зови-меня-Сид послал Руди на хер, а следом за ним и зови-меня-Ник. Исключительно любезные ребята.

В конце концов в здании студии остались только Прия, Руди, Бхатнагар и мы с Обероем, который смахивал на сбитое животное, что валяется на обочине с выпущенными кишками. Непонятно, кто это вообще – собака, кошка, теленок, – видно лишь, что лапы у него скрючены, глаза остекленели, а в брюхе, как сумасшедшие, трахаются мухи и откладывают личинки.

* * *

Всю ночь мы просидели в приемной в окружении горшков с растениями и пластиковых ковров, из которых устроили импровизированные баррикады. Наконец настало утро.

Полиция явно не собиралась заходить в здание. Мы смотрели по телевизору интервью с командирами. При виде каждого Бхатнагар закатывала глаза и говорила: «взяточник» или «лентяй», но чаще всего – «жирдяй».

Для полицейских настал звездный час. Пиарься не хочу, изображай стража порядка (после того, как не сумел сдержать волнения по всей стране). Может, кто-нибудь из них потом даже напишет книгу – «Дни в аду: как я участвовал в осаде телестудии», или будет проводить телеинтервью, чтобы заработать денег на новую кухню или на переезд в Сакет[211], где живут все важные персоны.

Днем наконец проснулись и подтянулись студенты. Полицейские не мешали, вообще ничего не делали, только общались с журналистами, серьезно и важно похлопывая себя по пузу.

Студенты нас поддержали – кричали, чтобы мы сидели на месте и не выходили. Сказали, что мы герои и не имеем права поддаваться таким простым потребностям, как голод, желание помыться и не быть изрешеченными пулями.

Полиция любезно пропустила их за баррикады: пусть все идиоты будут с одной стороны, чтобы телезрители лучше оценили масштабы происходящего.

Как же мы задолбались! Ходили к торговым автоматам, причем платили за каждую мелочь, потому что Анджали Бхатнагар не потерпела бы вандализма, нет, сэр, и ели консервированный нут из студийного буфета – по сто ганди за банку, прикинули мы.

Бхатнагар день-деньской вела в глубине студии долгие серьезные телефонные беседы, мы же с Прией сидели за диванами, говорили друг другу то, что должны были сказать, да время от времени махали камерам и смеялись, когда умельцы читали по губам, что мы якобы обсуждаем, как захватить вертолеты и удрать в Пакистан.

– Я больше никогда не устроюсь на работу, да? – спрашивала Прия.

– Видимо, да, – отвечал я.

– Эх ты, большой мужчина, ты же должен меня утешать, говорить, что меня завалят предложениями. Какой из тебя получится муж?

– Тебя непременно завалят предложениями, дорогая, – повторял я.

– Спасибо, дорогой, – отвечала она.

Мы держались за руки и размышляли о будущем, которого может не быть.

С каждым вновь прибывшим студентом полицейские радовались все больше: тем масштабнее будет зрелище, когда они наконец решатся действовать – несколько десятков бравых офицеров, тонкая коричневая лента против толпы провонявших марихуаной, покусанных клопами юнцов с сальными космами. Операторы готовили рапид-камеры, чтобы снимать, как ломают кости и кричат от ярости.

Оберой совершенно пал духом. Я никогда не видел его таким. Мы даже перестали над ним стебаться, до того плохо он выглядел.

Через два дня у нас кончилась еда.

От голода Руди, должно быть, совсем голову потерял, потому что решил самостоятельно положить всему конец.

– Это я во всем виноват, – заявил он и попытался вырваться на улицу. – Я должен заплатить за то, что сделал, – выкрикнул он, но я отпихнул его от двери.

Прошло еще два дня, наши губы растрескались от жажды, мозги отупели от скуки, но в конце концов нам удалось уйти.

Придумала все Бхатнагар. Ей удалось-таки договориться с начальством. Я слышал, как она до ночи ругалась по телефону, и на пятый день чего-то добилась. Подошла к нам, объяснила, что вся эта ситуация тяготит ее боссов, и велела следовать за ней.

Мы вышли из студии. Мы поверили Бхатнагар. Просто взяли и вышли. Вдохнули свежий воздух. Протестующие встретили нас странными взглядами. Мы прошагали мимо них. Они не знали что делать.

Мы подошли к мешкам с песком, а нас так и не пристрелили. Считай, мы победили.

Инспектор полиции покачал головой и крикнул подчиненному:

– Скажи телевизионщикам, чтобы ушли минут на пять. – И подошел к нам.

– Что происходит? – спросил он. – Вы террористы. Идите в здание, или мы будем стрелять.

– Я старший следователь, – ответила Бхатнагар. – Я разговаривала с боссами. Все кончено. Мы выходим. Можете нас задержать. И хватит выпендриваться перед камерами.

И она прокричала ему что-то о воде и еде.

– Вам нужна рукопашная? Вам нужна красивая картинка для камер? – спросила она. – До Дивали два дня, идиот. Сегодня премьера нового фильма с Шах Рукхом. Кто на нас смотреть-то будет? Кому мы интересны? Задержите нас, и дело с концом. Студентов отправьте по домам. Позвоните начальству. А с нас хватит.

Она скрестила руки на груди и смерила инспектора взглядом. Он покачал головой и отошел в сторону. Видно, еще не привык к новому типу индийской женщины.

Мы стояли в тени полицейского фургона, коричневого, как навоз.

Сил ни у кого не осталось. Нас шатало, мы хлестали воду, как верблюды, и надеялись, что Бхатнагар права.

Оберой обезумел от страха. Трясся, как муниципальное здание, выстроенное на песке. Жадно пил воду, не сводил глаз с полицейских, прятался за нас, то и дело звонил кому-то и в панике говорил: «Пожалуйста, сэр, вы должны мне помочь, меня похитили пакистанские шпионы».

Полицейские на это только хмыкали. Никто не обращал на него внимания.

Чуть погодя вернулся инспектор.

– Арестовать их, – велел он. – Но не бить.

Бхатнагар удовлетворенно кивнула. Она сделала свое дело.

Мы протянули руки, чтобы на нас надели наручники.

Никто не сказал ни слова.

А потом нас повезли в тюрьму.

Двадцать один

В суде творился какой-то кошмар. Я вообще не понимал, что происходит.

Двенадцать сторон судились друг с другом из-за ущерба, и каждая старалась привлечь внимание; вдобавок против нас выступало государство – за то, что мы спровоцировали беспорядки, за все похищения, избиения, захват телестудии, ну, в общем, вы поняли, за все эти крутые киношные штуки.

Можно подумать, мы стали американцами – судимся, пишем бумаги, вместо того чтобы эффективно решать вопросы, как в старые добрые времена, угрозами, вечными проклятьями и убийством родственников врага.

Личные судебные дела до сих пор не закрыты, так и лежат в папках документов, подлежащих рассмотрению в каком-нибудь муниципальном суде, принося прибыль моим адвокатам. Раз в несколько месяцев они присылают мне толстые конверты со счетами, официальными обвинениями и требованиями передать суду аппаратуру.

Обвинения в шпионаже в пользу Пакистана исчезли, словно по волшебству. Оказалось, Народная партия уже не верит россказням некоего телепродюсера, покрывшего себя позором. Все притворились, будто ничего не произошло, и бац! – обвинения предъявлять не стали, и СМИ с нескрываемой радостью похоронили эту историю.

Думаете, хоть кого-то из шафрановых это смутило? Хоть один из политиков пострадал от последствий? Думаете, народ запомнил, как несколько дней подряд бунтовал из-за какой-то там шпионской истории?

Ошибаетесь.

Обероя отпустили как ни в чем не бывало. Он скрылся. Наверное, ездит сейчас по миру, покупает дорогие солнечные очки, рекламирует проекты телевикторин каждому, кто готов его слушать, и избегает людей по имени Рудракш.

Пусть я вел себя как дурак.

Что бы я ни говорил об Оберое, его друзьях-политиках, отношениях между классами, но я хотя бы поступал как зрелый, ответственный человек. Прошлое прошло. У меня была невеста. Я трудился на благо международных отношений и собственного обеспеченного будущего.

Я позволил себе мечтать.

Никогда так не делайте, друзья. Не думайте о будущем. Живите одним днем, как учит нас дхарма и двойная бухгалтерия. В будущем всегда найдется тот, кто захочет вас поиметь, и, увы, не в хорошем смысле.

Меня выпустили под залог. Я полагал, что все сойдет мне с рук. Перебрался к Прии, планировал съездить в Ахмедабад познакомиться с ее родителями, подумывал возобновить выпуски викторины.

Поэтому, когда меня арестовали за мошенничество на экзаменах и разлучили с любимой женщиной, я почувствовал себя полным идиотом.

Полицейские явились утром, через две недели после окончания осады. Я сперва решил, что инспектор заглянул выпить чаю и уточнить какие-то подробности, но он вручил мне судебную повестку, и мир мой развалился на куски.

Меня отвезли в участок, втащили в душную комнату, кишевшую полицейскими. И зачитали обвинение.

Рамеш Кумар. Мошенничество на экзаменах. Максимальная мера наказания – пять лет тюрьмы.

Бхатнагар не подкачала. Она четыре дня сражалась за меня в душном зале, битком набитом адвокатами, мелкими клерками и секретарями, которые записывали каждый комариный писк.

Вид у нее был деловой и сосредоточенный. Форма отглажена до хруста, прическа волосок к волоску.

Четыре дня она пыталась меня отбить. И без толку. Было ясно, что меня посадят. Они нашли бывших моих клиентов, которые охотно дали показания. Распечатки звонков. Электронная переписка.

В последний день, когда заседание завершилось и все потянулись к выходу из зала, мы с Бхатнагар посмотрели друг другу в глаза.

– Прости, что не сумела помочь, Рамеш, – проговорила она, когда последний помощник инспектора наконец перестал на нас таращиться и вышел. – Мои боссы. Им нужно было найти виновного. Я пыталась их вразумить. Но ты оказался идеальным кандидатом.

«Да у меня всю жизнь так», – подумал я.

Если бы снимали фильм, там была бы Прия, и она крикнула бы Бхатнагар: «Они не имеют права! Так нельзя! Он же вам помогал!», и Бхатнагар бросилась бы к боссам, заставила бы их изменить решение, и на этих кадрах вступила бы испанская гитара, а за ней – детский хор.

Но увы.

У меня были лучшие адвокаты – все благодаря Руди.

К нему у меня никаких претензий. Из Норвегии вернулись его родители, целые и невредимые, загорелые и благоуханные, они слыхом не слыхали про всю эту историю с Пакистаном, сказали сыну: брось его, пусть гниет в тюрьме, но Руди не послушался. Он заглянул ко мне в конвойное помещение и пообещал сделать все, что в его силах.

Мои адвокаты – смуглые, с английским акцентом – казалось, готовы устроить геноцид, лишь бы меня вытащить.

Но этого оказалось мало.

Боссы Бхатнагар решили меня уничтожить. И она не сумела им помешать, как ни пыталась.

* * *

Меня посадили в тюрьму. Седовласый судья прикрикнул на журналистов, чтобы замолчали, и, видимо, тем самым исчерпал остатки своего здравого смысла, потому что потом он нанес мне последний удар – хриплым надтреснутым голосом зачитал приговор:

– Рамеш Кумар, за неоднократное мошенничество я приговариваю вас к году тюрьмы.

И стукнул молотком. Вспышки фотокамер, точно сполохи молний. Мои адвокаты на западный манер пожимают мне руку и садятся выписывать чеки себе на новые виллы, а я стою один. Потом охрана меня уводит.

Когда меня выводили из зала, кто-то из присутствующих заплакал. Какая-то старуха. И все оглядывалась – не обратил ли кто внимания. Наконец к ней подошел репортер, и она рухнула ему на грудь. Уж не знаю, какой дальней родственницей подсудимого она притворялась.

Меня посадили в тюрьму. Только меня, больше никого. Ха-ха-ха!

Где-то на небесах Клэр ела булочки и посмеивалась: «Расплата за грехи, jeune homme[212], расплата за грехи».

Народная партия мне отомстила. Страна мне отомстила. Система мне отомстила. Слишком уж многих я выставил дураками, вот они и отомстили.

Руди не тронули. Он же не сделал ничего плохого.

А то, что он победил на Всеиндийских, так я тут ни при чем. Разве способен уличный мальчишка занять первое место на благородных Всеиндийских экзаменах, величайших в мире? Несомненно, Рудракша Саксену обвел вокруг пальца какой-то мерзавец-посредник из низшей касты, который посулил ему золотые горы. Где уж невинному парнишке из касты брахманов раскусить такого подлеца!

Единственный его грех в том, что он оказался слишком доверчив.

А значит, может снова рекламировать микроволновки, дал и липосакцию.

Вся моя жизнь уместится в абзац на его страничке в Википедии.

В тюрьме мне пришлось несладко, я вас уверяю. Руди выложил кучу денег, чтобы уголовники оставили меня в покое. Сам-то я никто, но я же менеджер Рудракша Саксены. Ну как такого не пощупать – мол, деньги гони.

К счастью, я не потратил ни гроша из собственных средств. На меня подавали иск за иском. Родители всех детей, которые за последние десять лет завалили Всеиндийские, пытались поживиться за мой счет. Руди добился, чтобы все эти дела закрыли. Это обошлось ему в круглую сумму, но он зарабатывал столько, что не расстроился.

Несколько раз меня навещала Прия.

В первые ее визиты мы почти не разговаривали.

В последний раз она сказала мне, что будет ждать, но кого она обманывала? Она любила родителей. Они никогда не отдадут ее за такого, как я. Она современная и независимая, но они – ее родная кровь, они для нее важнее, чем я, и они никогда не примут преступника в семью.

Я просил ее больше не приезжать, объяснял, что в стрессовой ситуации влюбиться легко, но это не настоящее чувство, просто нам в трудную минуту захотелось зацепиться хоть за кого-нибудь.

Может, так оно и было. Прия плакала.

В последний раз я посмотрел ей в глаза – она сидела напротив меня за столом – и увидел то, ужаснее чего быть не может. Я увидел бесконечную любовь. Она никогда меня не бросит. Она погубит себя, свое доброе имя, семью, будущее, но не уйдет.

И тогда я ее обманул.

– Бхатнагар предупредила, что теперь ее боссы возьмутся за моих сообщников. Они не остановятся, Прия. Думаешь, все кончено? Если мы не расстанемся, они примутся за тебя, потом за твоих родителей и за всех твоих знакомых.

Она покачала головой.

– Врешь.

– Помнишь, я обещал, что не стану тебя обманывать? В тот день, когда признался в любви. Один раз обману – и все кончено.

– Помню, – ответила она.

– Ты не имеешь права жертвовать собой ради меня, Прия. Образумься. Пойми, так будет лучше.

Я подошел и обнял ее в последний раз. Потом суну денег охране. Моя щека намокла от ее слез.

Она обещала вернуться, сказала, что будет бороться, но улыбка ее погасла, взгляд затуманился. Она присылала мне письма, я не отвечал. И обрадовался, когда она перестала писать.

Я безумно по ней тосковал. Иногда меня так и подмывало написать ей, признаться в любви, предложить – давай убежим, и черт с ними, с твоими родителями, черт с ней, с традицией. Захотят увидеть внуков – передумают.

Но я уже обманул ее. Я сочинил идеальную ложь. И уничтожил наше будущее.

Умница, правда?

В тюрьме мне не раз грозила опасность. Как обычно – в неожиданно опустевшей душевой, или на кухне, где на плите булькает чан с водой, во дворе на прогулке, где в толпе заключенных легко получить ножом в бок. Я был знаменитостью. Я был шпионом. Я был звездой.

Руди выложил круглую сумму, так что в камере нас было только двое, а не пятнадцать человек, как обычно. Потом ему снова пришлось платить: на меня напали. Я, видите ли, балованный, точно с Запада. Подумать только, двое в камере! Это же против Вед.

Обычно люди утверждают, будто бы в тюрьме много читали, и книги по древней философии и истории религий изменили их жизнь. Я же в основном старался не нарваться на нож. Раз в день принимал душ. Питался маслянистыми чапати и жидким далом.

Как-то раз ко мне пришел посетитель.

– К вам какой-то человек из «Честного чая», – сказал охранник.

Оказалось, это мой гребаный папаша.

Выглядел лет на десять моложе, чем в нашу последнюю встречу. С ним пришел какой-то мужичок с камерой в обнимку.

– Рамеш, – сказал отец.

Пальцы его по-прежнему крючились клешней, но в целом он округлился и лучился самодовольством.

– «Честный чай»? – спросил я. Семь лет не виделись, и это первое, что я сказал отцу.

Он подленько ухмыльнулся и опустился на койку возле меня.

– Аллитерацию белым проще запомнить. Все знают «Честный чай», – пояснил он. – Такая история! Он батрачил за чайным лотком, чтобы сын учился в монастырской школе, но потом его сын исчез, и теперь он помогает другим детям старого Де…

– Это еще кто? – я указал на его спутника.

Папа так увлекся похвалой самому себе, что мне стало ясно: явился он неспроста.

– Он из какого-то американского онлайн-кинотеатра. Им нужно больше добрых фильмов с национальным колоритом, типа того, про старика-японца, который готовит суши. Пракаш-бхай, выключи камеру. И удали эту сцену, – он затрясся от хохота.

– Ничего доброго я тут не вижу, – сказал я.

– А какое получилось бы окончание, а? Он помогал бедным детишкам Дели, а теперь должен помочь давно потерянному сыну.

– И где же ты был полгода назад?

– Тогда я еще не заключил контракт с телевидением, – ответил он.

Я скрестил руки на груди, уставился в пол.

– Я хочу тебе помочь, – он коснулся моего плеча, и я изо всех сил постарался не вздрогнуть, как когда-то. – Расскажем им красивую сказочку. Ты ввязался в это ради денег. Я пришел и спас тебя. Ты снова добьешься успеха.

Он понял, что я не хочу иметь с ним дела, пусть мы и не виделись семь лет.

Мы смотрели друг на друга. Он явно не собирался уходить.

– Папа, давай поговорим о наших чувствах, – произнес я.

Сработало. Он тут же свалил.

– Позвони, когда выпустят, – бросил он на прощанье.

Я не стал ему звонить.

Мне надоело врать. Надоело отделываться полуправдой. Я заслужил наказание. И приму его как мужчина.

Еще через полгода меня выпустили.

Перед уходом мне вручили бумажку, на которой было написано, что они надеются, я стану полезным членом общества и больше к ним не попаду. У меня были деньги и больше ничего. Я словно заново родился.

У ворот меня поджидала машина Руди.

Журналисты меня не встречали. Меня велено было забыть.

Я спрятался в прежней своей квартире. Каждый раз, когда я забирал доставку готовой еды и по пути проходил мимо хозяина дома, он бормотал еле слышные оскорбления.

«Мозгобой» по-прежнему был популярен, даже больше, чем раньше. Продюсером стала Прия. Руди спросил, не хочу ли я с ней встретиться. Я даже ему не ответил.

Я торчал в квартире дни напролет, надеясь, что мир обо мне забудет.

Одно время я ностальгически подумывал исполнить старую мечту – открыть школу для детишек типа меня. Мы будем собирать дождевую воду, а на собраниях я буду говорить: «Я учу вас не ради знаний, а ради жизни», но потом отказался от этой идеи – все-таки мне не сорок лет. Так с чего бы в двадцать пять селиться в жопе мира с кучей плаксивых детишек? Да и для такой работы я слишком зациклен на себе.

Руди совершенно переменился. Никаких наркотиков. Никаких вечеринок. Никакой хрени.

У него появилась девушка, и я ему уже был не нужен. Она была милая. Предлагала мне остаться с ними. Но я понимал, что Руди нужна она, а не я.

И я уехал, не попрощавшись ни с кем.

* * *

Все эти годы я знал одно.

В Индии я пария – невозможно обмануть систему образования и остаться безнаказанным. А что индийцы любят больше всего на свете? Запад. А что Запад любит больше всего? Истории взлета, падения и возрождения. Покаяние. Прощение. И прочие христианские штучки. Да и папин приход в тюрьму подал мне мысль.

Чтобы Индия меня полюбила, мне нужно ее покинуть.

Меня всегда окружала религия.

Мечети и храмы, мой отец, Клэр.

Я получил деловую визу в США. Обычно судимым не выдают, но небольшая взятка сотрудникам американского консульства в Индии решает любые проблемы.

Я купил двадцать четыре акра земли в двухстах километрах к северу от Хьюстона, неподалеку от аэропорта и федеральной трассы. Выстроил главный дом с тремя спальнями, гостевой – с шестью комнатушками, такими тесными, что помещались лишь кровать да письменный стол. Купил фургон, завел веб-сайт и нанял домработницу-мексиканку, с которой познакомился в ближайшем магазинчике; я предложил ей в два раза больше, чем она зарабатывала там, и она мигом согласилась. Три раза в неделю она готовила мне тамале.

Сперва дела шли вяло. Сайт был неинтересный. Отзывов клиентов у меня не было. Вдобавок «Нетфликс» показал передачу про индийские культы, так что жители Бруклина побаивались связываться с такими, как я.

А потом клиенты хлынули потоком.

Чета пенсионеров. Немецкий турист, путешествующий по южным штатам. Руководитель компании по производству матрасов, переживший нервный срыв. Мы сидели вокруг костра, ели вегетарианское чили под звездным небом и говорили о том, куда привела нас жизнь. Дни наши проходили в молчаливых размышлениях, прогулках по территории. Мы чинили заборы и занимались легким физическим трудом.

Я купил коров, лошадей, отправлял их пастись. Все по Ведам.

В Техасе едят барбекю, стреляют из пистолетов и ездят на джипах, как в какой-нибудь пародии на Америку. Я поддерживал добрососедские отношения с местными христианами, которые наведывались ко мне, дабы убедиться, что я не завербую их дочерей-подростков в сексуальное рабство. Потом они даже пытались обратить меня в христианство.

Через год от клиентов не было отбоя.

Новости о странном молодом индусе, у которого не хватает мизинца и который открыл в Техасе ретрит, но при этом – вот чудо! – никого никуда силой не тащит, разлетелись мгновенно.

«Съезди-ка посмотри, что там такое, Оливия, Ханна, Рейчел, покопайся в грязном белье», – говорили редакторы.

Я стал знаменитостью. Им казалось, что я слишком хорош и так не бывает. Однако я всех убедил. Я не скрывал прошлого. Мне случалось причинять людям боль. Но я старался исправиться.

Журналы, веб-сайты для белых миллениалов, которые с уважением относятся к представителям всех рас, телепередачи – все они накинулись на меня как хищники. А на выходные я бесплатно приглашал к себе влиятельных блогеров.

Дисциплина у меня была железная. Никакого дуракаваляния. Только гулять, разговаривать, работать, поститься.

Я отрастил волосы. Стал носить оранжевое, как шафрановые. Поднял цены, сперва до пятисот долларов в неделю, потом до тысячи; еще я всегда бесплатно пускал к себе бродяг, беспризорников, случайных гостей. Поставил неподалеку от дома палатки с обогревателями на солнечных батареях и душами с дождевой водой. Наши прогулки продолжались по три часа. Мы подкрепляли силы ритуально очищенной минеральной водой. Телефоны я отбирал. Мы беседовали о прощении и о том, что главное – быть верным себе настоящему.

Я завел аккаунты в Инстаграме, Твиттере, Фейсбуке, но хранил загадочность. Снимал высокохудожественные фотографии: руки соприкоснулись в пыли, следы ног на песке, угли костра в сумерках. А рекламу мне делали СМИ. Я принимал гостей, руководителей и менеджеров среднего звена, наставлял их на путь самосовершенствования. К концу недели они сияли от благодарности, тяжелой работы и душевного спокойствия. Я заставил их вырубить кустарники и поставил там еще палатки. На ужин мы подавали веганские буррито и за вечерними разговорами разрешали выкурить косячок-другой псевдогималайской травы.

Я купался в деньгах.

Понятия не имею, почему еще не все индусы взялись за это дело. Белые же буквально напрашиваются.

При этом мне даже не приходилось прибегать к мистике. Люди мне сами все рассказывали, без вопросов. Я злился, когда меня называли «гуруджи». «Зовите меня просто Рамеш», – говорил я. Богатые американцы чувствуют себя виноватыми буквально во всем подряд и отчаянно нуждаются в том, чтобы их простили. Я говорил, что все мы ищем прощения, не только вы, но и я тоже, и мы обнимались в розовом свете зари.

Белые вам все сами о себе расскажут. Странно – почти всю жизнь скрывают, что думают на самом деле, но стоит им наконец открыться, и они выкладывают о себе вообще все. Дети, секс, психические расстройства, инцест, изнасилования, наркотики, жестокие родители. Мы слушаем, мы плачем, мы прощаем.

Вскоре обо мне стали писать и в индийских газетах, присылали ко мне подозрительного вида журналистов и журналисток, всяких Шарма и Пателей. От их акцента у меня горели уши.

В Индии выходили статьи обо мне. Разумеется, я их читал: у меня же, в отличие от моих постояльцев, есть вай-фай. Я понял, что меня вот-вот простят. Правда, тогда мне уже было все равно.

Я понял, что совершенно не думаю об Индии, не мечтаю, что она молча примет меня, и уже казалось бессмыслицей, что когда-то именно ради этого я переехал в Америку.

Кого вообще волнует, знают тебя в Индии или нет?

По утрам я приветствовал гостей поклоном, они в ответ кланялись мне, мы произносили «Ом!», и этот звук разносился над равнинами, потом я подавал им сваренный Жозефиной суп, и мы вкалывали до седьмого пота, чувствуя, как из нас выходят грехи.

Скука невероятная.

В Техасе пиздец как жарко. Выйдешь на равнину, увидишь коров на водопое, буйволиную траву – и такое чувство, будто очутился в Индии будущего, лет через сто, где все уже мирно, утробы перестали извергать детей и люди уже не убивают друг друга.

Хотя какие там сто лет.

Здешние индусы говорят странными, нелепыми гнусавыми голосами (боюсь, и я со временем тоже начну так гнусавить), ходят в ковбойских сапогах и широкополых шляпах, едят говядину и голосуют за республиканцев. Они заглядывают в мой магазинчик за целебными самоцветами, статуэтками Ганеши и рисом из Дехрадуна[213]: их притягивает моя слава. Дочери их учатся на врачей, красят волосы в разные цвета, смотрят вам прямо в глаза и не дают себя в обиду.

Ко мне даже обещал приехать Руди с женой. Хочет привезти съемочную группу. Великое воссоединение. Домохозяйки утонут в слезах.

Спасибо, папа. Спасибо, Клэр. Спасибо, Руди. Спасибо, Анджу, Абхи и Прия.

Все-таки я добился, чего хотел.

Примечания

1

Сарасвати – в индуизме богиня мудрости и красноречия. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Дивали – праздник огней, символизирующий победу добра над злом.

3

Дхаба – придорожная закусочная.

4

Шах Рукх Кхан (также Шахрух Хан, р. 1965) – индийский киноактер, продюсер и телеведущий, «король Болливуда». Прити Зинта (р. 1975) – индийская киноактриса, звезда Болливуда.

5

Кичри – блюдо из тушеного риса с машем, специями и овощами. Зд.: мешанина.

6

То есть купюр с портретом Махатмы Ганди.

7

Престижный район в южной части Дели.

8

Кули – наемные работники.

9

То есть 40 миллионов индийских рупий (1 крор = 10 миллионов).

10

Расгулла – популярное индийское лакомство, творожные шарики в сиропе.

11

Вассар-колледж – частный университет в г. Покипси, штат Нью-Йорк, США.

12

Речь о череде самоубийств сотрудников компании Foxconn, после которой все здания на территории, а также лестничные пролеты были затянуты сетками.

13

Стипендия Фулбрайта – стипендиальная программа, которая позволяет получить финансирование для обучения по программам магистратуры и аспирантуры в вузах США.

14

1 лакх = 100 000 рупий.

15

«МакКинси» и «БиСиДжи» – международные консалтинговые компании.

16

Бывшая столица средневекового государства Чандела (IX–XIII вв.), ныне объект Всемирного наследия ЮНЕСКО и популярная туристическая достопримечательность. Стены здешних храмов украшают эротические каменные скульптуры и рельефы.

17

Огромный подземный торговый комплекс в Дели.

18

Зд.: сынок (хинди).

19

То есть «дядюшка Си». Так обратился к председателю КНР Си Цзиньпину один китайский мальчик в видеоролике.

20

Брат (хинди).

21

Панир – свежий сыр.

22

Хера (хинди).

23

Пайса – разменная монета, сотая часть рупии.

24

Дурга – богиня-воительница, сражающаяся с демонами, защитница богов и мирового порядка.

25

TED – американский частный некоммерческий фонд, который проводит ежегодные конференции по технологиям, развлечениям и дизайну (англ. Technology, Entertainmentand Design).

26

Чапати – хлеб из пшеничной муки.

27

Неприкасаемые – низшая каста в Индии.

28

Гарам масала («гарам» на хинди значит горячий, «масала» – смесь) – смесь специй.

29

Индийская народная партия («Бхаратия джаната парти») – партия правого спектра, одна из двух ведущих общенациональных партий Индии.

30

Хавели – особняки, в которых жили и торговали зажиточные купцы, преимущественно мусульмане, на территории современной северной Индии и Пакистана.

31

Хиджры – одна из каст неприкасаемых, «третий пол» (кастраты, трансгендеры, бисексуалы, гомосексуалы, интерсексуалы).

32

Детская книжка американского художника и писателя Эрика Карла (р. 1929).

33

Сачин Рамеш Тендулкар (р. 1973) – выдающийся индийский крикетист, один из лучших бэтсменов в истории крикета.

34

Садагоппан Рамеш (р. 1975) – индийский крикетист.

35

Вирендер Сехваг (р. 1978) – индийский крикетист.

36

Рахул Дравид (р. 1973) – индийский крикетист, один из лучших бэтсменов в истории крикета.

37

Жители штата Бихар.

38

Голгапа (пани пури) – традиционное индийское блюдо, небольшие шарики из теста, обжаренные в масле. Внутрь голгапы наливают бульон или кладут любую начинку.

39

Радж качори – лепешки с начинкой (например, из фасоли).

40

Бхарат – официальное название Индии на языке хинди.

41

Шальвар-камизы – традиционный индийский костюм, состоящий из брюк (шальвары) и рубахи (камиз). Бывает как женский, так и мужской.

42

Хануман – чтимое в индуизме обезьяноподобное божество.

43

Алу паратха – картофельная лепешка.

44

Ачар – мелко нарезанные овощи в маринаде со специями.

45

Крупная сеть ресторанов в Индии и других странах мира.

46

Один из основных финансовых, торговых и деловых центров в Нью-Дели. Здесь располагаются штаб-квартиры ведущих фирм.

47

Дахи бхалла – обжаренное во фритюре тесто, поданное в йогурте.

48

Гурдвара – сикхский храм.

49

Знаменитая сикхская гурдвара в Дели.

50

Самоназвание сикхов.

51

Дал – традиционный индийский суп-пюре из бобовых.

52

Алу гоби – вегетарианское индийское блюдо из картофеля и цветной капусты со специями.

53

Чандни-Чоук – один из старейших рынков Дели.

54

Соборная мечеть в старом Дели.

55

Индийские националисты.

56

Третья индо-пакистанская война – вооруженный конфликт, произошедший в декабре 1971 года из-за вмешательства Индии в гражданскую войну в восточном Пакистане.

57

Локхид F-104 «Старфайтер» – одно- или двухместный американский истребитель.

58

На месте современного Дели действительно было семь или восемь исторических городов.

59

Район в восточном Дели.

60

Подлипала (хинди).

61

Креатин моногидрат – спортивная добавка.

62

Округ в центральной части штата Бихар.

63

Синкансэн – сеть высокоскоростных железных дорог.

64

Галути – разновидность кебаба. Мясо для галути (на хинди это значит «нежный») сначала маринуют, потом перемалывают в мелкий фарш.

65

В 2013 году правительство Индии утвердило программу обеспечения малоимущих семей продуктами питания по карточной системе.

66

Гунда – наемный бандит (хинди).

67

Чана масала – блюдо из нута, тушенного в пряном соусе.

68

Бхел пури – блюдо из риса и овощей в тамариндовом соусе.

69

Гордон Гекко – персонаж фильма «Уолл-стрит» в исполнении Майкла Дугласа.

70

Голландская болезнь («эффект Гронингена») – негативный эффект, оказываемый укреплением реального курса национальной валюты на экономическое развитие в результате бума в определенном экономическом секторе.

71

Фиранги – европейцы, иностранцы (хинди).

72

Норман Эрнест Борлоуг (1914–2009) – американский агроном и селекционер, «отец Зеленой революции». Вывел множество высокоурожайных, устойчивых к полеганию сортов пшеницы.

73

Пятилетние планы экономического развития существовали в Индии с 1947 по 2017 г.

74

Аллюзия на Исх. 14:21 – «…И простер Моисей руку свою на море, …и расступились воды».

75

Счета домашних хозяйств – данные о располагаемых доходах, расходах, сбережениях, долгах и финансовых активах домашних хозяйств.

76

Модель ценообразования опционов Блэка – Шоулза определяет теоретическую цену на европейские опционы.

77

Зависимость доходности однородных финансовых инструментов от их сроков.

78

Аллюзия на Иез. 22:4 – «За это отдам тебя на посмеяние народам, на поругание всем землям».

79

Проверка академических способностей (Scholastic Aptitude Test).

80

Ублюдок (хинди).

81

Доса – тонкие, хрустящие блины из рисовой и чечевичной муки.

82

Нимбу пани (шиканджви) – пряный лимонный напиток.

83

Чат масала – смесь специй, которую обычно добавляют в блюда из фруктов (например, салаты).

84

Лидер, вожак, политик (хинди).

85

Ладду – индийский десерт – шарик из гороховой муки, топленого сливочного масла с орехами, кокосовой стружкой и сладкими специями.

86

Алкоголь (урду).

87

Зд.: ублюдок (хиндустани).

88

Ублюдок, дословно – выходящий из утробы (хинди).

89

Чат – традиционная индийская уличная еда – вариации на тему жареного теста с картофелем и прочими добавками.

90

Самоса – жареное или печеное тесто с овощной начинкой.

91

Садху – религиозный аскет, отрекшийся от мирской жизни.

92

Белые (хинди).

93

Зд.: вздор (хинди).

94

Благословение (хинди).

95

Зд.: Отлично, мой милый малыш (фр.).

96

10 миллионов рупий.

97

Район в центре Дели.

98

Бернадетта Субиру (1844–1879) – католическая святая, которой, по ее словам, являлась Дева Мария. Католическая церковь признала явления подлинными, и Лурд, где жила Бернадетта, стал местом паломничества.

99

Уличный торговец чаем (хинди).

100

Миллионер (хинди).

101

Бхаратнатьям – один из классических стилей индийского танца.

102

Пуджа – обряд поклонения богам, в данном случае Кали.

103

Имли – соус из тамаринда.

104

Курта – длинная рубаха без воротника свободного покроя.

105

Престижный район Дели с дорогими магазинами.

106

Риту Кумар (р. 1944) – известная индийская модельер.

107

Престижный район в южном Дели.

108

Джугалбанди – совместные выступления артистов, исполняющих солирующие партии на различных инструментах или голосом.

109

Тюрьма в Дели, одна из крупнейших в Азии.

110

Намкин – хрустящая смесь, в которую входят картофельная соломка, воздушный рис, орехи и бобы.

111

Зд.: малыш (фр.).

112

Бесан – сладкие шарики из нутовой муки.

113

Педа – популярный индийский десерт из сгущенного молока.

114

Джайкишан Какубхай Шрофф (р. 1957) – индийский актер, кинопродюсер и фотомодель.

115

Кулфи – индийское мороженое со специями.

116

«Братья Харди» – серия детских детективов, написанных разными писателями под общим псевдонимом «Франклин У. Диксон». Выходили с 1927 года.

117

Девушка-детектив, героиня серии детских книг, а также фильмов и телесериалов.

118

Район в центре Дели.

119

Торговая марка безалкогольных напитков компании Cadbury.

120

Алия Бхатт (р. 1993) – индийская актриса и певица.

121

Империя Маурьев – государство в древней Индии (322–187 гг. до н. э.).

122

Пехлеван – герой (хинди). Шахиншах – торжественный титул шаха.

123

Саут-Экстеншн (South Extension) – престижный район в южной части Дели.

124

Речь о Всемирном экономическом форуме.

125

Идиот (хинди).

126

Bigg Boss – индийская телепередача по мотивам реалити-шоу «Большой брат», придуманного голландским медиамагнатом и телепродюсером Джоном де Молом. Участники шоу живут в обособленном от внешнего мира доме, выполняют разные задания и выбывают каждую неделю. Победитель получает денежный приз.

127

Самбар – суп из чечевицы и овощей.

128

Нарендра Дамодардас Моди (р. 1950) – премьер-министр Индии с 2014 года.

129

Пограничный вооруженный конфликт между Индией и Пакистаном (1999 г.).

130

Дурум – мука из твердых сортов пшеницы.

131

Хануман-чалиса – короткая поэма-восхваление Ханумана, помощника Рамы. Автор – средневековый индийский поэт и философ Тулсидас (1532–1624). Для многих индуистов чтение Хануман-чалисы – часть ежедневной духовной практики (садханы).

132

Престижный район на юго-востоке Дели. Выстроен в 1960-х годах для отставных военных.

133

Статины – препараты для снижения холестерина в крови. Бета-блокаторы – лекарства, блокирующие действие адреналина на сердце.

134

К2 – Чогори, находится в горной системе Каракорум, на границе Кашмира и Синьцзян-Уйгурсуийского автономного района в Китае.

135

Мауна-Кеа – щитовой вулкан на острове Гавайи архипелага Гавайские острова, его высота от основания до наивысшей точки равна 10 203 метра.

136

Ашот Малхотра в 2007 году мошенническим путем приобрел земельные участки в Дели, предназначенные для расселения обитателей трущоб.

Тони Фернандес – генеральный директор AirAsia, в отношении которого в 2018 году было возбуждено уголовное дело по подозрению в коррупции.

137

Бхангра – народный танец и музыка Пенджаба.

138

Кайал – натуральный карандаш для подводки глаз и бровей.

139

Крепость XVI века на территории Дели. В последние годы там, помимо прочего, проводят театральные представления и концерты.

140

Зд.: дурак, идиот (хинди).

141

Пран Кришан Сиканд (1920–2013) – знаменитый индийский киноактер, один из главных «злодеев» Болливуда.

142

Амриш Лал Пури (1932–2005) – знаменитый индийский киноактер, часто играл злодеев.

143

Карром – настольная игра, «бильярд на пальцах».

144

Дхокла – несладкая вегетарианская выпечка из нутовой и рисовой муки, которую готовят преимущественно в штате Гуджарат.

145

Суматоха (хинди).

146

Яйцо (хинди).

147

Харидвар – город в индийском штате Уттаракханд, центр паломничества в Индии.

148

Мадхури Дикшит Нене (р. 1967) – популярная индийская актриса.

149

Маниша Коирала (р. 1970) – непальская и индийская киноактриса, продюсер, танцовщица в стилях бхаратанатьям и манипури.

150

Китайско-индийская пограничная война 1962 года из-за границ между бывшей Британской Индией и Тибетом (или, по одной из версий, из-за того, что Индия предоставила убежище XIV Далай-ламе, бежавшему из захваченного китайцами Тибета). В ходе конфликта Индия понесла тяжелые потери.

151

Падма Бхушан – третья из высших гражданских государственных наград Индии. Вручается правительством Индии как знак признания выдающегося служения нации в любой области.

152

Роти – круглые лепешки из муки грубого помола.

153

Зд.: долгих лет жизни (хинди).

154

Алу – картофель. Пав бхаджи – овощное рагу с поджаренными булочками.

155

Один из крупнейших вещевых рынков в Индии. Расположен в Мумбаи.

156

Самый высокий в мире кирпичный минарет. Находится в Дели.

157

Династия эмиров и султанов города Газни (современный Афганистан), правившая в 961–1186 гг.

158

Речь о разделе Британской Индии в 1947 г. на Пакистан и Индийский Союз.

159

«Ведическая математика» – книга, написанная индийским монахом Бхарати Кришной Тиртхой и опубликованная в 1965 г. Она содержит список математических методов, которые, по мнению автора, были взяты из Вед и предположительно содержат все математические знания.

160

Праздник Холи – индуистский праздник весны и фестиваль красок.

161

Зд.: ублюдок, мудак (хинди).

162

Зд.: придурок (хинди).

163

Махендра Сингх Дхони (р. 1981) – бывший игрок сборной Индии по крикету. Также выступал за команды других стран.

164

Мемсаиб – почтительное обращение к замужней европейской женщине в Индии.

165

Ласси – прохладительный напиток на основе йогурта.

166

Марка популярного изотонического напитка.

167

Индекс человеческого развития – показатель уровня жизни, грамотности, образованности и долголетия.

168

Хема Малини (р. 1948) – индийская актриса, танцовщица, продюсер.

169

Дупатта – длинный широкий шарф.

170

Зд.: недоумок (хинди). Дословно – сын совы.

171

Зд.: король обманщиков (хинди). Дословно – тот, кто убил тридцать человек.

172

Район в восточной части Дели, где находится одноименный базар – крупнейший в Азии вещевой рынок.

173

Район в центре Дели.

174

Обсерватория в Джайпуре, выстроенная в 1727–1734 гг. Памятник ЮНЕСКО.

175

Главный бахайский храм в Индии и соседних странах. Построен в 1986 г. в Нью-Дели.

176

Великий колесный путь – старинная дорога в Южной Азии длиной свыше 2500 км, проходит в том числе и через Дели.

177

Старый железнодорожный мост – двухъярусный мост XIX века, один из самых длинных и старейших в Индии.

178

Массачусетский технологический институт.

179

Наваратри (санскр. «девять ночей») – индуистский религиозный праздник, посвященный богине Дурги – Матери мироздания, в ходе которого верующие поклоняются девяти женским формам бога. Отмечается два раза в году, длится десять дней и девять ночей.

180

Харбуджа – дыня-канталупа.

181

Ноида – город в Уттар-Прадеше, часть агломерации Дели.

182

Идли – небольшие округлые паровые лепешки из черного маша и рисовой муки.

183

Ритик Рошан (р. 1974) – индийский киноактер.

184

Шарма – распространенная индийская фамилия.

185

Toyota Mark II Qualis – пятидверный универсал, выпускался с 1997 по 2002 г.

186

Усыпальница монгольского падишаха Хумаюна в Дели (XVI в.). Объект из списка Всемирного наследия ЮНЕСКО.

187

Аамир Хан (р. 1965) – индийский актер, режиссер, продюсер, телеведущий.

188

Акшай Кумар (р. 1967) – индийский киноактер и продюсер.

189

Город в районе Агра, штат Уттар-Прадеш. В 1571–1585 гг. – столица империи Великих Моголов. Ныне древний город – объект из списка Всемирного наследия ЮНЕСКО.

190

Жопа (хинди).

191

Индийский национальный конгресс – вторая по численности политическая партия в Индии, старейшая в стране. Рахул Ганди (р. 1970) – президент партии.

192

Катрина Каиф (р. 1983) – индийская актриса и модель.

193

Маленькая тюремная камера в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 года задохнулось множество оборонявших город англичан.

194

Корн-дог – жаренная во фритюре сосиска в тесте из кукурузной муки.

195

Гулаб джамун – традиционный индийский десерт, сладкие шарики из сухого молока и небольшого количества муки, обжаренные во фритюре из масла ги. По цвету темно-золотистые или светло-коричневые, как пончики.

196

Бенгальский огонь (хинди).

197

Фейерверки, хлопушки (хинди).

198

Имран Хан (р. 1952) – с 2018 года премьер-министр Пакистана.

199

Район Нью-Дели, названный в честь британского архитектора Эдвина Лаченса (1869–1944), который спроектировал и выстроил там большую часть зданий.

200

Джухи Чавла (р. 1967) – индийская актриса, кинопродюсер и предприниматель, победительница конкурса красоты «Мисс Индия-1984».

201

Кангана Ранаут (р. 1987) – индийская актриса и режиссер.

202

Карина Капур Хан (р. 1980) – индийская киноактриса из кинематографической династии Капур.

203

Название Пакистана в переводе с урду.

204

Богатый район в южной части Дели.

205

Папри чат – хрустящие несладкие вафли с гарниром из отварного горошка, картофеля, йогурта, чатни из тамаринда и специй.

206

Стой! (хинди)

207

Чоле бхатуре – жареные лепешки из белой муки и белый нут со специями.

208

Мурукку – хрустящие жареные снеки в виде закрученной спирали, готовятся из рисовой и гороховой муки.

209

Латхи – длинная тяжелая бамбуковая палка, используемая индийской полицией в качестве дубинки.

210

Безвыходная ситуация, тупик (фр.).

211

Престижный жилой квартал на юге Дели.

212

Молодой человек (фр.).

213

Город на севере Индии, столица штата Уттаракханд.

Content

Рахул Райна
Украсть богача

Часть первая

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Часть вторая

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Примечания