И.Д.

Опыт моей жизни. Книга 2. Любовь в Нью-Йорке

© I and I Publishing

* * *

«Редкое литературное Явление…»

Ольга Хасти,

профессор русской литературы Принстонского университета,

«Читать это по-настоящему интересно… Книга написана искренне, стремительно. Из нее хлещет энергия таланта…»

Виктория Токарева,

писатель, Россия

«Публикация этого произведения будет заметным событием в литературе…

…Роман представляет живой интерес для читателей, независимо от того, в каком мире они росли и к какой культуре принадлежат».

Лазарь Флейшман,

профессор русской литературы Стэнфордского университета, США

Виктория Токарева

Откровенность свободного человека

Если дерево пересадить на другую почву, оно может легко прижиться, может прижиться трудно или не прижиться вообще.

То же самое – эмиграция. Человек тоже имеет свою корневую систему, и, когда она нарушается, происходит разлом души.

Именно об этом пишет И. Д. в своем романе «Эмиграция». В книге исследуются все аспекты эмиграции: моральный и материальный. И душевный.

Семья переезжает из Советского Союза в Америку, из города Нальчик в Нью-Йорк. Родители бросают большой прекрасный дом, родственников, друзей – родных и близких, и переезжают в чужой и чуждый мегаполис Нью-Йорка, селятся в квартиру с тараканами, в чужой язык. Без языка человек теряет восемьдесят процентов своей индивидуальности.

В пятнадцатилетней девочке постоянно висит вопрос: зачем? Кому это было надо? Во имя чего?

Инициатор отъезда – отец. Научный работник, который задыхался в тоталитаризме и жаждал свободы.

Пятнадцатилетняя героиня отчаянно тоскует о прошлой жизни. Именно ей приходится платить за кризис отца. И. Д. погружается в депрессию. Приходится обратиться ко врачу-психоаналитику, и вместе с врачом, который играет роль духовника, шаг за шагом выбираться из пропасти.

Читать это по-настоящему интересно. Детали повествования не выдуманы. Такое нельзя выдумать.

Книга написана искренне, стремительно. Из нее хлещет энергия таланта. Всякое художественное произведение – это мера искренности и таланта. Без таланта ничего не получится. Никто не станет читать. Но и без правды – тоже не будет книги. Ощущение правды как бы входит в талант.

И. Д. ничего не скрывает. Она выворачивает душу, как карман, и вытряхивает наружу все, что в нем есть. Это очень русская манера. Я считаю, что искренность – это основная ценность романа.

Профессор Новиков, наш ведущий литературовед, считает, что литература «про себя» бывает высокой только тогда, когда становится предельно честной и грубой. Полуобнажение тут не пройдет. Только срывание всех и всяческих масок. Как у Толстого. Недаром Лев Толстой – любимый писатель И. Д.

Если уж говорить о себе, то выговаривать все самое тайное, чтобы читатель наедине с книгой мог признаться себе в том, в чем наедине с собой ему признаться трудно.

В автобиографической книге два героя: тот, кто пишет, и тот, кто читает. Читающий должен себя узнавать в авторе, поскольку все люди, несмотря на различия примерно одинаковы. Когда горе – плачут. Когда радость – смеются. Одинаково рождаются, и, наверное, одинаково умирают.

Я как читатель верила каждому слову, сочувствовала героине и любила ее. Я не могла оторваться от страниц. Книга держала меня, втягивала.

Мне кажется, что талант – качество врожденное. Его невозможно добиться трудолюбием, если он не заложен богом, как дискета в компьютер. Человек может ничего не знать об этой божьей дискете, но его неудержимо будет тянуть к письменному столу. Именно это происходит с И. Д. Она постоянно думает о писательстве. Она хочет оставить след в этой жизни. Она не идет работать программисткой и маникюршей, потому что чувствует другое призвание.

В ней постоянные вопросы: «кто я?», «зачем я?». «Зачем все, если я все равно умру»…

Андрей Тарковский сказал, что самоусовершенствование – это смысл жизни.

И. Д. многого добивается своим умом, талантом, трудом, энергией. Ее жизнь, как стремительный поток, несущийся с горы, и вода в нем прозрачная, чистая и целебная. В нем отражается солнце, сверкают брызги, прыгает форель. В такой воде нет никакой химии, никаких вредных примесей и, читая книгу, невольно заражаешься жаждой действия и желанием счастья.

Книга написана бурно, многословно. В языке чувствуются украинизмы и подстрочник. Чувствуется, что автор двуязычный, и некоторые обороты написаны как дословный перевод. Америка сделала свое дело. Она впиталась в язык, а значит, в кровь. Но главное в книге – не язык, а уникальный опыт отдельно взятого человека.

Интересны сама жизнь и желание автора донести до нас свой опыт.

Америка научила ее вытащить из себя все резервы. И она их вытащит. И станет хозяйкой жизни. Она победит, добьется, достигнет. Но ничто не придет к ней даром. За все придется заплатить сполна – страданиями, трудом, талантом.

Книга несет в себе нравственный заряд. Невольно вспоминается притча о лягушке, которая попала в горшок с молоком. Но не смирилась, а стала активно дергаться и в результате взбила масло и выскочила из горшка.

Всегда можно выскочить из любого горшка, будь то Америка или несчастная любовь, болезнь или бедность. Путь к победе один. Не сидеть сложа руки, а действовать.

Героиня И. Д. – разная. Мудрая и простодушная. Расчетливая и романтичная. Подозрительная и доверчивая. Но ею всегда движет тоска по идеалу. Она ищет идеал. И даже если не найдет, то поиск сам по себе – это движение. Это самоусовершенствование.

Глава первая

Январь – май 1985 г.

Нельзя складывать ручки и идти ко дну, в какие бы жуткие условия ты ни попал. Вспомни про Робинзона Крузо, про графа Монте-Кристо. Люди попадали в экстремальные ситуации, но не сдавались. Мамина мама, моя бабушка (та, что в Союзе живет сейчас), в двадцать лет (!) осталась без мужа с двумя детьми. Это было после войны: женщин было много, мужчин мало. А уж женщине с двумя детьми, да еще на Кавказе, не светило ничего.

Так она и прожила всю жизнь без мужа. Себя детям посвятила. Выдержала. Я бы с ума сошла. В двадцать лет навсегда о себе забыть.

Она и до двадцати не особо много успела. Только вышла замуж, через год-другой его на фронт забрали. А еще через год получила повестку. Погиб. После войны голод. Молодая женщина одна, а маленьких детей кормить надо. И такое люди переживали. А что у тебя?! Бананы, тортики, печенье в холодильнике. Все есть. Книги целый контейнер с собой привезли. Тетради, ручки. Пластинки. Совершенствуй себя. Работай. Чего нюни распускать?!

* * *

Проблема не в том, что ты попала в тяжелую ситуацию, а в твоей слабой воле, в неумении выдержать малейший дискомфорт.

Очнись! Ты же не в тюрьме, не на каторге, не на войне! Это только твое субъективное восприятие. Ты в большом великолепном городе, о котором мечтают как о счастье сотни тысяч людей в разных уголках мира. Чтобы попасть в этот город, люди переплывают океан на плоту, рискуя жизнью, бросают близких и родных, сидят в тюрьмах… на что только люди не идут, чтобы попасть в Нью-Йорк.

Руки ноги при тебе? Молодая, здоровая. Чего хнычешь? Ты в Нью-Йорке, в центре мировой цивилизации!

* * *

Нью-Йоркский университет. Зачем я сюда приехала, – сама не знаю. Приехала. Есть ведь у них и актерские, и режиссерские отделения. Есть «Creative writing department»[1]. На месте разберемся.

Дверь лифта медленно отворилась и, невольно втягивая голову в плечи, я неуверенно вышла. В отличие от Бруклин-колледжа, здесь все было чисто, современно, красиво. И блестящие под лампами полкоридора, и могучие лампы на потолках, и объявления, висевшие на стенах, – все это было другого – лучшего уровня. Откуда-то доносилась музыка Баха.

«Бах!» – с удивлением и радостью подумала я.

Осторожно ступая и жадно оглядываясь по сторонам, я пошла по коридору. Я и хотела, и боялась наткнуться на следы кого-нибудь живого. Я шла по коридору, как мальчишка, забравшийся в чужой амбар, как воришка, пробравшийся в чужие хоромы. Как будто, если бы меня спросили, кто я такая и что я здесь делаю, меня бы и впрямь уличили в воровстве!

Вот стеклянное окошко ресепшен-деск. Внутри пусто. Пользуясь тем, что секретарша отошла, заглядываю внутрь. На стене висит огромная, на всю стену картина… Хорошая картина! Полки с книгами… Ага! Сердце мое бьется чаще. Я невольно стою минутку, просто смотрю на покоящиеся по ту сторону, за стеклом, богатства человеческого наследия. Вид этого маленького офиса купает меня, как музыка, в блаженстве. Я всегда испытываю такое чувство при виде уютного, ярко освещенного письменного стола, удобного рабочего места, за которое так и хочется сесть и начать работать. Стол есть у меня и дома: только там почему-то меня невозможно заставить сесть за него. Я иду дальше.

Двери. Стены. «Room[2] 411», «Room 412», «Room 413»… Подхожу к одной из дверей, прислушиваюсь: ни звука. Воровски оглянувшись по сторонам, нагибаюсь и смотрю в замочную скважину. Ничего не видно! Тогда, легчайшим движением руки прикоснувшись к ручке двери, перестав дышать, тихо-тихо поворачиваю ручку и еще тише толкаю дверь так, что образуется маленькая щелка, через которую видна узкая полоска классной комнаты. Только полоска света видна. Полоска расширяется, увеличивается, медленно растет, пока я с облегчением не вздыхаю, поняв, что в классе пусто. Окинув взглядом пустые стулья, натертый паркет, доску, я закрываю дверь и иду дальше. Звуки музыки и голоса все отчетливей и ясней, они приближаются, растут в пространстве.

Внутренне превратившись в незаметную тень, сжавшись в малюсенький, до невидимой точки, комок, я иду, чувствуя ужасную неловкость и дискомфорт, страшно желая и страшно боясь того, чтобы ко мне обратились. Девочки и мальчики в джинсах, свитерах, футболках, кто стоял у стола, кто сидел за столом, кто стоял на стульях, развешивая какие-то гирлянды и шары. Как видно, они украшали помещение для вечеринки. В углу на столе уже стояли бутылки с различными крепкими и мягкими напитками, пачки с печеньем, другие угощения. На другом столе стоял тот самый магнитофон, откуда исходила божественная музыка.

Одна из девчонок, отделившись от своих, повернувшись мне навстречу, спросила, глядя на меня, как глядят на незнакомца, которого вдруг обнаружили у себя в доме:

– Can I help you?[3]

– Я… Я…

Отчего с этими американцами я становлюсь такой робкой, такой беспомощно трусливой? Сколько раз я злилась на себя за это, сколько раз давала себе слово не бояться их! Попав в их общество, я тут же теряю все – и умение говорить, и умение понимать, и умение дружить, и умение быть собой!

– Я… хотела бы пройти в туалет, – говорю я.

– А! Туалет! – говорит дружелюбная американка. – Пройдите, пожалуйста, прямо и направо.

– Спасибо, говорю я и внешне спокойно, а внутренне, унося ноги, покидаю ярко освещенный вестибюль.

Снова оказавшись в пустом коридоре, я облегченно вздыхаю.

Снова я иду мимо пустых классов, мимо закрытых дверей. Вот на стене портрет какого-то незнакомого мне человека, под ним надпись:…the Great American Actor… Имя его представляет непроизносимый для меня каламбур. Чувствую, как холодная грубая рука, словно тисками сжимает мою грудь: не могу выговорить имя. Я стою у портрета и после долгого нашептывания, прищуривания, расщуривания, приближения головы, удаления головы наконец произношу по слогам: «Мак-уарси…». Я не уверена, правильно ли я озвучила имя великого актера, но все же повторяю его несколько раз, чтоб запомнить.

Немного дальше я замечаю другой портрет, тоже ничего не говорящий мне, на этот раз великого американского писателя. Я долго изучаю его имя и наконец произношу его вслух по слогам. Потом стараюсь вспомнить имя великого актера и его лицо, но уже не могу. И тут мне становится ясно, что я зря теряю время здесь, что я могу только ходить и смотреть, что я никогда не стану частью культуры, частью истории, которой совершенно не знаю. И если мне стоит таких усилий запомнить одно только имя или два имени, то, сколько должно занять времени, чтоб запомнить все имена, уже не говоря о творческом наследии, которое стоит за каждым именем.

Легко, естественно, как говорится, с молоком матери я вобрала в себя и знала, как знала свое имя, имена всех наших актеров и деятелей культуры, знала их работы, понимала их, любила. Я была в своей культуре как рыба в воде. А в американской культуре я была, как рыба, которую выловили из океана и привезли в Сахару.

Разве у рыбы есть шанс прижиться, адаптироваться в песчаной пустыне?!

* * *

Вышла на улицу. Автомобили. Клубы дыма. Стою, куда идти, не знаю.

Нью-Йорк удивительно органичен в своем уродстве, этот город уродлив как внутренне, так и внешне.

Главное ощущение, исходящее от улиц, от всей атмосферы Нью-Йорка, – это ощущение адской помойки, состоящей, главным образом, из металла, копоти, гари, мусора, гниющих мусорных мешков и преступников, съехавшихся со всего мира.

В этом городе преобладают все мрачные, депрессивные цвета: черный, темно-коричневый, грязный, ржавый, серый и все их разновидности. Тяжелой депрессией здесь ложится на душу все: черные, коричневые билдинги[4] – эталон уродства с черными пожарными лестницами. Все здания покрыты вдобавок к уродливому цвету, в который почему-то, как нарочно, их красят, копотью и черной гарью. Черные как смоль гигантские мусорные мешки выставляются прямо на улицах, источая зловоние и подавляя в человеке радость жизни.

На загазованных, покрытых черной гарью дорогах, – бесконечные пробки, толпища уродливого железа и резины. Высокие металлические и темные здания, утопая в гари, загораживают собой даже небо и солнце, чтобы человеку совсем грустно и тошно жить было. Редкие деревца или цветочки задохнулись в дыму и копоти и пахнут, скорее, бензином, чем растениями.

Я забыла, как ощущается один вдох свежего чистого, напоенного запахом листвы воздуха. Я забыла, как выглядят светлые краски. Даже лица людей здесь изуродованы загрязненным воздухом и отсутствием солнечного света. Лица все – тусклые, безжизненные, уродливые. У всех мешки и синяки под глазами, болезненная бледность на лице. Здесь не увидишь ни одного свежего, румяного лица с блестящими глазами. У всех на лицах – равнодушие, отчужденность, болезнь…

Вот сумасшедший стоит в луже, прямо в своих рваных тапках, он весь грязный, оборванный. Он топчет лужу, разбрызгивая слякоть, и с особенным ожесточением приговаривает: «You are fired! Fired! Fired! You! Miserable piece of shit!..»[5]

Никто не обращает на сумасшедшего внимания. Все бегут мимо, куда-то торопятся. Только сумасшедший бомж никуда не спешит. Он и я – никуда не спешим.

* * *

Мой родной город Нальчик… весь утопал в зелени. Городские парки и клумбы благоухали на каждом шагу.

Все было чисто. На асфальте ни окурочка. Солнечный свет заливал весь город жизнью и радостью, никакие небоскребы гигантских размеров не подпирали своим черным или серым металлом небо, не загораживали свет. Открытое светлое небо над головой – это же так естественно!

У нас была река Терек, чистая и прозрачная, как мечта. Водопады с шумом ниспадали в ущельях, наполняя воздух необыкновенной свежестью. Гора Эльбрус – наша гордость и достопримечательность – хрустальным хребтом упиралась в небесную синеву, и это была такая картина, от которой захватывало дух. В наших полях спела пшеница, наш воздух был такой свежести, что к нам на курорт съезжались люди со всех концов советской страны. Лечились грязями, пили минеральные воды. Еще со времен Лермонтова и Толстого красота нашего края, его самобытность и свежесть привлекали людей самых выдающихся и ярких.

Как можно было променять чистый горный воздух, наши леса и поля, наши покой и умиротворенье… на гарь, копоть, кучи вонючего мусора, бензин и металл, на камни и уродство?! Зачем??? Почему?

За внутренним содержанием мы приехали?

Подойдите к киоску в любое время года, когда бы то ни было, возьмите в руки любой журнал: солидный, именитый, уважаемый… какой хотите. Что вы увидите на обложке? На самом крупном плане: главные герои этой страны – это какая-нибудь мамаша, которая сбросила своего ребенка с крыши или накормила своим грудным младенцем соседскую овчарку, или маньяк, изнасиловавший, а потом зарезавший и съевший восемьдесят пять детей… и все в таком роде.

Включите телевизор – и вы услышите новости: о том, как очередной священник изнасиловал ребенка в католической школе, или как ребе убил свою жену и расчленил ее тело, а кусочки распихал по всему саду под деревьями, а овчарки случайно вынюхали кости. Или как какой-нибудь ученик средней школы застрелил из пулемета десять своих одноклассников и пять учителей.

Посмотрите самые популярные их передачи: выходит герой дня, семнадцатилетний подросток, застреливший свою мать за то, что она не дала ему посмотреть любимое шоу. Мать хотела смотреть мыльную оперу, а сын бейсбол. Ни тот ни другая не уступали друг другу. Тогда подросток пристрелил свою мать, чтобы она не мешала ему смотреть бейсбол. Посмотрев свою передачу до конца, подросток позвонил в полицию и добровольно сдался.[6]

Вся страна в шоке. Это же надо, застрелить кого-то за такую мелочь, да не просто кого-то, а собственную мать! Этот феномен страшно интересует американцев. Идет длительное интервью с героем по одному из самых центральных каналов, в одном из популярнейших ток-шоу с известнейшим телеведущим: как и почему он это сделал? Так же о нем упоминают все новости дня на всех других каналах. Ничего более достойного американцы для своих новостей не находят!

Убивает меня не столько то, что в этой стране находятся такие дебилы, как этот подросток, который застрелил мать, сколько то, что из этих дебилов американцы делают героев. Хотя – стоит задуматься, почему именно в этой стране так много таких, как этот, больных на голову?

Мое твердое убеждение, что Сталин или даже Гитлер тускнеют в сравнении с подобными новостями, характерными только для Америки. Такой подросток может иметь место именно в Америке: это не случайное явление в этой стране, а закономерное. Однако эмигранты, выбравшие эту страну, не устают повторять про Сталина, угробившего сколько-то там миллионов людей, а того, что убивает меня здесь, в упор не видят.

Зачем мы приехали в этот Мир Уродства? Каким безумием руководствовались все эти десятки, сотни тысяч людей, бросивших свою родную, прекрасную страну ради этого Мира Уродства? Зачем мы сюда приехали???

* * *

Я оказалась напротив какого-то здания. Взгляд мой поразило удивительное зрелище. Прямо напротив меня располагался большой ресторан, где посетители чинно обедали, сидя за своими столиками.

Ничего в этом зрелище не было бы сверхъестественного (я уже привыкла к тому, как американцы смакуют еду), если бы через стеклянные окна второго этажа не был виден огромный тренажерный зал, где, в то время как на первом этаже народ, не спеша, наедал себе жир на бока, на втором – с таким же усердием, но уже более рьяно и отчаянно, занимался сжиганием набранных внизу калорий.

Феноменально смотрится эшелон выстроенных в ряд тренажерных машин, и на каждой машине с сосредоточенным лицом, полным решимости и целеустремленности, человек, до пота бегущий в никуда. Люди с сосредоточенными лицами, потные от прилагаемых ими усилий, бегут и бегут, бегут и бегут, а при этом стоят на том же самом месте. Этакое массовое безумие: ведь это не один человек занимается такой бессмыслицей, а толпища людей.

Огромный тренажерный зал, своим размером напоминающий аэродром, – лишь символизирует эту страну. Вся Америка помешана на похудании и, пытаясь сбросить лишние паунды, бежит в никуда. Бежит, потея от натуги, при этом остается на том же месте. И в прямом, и в переносном смысле: ведь что толку сбрасывать вес, если ты тут же снова побежишь в ресторан?!

А на третьем этаже (третьего этажа уже отсюда не видно, я чисто логически догадываюсь) – на третьем этаже они, наверно, зарабатывают деньги, чтобы платить на первом и втором этажах.

О великая страна Америка! Почему тебе непременно нужно бежать, стоя на месте? Почему нельзя бегать нормально, по парковой аллее, например? Или хотя бы просто по улице, на свежем воздухе? Почему все естественное тебе нужно непременно исковеркать, заключить в какую-то имитирующую естественный процесс неестественную копию?

Как же получилась, что у такой безумной страны так много поклонников?

* * *

Я должна собрать все силы. Я должна забыть обо всем на свете. Я должна стать машиной. Любой ценой – я должна одолеть этот английский!

* * *

Счетчик тикает. Боже мой! Мне уже двадцать лет! Двадцать лет! Где написанные шедевры?! Где хоть что-нибудь? Где хоть намек на то, что это когда-нибудь будет? Где хоть уж просто какая-нибудь человеческая профессия? Где самое важное, без чего даже громкие успехи мне не нужны, где Любовь?

* * *

Сотни тысяч людей эмигрировали из Советского Союза в Америку. Большинство из них живет в Нью-Йорке.

Из такого количества людей ты не можешь найти одного нормального молодого человека?! Это абсурд! Быть такого не может!

А кто говорил, что нет ничего для нее невозможного, стоит ей только сильно захотеть?

Что ж, давай, подумаем стратегически: как его искать? Можно не ждать пассивно, когда он напишет о себе в «Новой жизни», а самой дать объявление.

«Девушка, 20, рост 5,7 (в США рост измеряют не в см, а в футах и дюймах), любит литературу. Устала общаться с программистами. Есть ли в этом городе хоть один молодой человек, которого серьезно интересует что-либо еще, кроме материального благосостояния?»

Неудобно писать объявление в газету, что ищу Любви… Можно написать сдержанней. Ищу друзей по интересам: творческих людей, поэтов, художников, музыкантов, моих ровесников…

* * *

– Здра-а-сте! Меня зовут Мэри Дурнева! Я поэт. Я звоню по объявлению. Очень интересное объявление. Как это нет поэтов в эмиграции! Как это нет своих людей! Да у меня здесь сотни поклонников! Я тебя познакомлю, конечно. Сколько тебе лет? Девятнадцать? Вот здорово! И мне тоже! Конечно, нам нужно встретиться! Могу тебя сразу и пригласить на вечер своей поэзии, тебе будет интересно. Давай встретимся в четыре часа на Брайтоне, на углу Кони-Айленд-авеню. Почему я уехала из Союза? Ты что, серьезно спрашиваешь?! Нет, ты не творческий человек. Творческий человек не может не понимать… Свобода – для творческого человека – это все! А без свободы его нет! Не может быть творчества без свободы. Что именно я подразумеваю под словом «свобода»? Ну, ты спросишь! Ты чувствовала, что и в Союзе была свободна?!!! Какая свобода в Союзе! О чем ты говоришь! Да там даже невозможно и двух стихов в журнале каком-нибудь напечатать. Почему невозможно? Кроме своей просоветской белиберды они ведь ничего не печатают. Я уже знала слово в слово, все, что они опубликуют, заранее могла сказать, о чем будет кино, которое я пойду смотреть, о чем будет книга, которую возьму читать… О чем? Так все уже знали наизусть, всех уже тошнило. Все сказки небылицы, о «светлом будущем» социализма, о добре, справедливости, равенстве, которых на самом деле не существует, о том, чего нет в действительности, о том, во что отверили и разочаровались. А здесь? Здесь совсем другое дело! А здесь я издаю свою книгу. Я могу писать, о чем хочу! У меня вечера поэзии! Презентации. Совсем другая жизнь. Кто там напечатает?! Там можно печатать только одно – про счастливое советское будущее.

* * *

Вот это да! Недаром говорят, что под лежачий камень вода не течет. Только одно новое движение – и вот, уже результат! Поэт, моя ровесница… Я уже приглашена на вечер поэзии… Я не зря всегда говорю: нельзя сдаваться, нужно пробовать все пути, даже самые безнадежные. Как я и думала, результат может неожиданно приятно удивить.

* * *

На Брайтоне я долго не могла найти Мэри. Кстати, почему Мэри? Наверно, ее зовут Мария… Вечно они здесь строят из себя…

Женщина лет пятидесяти, а может, и сорока (я не разбираюсь) окликнула меня по имени.

– Привет, я Мэри! – радостно представилась она. – Я рада, что ты пришла послушать мою поэзию!

От удивления я не сразу могла сказать что-либо. Мне, в общем-то, все равно, даже если Мэри и шестьдесят, мне в нее не влюбляться… Но зачем ей понадобилось врать мне, что ей тоже девятнадцать? Странно как-то…

– Я бы вас здесь до второго пришествия искала… – сказала я смущенно. – Вы сказали, что вам девятнадцать лет…

– А мне и есть девятнадцать! – весело и очень искренне сказала Мэри. – Ты не смотри на меня так! Мне в душе – девятнадцать!

Действительно, на лице Мэри была какая-то детская ясность и жизнерадостность.

– Ну, пошли? – весело сказала она мне.

Мы отошли в середину квартала, и Мэри остановилась, бухнула на пол свою огромную сумку, достала из нее картонную табличку, поставила у ног, стала, как актриса, в театре, сосредоточилась и… начала громко, на всю улицу.

– Уважаемые дамы и господа! Ladies and gentlemens!!! Сейчас! Перед вами выступит… Свободный поэт! Вырвавшийся из удушья советских застенков…

Мэри декламировала уверенно и бодро. Ее громкий голос и горделивая осанка останавливали людей. Люди начали собираться вокруг.

– Я не поняла… – сказала я. – Вечер поэзии – это здесь? На улице?

Однако Мэри уже не слышала меня. Полностью войдя в азарт, она громко и горделиво читала нараспев свои стихи.

Кто может остановить меня в моем полете?!

Как страны севера и юга

Вы все врете!

А мой полет – вам не остановить.

Через века, через глумленье прессы

Моим стихам все ж жить!..

Люди останавливались с интересом узнать, о чем здесь говорят, немного послушав и поняв, что читают стихи, шли дальше. В основном это были русскоязычные старички и старушки. Увидев, что один за другим люди уходят, не слушая стихов, Мэри не выдержала.

– Вы вовсе не должны меня слушать, – сказала она, внезапно перестав читать стихи. – Идите! Идите! Вы бестактны, должна вам заметить (с дрожью в голосе). Я привыкла к повсеместному хамству в Союзе. Но здесь, в Нью-Йорке, мне казалось, я должна была бы от этого избавиться. Все правильно. Я не должна была читать для русских. Русские все хамы! Что значит, вы не хотели меня обидеть? Что значит, не хотели перебивать? Еще нет и часа, как я вам читаю свои стихи… И вы не в состоянии дослушать… не перебивать?! Да вы знаете, если я сейчас толпу окликну и прочту ей свои стихи… Вы знаете, что будет?! Ведь вы… раскаетесь…

Дрожащими руками, Мэри уложила назад в сумку, большую картонную табличку с надписью, которую я лишь теперь прочла:

Все сборы пойдут на издание книги стихов:

«Замечательная жизнь одной женщины».

– Пошли отсюда, чуть не плача сказала она мне.

Лицо Мэри было взволнованным и красным. Было жаль ее. Но кто ж читает стихи на улице? Да еще на Брайтоне. Однако опыт не учил Мэри.

– Пошли, там есть скверик, где в основном американцы собираются, – сказала она. Для русских разве можно что-то читать? Америка-а-анцы (!) – не поймут? Я уверяю тебя, они все поймут! Ну и что, что я буду читать по-русски? Воистину гениальное люди чувствуют, даже не понимая.

– Hey! People! – снова стала кричать нараспев неугомонная Мэри, – I would like to have your attention. I would like to read my poetry for you! Listen people! Listen![7]

Кто может остановить меня в моем полете!..

Никто не останавливался. Люди оглядывались с выражением странного любопытства, как на что-то дикое и непонятное, затем отворачивались и проходили мимо.

А она все стояла, размахивая руками, громкая, страстная, не замечающая или не понимающая выражения лиц, оборачивающихся к ней.

Я стояла неподалеку, и мне было стыдно. Бросить Мэри здесь одну и уйти, я тоже не могла. Вы думаете, Мэри расстроилась из-за того, что американцы ее не слушали? Начитавшись вволю своих стихов, она подошла ко мне, уставшая и счастливая.

– Ты видела?! Нет, ну ты – видела? – радостно говорила она, словно она актриса, только что прибежавшая со сцены, где ей зрители устроили овацию. Американцы – это же совсем другое дело! Это же культурный, воспитанный народ! Даже на русском языке они поняли мои стихи! Они поняли! – Мэри была счастлива.

Этот день я убила в ее обществе. Больше я никогда не встречалась с поэтом Мэри, имя которой, как знать, может быть, мы еще услышим.

* * *

По этому же объявлению позвонил мне Гена, художник. Вернее, бывший художник, несмотря на то что ему было всего 22 года. Он показался мне интеллигентным, и я решила встретиться с ним. В Америке практически у каждого молодого человека есть машина, а у Гены не было.

– Я практикую усмирение своей плоти, нарочно не даю своему телу комфорта! – объяснил Гена то, что пришел на встречу со мной пешком.

Мы встретились на бордвоке, на Брайтоне.

– Я не сразу поняла, о чем он говорит.

– Я обрел в Америке высший смысл жизни! – заявил мне Гена.

– Да? – заинтересовалась я. – Какой смысл?

– Джапа медитация: тот обретет счастье, кто освободится от всех мирских желаний, а следовательно, и от тревог.

– То есть как?

– Я уже научился спать на твердых досках, я могу уже не есть почти два дня. Я медитирую… с этим у меня не так хорошо: максимум, что я могу выдержать, это восемь-девять часов.

– Девять часов медитации?! – с ужасом спросила я. А сколько бы ты хотел выдержать?

– Был один великий мудрец – Шива. Он мог сидеть неделями в шалаше и, не отрываясь смотреть на стену. Ему явилась истина! А другой индийский гуру смотрел на солнце до тех пор, пока не ослеп, но был рад этому обстоятельству, потому что предметы материального мира перестали отвлекать его и он мог лучше концентрироваться на высших мыслях. Это не слепота, а прозрение на самом деле.

То, что проповедовал Гена, было интересно мне, но я была так далека от усмирения плоти и освобождения от всех мирских тревог. Как можно, находясь в материальном теле, объявить бойкот ему?! Как можно – жить в материальном мире и быть свободной от мирских тревог?! Нет, Гена, медитируй-ка ты без меня. На прощание я, как всегда, спросила его, почему он уехал из Союза?

– Лживая страна, этот твой Союз!

– Почему лживая?

– Они внушили мне в Союзе, что я должен стать художником, потому что «жизнь коротка, а искусство вечно»!

– Ну и что? Что в этом плохого?

– Так они ж меня обманули! Сейчас, когда я уже приблизился к максимальному высвобождению от всего суетного, я понял, как меня там обманули! Когда я очищусь совсем, я приближусь к Богу! В этом – настоящая истина. А искусство… зачем рисовать то, чего вокруг полно? Я что, лучше нарисую, чем вот это, настоящее? – он показал на песок, на небо. – Или рисовать, чтобы мне денег дали? Или, чтобы я мог утолить свое эго?

– А как ты вообще дошел до этих своих истин? Там или здесь?

– Здесь, конечно! Там все это строго запрещалось. Мои родители увезли меня, когда я был желторотым щенком, мне было восемнадцать. Здесь я пришел в специальную школу. Там я встретил своего учителя. Эта встреча открыла мне на все глаза. Я переродился. Если ты сможешь услышать, что я тебе говорю, ты тоже переродишься! Тебе сразу станет легко жить! У тебя не будет никаких депрессий. Давай будем повторять с тобой имя Господа! Повторение имени Господа оказывает очистительное влияние. Тебе нужно очищаться… от всего мирского, суетного… Ты увидишь, как все изменится!..

* * *

– Привет! – голос глубокий, приятный.

– Привет.

– Я звоню по объявлению. Меня зовут Ихгорь.

– Очень приятно.

– Я во всем соответствую описанию в хгазете.

– Неужели вы творческий человек?!

– Да. Я барабанщик. Я ихграл в ансамбле, на свадьбах в Союзе.

– А-а-а…

– Мне двадцать три хгода, я в твоей возрастной катехгории, за исключением одной проблемы: я хгомосексуалист.

– И что? Что это такое?

– Ну, ладно… Кончай притворяться… Ты не знаешь, что такое хгомосексуалист?!

– А мы, что уже на «ты» перешли?

– Кончай притворяться. Ладно, можешь считать, что я пошутил.

– Ну и все-таки… что значит «гомосексуалист»?

– Ты серьезно не знаешь?! Вот это дает! Ну это, когда два мужика, хе-хе, любят друхг друхга в задницу, гы-гы-гы.

– Как? Это как понять?

– Ну трахают друхг друхга в задницу. Понимаешь?

– Нет. Что ты имеешь в виду? Говори нормально, а не иносказаниями.

– А я и хговорю нормально. Любят друхг друхга в жопу! Как тебе еще сказать? Я тебя как-нибудь повезу в хгомосексуальный клуб, сама увидишь, может, поймешь. Короче! Не хгомосексуалист я. Это была шутка. Но звоню я тебе с интересным предложением.

– С каким?

– Давай сделаем фиктивный брак. Ты выйдешь за меня замуж, я получу американские документы, заплачу тебе пять штук. Идет?

– Пять чего?

– Ты не знаешь, что такое «штука»? Ну, ты даешь! Откуда ты приехала?

– Это ты откуда приехал? Я приехала из Союза и говорю по-русски.

– Все ясно с тобой.

– Что тебе ясно? Что ясно? – я презирала его со своей стороны не меньше, чем он меня со своей.

Мы взаимно презирали друг друга.

– Ну хорошо, ты подумай, я тебе еще позвоню.

* * *

Не прошло и часа, как Игорь перезвонил снова. – Ну что, ты подумала?

– О чем? – не сразу вспомнила я.

– Ну о браке. Фиктивном.

– А-а-а, а что для этого нужно?

– Ну, нужно, чтобы у тебя был американский паспорт или хгрин-карта.[8]

– Паспорта американского у меня нет, грин-карта есть.

– Ну и нужно состоять со мной в браке около двух лет, возможно, понадобится еще третий хгод. Отложи на всякий случай три хгода.

– Три года?! А если я завтра встречу свою Любовь, я не смогу с ним расписаться?

– Чех-го-о? Кого встретишь? – голос Игоря стал пронзительно писклявым и насмешливым. Лю-ю-бо-о-овь! – передразнил он. – Какая любовь! В современном мире есть секс, есть бардаки и есть травка. Все остальное люди себе сами придумали. Знаешь, есть анекдот: любовь придумали евреи, чтобы не платить деньхги.

– Мне тебя жаль – сказала я.

– А ты себя пожалей: сидишь там, в четырех стенах, капусту не рубишь, да еще у тебя ребенок маленький. (Про ребенка я специально рассказала Игорю, надеясь, что это отпугнет его и он перестанет звонить.) Кому ты нужна со своей любовью?

– Только при чем здесь капуста? – не поняла я.

Игорь опять разгоготался своим пронзительным писклявым смехом.

– Не хговори мне, что ты не знаешь, что такое рубить капусту! – почти пропищал он.

– Не знаю, – спокойно, с полным сознанием своего достоинства ответила я.

Ишь, решил меня чем стыдить: я, видите ли, не знаю, что такое «рубить капусту». Надо же!

– Рубить капусту, это деньхги делать. Поняла?

– Ну поняла.

– Да-а-а… тяжелая ждет тебя жизнь.

– Ты считаешь, что, потому что я не делаю денег и у меня маленький ребенок, меня никто не полюбит никогда?

Ну, может, какой-нибудь инвалид отъехавший и полюбит тебя кохгда-нибудь. Все в жизни бывает. Только тяжело тебе будет такого найти. Вот о чем я.

– Отъехавший? Куда отъехавший? – меня страшно бесили как сам Игорь, так и эта его циничность. И эта вечная манера говорить какие-то непонятные мне слова с таким умным видом, как будто это не он был шпана из подворотни, а я была – неуч и бездарь, не знавшая элементарных азов русского языка.

– Отъехавший? Это значит чокнутый немного, тю-тю. Вот, как ты, например.

– То есть меня может полюбить только чокнутый? – Все же он смог сделать мне больно, этот кретин.

– Не пойми меня неправильно: выступить с тобой каждый захочет, но я не об этом. Ты же хговоришь о лю-юб-ви-и! Кто повесит тебя на свою шею, да еще вместе с маленьким ребенком?! Какая любовь, бля!

– Выступить? Где выступить? Здесь есть русские театры? – заинтересовалась я.

И опять насмешила Игоря.

– Ты не знаешь, что такое «выступить»?! Хгде ты росла? Я хотел бы побывать в том ухголке Советского Союза, где выращивают таких отъехавших девчонок! Трахнуть тебя, бля, каждый захочет!

– Знаешь что?! Ты, кажется… забываешься. Иди-ка ты… Я повесила трубку. Не могла сдержать раздражения, которое Игорь вызывал во мне. В то же время мне было жаль Игоря. У каждого своя правда. Для Игоря своя правда, для меня – моя.

* * *

…Заколдован невидимкой,

дремлет лес под сказку сна,

словно белою косынкой,

подвязалася сосна…

Просто налетают фрагменты, словно видения, – коснутся души, душа подымет голову, а видение уже исчезло, будто оно призрак.

* * *

Не прошло и двух дней, Игорь позвонил опять, как ни в чем не бывало, как будто это не его я послала накануне и, кажется, он даже ничуть не обиделся.

– Ну что, отъехавшая! – говорит он в трубку. – Все сидишь взаперти, любви ждешь? Сиди, сиди. А я только что из борделя!

Вмиг я почувствовала раздражение, с трудом удерживала себя, чтобы не нагрубить ему и не бросить трубку.

– Зачем мне знать про твои бордели? – не очень приветливо сказала я.

– Ох, какой расто-о-рч! Такие корейки, бля! Такие отсосы делают! Это можно умереть от удовольствия!

Моя первая реакция: возмущение – как он смеет говорить со мной так! Затем – смущение: зачем я все это слушаю, надо бы повесить трубку. Следом за этим: любопытство – это уникальный шанс узнать подробности «шикарного секса», и с Игорем, которого я презираю, я могу узнать все, что меня интересует о сексе, а именно – что есть в понятии мужчины шикарный секс. Поэтому я не повесила трубку, а продолжала слушать, не смея, однако, задавать вопросы. Игорь сам все рассказывал.

– У кореек есть какое-то звериное чутье, они так чувствуют мужское тело. Ох, корейка-а-а, бля!

– А что именно насчет мужского тела? – не выдержала я.

– Ну это невозможно объяснить. Пришел, принял душ, пыхнул. Ох, хорошо, бля-я!

– А матом обязательно?

– А ты что, маменькина дочка?

– Нет.

– Ну, так расслабься, я ж тебя не съем по телефону! Я вообще только по корейкам специализируюсь: мне нужен только секс, тебе Любовь! Нам с тобой не по пути. Разве что, если ты со мной пыхать будешь. Будешь?

– Что?

– Пыхать, бля! Будешь, спрашиваю?

Сказать ему опять, что я не понимаю его дурацкого жаргона, значит, снова вызвать его насмешку. Молчу, соображаю, а он уже сам так спокойно мне говорит.

– «Пыхнуть» – значит курить травку. Знаешь, травку?

– Конечно, знаю. Марихуана? – спокойно, как о чем-то давно известном сказала я.

– Марихуа-а-а-на… растение всех растений! Это то, чему нет конкуренции. Спроси меня: десять телок или трава? Я выберу травку. Спроси меня: десять кореек или трава?

– Ты выберешь травку, – с презрением и вместе с тем с жалостью к нему сказала я.

– Трава – это царь всего!

– И давно ты так – пристрастился к траве?

– С пятнадцати лет курю, – с гордостью заявил Игорь.

– Ох, несчастный! Ты же инвалидом станешь!

Инвалиды те, кто не знают, что это такое! Вот ты осуждаешь всех, кто балуется этим, да? А ты же не знаешь даже, в чем ты обделена! Люди, которые ни разу в жизни не курили траву, не знают даже, что они пропустили. Ты попробуй один раз! А потом хговори!

– Не буду я пробовать! Мало ли, даже если это мне понравится, это деградация!

– Ох, отъехавшая, отъехавшая… Ладно, поехал я, у меня очередная смена. Восемнадцать часиков отпаши, бля, по этим дорохгам! Я уже скоро импотентом стану! А ты сидишь себе там – Лю-ю-бо-о-овь, бля! Какие у тебя проблемы?! Все, я пошел, будь здоров.

После звонков Игоря мне хочется удавиться еще больше, чем до того, как он звонит. Он раздражает меня страшно. Сама не знаю, почему я с ним говорю?

* * *

Позвонила Людмила и со священным восторгом прошептала, горячо дыша в трубку:

– У меня для тебя есть такой парень! Миллионер! Этот-то уж не может тебе не понравиться: на этого спрос такой, что уже не его, а он выбирает. Смотри, моя милая! Не упусти этот шанс! Такой шанс раз в сто лет бывает. Поняла меня?

– Поняла.

Я неисправима: все-таки предварительно поговорила с ним по телефону. Ничего особенного он мне не сказал: зовут Женей, тридцать два года (о-о-о, старик), родом из Ленинграда, в Америке двенадцать лет (а это для меня плохо, значит, далек от всего русского), и все-таки голос его мне понравился. Голос очень много значит. Помимо того что голос может быть обаятельный или отталкивающий, голос может быть умный или глупый, ленивый или целеустремленный, сосредоточенный или расхлябанный.

Голос или, скорее, манера говорить, очень много может сказать о человеке. Порой звонит человек, и только еще он сказал: «Здрасте, меня зовут так-то, я хотел бы то-то», – по одному тому, как он сформулирует и произнесет только это вступление, можно определить, глуп человек или смышлен, воспитан или не воспитан, образован или нет… Многое можно определить.

Так вот, у Жени голос был обаятельный, смышленый, воспитанный. Я могла сразу определить, этот человек не валялся в безделье и апатии сутками в кровати. Я решила с ним встретиться по двум причинам: первая меня вдохновляла энергия жизни, исходившая от него, которая чувствовалась даже по телефону и заряжала погибающую от хандры меня, вторая – меня все-таки заинтриговало вступление Людмилы. Неужели я познакомлюсь с настоящим миллионером?! Все-таки велика сила общественного давления!

В пять часов вечера, после долгого пустого мучительного дня, который я провела большей частью в постели, я встаю, чтобы идти в душ и начать собираться. Слегка подпухшее от долгого лежания в постели лицо мое мне противно. Отвратительны мне мои вялые руки, слабость в ногах, отвратительно это измученное выражение лица, эта гниющая мрачная квартира, эти шкурки от апельсинов, засохшие кусочки недоеденного хлеба, сыра, стаканы с коричневыми пятнами от чая у моей постели.

Но, встав и сознавая, что через час я, одетая, свежая и красивая уйду из этой квартиры, что на улице меня будет ждать другой человек – живой, активный, бодрый, я чувствую, как бодрость мгновенно приливает к моему телу.

Я быстренько убираю весь мусор из спальни, всю посуду сваливаю в раковину и, вымыв ее до блеска, вытираю со стола на кухне. Затем, вытряхнув простыни и взбив подушки, заправляю свою постель, распахиваю окно, и в квартире у меня сразу становится свежей, просторней и светлей.

В эти минуты, я чувствую в себе столько вдохновения и энергии, что обещаю себе, что хоть сейчас и уйду на свидание, зато завтра весь день, с самого утра буду работать. А пока я иду в душ. Вымывшись, обливаюсь холодной водой. Я чувствую себя проснувшейся, ожившей. Затем я долго кручусь перед зеркалом, соображая, что надеть. Наконец, я останавливаю свой выбор на белом свитере, туго обтягивающих джинсах и бежевых туфлях на высоких каблуках.

Запрокинув голову вниз, я массирую ее двумя щетками, и через минуту мои волосы становятся пышными и блестящими. Кровь приливает к лицу от опущенной вниз головы и массажа. Уложив волосы вокруг лица в легкий художественный беспорядок (я люблю свободный, естественный стиль), я принимаюсь за косметику. Румяна, пудру, тени для глаз: все это я накладываю лишь настолько, чтобы слегка освежить лицо и придать ему нежную «естественную» яркость.

Семь часов тридцать минут вечера. Белая роскошная машина, как из голливудских фильмов, подъезжает к моему подъезду. Сигналит. Пунктуален. Я, на каблуках, сбегаю вниз по лестнице и, открыв дверцу, сажусь в автомобиль сказочного принца. Улыбаюсь, немного робею.

– Привет!

– Привет!

В машине свежо и чисто. Мягкие сиденья, обтянутые новехонькой кожей, звездные экраны табло, мерцающие ярко-алые огни на спидометре, похожем, скорее, на пульт управления космического корабля, чем на спидометр автомобиля. Невольно восхищаешься техническими достижениями здешней цивилизации. Тихо играет музыка, но и так заметно отличное качество стереозвука. Звезда нашей эмиграции Люба Успенская поет своим хрипловатым соблазнительным голосом:

Мамочка, мама,

прости, дорогая,

что дочку воровку на свет родила!

С вором ходила,

да вора любила,

вор воровал, воровала и я….

Средний рост. Упитан. Не молод. Русые, коротко постриженные волосы. Одет прилично. Внешне… м-м-м… так себе, но разве это важно?

– Ну, куда поедем?

– Пить кофе? – неуверенно говорю я.

– Кофе? Есть товарищ лейтенант! – и, поведя рукой, как фокусник, Женя привел машину в движение.

От него пахло жизнью, энергией, и я это остро чувствовала после могилы своей квартиры. От всей его фигуры исходило какое-то ощущение размятости, какое исходит от человека целый день что-то делавшего. Еще от его посадки за рулем, от манеры крутить руль исходило некое ощущение молодецкой удали. Все в этом мире мне по плечу, и море мне по колено! – словно говорили его большие руки, небрежно поддерживающие руль и одним пальцем управляющие автомобилем.

Мы приехали на традиционный канал, где было расположено множество ресторанчиков и кафе, куда, как правило, ездит вся русская молодежь Бруклина. На канале было безлюдно. Фонари отражались в воде. Огромные корабли стояли причаленные к бортам. Парочка целовалась, стоя у пристани, и ветер развевал их волосы. Я невольно засмотрелась на них, а Женя, заметив это, но по-своему истолковав, сказал:

– Да, «боуты» это прекрасно. Я думаю, что в один прекрасный день… и этот день совсем недалек – I can afford to buy myself a bout like that.[9]

Я хотела сказать, что смотрю не на «боутс», а на парочку, но передумала и сказала:

– О чем вы говорите, Женя? Это же сумасшедше дорогие корабли!

– So, what?[10] – он игриво улыбнулся.

У моего нового знакомого была привычка все время смотреть исподлобья и поминутно воровски оглядываться по сторонам. Глядя на него, казалось, что он сейчас отобьет чечетку и затем скажет, приподняв свой цилиндр и взмахнув тростью: «Ша! Я из Одессы! Сдрасьте!»

Разумеется, ни цилиндра, ни трости не было, к тому же я знала, что он из Ленинграда, просто я так его видела, мое воображение дорисовывало. Чем-то его образ напоминал Остапа Бендера, но не того, что из фильма, а того, что из книги, может, потому что был ловкий такой же, а может, потому что носил шарфик на шее. А еще он немного напоминал фокусника в цирке: какие-то ловкие, плавные движения – и постоянно все возникало, как будто из воздуха.

Мы зашли в уютное кафе, расположенное прямо напротив воды. В окно кафе видны были причаленные к пирсам корабли. Белокурая официантка (здесь все норовят выкраситься в блондинок) с мешками под глазами, морщинами на лице, но, несмотря на преклонный возраст, в мини-юбке, едва прикрывавшей ее трусики, провела нас к столику и подала меню.

– Расскажите мне что-нибудь о себе, – сказала я, когда мы уселись и официантка, записав наш заказ (мне коктейль из мороженого, а ему напиток: brendy on the rocks),[11] убежала, виляя задом.

За столом я могла лучше рассмотреть его лицо. Серые, маленькие постоянно бегающие глаза. Странная манера постоянно держать голову слегка втянутой в плечи, как если бы он скрывался от кого-то, и поминутно стрелять глазами по сторонам, как если бы он постоянно опасался появления кого-то и боялся, чтобы этот кто-то его не узнал.

– Я строю свою империю в Америке.

Я подняла брови, глядя с вопросом.

– Видишь ли, Америка это страна, где все строится на купле-продаже. Это огромный механизм, без которого Америки, как таковой, вообще быть не может. – Он стрельнул глазами вокруг, глядя исподлобья, как будто он был прячущийся шпион, выдающий мне важную тайную информацию. – Так вот, вопрос состоит в том, как продать подороже, а купить подешевле. Этот вопрос занимает, пожалуй, всю деловую Америку.

Я слушала своего собеседника с любопытством.

– Здесь возможностей делать деньги – немерено! – он опять стрельнул глазами по сторонам. – Как эти самые называются? Ну, эти, что дети сосут? Соски! Соски, да, так вот эти самые соски, можно смазывать витаминами и продавать как новинку! Ничего не стоит наладить систему снабжения сосок витаминами, а цену, благодаря этому, можно увеличить вдвое!

Женя рассказывал увлеченно, видно было – он понимал толк в бизнесе, умел делать деньги. Я знала, как это ценили все вокруг, понимала, что такого жениха надо бы уважить… но… увы, не для меня это все. Мне его миллионы, как козе баян. Не нужно это мне. Он хороший парень. По-своему, даже творческий. Живой. Я бы хотела с таким просто дружить. А влюбиться… нет, это совсем не тот человек.

– Ну, а ты? Чем ты занимаешься? – спросил меня Женя, глотнув из своего стаканчика бренди и закуривая, не забывая при этом прочесать быстрым взглядом все углы вокруг.

– Я? – невольный вздох вырвался у меня и на мгновенье этот вопрос отравил мне вкус моего мороженого и приятного вечера. – Не спрашивайте даже.

– Почему? Что такое? – Женя выпустил дым, стрельнув опять глазами вокруг, воровски глядя исподлобья.

– Не знаю. Никак не могу найти свое место. Вообще, я хочу заниматься литературой, кинематографом, но вы же понимаете, здесь это очень трудно.

– О-о-о! Девочка, искусство, ты это забудь! Здесь уже это никому не нужно. Здесь нужно поменять курс. Отчего бы тебе не заняться… – он перечислил какую-то традиционную муру, типа косметолог, программист, медсестра…

– Что значит, нужно поменять курс? Зачем нужно? Чтоб деньги зарабатывать? А зачем они мне нужны, если для того, чтобы заработать деньги, я должна превратить свою жизнь в каторгу?

– Ты, девочка, еще молоденькая. Многого еще в себе сама не понимаешь. Тебе в Союзе мозги промыли, ты и поверила. Ты знаешь, зачем тебе искусство? Творчество – зачем?

– Как, зачем? Мне нравится. Я в этом вижу смысл.

– Смысл, да? А какой смысл? Через искусство величия своего ты ищешь. Тебе в Союзе внушили, что люди искусства – гении, чуть ли не боги! Слава у них была там и почет. Через искусство – ты власти ищешь. В Союзе высшая мера власти и почета – это, если ты кто? Гений! Великий поэт! Скульптор, композитор. Здесь, девочка, смена власти. Здесь твои стихи и песни на фиг никому не нужны. Здесь нужны деньги! И только через деньги ты будешь иметь ту силу, тот почет, ту власть, к которым ты стремишься.

– Какая ерунда! Вы всех судите по себе. Какая еще власть? Слава, еще да, но это потому, что мне нужна любовь людей. Создать красоту, проникнуть в сердце, это да. А кому нужна власть, которую можно купить деньгами?! Без любви – власть мне неинтересна.

На прощанье, я задала ему свой традиционный вопрос:

– Почему ты уехал из Союза?

– У меня в Союзе было все: власть, деньги, связи! Одно было плохо, если бы я не уехал, я бы сейчас сидел. Женя опять стрельнул глазами по сторонам. То, что здесь называется коммерцией и бизнесом, они там называют спекуляцией и нарушением закона. Зачем мне всю жизнь дрожать и бояться быть пойманным, когда здесь, в Америке, я могу открыто делать то же самое и быть уважаемым бизнесменом? Возил я дубленки из одного города в другой, всю дорогу дрожал. Накроют мой товар, мне наручники наденут. А все за что? Я покупал в одном городе дешево, вез продавать в другой дорого. Это, ни дать ни взять, бизнес! А у них – это статья! За это там сажали.

– А здесь, вы попали в свою стихию?

– Здесь тоже все не так просто: пока эти зелененькие заработаешь, сам позеленеешь. Моего друга и партнера по бизнесу убили. А на его месте мог быть и я. Здесь тоже все не просто.

* * *

После кафе Женя, не спрашивая, хочу ли я, привез меня к своему дому и был очень удивлен тому, что я отказывалась зайти к нему в гости.

– Девочка, мне никто еще никогда не отказывал! – сказал он мне с раздражением. – Ты знаешь, сколько стоит мой час? Я потратил на тебя почти три часа своего времени, и теперь ты будешь строить из себя целку?

Я покраснела от возмущения.

– Отвезите меня домой, – твердо сказала я.

– Ты уверена? – угрожающе спросил он.

– Да, я уверена.

– Я взрослый человек, девочка! Я же не пацан, к которым ты там привыкла. Вась-вась! У меня нет времени вась-васькаться. Я деловой человек!

– Тем более что у вас нет времени, отвезите меня домой.

– Ну, смотри! Ты, надеюсь, понимаешь, что я тебе больше не позвоню?

– Потому что я не согласилась переспать с вами после двух часов знакомства? Ну и не звоните: туда вам и дорога!

– Хорошо, я отвезу тебя. Только смотри, не пожалей.

* * *

– Ты не хочешь миллионера???!!! – возмущалась в трубку Людмила. – Нет, вы подумайте! Кто ты такая думаешь ты есть? У тебя вообще с мозгами все в порядке? Миллионер (!!!) тобою заинтересовался! А она носом вертит!

– Я не верчу. Просто он мне не подходит. У нас интересы разные. Нам с ним не о чем говорить. Меня его соски с витаминами и дубленки не интересуют, а его мои художники и композиторы. Он отличный парень, я согласна, но он не для меня! Мне нужен тонкий, возвышенный, творческий человек. Неужели нет ни одного творческого человека?

– Есть один. Я тебе уже о нем говорила, в нашем доме живет. Скульптор. Очень талантливый…

– А! Тот старик, которому тридцать с лишним лет? Не, за тридцать – это уж совсем! Я хочу парня. Ну хотя бы до тридцати!

– Ты никогда никого не найдешь! Ты летаешь в облаках! Такого мужчину, как Женя (!), отбросить! Ну, знаешь, нечего тебе после этого сказать.

Глава вторая

Июнь – декабрь 1985 г.

Вечер. Скука. Кому бы позвонить? Глаза пробегают по очереди все имена в записной книжке, листочки с именами кончаются и снова пустота зияющая. Снова первая страница записной книжки, снова странички кончаются. Нет, никого не хочу. Лучше быть одной. Однако, когда час-другой спустя раздается звонок, я чувствую, что несказанно рада, кто бы это ни был.

– Ну что, отъехавшая! – говорит Игорь, – все сидим, Лю-ю-бви ждем?! Поехали, я тебя с солидными людьми познакомлю. Ты же у нас поэтов любишь! Творческих людей ищешь! Я тебя с такими людьми познакомлю, у тебя крышу снесет. Они, правда, почти все хгомо.

– Что?

– Хгомо! Хгомосексуалисты все, кроме Кузьмы и Хгены. Что тебе сидеть и чахнуть дома одной. Поехали, развеешься!

* * *

Я еду с Игорем, для того чтобы хоть куда-то пойти. Не могу выдержать этого постоянного сидения дома. Когда я провожу в квартире два-три дня подряд (могу, конечно, выйти пройтись по улицам, но это не в счет), любой, даже такой, как Игорь, уже может за мной приехать. Я готова на все, даже провести вечер в обществе такого человека, как Игорь.

* * *

Игорь был худощавый, широкий в кости, среднего роста черноволосый паренек. Родился он в Гомеле, в Белоруссии.

– Я сбежал из Совка в семнадцать лет, – рассказывал он. – Меня не устраивало там все! – Белорусы страшные антисемиты, а я еврей! В армию советскую ехать не хотел. Все там хгнилое, бля! Там может жить только сумасшедший!

– Ну что именно там плохо? Конкретно, что? – допытывала я.

– Все! Все, бля! Эти их вонючие красные гхалстуки, эти дефективные комсомольские значки… – кроме выражения своей ярой неприязни и отвращения к Союзу, Игорь ничего больше не мог объяснить.

Почему красные галстуки – вонючие? Почему комсомольские значки – дефективные? Это ведь не более чем его субъективное восприятие. Но на чем оно основано?

И хоть ничем не обоснованная ярая неприязнь была для меня мало убедительна, я все-таки отметила для себя, что столь лютая ненависть не может происходить просто так, без причины. Должно быть, была какая-то причина. Только Игорь ее объяснить не мог.

– Кохгда раз в хгод мы ходили в Синагхохгу на еврейские праздники, милиция гхоняла нас! Нормально это?

– Чем они это объясняли? Просто гоняли – и все?!

– А у них нет объяснений! Гхоняли и все! Якобы мы там пробку на улице создаем или якобы за хулигханство в отделение забирали… О чем ты хговори-и-шь! Ну их к чертям! Ненавижу их!

– А здесь ты ходишь в синагогу? – с сомнением глядя на Игоря, спросила я.

– Не в этом дело! Я хочу чувствовать свободу! Если бы это не было там запрещено, может быть, я и там не ходил бы. Но зачем запрещают? Почему человек не может делать, что хочет?!

Игорь рос в семье без отца: были только он и мать. По дороге в Израиль мать получила разрыв сердца и умерла, и Игорь остался один. В Израиле он служил в армии, видел, как умирали молодые ребята каждый день, и в один прекрасный день сказал себе: «Еврей-то я еврей, а умереть в армии ни за грош не хочу!» И сбежал в Америку. Здесь, в Америке, чтобы выжить, он стал водителем такси.

– Пыхнешь – и все тебе трын-трава: можешь водить себе, сколько ухгодно! – рассказывал он. – А без травы, кто ж выдержит по восемнадцать часов подряд? Эти нью-йоркские дорохги! Все водители такси сидят на подкурке! Я тебе хговорю! И еще они все импотенты.

– Как? За рулем и на подкурке?!

– Мы знаем, как сдавать мочу, чтобы она показала, что ты чист. Тест проходишь: ты принят. А дальше никого не волнует, что ты там каждый день делаешь!

– Кстати! А почему водители такси по восемнадцать часов работают? Все жалуются, а сами работают! Можно же поработать, ну, скажем, девять, ну десять часов – и хватит. Всех денег не заработаешь! Бери, что заработал, и езжай домой отдыхать. Завтра будет новый день.

Игорь презрительно ухмыляется.

– Многхо ты понима-а-ешь! – говорит он. – А рент за меня ты уплатишь?

– Какой рент? – не поняла я.

– Такси, это же не просто машина, за право работать на такси нужно рент платить. Я пока на свои расходы заработаю: рент, бензин, ланч, так вот твои девять-десять часов и есть. А чтоб мне что-то осталось, я должен работать дальше, еще около восьми часов.

– Ну хорошо, а за пару часов не заработать?

– За пару часов можно только на вши заработать. Мне еще квартирный рент оплачивать нужно, на одежду, на пропитание. Я как заводной. Иначе мне не выжить.

Игорь привез меня в клуб гомосексуалистов. Невиданное зрелище: одни мужчины в баре. Почти ни одной женщины. Поехала. А что делать? Можно сдохнуть – все время дома одной сидеть. Если кто-то считает, что я слабая, предлагаю провести эксперимент: посидите месяц дома, никуда не выходя, кроме как в магазин или пройтись по улицам, потом посмотрите: вы еще не туда поехать согласитесь! Игорь хорош тем, что он не пристает ко мне, совсем на меня не смотрит как на женщину, я могу с ним куда-то поехать и не чувствовать при этом, что я ему что-то задолжала.

В баре все коты моего сердца встали на дыбы. Мужик с мужиком танцуют, будто они мужчина и женщина по уши влюбленные друг в друга! Что это? Мужчина с накрашенными губами??? Боже мой, а у этого – как у женщины, сережки в ушах! Даже не в ушах – а в одном ухе! Настолько здесь им нужно шокировать кого-то, что им мало того, что мужчина сережки надевает! Он надевает одну серьгу, в одно ухо! Прижимаются друг к другу, ласкают друг друга… Ма-а-а-ма мия!

Вот парочка танцует: один совсем молоденький, другой гораздо старше. Тот, что постарше, обхватывает голову второго и, приблизившись вплотную к нему лицом, нежно губами касается его губ. Тот отвечает. Они целуются, врастая друг в друга неистовыми ртами. Не дыша, не шевелясь, не мигая, я смотрю во все глаза. Не могу глаз оторвать. Невообразимое зрелище – не во сне, не в фантастическом фильме, не в сплетнях, а в жизни (!), наяву, в столь неоспоримо досягаемой реальности, что можно протянуть руку и потрогать – мужчина целуется с мужчиной глубоким, полным, настоящим поцелуем!

Земля выворачивается наизнанку! Небо опускается под ноги, и города, дома, деревья проваливаются в его бездонное пространство. А над головой, загораживая солнце своим черноземом, нависает тяжелая, черная твердая земля!

– Здесь, в Америке, это нормальное явление! – говорит мне Игорь. – Это в Совке все были, как дикари.

* * *

А здесь, в Америке, так! Ты что, не знала?!

Знала! Здесь, в Америке, ходят на голове, а не ногами! Здесь, в Америке, небо под ногами, а земля над головой. Здесь, в Америке, смерть – счастье, а рождение – горе. Здесь, в Америке, все, все по-другому: и не то что бы у них что-то плохо, просто у них культура другая.

* * *

– А почему эти люди не могут жить так, как они хотят? – говорит Игорь по пути обратно в Бруклин. – В Союзе твоем любимом хгомиков сажали. Ты считаешь, это правильно: сажать человека в тюрьму за то, что он хочет любить мужчину, а не женщину? В чем их вина? Ты же видела, какие они интеллихгентные, умные. Видела?

Настраивало меня в пользу гомиков то, что среди них за один вечер я встретила больше творческих и интеллигентных людей, чем за всю свою жизнь в Америке. Музыканты, писатели, дизайнеры. Где такое еще встретишь в стране программистов? В клубе у гомиков. Один – переводчик, чисто, чище, чем Игорь, говорил на русском языке. Начитан, черт побери! Вот уж, где я пожалела, что человек гомик: не доходило до меня никак, что нельзя мне в него влюбляться, хоть и выглядел он как очень приятный мужчина! Почему таких не встретить среди людей с традиционной сексуальной ориентацией?

– Да, действительно, очень интеллигентные… просто даже жаль, что они гомики. В таких бы я сама влюбилась, – соглашаюсь я.

– Не забывай, что половина из них – женщины! – со смехом говорит мне Игорь.

– Да-а… жаль…

После клуба гомосексуалистов Игорь привез меня к своему другу.

– Это великий писатель нашего времени! – сказал мне Игорь. – Ты не смотри на него, он с виду, может, тебя шокирует. А ты не слышала этого имени?

Я из вежливости не стану называть имени писателя. Его знают и в Союзе, и здесь, в Америке.

Великий писатель жил в подвале, где пахло мышами и сыростью. Вся мебель состояла из одного большого матраца, брошенного прямо на пол, без простыней, пододеяльников, без наволочек, который почти не оставлял места, чтоб ходить по комнате. Ходили прямо по матрацу.

– Здесь все так ходят. Не надо снимать обувь, – сказал мне Игорь. – Здесь в это не верят.

Испытывая огромное чувство неловкости, я прошла, вонзая при каждом шаге каблуки своих туфель в мягкую глубь матраца. В одном углу стоял портативный холодильничек, и на нем – нож, две чашки, хлеб, обертки от какой-то еды. В другом углу, прямо на цементном полу лежало несколько стопок книг, покрытых таким густым слоем пыли, что книги казались замшевыми. С трудом удерживалась, чтобы не взять салфетку и не вытереть слой пыли. Бутылка водки, несколько смятых бумажных стаканчиков, несколько пустых бутылок из-под водки. Над матрацем висит плакат на всю стену, на котором крупными буквами написано:

«АНАРХИЯ – МАТЬ ПОРЯДКА!»

Под этими словами красуется на плакате череп с двумя перекрещенными косточками. Слой паутины, спускающийся со стены, дополняет картину.

Спрашивать писателя, почему он уехал из Союза, было излишне. Понятно и так, почему такие люди хотели уехать. В Союзе, помню, с того самого дня, как я пришла в первый класс, нас учили, чтобы был порядок, чтобы была организованность во всем. А анархия – это для Америки. Ведь здесь каждый делает, что хочет!

Писатель лежал пузом кверху на своем матраце, в халате на голое тело и постоянно сверкал своими прелестями, отчего меня просто тошнило, а изо всех углов выглядывали то мыши, то крысы, то тараканы мельтешили вокруг. Великий писатель еще к тому же был и поэт, читал нам свои стихи.

Варится варево, кровью нечистой окрашенное

валят в него черных могильных жуков и пожухлую плоть….

В то время как он читал свои стихи, паук спрыгнул со стены и побежал по матрацу.

Авангард, бля! Дальше я не запомнила.

* * *

Всю ночь провела с Игорем, разъезжая то туда, то сюда. Он «пыхал» каждые час-полтора. Удивляюсь, как он еще жив. Мы с ним, как брат и сестра. Он меня не трогает, и я его не боюсь. Даже поспала у него несколько часов под утро. Слишком невыносимо было ехать домой одной. Утром он напоил меня кофе и, прежде чем уехал пахать на своем такси, привез домой. Делать нечего: придется снова вспомнить о реальности.

* * *

Заскрипела дверь моего подъезда. В подвально-гулком коридоре отозвались мои шаги – ох, ох, ох… Повернулся тяжелый замок, и полумрак знакомой неубранной квартиры поглотил мироощущение. Платья, кофточки, джинсы, разбросанные повсюду, все так же лежали на своих местах, как я их оставила. Пластинки, изъятые из чехлов, валялись вокруг приемника, как я их, послушав, бросила, и, застыв, ожидали моего возвращения, пока я расколдую их.

Взгляд мой упал на зарытый в тряпье, молчащий среди мертвой тишины телефон. На минуту меня переполнило возмущенье: неужели ты еще способна уехать куда-нибудь или повиснуть с кем-нибудь на телефоне часов эдак на???

Я не просто ждала чьего бы то ни было звонка (этого надо было еще дождаться), я с трудом удерживала себя, чтобы сейчас же, немедленно не позвонить кому-нибудь и не уехать, неважно куда, главное, уехать отсюда.

Постояв некоторое время в нерешительности, с трудом переборов желание снять трубку, я повернулась и пошла в спальню. Какого усилия воли стоил этот поворот – прочь от телефона, лицом – к тупику.

Все так же, покорно ожидая, стоял стол, на нем мои рукописи, молчаливые книги, стопки тетрадей, словари – все это стояло на своих местах, непреклонно, терпеливо ожидая меня. Я опустилась на стул и тупо уставилась прямо перед собой.

* * *

Проколов круглый шар вакуума, зазвонил телефон. Я склонилась над ним, как умиравший, завидевший спасение.

– Алло! Привет. Женя? Как дела? Как же, я помню вас. Вы же обещали, что не позвоните мне больше. Все по-старому. Собраться?.. Сегодня?.. – медлила я с ответом, глядя на переворот кругом меня, на ждущие меня рукописи, учебники и словари, вздрогнувшие от возмущения и ненависти ко мне, которая сейчас снова бросит их и уйдет.

– Мы уже зарезервировали места в ресторане, будет еще мой друг со своей девушкой… – говорил в трубке голос.

– А потом вы будете упрекать меня, что потратили на меня пять часов! Да?

– Этого не повторится. Я обещаю. Ты запала мне в душу, я старался, но не смог забыть тебя.

Фу, какие примитивности-банальности. Уж не оттого ли я «запала ему в душу», что, единственная, отказала ему, ведь по его словам, ему никто не отказывает. Он этого просто переварить не может. О, глупое самолюбие мужчины!

– Женя, вы зря теряете время, – говорю я ему.

– Я готов. Я готов встречаться с тобой просто на дружеских основаниях, если ты не хочешь ничего большего.

– Точно?

– Я обещаю. Я же мужчина, в конце концов. То, что было, не повторится. Ну можно я заеду за тобой? И потом, хватит мне «выкать»!

Я старалась представить, как много я могла бы сделать за целый день и вечер, если бы я осталась дома, но вместо этого представляла тяжесть наступающих сумерек, себя, лежащую головой на столе, ничего не делающую, убеждающую себя встать, что-то сделать, в отчаянье спрашивающую: ну что же, что делать?!..

– Ну, хорошо, – сказалось как-то само по себе. – Если точно на дружеских основаниях… тогда приезжай.

* * *

Вот опять белая машина с роскошными сиденьями у моего подъезда: вот уж не думала, что когда-то опять в нее сяду, что опять увижу когда-либо Женю. Чувствую, что рада его видеть: благодарна ему за то, что вытащил меня сегодня. А чем черт не шутит? Надо дать себе шанс, а может, я и смогу полюбить его!

– Мы заедем сейчас поднять[12] ребят, а потом поедем в «Националь», – сказал Женя и воровски стрельнул глазами вокруг.

Я не возражала. Все что угодно и куда угодно, только бы прочь от себя и подальше от дома.

Дверь нам открыла девушка лет двадцати пяти, невысокого роста, в длинном махровом халате и с полотенцем, завернутым вокруг головы в высокую чалму. Похоже, она только вышла из душа, однако, несмотря на еще мокрые волосы, глаза ее уже были густо накрашены, и вокруг век уже лежал толстый слой перламутрово-голубых теней. Еще более кукольно и жирно были накрашены ее маленькие губки. Цвет помады – темно-вишневый. Они здесь в Америке, по-идиотски красят губы: сначала жирно обводят контур губ карандашом, а потом, вдобавок еще жирно наносят помаду. Губы получаются карикатурные. Наверно, у них здесь считается, что это красиво, когда столько краски на лице.

– Привет!

– Привет, это Фаина, познакомьтесь.

Фаина провела нас в аккуратно убранную уютную гостиную, где между тремя мягкими диванами лежал мягкий большой ковер и горевший телевизор наполнял комнату своими яркими веселыми красками. Глаза мои отдыхали в этой новой (отличающейся от моей квартиры) обстановке, однако тяжесть моей неразрешенной проблемы жизни сидела внутри меня.

– Садитесь, – сказала Фаина приветливо, – я буду готова через минуту.

– Садись, – сказал мне Женя и, повернувшись к Фаине, спросил: – А где Майкл?

– Он пошел к Бордам на минуту, сейчас придет – отвечала она уже из соседней комнаты, в которой, я видела в боковую дверь, вспыхнул свет.

– А-а-аа… – довольно улыбаясь, сказал Женя, – пошел за капиталом?

Потерев руки, он опустился на соседний диван. Мы уставились в экран телевизора. Девушка в переливающемся платье, обтягивающем ее худое стройное тело, выходила на сцену под звуки аплодисментов публики в зале. Каждый ее шаг то обнажал до самого высокого, почти неприличного места ее ногу, то тут же прятал ее в неуловимом движении. На руках и в ушах ее блестели огромные драгоценные ожерелья. Девушка, улыбаясь, начала говорить что-то, но в это время щелкнул замок во входной двери и, бесшумно ступая по ковру, вошел молодой мужчина небольшого роста.

– О, привет! – он подошел к Жене, пожал ему руку.

– Здравствуй, старик, – сказал Женя и лениво, не вставая со своего места, подал руку своему приятелю.

Наверно, у них свойские отношения, подумала я, заметив, что Майкл вовсе не обиделся из-за того, что Женя продолжал оставаться в своем положении, – развалившись на диване.

Мы познакомились. Улыбаясь, Майкл раскрыл небольшой сверток, который держал в руках и показал Жене.

Лицо и фигура Жени выразили одобрение: «Дава-ай!!» – Я закручу сейчас.

Майкл сел у столика и принялся аккуратненько выбивать табак из сигарет, а затем закручивал в папиросную бумагу что-то из маленького мешочка. Получались малюсенькие огрызки, напоминающие детские папироски. Не новинка, знаем, и эти курят.

Женя тем временем достал какой-то журнал.

– Вот, – обратился он ко мне – посмотри, нравится тебе домик?

– Что это? Каталог домов? Этот? Ничего.

– Ничего! – иронически передразнил он.

– Домик – фантазия! Надо будет прицениться, завтра позвоню им из офиса.

Майкл: со своего угла, не подымая головы и продолжая свое занятие:

– Опять дом? Ты бы уже что-нибудь другое купил. У человека два роскошных дома – один в Поконо, другой в Апстейте, он третий покупает!

Женя (самодовольно):

– Да. Я люблю. А что? Первый продам.

– Как продам? Ты в него столько труда, денег, времени вложил!

– Все окупится! Я его сейчас толкну раза в четыре дороже того, во что он мне обошелся.

– Я тебя не понимаю. Ты же строил его для себя! Ты себе не представляешь, – Майкл обратился ко мне, – он выписывал каких-то дизайнеров из Турции, чтоб они ему какой-то невероятный бассейн выстроили, именно, как он задумал, и чтоб ни у кого такого не было. Стены ему какой-то польский художник расписывал. А дерево? Полы?! Да что там говорить! И вдруг, продам!

– А надоел он мне уже!

– Ты же еще года в нем не живешь.

– Ну и что? Я этот еще лучше сделаю. Я построю фонтан в бассейне! Подсветки, иллюминации, все такое…

– А потом и этот продашь?

– И этот продам. И новый построю. Это же моя работа. Я все это с лихвой выручаю. Это своего рода творчество. – Женя снова уставился на фотографию дома, любуясь. – Прелесть домик! Куколка! Вот по этому образцу и построю!

– Постой, – перебила я, – разве ты занимаешься домами? Ты же занимаешься сосками!

– И сосками занимаюсь! И домами занимаюсь! Я много еще чем занимаюсь. – Женя стрельнул глазами по сторонам.

– Он у нас многопрофильный! – добавил Майкл, улыбаясь и вставая с двумя готовыми самодельными папиросками.

Я не высказываю своих мыслей вслух: зачем? Такими богатыми самодурами, которые от жиру бесятся и уж не знают, чем себя потешить, не умея убежать от самих себя, от собственной пустоты и праздности, наша литература русская так и кишит. Нашелся тут, Кирила Петрович Троекуров в Америке! Еще один персонаж для моего романа. Но что мне его критиковать? Я пришла к ним на один вечер, я пришла, чтобы убежать от тоски, я должна принимать их такими, какие они есть, потому что никого лучшего пока у меня нет.

Вышла Фаина из соседней комнаты: нарядная и эффектная. Ее курчавые волосы были пышно начесаны, на ушах сверкали огромные бриллиантовые серьги (или под бриллиант), блестки на ангоровой кофточке переливались так, что пускали зайчиков по комнате.

– Я готова! – сказала она и, хлопнув ресницами, которые стали еще тяжелее и огромнее, она прошла к дивану и села. Когда она шла, материя ее длинной черной юбки рассыпалась на множество мелких клиньев, обнажая ее ноги со всех сторон до самого того места, откуда они росли. В движении, все это было довольно неуловимо и, пожалуй, соблазнительно. Остаток юбки плотно облегал ее стройную талию и бедра, и все это смотрелось, несмотря на дерзость и излишнюю откровенность, все-таки очень женственно и невольно притягивало взгляд. Когда Фаина села, распадшиеся клинья уже вполне уловимо обнажали ее стройные ноги.

Я смотрела и не могла оторвать глаз от этих колен, в то время как она что-то говорила и мне бы следовало смотреть ей в лицо.

– Ну что, готово? Спросил Женя, когда Майкл подал ему скрученную трубочку. – Девочки, вы хотите? – Женя повернулся ко мне, указывая мне на угощенье.

Я отрицательно покачала головой. Thanks.

Женя повернулся к Фаине, предлагая.

Фаина наморщила нос, и лицо ее приняло кислое, брезгливое выражение.

– Я? Не-е-ет, – сказала она и сделала рукой такой жест, который как бы говорил: «Мне сейчас и без этого дурно».

Майкл щелкнул зажигалкой, поднес Жене, потом себе, и они закурили. Два человека, трясясь над своими крошечными окурками, как над чем-то особенным, с глубоким наслаждением затягиваются, раскуривают каждый свой малюсенький окурок, как будто это нечто очень редкостное и деликатесное.

По телеку шла передача, которая всегда идет по воскресеньям в это время: «Жизнь богатых и знаменитых». Показывали жизнь какого-то Новоорлеанского миллионера, в доме которого все стены были сделаны из настоящего изумруда.

– Ох, ничего себе! Вот где живут люди! А? – воскликнул Майкл, с восторгом глядя на Женю.

Женя, запрокинув голову, важно выпускал дым изо рта и ничего не отвечал.

– Стены из изумруда! Представляешь себе, да? Сколько это стоит?!

Дальше показывали жизнь другого богатого человека, у которого все горничные и официантки в доме были балерины. Балерины в пуантах, на носочках перебирая ножками, выкатывали колясочки, подбрасывали ноги высоко в воздух, поднимали с колясочек свои подносы, кружились, с подносами в руках, развевая свои газовые юбочки.

Шесть девушек – юных, тоненьких, довольно талантливых – подавали седеющему лоснящемуся счастливцу брекфаст – и не просто так, а через балет, жонглируя яйцами в воздухе, очищая скорлупки во время прыжков, сочетая два занятия – танец и подачу еды в удивительную гармонию. Научились же! И надо еще так сообразить придумать! Прямо-таки новая форма искусства. И все это не фантазия, не кино, а реальная жизнь каких-то людей. Ох, Америка! Как ты изощряешься, чтобы убежать от своей внутренней пустоты!

Как далеко ты ушла в физическом совершенствовании жизни, чтобы компенсировать духовную ее убогость! Неужели кто-то и впрямь живет так?

* * *

Мое сознание не вполне могло усвоить увиденное. Невдомек им, буржуям, что, кроме этой напыщенной пустоты, есть скромное, но дающее реальное счастье и полноценность жизни духовное богатство. Точно так же, как ни один советский человек не додумался бы до того, чтобы балерины подавали ему завтрак, танцуя на носочках, так ни один американский миллионер не догадывается, что ларчик открывается гораздо проще: можно быть счастливым, без такого количества излишеств, имея ценности, для приобретения которых не нужны деньги.

– Ну что, господа, поехали? – сказал Женя, обращаясь ко всем.

– Поехали, я давно готова! – сказала Фаина.

– Куда едем? В «Националь»? – спросил Майкл.

– Да, пожалуй, – сказал Женя, вставая и поправляя свой костюм.

Подав мне пальто, неторопливой самодовольной походкой Женя пошел к двери. Быстро-быстро семеня своими худющими ногами, Майкл догнал его и, забежав вперед, открыл ему дверь, а тот, мерно шагая, вышел и пошел к лифту. Я тоже вышла с Женей. Мы вызвали лифт и принялись ждать. В эту минуту глаза наши встретились. Я почувствовала неловкость. Он улыбнулся. Вышла Фаина в длинной норковой шубе, напоминающая голливудских superstars, если не считать маленького роста и носа с горбинкой. Майкл, быстренько семеня ногами, догнал, обогнал ее и, через минуту уже оказавшись рядом с нами, первый успел заметить подъехавший лифт и открыть широко нам дверь. Мы все прошли внутрь, вошел и он, тяжелая дверь медленно закрылась, и мы поехали вниз.

* * *

В «Национале» мест не было, так что приехали в «Парадайз».[13] Еще с улицы он сиял огнями, и у входа стояли разодетые люди. Мягкие полы, покрытые бордовым карпетом,[14] зеркала повсюду, тяжелые люстры, нарядно одетые люди: все это давало предвкушение чего-то интересного, торжественного.

У входа, у телефонной будки стояла орава парней. Рослые, великаноподобные, одетые в причудливые американские модели рубашек и штанов, они были для меня все равно что марсиане со странно торчащими, вздымающимися неподвижно застывшим вихрем прическами. Мне известно уже, что помогает держать волосы в такой неестественной стремительно вздымающейся форме: большое количество мусса или геля, или спрея на волосах.

Парни-гиганты с лоснящимися, пышущими здоровым румянцем щеками, с гоготом о чем-то весело разговаривая по-английски, хоть, я знала, они были русские, вырывали трубку автомата, с грохотом ударяли ее о металлический рычажок, как видно, пытаясь вернуть ушедшую монету.

У вьющейся, обитой карпетом лестницы стояли несколько мужчин в костюмах токсидо с бабочками и с кеполами на головах. Худенькая, как спичка, дамочка в переливающемся, как рыбья чешуя, очень открытом платье, обнажающем ее костлявые лопатки, с меховой накидкой на правом плече, аккуратно, стараясь не задевать ногтей, чиркала спичкой, держа сигарету в зубах. Какая-то необыкновенно полная женщина в очень обтягивающем ее массивные тяжелые формы малиновом платье из тончайшей материи, чуть не задев меня своей большой грудью, прошла мимо нас, и ее огромный зад колыхался, как огромная чашка с желе, которую слегка потряхивают.

Мы сдали пальто, и, после того как гардеробщица подала Жене номерки от наших пальто, к нам подошел метрдотель и повел нас вверх по лестнице. Шустрая официантка, как всегда, в коротенькой юбочке, этакая девочка, лет тридцати пяти (!), поприветствовала нас, подала всем меню и упорхнула. Вид отсюда, то есть с балкона, открывал нам большую половину зала, сцену, где уже играл ансамбль, танцевальную площадку. Музыка уже играла вовсю. Длинные ряды накрытых столов с обеих сторон были обрамлены плотно сидящими обедающими людьми. Как видно, вечер еще только начался, и еще никто не танцевал. Ансамбль пел.

Хочу любить тебя и радовать,

Твои заботы перекладывать

На плечи сильные свои….

В полумраке блестели обнаженные плечи и роскошные туалеты. Красные, синие, желтые, оранжевые лампы светомузыки при кружении зеркального шара создавали световой вихрь на дымно освещенной, пустой пока танцплощадке. При звуках этой песни, в этой так располагающей к любви атмосфере было как-то отчаянно грустно, оттого что любить мне было по-прежнему некого. Танцевать тоже не с кем! Не с кем – жить и быть счастливой! А жизнь могла бы быть такой прекрасной. Не хватало только Его, моего Единственного неповторимого. Престарелый миллионер с бегающими глазами и повадками бандюгана, сидевший с важным видом рядом со мной, при всем моем отчаянном желании любить, на роль любимого не тянул.

Чужой он был, со всеми этими своими домами и купеческой важностью. Не этого мне было нужно, чем он пытался передо мной выпендриться: ни дорогих домов, ни денег, ни ресторанов, а совсем, совсем другого.

– Ну что, ребята, что будем заказывать? – спросила подбежавшая официантка, когда музыка на минутку замолкла.

– Так! – сказал Женя, подняв руку, как бы сохраняя этим жестом право говорить только за собой. – Значит так, нам не нужно меню. Полный банкет на четыре персоны!

Официантка с выражением почтения на лице сделала знак, как бы говоря: «Поняла. Будет!» – и, забрав меню, унеслась в полумрак.

Музыканты что-то заиграли.

Женя обратился к Майклу, что-то говорил ему через стол. Музыка играла так громко, что едва можно было расслышать что-либо. Я смотрела на сцену, где музыканты уже пели «Москва златоглавая», вызывая теперь в душе моей вместо отчаянного желания любить отчаянную ностальгию по Родине. Удивительно, как простая песня может больно трогать душу! Вмиг! Сколько ассоциаций вызывает каждый звук, каждая строка! Гимназистки, девятнадцатый век, снег, свет, зимнее ясное небо… Россия! Любимая моя Родина! Тоска во мне настолько сильна, что, мне кажется, я бы землю головой прорыла, чтобы сейчас оказаться там, у себя дома, где чистый снег и светлое небо, где Чехов и Толстой, где все такое любимое…

Через несколько минут подлетела официантка, обложенная тарелками выше головы, и на столе у нас появились салаты: оливье, из свеклы, из капусты, из творога, из баклажан, из грибов, из крабов. Свежие и маринованные овощи: огурцы, помидоры, капуста, красная капуста, грибы, маслины. Колбасы – ветчина, кровянка, салями, еще какие-то сорта. Копченая рыба: осетрина, балык, семга. Красная икра, сельдь с луком, отварной картофель, посыпанный зеленью. Затем подошел другой официант, как видно, помощник, принес рыбу фаршированную, пончики с мясом, холодец. Не замедлили явиться высокие стеклянные сосуды с прозрачными, темными, светлыми, алыми напитками в них, разбавленными льдом. Шампанское, вино, водка… Через несколько минут стол наш буквально ломился от изобилия ярких, красочно оформленных блюд и напитков.

– И это все на четырех человек? – спросила я, удивляясь Жениной щедрости. Я еще не знала, что в русских ресторанах это просто стандартные банкеты такие щедрые.

– Что ты говоришь? – Женя подставил ухо.

Приблизив губы к его покрытому русой прядью волос уху, я повторила громче:

– Такое количество еды на четырех человек, говорю? Зачем?! Мы же с места не встанем, если все это съедим.

Он посмотрел на меня улыбаясь и сделал знак рукой, означавший: «Не волнуйся, все идет как надо».

Наполнили рюмки.

Женя мне:

– Что ты пьешь?

– Мне все равно! Можно шампанское.

* * *

Пригубив для приличия, я кладу бокал на место: мне не нравится пить, не приносит ровно никакого удовольствия. Зачем же тогда пить? Выпив, Женя приглашает меня на первый танец. Медленный. Положив свои руки ему на плечи и почувствовав его большую грудь так близко от своей, я начинаю испытывать такое сильное чувство неловкости, что даже начинаю жалеть, что приехала. Мне совестно, что я поехала в дорогой ресторан с человеком, который на что-то рассчитывает, который полагает, что раз я здесь, значит, у него есть надежда…

Отдыхать, есть-пить за его счет ты пошла! А танцевать с ним и обнимать его тебе неприятно! Здесь же я понимаю, что уже слишком поздно, и толпа танцующих все теснее и теснее прижимает нас друг к другу. Я не отталкиваю его, боясь, как бы он не прочитал моих мыслей, и продолжаю танцевать, стараясь придать своему лицу и движениям самое естественное дружелюбное выражение.

С этим безукоризненным выражением на лице, я скромно смотрю в сторону, на танцующих, и по мере того как мы медленно топчемся на месте парой, вращаясь вокруг своей оси, проплывают мимо меня томные лица и фигуры в томных позах танцующих в полумраке. Вот девушка-блондинка в парчовом платье, горящем, как золотой огонь, и ее кавалер в токсидо. Вот черненькая с таким разрезом на спине, что едва не виден копчик над попой. Вот леди в ажурных черных чулочках и серебряных туфлях на высоких каблуках.

Мужчины, в основном все в костюмах и выглядят все примерно одинаково, за исключением очень стильно одетых, совсем молодых ребят. Зато туалеты дам представляют собой очень интересные зрелища. Вот, например, девушка в шляпе с перьями. Перья расходятся вверх и в стороны, как павлиний хвост, и внутри каждого пера, помимо того что они окрашены каждое в яркий и другой цвет, – по огромному камню. А вот другая леди: у нее на чулках нарисованы тигры. Вместо глаз у тигров – по два сверкающих камня, очень похожих на бриллиантовые.

Вот танцуют папа с дочкой, похожей на маленькую проституточку. Ну! Что тако-о-е? Папа пьян? Или… это не папа? Ах, как же я раньше не догадалась. Лолита! Набоковская Лолита! Смотри-ка, в жизни тоже, значит, такое бывает! Он пьян. Или обкурен? При всем честном народе безудержно щупает своими огромными волосатыми лапами ее маленькое детское тельце. Ребенок, сущий ребенок! Ей лет двенадцать-тринадцать, не больше. С удивлением оглядываюсь вокруг: на лицах равнодушие, как будто их не видят. Или не хотят видеть. Боже мой, какой бесконечный танец!

Наконец танец кончается, и начинаются поздравления юбиляров со сцены.

Тетя Сарра поздравляет племянника с восемнадцатилетием. Желает здоровья, счастья, много денег и посылает в подарок эту песню. Публика начинает заводиться, на танцплощадку высыпает куча народу.

Баба Маня поздравляет внука Дэйвида с тринадцатилетием, желает здоровья, счастья, долгих лет жизни и посылает в подарок эту песню.

Фрида поздравляет мужа с юбилеем… Ансамбль начинает играть зажигательную «Семь сорок». На танцплощадке становится все люднее и теснее. Золотом шитые платья, бриллиантами сверкающие шеи, парчовые блузы, глубокие разрезы, шокирующие декольте, черная ткань токсидо, разноцветные перья, экстравагантные шляпки, сверкающие камни, ослепительные улыбки, обнаженные ножки, голые спины – все смешивается в один сумасшедший вихрь.

Мамочка и папочка поздравляют сыночка Дэйвида с тринадцатилетием, желают здоровья, счастья, долгих лет жизни и посылают в подарок эту песню.

И остановившаяся на минуту толпа снова начинает танцевать.

Мы с Женей вернулись к нашему столику. Фаина с Майклом сидели со скучающими лицами: они не танцевали все это время, а только смотрели на других, сидя на месте. Увидев, что мы с Женей вернулись, Фаина встала, сняла свою сумочку со спинки стула и, наклонившись ко мне, спросила: «Ты не хочешь в туалет?»

Я была рада случаю отойти от стола, от Жени, от танцев, слегка привести себя в порядок.

– Почему ты не танцуешь? – спросила я ее в туалете, когда она вышла из своей кабинки и стала рядом со мной у ярко освещенного лампами зеркала.

– С кем? С Майклом что ли? – презрительно сказала она, поправляя свои волосы и рассматривая свое лицо в зеркало. – Да не-е-ет, это так. Я с ним просто так. Пока…

– А я думала, что это твой муж!

Фаина уронила руки и в ужасе вытаращила глаза.

– Ты что?!

Она открыла воду, прыснула жидкого мыла и, ударяя кольцами друг о друга (на каждом пальце у нее было минимум по кольцу!), стала тереть руки.

– И вообще, я только что разошлась! – добавила она. Я сделала удивленное лицо.

– Скажу я тебе: порой живешь с человеком и десять и пятнадцать лет и не знаешь, что живешь с подлецом! Вот так. А этот… – голос ее снова наполнился презрением, – Майкл – не-е-ет! Если бы он был то, что надо, разве бы жена ушла от него?

– А от него ушла жена?

Фаина выдвинула нижнюю челюсть, поджимая нижнюю губу, и кивнула головой:

– Ну, да. То он учился на курсах программистов, не вышло. То он химчистку открывает – сгорело. Ему уже тридцать восемь лет, у него уже никогда денег не будет.

– Ну и что, что нет денег? А что, если нет денег, значит, он не человек? – не выдержала я.

– Ты понимаешь… Если он не умеет заработать, значит, он бездарь, дурак, я не могу его уважать. Какое там любить! Вот Женя – выражение лица у нее мгновенно изменилось, стало из лениво-сонного почтительным и серьезным, – это мужик! Этот нигде не пропадет! У него голова ва-а-а-ри-и-ит! – она закатила глаза. – Он из снега на улице, вот снег лежит, да, он из него деньги сделает! Не упускай его, Женя отличный вариант, – и, понизив голос, Фаина добавила, выкатив восторженные глаза: – Он же миллионер!

– А Майкл, стало быть, тебе не нравится?

– Нет. Нет. Майкл – это моська. Он за Женей ходит, раскрыв рот. И всю жизнь он будет мечтать до Жениных высот доползти, а в реальности даже на один дом скопить не сможет. Нет, это не годится. Идем, посидим, поболтаем немного, – сказала Фаина, увлекая меня в предбанник, мягко освещенный матовыми лампами, где у трюмо лежали всякие дезодоранты, кремы, щетки, шпильки, косметика.

Мы сели у зеркал в мягкие кресла, обитые темно-вишневым бархатом, и она закурила.

– Короче, что тебе сказать… – сказала Фаина, разжимая губы после затяжки и оставляя на папиросе кольцо от темно-вишневой губной помады. – Был у меня тут один, слышишь, красавчик, блондинчик, голубые глазки. Мм-п-с-с-у! – она поцеловала воздух своими жирно накрашенными губами. – Ты не поверишь, это концерт! Втюрился в меня по уши! Но та-а-кой идиот! My God![15] В парк (!) он меня гулять приглашал! Слышишь? – она тронула мою руку, смеясь. – В парк! – повторила она, с каким-то особенным ударением на слове парк, как будто было в этом слове что-то зазорное, нелепое и смешное.

Я привыкла не выражать своих мыслей вслух. Я, как человек-невидимка, только слушаю, но реакции свои держу плотненько в себе. Так гораздо лучше, иначе, останусь совсем одна.

– В парк! Ну я ему говорю: Don’t I deserve a «Tavern on the Green»?[16] Так, с улыбочкой говорю, знаешь…

– Что это за таверна? – не поняла я.

– Ты не знаешь, что такое «Таверна на грин»?!!! – Фаина смотрела на меня так, как если бы я только что сказала ей, что я не умею читать или писать.

– Не знаю, – спокойно сказала я. (В душе своей я презирала ее, с ее дешевыми дорогими идеалами.)

– Ты что-о! Это самый дорогой ресторан в Сентрал-парке. О, сразу видно, тебе ни разу еще не попался настоящий мужик! – глаза ее заблестели. – Сейчас познакомилась с новым. Ювелир. Тридцать пять лет, интересный такой мужик. Пригласил меня в «Таверну на грин!». Там бутылка шампанского триста долларов стоит! Ты, говорит, всех денег мира стоишь! Я люблю поинджоить лайф,[17] знаешь, сколько этой жизни?! Колечко мне подарил. – Она, любуясь, протянула руку с тоненьким изящным колечком с бриллиантовым камешком.

– Симпатичное, – сказала я.

– Да, – сказала она, запрокидывая голову, как бы вспоминая какие-то приятные сцены своих с ним встреч, потом, сощурив глаза и как бы отогнав воспоминания, сказала: – Ну, посмотрим! Ездить-то он ездит, а вот женится ли?

Она встала и, просунув руки через клинья юбки, стала подтягивать тончайшие колготки, на стройных ногах, поправила юбку, со всех сторон ощупав свои округлые мягкие бедра, наклонилась к зеркалу, что-то рассматривая в своем густо накрашенном глазу. Я автоматически тоже взглянула на себя в зеркало, но в простом моем платье, казалось, нечего было поправлять. Фаина, как видно, считала, что тех трех с половиной тонн косметики на ее лице недостаточно, и поверх толстенных слоев туши, теней и помады она заново нанесла еще по одному жирному слою.

– Ничего, – сказала она, облизывая губы и рисуя на них карандашом. – И муженек мой еще не раз пожалеет! Ничего-о-о-о…

– Он, что, ушел от тебя?

– Что ты?! Нет. Я ушла.

– Да? Чего ж ты ушла от него?

– Понимаешь, мы приехали сюда первые. Из Одессы, да, мы приехали. А через два года его матка, курва, приехала. Хоть бы она сдохла по дороге, а нет, доехала. Она больная, еле-еле ноги волочит, никак не сдохнет, гадина! Ссыт под себя, гадит в постель. И что ты думаешь? Я должна, видите ли, с ней жить и за ней ухаживать. Всю жизнь мечтала! Ты такое видела? – Фаина вытаращила глаза. – Здесь, в Америке, где столько квартир! Где такое слыхано, чтобы с родителями жить? Хе-хе… – она злобно хихикнула. – Я сказала: поди ты на хер. Нужен ты мне! Катись со своей больной маткой. – И с видом обиженного ребенка, упаковав в сумочку свою косметику, она добавила, обращаясь ко мне:

– Пошли!

Мы с Фаиной вернулись к столику. Женя с Майклом раскуривали новую «трубочку». Официантка, подойдя, воскликнула: «О-о-о-ой! Ребятки, не дадите затяжечку? Умираю – хочу. Здесь не могу. Хозяин увидит, выгонит. Пойдем сюда».

Женя встал и пошел за официанткой в короткой юбочке. Внизу, в бликах светомузыки вовсю танцевала толпа.

– Муж Федя поздравляет любимую жену с юбилеем, желает ей сто лет совместной жизни с собой и посылает в подарок… (барабанная дробь)… Уважаемые гости, уважаемые дамы и господа, прошу всех занять свои места. Мы начинаем! Шоу!!! (Играет музыка.)

Итак, Федичка посылает в подарок любимой жене шоу! Все рассаживаются по местам, а на сцену выходит невысокая женщина лет тридцати пяти, а может, сорока пяти, я не разбираюсь, хохочет, держится за живот и куда-то постоянно оглядывается с озорным выражением на лице. Ее провожают к стульчику, который для нее уже приготовили в центре танцплощадки, приглушается свет, и на сцену выходит огромный, с металлическими мускулами чернокожий юноша. Он почти совсем голый, лишь в обтягивающих тоненьких плавочках, и под музыку делает всякие движения, от которых еще пуще набухают его фантастические мускулы.

Он подходит к сидящей на стуле улыбающейся тучной имениннице, извивается перед ней, подставляя ее взору то свою грудь, то свою спину, то железную атлетическую ногу, то маленькую стальную попу, то набухший передок. Женщина хохочет. Затем, повернувшись к ней задом, он начинает в такт музыке, быстро-быстро трясти перед ней задницей. Женщина, вся красная от смеха, прикрывает лицо руками, снова отрывает руки от лица, машет руками и смеется.

Вдруг неожиданно что-то лопается и плавочки падают с юноши. Общее «Ах!», но, присматриваясь, я замечаю еще более тоненькие, совсем как веревочка, телесного цвета плавочки. Юноша нарочито томно гладит себя по груди, по бедрам, опускается перед ней на колени, снова встает. Затем музыка все убыстряется, и он в такт музыке начинает трясти своим задом все быстрее и быстрее у самого лица женщины. Поворачивается к ней передом и так же мелко-мелко трясет передним, тем самым местом, близко-близко придвинув его прямо к самому ее лицу. Публика ликует.

Именинница в малиновом платье вся вываливается со стула, трясясь от смеха. Смеются мужчины в токсидо, держа в руках свои сигареты, смеется блондинка в огненно-парчовом платье, смеется та, что в мини-юбке, с тиграми на чулках. Кто-то вообще не смотрит на сцену, кто-то занят тостами и выпивкой. Волосатый мужчина обнимает свою нимфетку. Он пьян вдрыск, и ему не до того, что происходит на сцене. На лице у Жени презрение. Майкл улыбается с видом: «Ох, ничего себе!» У Фаины на лице кислое выражение, и глаза ее как бы говорят: «Дикари!»

После шоу подали горячие блюда: шашлыки, цыплята табака, котлеты по-киевски. Впереди были еще чай, пирожные, фрукты, конфеты. Я чувствовала, что есть уже не могу, но все подаваемое было настолько аппетитно, красиво, что невольно пробовала то одно, то другое блюдо. Одни тарелки ставились на другие. Когда места уже совсем не оставалось, нижние тарелки забирали со стола и тут же, при нас, опрокидывали их в огромный таз, куда сваливались все отходы. Глядя на то, как полные тарелки с прекрасной едой сваливались в кучу с объедками, пеплом, окурками, я невольно думала о том, сколько людей сейчас в мире голодает. Хоть возьми и организуй отправку всех этих «отходов» куда-нибудь, где люди помирают от голода.

Одна такая тарелка, могла бы, возможно, спасти кому-то жизнь. Ребенок мог бы питаться таким количеством еды неделю. А тут – все бесцеремонно на выброс! Хоть бы ввели какой-то закон, чтобы платили ресторану наполовину меньше и еды, соответственно, чтобы выдавали наполовину меньше, а остальные деньги отправляли бы тем, кто в этом сильно нуждается. Ведь чем платить за еду, которую ты все равно не сможешь съесть, а потом выбросишь, не лучше ли помочь голодающим?!

* * *

Женя, наклонившись ко мне, что-то говорит мне.

– Что? – почти кричу я, подставляя ему ухо. – Ничего не слышно!

Ансамбль начинает играть мою любимую «Тум-балалайку» и, сидя на своем месте, я пускаюсь в отчаянный вихрь вальса с мечтой о Любви. Мы с моей мечтой дружно кружим, быстро перебирая ногами по всему набитому народом, но для нас пустому залу. Искры радости вспыхивают в воздухе. Я улыбаюсь своей мечте. Сияющими от счастья глазами, смотрю в ее лицо снизу вверх. Она выше меня ростом, галантно и нежно держит меня за руку и за талию, как кавалер, увлекая за собой в такт музыке. Ее дыхание касается моего лица, и от быстрого движения, я немного задыхаюсь. Если бы только прожить хоть один вихрь вальса с Любимым! Один полет, но сполна – в объятиях любимого, глаза в глаза, дыхание в дыхание… Неужели никогда не осуществится такая страстная, отчаянная моя мечта?!

* * *

– Пошли танцевать, говорю! – слышу я голос Жени сквозь оглушительный шум музыки.

Я встаю, мы идем с ним танцевать, а мне так отчаянно хочется положить ему голову на плечо и просто расплакаться, пожаловаться ему как старшему другу: наверное, никогда в моей жизни так и не будет Любви. Я растворяюсь в толпе, в чаду, в музыке, в мигании разноцветных лампочек, в его объятиях, от которых мне неловко. А может, именно тогда, когда я окончательно отчаюсь и потеряю надежду, она (Любовь) возьмет да придет?! В самый неожиданный момент… ведь так бывает!

* * *

Когда принесли счет, я заметила, что Женя и Майкл, отойдя в сторону, долго совещались и оба вытащили свои кошельки.

– В Союзе было принято, чтобы платил тот, кто пригласил всех, – говорит Фаина. У нее опять кислое лицо. – А здесь… здесь так принято – каждый платит за себя.

– Ты недовольна тем, что приехала в Америку? – спрашиваю я у Фаины.

– А чем здесь быть довольной? Одна депрессия от этой Америки!

– Да? – говорю я, обрадовавшись, что хоть кто-то еще думает так, как я. – Ты, правда, так считаешь? А что именно тебе не нравится здесь?

– Какая радость от того, что здесь все есть, если то же самое есть у всех?! В Союзе, помню, достанешь модный ватник или туфли импортные, так носишь их, какое удовольствие получаешь! А здесь – что толку, что обуви всякой, видимо-невидимо! Во-первых, когда такой большой выбор, глаза разбегаются, не знаешь, что и покупать, а во-вторых, какая радость от такой обуви, если ее каждый дурак купить может?

– А-а-а… – сказала я. – А чего же ты приехала сюда? Родители привезли?

– Да не-е-ет… родители сами подневольные жертвы. Они тоже в депрессии, не могут прижиться в этой Америке. Старикам, так вообще, тяжелее всего.

– Так, как же вы приехали? Кто был инициатором? – удивилась я.

– Брат мой, он религиозный. Он хотел очень уехать. Он всех нас и потащил за собой.

– Один брат троих потащил? – удивилась я. – А зачем же вы подчинились?

– Честно говоря, когда он эту идею выдвинул, я не была так уж сильно против. Мне казалось, что Америка – это что-то особенное. Только когда уже приехали, я увидела, как все тут, но теперь уж поздно.

– Ты же можешь вернуться! – сказала я. – Тем более, что твои родители, тоже хотят этого же.

– М-м-м… нас там уже ничего не ждет, – пессимистично сказала Фаина. – Квартиры уже нет. Как-то там уже все нарушено. Здесь – худо-бедно – живем, свыклись.

* * *

Поздняя ночь. Наша машина припаркована у освещенного подъезда Жениного дома.

– Ты пьян, Женя. Уже четвертый час утра, отвези меня домой, – говорю я.

– Нет, я не понимаю, что мешает тебе остаться у меня? Ведь тебе хорошо со мной?

– Женя, я уже в пятый раз повторяю тебе одно и то же. Ты мне приятен, но этого недостаточно, чтобы я у тебя осталась.

– Комплексы. Все комплексы. Промыли твою головку начисто. Да ни черта я не пьян, не делай рожи! Я выпил, да, но я не пьян. Я никогда не пьянею.

С минуту мы сидим молча.

Я смотрю, как он в упор, исподлобья глядя на руль, царапает его ногтем, и думаю, что потеряны вечер и ночь, завтра весь день буду опять отсыпаться, неосуществимые мечты мои теперь стали казаться еще более безнадежными. Каждый раз я воодушевляюсь, жду чего-то и все не то. Мне становится грустно, тяжело на сердце, особенно, когда я вспоминаю, что, вернувшись домой, я снова буду одна и что полумрак моей квартиры по-прежнему ждет меня.

– Я сейчас тебя изнасилую, – говорит мне вдруг он, – может быть, ты этого хочешь? Некоторые любят.

Что-то екнуло у меня в сердце, но я не шевельнулась и продолжала сидеть, делая спокойное выражение лица. Женя сидит не двигается, потом закуривает, и я перевожу дух, понимая, что он только говорит, выпендривается.

Мы снова молчим. В сущности, я и не тороплюсь домой. Плохо ли, хорошо ли, а сидя в машине с кем-то гораздо легче переносится тоска, чем дома, одной – на этой моей широкой двуспальной кровати, от одного воспоминания о которой кондрашка хватает.

Наконец Женя привозит меня домой. Войдя в дом и, закрыв за собою дверь, я иду прямиком в свою постель. Устала!

Я падаю в постель, уже не думая ни о Жене, ни о тоске, ни о завтрашнем дне, ни о работе с утра, как я обещала себе. Я плюхаюсь в постель и засыпаю тяжелым утренним сном, как умираю.

* * *

Проспала я до четырех дня. Разбудил меня звонок – снова Женя. Он звал ехать куда-то гулять вечером. День уже был разбит в любом случае. Что можно сделать, если человек проснулся под вечер? Выйдя из дома – можно хоть забыться.

* * *

– Девочка, ты вообще понимаешь, что делаешь?

– Что я делаю? Я же тебе сказала по телефону, что я могу встретиться с тобой только при условии, что на дружеских основаниях! Я же тебя предупредила! Ты сказал, о’кей.

– Да, я сказал.

– Что же теперь ты злишься?

– Я не злюсь. Я только хочу убедиться, что ты ни о чем не пожалеешь. Ты понимаешь, что я больше не позвоню тебе?

– Но почему?!

– Потому что я не Васек, я не могу с тобой так встречаться до скончания живота! Я еще ни с одной женщиной не ходил на три свидания вот так. Один раз вышли, все! Максимум – два. Мне никто не отказывает! Три свидания, по-пионерски?! По-моему, ты что-то… того… не то делаешь.

– Но я же тебя предупреждала….

Утром Женя привез меня домой и уехал на работу.

Было еще раннее утро, и весь день опять был впереди.

* * *

Чтобы избежать соблазна лечь в постель, я прошла в зал и села в кресло. Основательный, трудно возмутимый покой стал растекаться по моему телу. Ну вот. Приехала домой. Что дальше?

С ненавистью поймала себя на том, что какая-то отдаленная туманная надежда снова устремляется к телефону. С яростью, чуть не повыдернув все шнуры из телефона, отключила его. Все!

Как в тумане, вслепую передвигаясь в тяжелом пространстве, отыскала авторучку, чистую тетрадь, снова вернулась в зал и повалилась в кресло.

«Итак»… – точка на подоконнике загипнотизировала и потащила бог знает куда мое сознание.

Очнулась. Отрезала.

«Итак… – для чего я взяла ручку? Что я хотела? – Да! Надо составить стратегию и тактику: так учил Моисей. Разбить большое на звенья. Стратегию. Стратегию и тактику. Так-ти-ку… – последнее слово было внутренне произнесено мною примерно с таким же темпом замедления, как когда выключают приемник из сети, в то время, как игла на пластинке: так-ти-(оплывая)-ку (рыча)… и снова упала в бесцветное пространство».

С трудом сосредоточилась опять.

«Да… Нужно составить стратегию и тактику… Начать нужно с чего-то очень маленького, простого. Постепенно – это разумно. Вот самое маленькое, потом побольше… нужно составить план»…

Какая-то непонятная тяжелая масса давила меня, она налегала на мои веки, расслабляла до безжизненности мои пальцы, которым хотелось (ах, как хотелось!) выпустить ручку и отдаться сладостно тянущему меня в свой неподвижный пуховый покой онемению.

«Неужели не хватит еще бездельничать? Слабая, безвольная дрянь! Ты только что трое суток провела по ресторанам и гулянкам, там ты не засыпала! Симулянтка проклятая, встань, сделай зарядку, это взбодрит тебя, хоть на пару часов. Пару часов достаточно, чтоб составить план действий. Дальше уже легче. Главное, знать, что делать. Нужно рассеять этот туман, нужно сообразить»…

Несколько минут собираюсь с силами. Начинаю тянуть груз своего древесного тела из пропасти кресла, куда оно провалилось. Еще несколько минут стою, делая над собой усилие, чтобы не сесть снова. Тяжелая, древесная рука вяло поднялась вверх, за ней вторая – и остановились, не зная, что делать дальше. Еще минута – и обе руки упали в изнеможении. Снова мука насилия над собой. Снова мука от бессилия это сделать.

* * *

Да что со мной такое?! Это наваждение, проклятие какое-то! Бессилие, бессилие разлито по всем моим клеткам. Ведь только что, я была нормальным человеком! Вернулась домой – как околдовал кто-то эту квартиру. Может, это полумрак так на меня действует?!

Нет сил поднять руку, нет сил трезво смотреть, нет сил ясно думать, нет сил сидеть, нет сил стоять… Нет сил!!!

* * *

Плюнула, и решила расслабиться, махнув на все рукой. Но, увы, так настойчиво манившие меня хоромы глухого сна не принимали меня в свои объятия. Едва я закрою глаза, вереницы смутных рассуждений, сомнений, вопросов, эшелонами, словно видимые через стекло в дождливый день, бесконечно идут, идут, идут…

Несмотря на то что добрых девяносто процентов меня погружено уже в древесный покой, что-то более сильное мешает мне забыть о кошмаре моей раздвоившейся жизни. Я ни на минуту не перестаю с напряжением, на которое только способно мое издыхающее тело, искать выхода, думать: как, куда, что делать?..

Изнурительное состояние! Встала, выпила воды из-под крана, умылась холодной водой. Стало легче. Но ненадолго.

Подошла к приемнику. Повернула широкое колечко, вспыхнула лампочка, и через несколько молчаливых кругов пленки полились в комнату легкие задумчивые звуки. Осторожно, по капельке, они вливались в мой организм – нотка за ноткой, ассоциация за ассоциацией, как из волшебной капельницы, наполняя жизнью клетку за клеткой. И, как в сказке, под целительным действием волшебного зелья, оживали мои древесные руки, ноги. Голова, воспрявшая ото сна, поднялась, оглянулась кругом и увидела рассеивающийся туман!

Звуки нарастали постепенно и осторожно, становились громче и выразительнее… и вдруг, пробив паутину непроходимой лени, взорвалась и взвилась, как шампанское, в груди моей потрясающая энергия!

* * *

Как удивительно мне показалось то, что минуту назад все было так безнадежно. Как просто на самом деле все было. Вот он – ясный ответ. Если назвать это простыми словами, это всего два слова – смысл и красота. Как я могла утерять то, что есть самое главное?!

Я знаю, что надо делать, да я и всегда это знала… просто какое-то наваждение затуманило меня. Создавать такую вот красоту. Расти до того уровня, чтобы уметь создавать такую красоту. Вот и все – это же так просто.

Вдохновленная, я пошла в душ, на одном дыхании помылась, оделась, причесалась. Я чувствовала себя абсолютно пробужденной, нормальной, здоровой, талантливой, я чувствовала себя сильной. Только бы не потерять это ощущение, только бы опять не впасть в хандру. Быстрей, быстрей, лови момент!

* * *

Я вышла на улицу. Мне казалось, я знала, куда надо идти. Я увидела ответ на больной вопрос, как при вспышке молнии. Увиденное было еще так свежо, я помнила увиденное.

Неистовое желание вырваться – оно было столь сильно, что в эти минуты я способна была железную клетку голыми руками проломить.

Нет ничего на свете, что было бы мне не по плечу! Поеду в Манхэттен, поеду куда угодно. Пусть хоть полы подметать в какой-нибудь киностудии. Волонтером. Бесплатно работать! Кофе бегать носить. Пусть хоть это. Пусть хоть что угодно! Дальше – я нащупаю. Нельзя продолжать сидеть в изоляторе. Это смерть: и духовная, и физическая.

Киностудию найти не так-то просто. Может, они все в Голливуде? Нашла телестудию – NBC. Вышел охранник:

– Тебе кого?

– Я бы хотела обратиться… на работу… устроиться….

Без лишних слов, охранник написал на листочке номер телефона:

– Вот, телефон отдела кадров. За работой обращаться надо к ним.

Позвонила.

– Мы никого не набираем.

– Совсем никого?

– Совсем никого.

– А можно к вам устроиться волонтером. Не платите мне денег. Я буду работать бесплатно!

– Нет, спасибо, волонтеры нам не нужны.

– Любую работу. Лю-бу-ю.

– Спасибо. Никого не требуется.

– Даже бесплатно – никто не нужен?

– Мадам, я понимаю, что такое волонтер. К сожаленью, волонтеры не требуются. Успехов вам! Всего вам самого доброго.

* * *

Есть еще госпитали в Нью-Йорке. Тысячи больных людей нуждаются в уходе, в человеческом тепле, внимании.

Может, пойти в госпиталь, волонтером? Если уж никак с творческой работой, то хоть какую-нибудь пользу!

Ну должна же хоть на что-нибудь быть пригодна моя бесполезная жизнь!!!

Помню, когда дедушка лежал в госпитале, приходили монашки, они работали волонтерами. Может, хоть в госпиталь, волонтером?..

* * *

– Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция: «Смоленская»! Переход на Арбатско-Покровскую линию….

Невзначай, мелькнет мираж, как будто ни с того ни с сего – и мне легче! Моментально и значительно легче! Теплей на сердце. Пусть мне остались одни только мечты… Но хоть мечты-то остались!

* * *

Добраться до госпиталя в таком большом городе, как Нью-Йорк, занимает век. Найти в этом госпитале того, кто набирает на работу волонтеров, занимает четыре века. После того, как я оббегала все этажи Бэс-Исроел-госпиталя на Первой авеню по четыре раза и, побывав в четырех тысячах кабинетов, переговорила с четырьмя миллионами клерков, я наконец услышала реальный ответ:

– Спасибо за предложение, это очень трогательно с вашей стороны. Однако волонтеры нам не нужны.

Монашек брали волонтерами, это я точно помню. Со мной даже разговаривать не хотят. Неужели даже на дармовой труд я не пригодна? Не понимаю, ничего не понимаю…

* * *

НИКОГДА, НИКОГДА, НИКОГДА – НЕ СДАВАЙСЯ!!!

* * *

Еду в сабвее. Домой. А куда же? Напротив меня сидит мужик, жрет что-то пахучее на весь вагон. Поев, вытер руки бумажной салфеткой, бросил салфетку на пол. Разовую посуду вместе с объедками положил на пол, себе под ноги, прямо там, где сидел. Все сидят вокруг, хоть бы кто бровью повел. Как будто вовсе ничего не происходит. У нас, если я кому и расскажу об этом, просто-напросто не поверят. Скажут, что я преувеличиваю или сочиняю.

Вот бомж, сидевший в конце вагона со всем своим тряпьем и мешками, двинулся в центр, раскидал все свои вещи на полу. Посмотрел на них, полюбовался, затем решил усесться прямо на полу, на своих раскиданных тряпках. Ноги в ссадинах, весь грязный, сидит, всю дорогу сам себе под нос что-то приговаривает. А все си-и-и-дят, как будто этого бомжа и вовсе не видят. Отчего это здесь так много сумасшедших на улицах и бомжей? В Союзе таких у нас вовсе не было.

Не было? Или ты об этом не знаешь?

Другая – китаяночка – сидела-сидела, вдруг достает из сумочки крем и начинает смазывать свои руки, ноги. Нормально? Снимает так туфельку, задирает ногу и растирает крем – от щиколотки к колену, заново выжмет из тюбика и – от колена дальше, под платье, при всем честном народе. Никакой реакции, ни на одном лице! Как будто они все из камня сделаны. Си-и-дят. А эта, растерев ноги, теми же руками пошла и лицо мазать. Хрен с тобой, тебе на всех наплевать, но лицо-то – твое! Кто же после ног, не вымыв руки, лицо трогает?!

Ох, варварская страна! И зачем ты понадобилась русским эмигрантам???

Глава третья

Январь – июль 1986 г.

Еще один день моей жизни отошел в вечность.

Убит еще один огромный день и вечер. Я лежу, брошенная в пропасть абсолютной бесцельности. Время теряет форму, расплывается. Цифры и штрихи стекают с циферблата, и на круглом корпусе всех часов остается не разграниченное пространство – от плюс бесконечности до минус бесконечности.

Традиционно – время разделено на минуты, минуты составляют часы, часы дни и т. д. А для тех, у кого жизнь остановилась, все эти измерения смазаны. Вот тут-то, начинаешь понимать, насколько огромный отрезок времени – один день человеческой жизни!

Одна минута человеческого времени наполнена огромным количеством вечностей. Только люди об этом не знают. Узнать о скрытых резервах времени, может только тот, у кого жизнь остановилась. Традиционные секунды, минуты, часы исчезают, а остается один сплошной гигантский кусок, у которого нет ни очертаний, ни контуров.

Таким большущим куском времени можно просто подавиться.

За один день можно прожить целую жизнь или даже несколько жизней. Можно, например, вернуться в колледж, поучиться там, посмотреть, как. Можно бросить колледж и уехать назад домой, на Родину. Можно пожить в Москве, съездить в Нальчик, посетить свою родную школу, старых любимых учителей, пообщаться со всеми, кого любишь… Можно познакомиться с новыми людьми, со студентами в Москве. Можно посетить студенческую вечеринку. Встретить там парня. Влюбиться. Вместе с Возлюбленным можно поехать в театр. Затем, после театра заехать к кому-нибудь в гости. За чаем обсудить новый спектакль, проболтать обо всем на свете до поздней ночи. Наутро снова бежать в институт, при этом успевая любоваться по дороге видами любимой Москвы… Боже мой, сколько можно прожить за один день! За один день – лежа в постели. За одну сплошную бесконечность.

Время растекается по сознанию, как чернила из опрокинутой чернильницы.

* * *

Вдруг, словно капля воды в пустыне, словно луч света среди кромешной темноты – раздается телефонный звонок.

– Рудольф? – разочарованно спрашиваю я.

Даже его звонку я почти рада. Пусть несет всю эту свою омерзительную галиматью, но пусть будет живой человек, хоть на другом конце провода. Пусть говорит, как бы он меня раздел, как он мечтает мне засадить… пусть говорит, все, что хочет… Только пусть кто-нибудь что-нибудь говорит! Вот как мы меняемся, когда попадаем в экстремальную ситуацию.

В эмиграцию приехало много сотен тысяч человек. Что же, все, как я, сидят дома и умирают? Разумеется, нет. Они смогли стать программистами, медсестрами, таксистами, маникюршами… они смогли подстроиться и перестроиться в новых условиях. Я не то, что не могу, я не хочу. Никогда не стану ни программистом, ни парикмахером, ни медсестрой… Поэтому, скорее всего, я сгнию в гордом одиночестве. Сгнию, но не сдамся. Какой смысл в жизни, после которой ничего не останется? Я, конечна, смертна: но до того, как я уйду, я должна оставить что-то… что-то такое, ради чего стоило жить. Я хочу так, только у меня ничего не получается.

Уединение парализует меня. Я даже не могу писать свой роман. Я сижу и слушаю возмутительные разговоры Рудольфа, от которых меня воротит, но держусь крепко, обеими руками за трубку, потому что страшно боюсь, как бы он не исчез и я не осталась одна.

– Ну, лапонька, ты еще не созрела, чтобы со мной встретиться? Может, ты уже наконец повзрослела?

– Рудольф, – сказала я вдруг, совсем неожиданно для себя. – Откуда у вас такая ненасытная жажда секса? Вам что, ваших ровесниц мало? Зачем вам унижаться, преследовать годами молодых девчонок, вроде меня, которые вас ни в грош не ставят, когда, наверняка, нашлись бы женщины более зрелого возраста, которые бы почли за счастье заполучить такого кавалера, как вы? Зачем вам это? Вы что, мазохист?

– Да, лапонька… – вздохнул он, – если бы я мог! Думаешь, я сам этого не знаю? Знаю. Но я не могу со своими ровесницами. Меня тянет на молодых. Что тут поделаешь?! Тянет и все!

* * *

Желания уже не жгут мне душу. Снова весна! А я сижу дома. Мама, удивляясь, спрашивает, не иду ли я гулять. А я ем, и ем, и ем.

* * *

Счетчик тикает. Время уходит. Никто не останавливает часов жизни, пока я думаю, соображаю, ищу пути, выходы. Как равнодушно тикает этот счетчик! Он не пощадит тебя на смертном ложе. Он не даст тебе скидки за все потерянные бесценные дни, часы, годы. Никого не волнует, что у тебя там была за ситуация. Жизнь закончится – а оставить нечего. Стало быть, проиграна жизнь. Скорлупу выбросят, зерна не останется.

Никто не возьмет в руки плоды твоего труда. Никто не увидит нежнейшие лепестки любви, переполняющей тебя до краев. Ни в чьем сердце не останется воспоминания о тебе. Все красивое, нежное, умное, гуманное, все, что есть в тебе хорошего, – перебродит, как в закупоренной бутылке, только принесет тебе муки.

Мне скоро двадцать один год! Как хочется удавиться.

* * *

Звонкий и прозрачный весенний день. Я нюхаю листву, тыкаясь носом в кусты. Рядом стоит моя сестра Танька и на отвратительно правильном английском говорит мне, как бы она хотела, чтобы затерявшаяся в этом кусте пчела укусила меня за кончик носа.

Она становится настоящей американкой: циничность – это чисто американское.

– А русские – восторженные, как дети! – говорит Таня, опять же по-английски. – Ваши фигуристы проиграли только потому, что переборщили с драматизацией. Вечно вы, русские, смакуете трагедию и страдания! Даже в танцах русские умудряются изображать глубокие страдания!

Вот какие разговорчики у родных сестер: а вы – русские… а вы – американцы… Я навсегда останусь русской, а она теперь – американка. Тане скоро тринадцать лет. Она растет совсем мне чужая.

* * *

«Грачи прилетели!»… Саврасов… Как сейчас помню картину весеннего дня, эти краски пробуждающейся жизни, это такое, чисто русское, настроение… Касается воспоминание души… и улетает!

* * *

И почему, собственно, ты исключила для себя всех американцев? Что за однобокость такая? Просто даже ограниченность. Упрямство. Каприз. Ты познакомься, сделай хотя бы попытку понять их, этих кажущихся тебе чужими и далекими, американцев! Попробуй! Нужно с разных сторон подходить к тупикам.

* * *

Вышла на улицу: народ так и кишит, старые, молодые, черные, белые, арабы, индусы, пуэрториканцы, русские, поляки. Все куда-то бегут, и у всех – лица, как у зомби. Такое равнодушие и отсутствие на всех лицах, что порой охватывает сомненье: если облить себя бензином и поджечься в знак протеста, от отчаянья, чтобы хоть на минуту получить чье-то неравнодушие, чей-то участливый взгляд, заметит ли кто-нибудь, приостановится ли на минутку? Здесь никому ни до кого нет дела, а такие запутавшиеся и сбившиеся с пути, как я, умирающие от одиночества ходят в офисы к психотерапевтам. Получают тепло и участие живого человека за деньги или если оплачивает медикейд.

Подошла к киоску. «Русская жизнь». Нет, не буду больше покупать русскую газету: это уже столько раз было… «Daily news». «Village voice». «Time magazine».

А может, и вправду, попробовать с американцами?

Принесла газеты домой. Открыла «Daily News». На первой странице сногсшибательная новость! Мать зажарила в духовке своего грудного ребенка. Уложила на противень, помазала противень растительным маслом, обложила его яблочками, орешками – и в духовку. Зажарила, как гуся, до румяной корочки.

Мне трудно описать, свои реакции на подобные публикации. Здесь, наверное, уместнее всего, оставить без комментариев.

Передергиваясь физически и морально, бросила газету в мусор. Долго сидела, прежде чем решилась открыть журнал «Тайм». Наконец, как прыжок в холодную воду, набралась мужества, открыла первую страницу.

Открыв «Тайм», я почувствовала облегченье. Никаких травмирующих сообщений, никаких страшных заголовков крупным шрифтом я не прочла, потому что все было написано таким мелким шрифтом и так много текста было впихнуто на страницу, что я вообще ничего прочесть не могла. Бросила, как нереальную задачу. «Тайм» пока не для меня. Облегченье: остается еще надежда, что не все так плохо.

Раскрыла «Village Voice». Отделы: политика, бизнес, искусство… Ли-те-ра-ту-у-ура! Вот это моя газета! Здесь хоть признают право литературы и искусства на существование. Пока листала, мои руки покрылись какой-то черной, как смола, гадостью. Что это? Наши газеты листаешь сколько угодно, руки чистые остаются. Здесь газету в руки взять невозможно, руки чернеют, и противно от этой гадости, остающейся на руках. Читать все эти газетные секции мне, конечно, не по зубам. Я могу со словариком… только на прочтение одного абзаца у меня уйдет полдня. А на одной странице абзацев двадцать-тридцать. Пятнадцать дней, чтобы прочесть газетную страницу! О, какая жизнь!

Зато объявления я могу легко читать. Отдел «Знакомства». Нет, все-таки это классная газета: «Voice». Блондинка, добрая порядочная, искренняя, познакомится с мужчиной сорока лет, таким же добрым, порядочным и искренним, как она сама. Молодая пара, ищет молодую девушку bi – для сексуального времяпрепровождения. Глаза вышли из орбит, осветили еще раз написанное. Да, действительно: молодая пара ищет молодую девушку bi для сексуального времяпровождения… Как это? Пара – ищет девушку? Зачем паре девушка? Да еще для сексуальных утех? Секс втроем?! Как это возможно? Как один мужчина может любить двоих девушек, одновременно?! Как при этом, одна не ревнует к другой? Да и зачем им это?

Больные люди – американцы. Моральные уроды.

А вот, нормальное объявление. W s m 29/ (Надо понимать, это сокращенно – white single male,[18] 29 лет.) Познакомится с молодой девушкой с чистой душой и хорошей фигурой. Вполне человеческое объявление. Может, написать? А вот еще… во! Вот на какое объявление я точно отвечу!

G w m, 24, музыкант, любит поэзию, эстет и очень страстный любовник. Вот это да! Как хорошо, что я купила эти газеты! Чтобы найти что-то хорошее, надо перелопатить кучу дерьма, но главное, нельзя сидеть пассивно. Только что такое «G»? Jewish?[19] Нет, начинается не через «G» a через «J». Single – через «s». Divorced[20] – через «d». Что же означает «G»?

В объявлении, где абсолютно все мне идеально подходит, можно, наверно, проигнорировать один маленький непонятный мне знак. Главное, что это мужчина, ему 24 года и он не женат. Ведь есть и такие, которые прямо пишут, что женатый парень ищет секс на стороне. Я решилась отправить письмо.

Выбрала свою лучшую фотографию. Долго выбирала. Два дня сочиняла и переписывала ему письмо. На английском ведь выразить себя в двух словах – это не то, что на русском! Отправила и принялась ждать. Каждый день был наполнен ожиданием, оптимизмом и предчувствием скорого выхода из тупика и темницы, из одиночества и душевного голода.

Наконец пришел ответ. Первое – выпала моя фотография. Что это? Письмо вернулось, что ли? Нет, письмо вложено другое, почерк не мой. Очень культурно и вежливо молодой человек благодарил меня за мое прекрасное письмо, фотографию и затем объяснял, что он давал объявление в поисках мужчины, а не женщины, т. к. женщину любить он по природе своей не может, он гомосексуалист. «G» – означало «gay», а «gay» это – «gomosexual». Он понял, что, будучи новоприбывшей из России, я эту мелочь не поняла и, чтобы избежать неловкой ситуации, решил мне написать, прежде чем встретиться. А вообще, он мог бы стать мне просто другом.

Я сидела с письмом в руке. Несколько недель моей энергии, моего ожидания, моих внутренних сил – все было перечеркнуто одной маленькой буквой, которую я позволила себе не учесть: «G».

* * *

В конце концов, я познакомилась потом с американцем – писателем, театралом и интеллектуалом. Он был высокого роста, русый, худощавый, словом, все в моем вкусе.

Он пригласил меня в кафе, как здесь принято, и на первом же свидании я поняла, что с американцем у меня никогда не получится ничего. Да, он читал книги: ничего из того, что он читал, я не знала. Да, он писал книги, но я не могла ни прочесть, ни оценить ничего из того, что он написал. Моих любимых писателей он никогда не читал, а кого и читал, вроде Достоевского, то не понимал. Он не видел ни одного из моих любимых мультфильмов, не понимал текста ни одной бардовской песни, наши киногерои были для него инопланетянами, так же как его герои для меня. Мы с ним, как лиса и журавль, как ни старались вникнуть друг в друга, только все больше осознавали невозможность этой затеи. Американец – не для меня. Мне нужен только «русский».

* * *

Не делай таких быстрых выводов! Дай себе шанс понять его! Я решила встретиться с ним еще раз, стараясь отбросить все предубеждения. В конце концов, а не накручиваю ли я себя сама? Ведь люди – есть люди. При чем здесь нация?

– Как твои дела? – спросил меня Джо, улыбаясь.

– Ничего, спасибо, – ответила я, заметив про себя, что он все-таки очень симпатичный.

Он пригласил меня в театр. Я слышала, что здесь билеты в театр очень дорогие, чуть ли не целое состояние. Несмотря на то что я не была уверена в том, что с Джо у меня что-либо получится, я не могла удержаться от соблазна посетить американский театр.

«Театр начинается с вешалки»… У нас это каждый знает. Так вот у них в театре вешалки вообще нет. Заходят все прямо в пальто, каждый снимает верхнюю одежду у своего сиденья и весь вечер держит ее в руках. Культурненько…

Наконец представление началось. На ярко освещенную, переливающуюся огнями и дорогущими декорациями сцену высыпал отряд длинноногих полуобнаженных девиц в дорогущих переливающихся и блестящих нарядах: они пели и забрасывали ножки высоко в воздух. Потом декорации менялись много раз, так же как и костюмы; все это было одно другого ослепительнее и дороже. Уж насколько я равнодушна к внешнему блеску, даже я восхитилась. Такого блеска и такой роскоши – ни один советский человек даже в самом разгульном сне не увидит! Это, конечно, зрелище!

Традиционная американская киска в трусах, в чулочках и в пояске с подтяжками, соблазнительно зацепившими чулочки, постоянно мелькая то тут, то там на сцене, создает фон. Актеры поют. Никакого содержания, много красок, богатых декораций, костюмов и ножки, ножки, ножки. Все равно, что цирк, только без акробатических трюков. Как будто зритель трехлетний ребенок. Я высказала свое удивление, что такой примитивный у них в Америке театр. Джо оскорбился.

– Это просто мюзикл. Это Бродвей. Конечно, у нас есть культура! Конечно, у нас есть и серьезные театры! Я знаю, о чем ты говоришь, только это уже офф-офф Бродвей. Как-нибудь мы с тобой сходим.

* * *

Попросила его дать почитать мне свою любимую книгу. Принесла домой, раскрыла и вмиг превратилась в колючий провод, который подключили в высоковольтную сеть! Дыбом! И искры летят от сотрясающегося в конвульсиях сознания! Этот писатель – классик американской литературы?! Да это же извращенец какой-то!

– Здесь дело не в моем персональном вкусе, – говорит мне Джо. – Генри Миллера вся прогрессивная Америка знает и любит. Это выдающийся писатель, вне зависимости от того, люблю я его или нет. Просто, так получилось, что он мне очень близок.

Бр-р-р-р-рр-р!!!

* * *

Он попросил меня познакомить его с русской культурой. Говорит, что его прабабушка, родом из Киева. Она оставила по наследству своим потомкам любовь к русским романсам.

– Ты любишь русские романсы? – радости моей нет предела. – Конечно! Конечно, я дам тебе послушать! У меня их целая библиотека.

Включила ему Изабеллу Юрьеву, Лещенко, Утесова. При звуках их голосов в мгновенно изменившейся структуре своего сердца чувствую, что никогда (!) американцу не догнать того, что может испытывать русский человек, слушая старые романсы. Джо сидит, совсем не в тему, в такт покачивая головой, на лице у него примерно то же выражение, какое, должно быть, у меня на лице, когда японцы при мне разговаривают. Что он может чувствовать, вспоминать при звуках этих песен? Для него это просто песни на иностранном языке. Они не ворошат в его душе ту ностальгию по прошлому, тот листопад…

* * *

Приехала к нему в гости. На столе лежит газета: «Нью-Йорк таймс». Секция: «Book Review».

– Здесь приводится перечень всех новых книг, которые издаются в США, – рассказывает мне Джо, – даются критические статьи и обзоры.

«Молодец, Джо, следит за новинками, читает литературную критику», – думаю я.

Самая продаваемая книга года (это у них зовется бестселлер) – «Я и моя мама». Джо уже купил и прочитал ее. Теперь мне советовал почитать. Я взяла.

В книге молодой автор подробно рассказывает о своих взаимоотношениях с матерью, которая трахнула его (автора), когда тому не было еще девяти лет, а затем принуждала его сожительствовать с собой все эти годы, до тех пор, пока не умерла, когда автору исполнилось 29 лет.

Чувство омерзения и дикости: вот все, что я чувствовала. Дикость, вставшая во мне на дыбы и вытаращившая тысячу глаз, задавила во мне какие бы то ни было другие ощущения.

* * *

Журнал «Нью-Йорк» публикует перечень абсолютно всех театров города и расписание всех спектаклей, которые только есть. Есть театры Бродвея. Есть офф-Бродвей. И есть офф-офф-Бродвей. Девяносто шесть спектаклей, из них – девяносто четыре мюзиклы.

– А серьезные спектакли?

Серьезные – не приносят прибыль. Народ не хочет напрягаться. Народ хочет отдохнуть в театре. Расслабиться и получить удовольствие. Вот так.

Конечно, у нас есть театры! Конечно, у нас есть культура!

* * *

По моей просьбе, Джо привел меня в театр офф-офф-Бродвея. «Чайка» по Чехову. Билеты, в отличие от бродвейских, совсем дешевые. Обидно: за зрелища американцы готовы платить по пятьдесят долларов за билет. А на «Чайку» Чехова не очень-то стоит очередь, чтобы даже заплатить десять. Такие у них здесь ценности.

То, что мы пришли в подвал, где было нетоплено и где с потолка всю дорогу что-то капало, где промокший потолок вообще выглядел так, что казалось, он вот-вот упадет нам на головы, – было обидно мне, но не пугало меня. Когда же я увидела примитивную, более примитивную, чем любительскую, постановку, примитивную игру актеров, убогую сцену, а вместо костюмов белые простыни, которые ни к селу ни к городу режиссер пытался преподнести нам как свою пикантную находку, которая одновременно решала вопрос нехватки денег на костюмы, я поняла, что в театры в Америке мне больше ходить нечего.

– У офф-офф Бродвея нет денег, – объяснял мне Джо.

– Они не окупают себя. Поэтому они выглядят так примитивно.

А мне-то, какая разница, почему? Главное – что у них театра нет![21]

* * *

Конечно, в глубине души я не могу не понимать, что, если человек (взрослый, умный, опытный) совершил определенный поступок, значит, была на то причина. По молодости и неопытности, возможно, я эту причину не вижу, но она наверняка есть. Отец мой, доктор наук, преподаватель университета, старше меня, опытнее, ему, вероятно, видней. Наверное, он что-то знал, чего я не знала, когда решал, что нам нужно уехать из Союза. Что же он такое знал, чего не знала я?

– Отчего мы уехали, папа? – искренне, без издевки спрашиваю я самым что ни есть дружелюбным тоном.

Вместо ответа, папа ломает стулья: «Ах! Ты не понима-а-а-а-ешь?!!!»

И мне никогда уже не понять, за что заплатила я такой высокой ценой? От чего меня увозили? От чего спасали? Цена за мое спасение, позволю себе заметить, настолько высокая, что, возможно, не стоило меня спасать.

* * *

Когда папа ломал стулья, он все-таки что-то там кричал про миллионы людей, которых мой «настоящий папа»

– Сталин – сгноил в лагерях и расстрелял, про своего деда и моего прадеда, которого большевики привязывали к дереву, раздетого на морозе и били до тех пор, пока тот им не называл места, где хранились заработанные поколениями капиталы. Я со всем согласна. И мне не все равно, как считает папа. Только вот ему не понять, что страна, куда он меня привез, хоть и не имеет Сталина, который был в Союзе сто лет назад, зато имеет много другого дерьма – сегодня!

Сталинские лагеря – это ужасно, я не спорю. Только какое это имеет отношение ко мне? Я же живу в другое время. Раскулачивание было после революции. Сталин умер задолго до того, как я родилась. Почему я должна была сейчас покинуть страну, где когда-то что-то было ужасно. Сейчас же всего этого нет!

– Ах, ты не понима-а-ешь?!! – бах, бабах, бабах стульями… – Ну и езжай в свой любимый Советский Союз!!! Уезжай! Убирайся! – бах, бабах, бабах…

Псих.

* * *

Стоит подойти к приемнику, поставить кассету (привезенную из той жизни), нажать на кнопку («пауэр»), затем нажать на клавишу («плэй»), повернуть колечко, регулирующее звук, – и в считанные секунды, окочуренный, задыхающийся, как рыба, которую выбросило на песок, мир оживает, как рыба, которую бросили в тазик с водой. Появляется возможность хоть как-то дышать.

Смыслом и энергией жизни наполняется все: и ковер, и стены, и моя бесполезная жизнь, и тропинка за окном «в никуда», и бегающий по комнате Сашенька, и вещи, все так же лежащие пока в дорожных сумках… Я сразу начинаю чувствовать – как собака чует присутствие кости где-то рядом, пока еще не видя ее, не зная, где она, – смысл жизни.

Такое «чувствованье» дает мне большую силу. Пусть я пока не знаю, где найти свою «кость», но я слышу ее запах и… понимаю, что она есть. Это очень важно знать, что она есть.

Есть на свете горстка людей: это барды, поэты, актеры, писатели… словом, все те, кого можно назвать одним словом, – волшебники. Каждый из них создает и оставляет в мире, что-то свое. Зерно остается. Шелуха уходит в виде смертного тела. Тот, кому удается оставить зерно, прожил жизнь не даром, и смерть его не страшна.

Писателей миллионы. Думаете, каждому удается оставить зерно? Единицы этого достигают. Волшебники помогают мне понять эту жизнь. Они помогают мне извлечь мое зерно. Фильмы, песни, книги, стихи, музыка… Очень маленькая армия достойных. Только что бы я ни отдала, чтобы оказаться рядом хоть с одним из них!!!..

* * *

Повесила у себя на стене портрет Льва Толстого и портрет любимого Поэта, имени его не буду пока называть.

Поэт этот живет и поныне, мой живой кумир. Он сравнительно молод (по сравнению с Толстым), сейчас живет в Москве и то, что я о нем в дальнейшем узнаю и расскажу в этом романе, дает мне повод думать, что будет лучше, если я не назову его имени.

Скажу о нем только одно: его почитает каждый более или менее культурный человек в моей стране. Нет, почитает – это слишком скромно. Его любят. Он кумир – был, есть, будет – миллионов очень достойных людей.

Эти два портрета в моем доме помогают мне жить. Они напоминают мне, а это дает мне силу, что система моих ценностей, тот мир, та красота, то особенное восприятие жизни не приснились мне, а были и есть реально. Я не то, что бы забываю это, живя здесь в Америке, я как бы теряю ощущение реальности своего Мира.

Возвращаясь ежедневно со свиданий с людьми, которые не читают книг, возвращаясь из мира, где книг вообще не существует или где книга существует в форме бестселлера о том, как мать заставляла девятилетнего сына пить ее мочу, я смотрю на портреты и убеждаюсь: нет, это только Америка такая, это не объективная реальность. Когда ты постоянно видишь только мир, где царствуют бестселлеры и ножки, а не видишь и штриха другого, ты начинаешь сомневаться, что второй вообще есть. Мне нужно видеть перед собой реальные лица, реальных представителей Другого Мира.

Когда я прихожу со свиданий, где единственное восприятие меня – это рука самца, хватающая меня за колено, я смотрю на портрет своего Поэта и, вспоминая его стихи, убеждаюсь, не все мужчины такие. Есть еще и такие, как мой Поэт, видящие женщину… ах, совсем в другом свете! Это дает мне силы не впадать в отчаянье.

Страна, в которой я живу, оркестром, состоящим из миллионов скрипок своих граждан, громко и мощно играет свой марш. Вы представляете себе мощь звука, когда одновременно играют миллионы скрипок? Ты – это лишь одна скрипка в огромном оркестре страны, в которой живешь. Можно ли услышать одну скрипку среди миллионов других, если мелодия, которую она играет, расходится с дружной мелодией всех остальных?

В моей стране мелодия моей скрипки была созвучна мелодии, которую играла вся страна; оттого моя мелодия звучала уверенно и громко и я чувствовала свою силу. Здесь оркестр этой страны, играющий бог весть что, мощно заглушил тоненький звук моей скрипки. Я упорно стараюсь играть свое, несмотря на то что чужая и враждебная мелодия заглушает меня, но, как ни напрягаюсь, как ни выхожу из себя, я не могу даже услышать себя сама.

Я уже не уверена, что не сбилась с ритма, что моя скрипочка вообще еще что-то пищит, а не заглохла вовсе. Я не слышу своей скрипки из-за мощного звука оркестра страны, но как же мне знать, что она еще играет? Я прибегаю к таким вот детским или, как говорит мой папа, «партийным» методам, как «вывешиванье идолов на стенах».

* * *

Выходной день – в Америке, это поход «out», что означает ресторан или бар. Театр – это ножки! Смысл жизни – это доллар. Красота – это накаченное и почему-то сильно загорелое тело (даже зимой они специально пролеживают часами под специальными машинами). Ученый – это фокусник.

Главная заповедь американца: «Каждый – сам за себя». Это Америка.

– А здесь так! Ты что, не знала?

* * *

Спасибо тебе, моя родная страна, за все, что ты дала мне, за то, как ты воспитываешь своих граждан, детей своих!

За то, что в умах и в сердцах ты развиваешь культ мысли; за то, что учила и учишь нас уважать писателей и поэтов; за то, что воспеваешь в человеке все светлое и доброе; за то, что ты даешь своим ученым возможность годами вести научно-исследовательскую работу, не гоняясь за быстрой прибылью; за то, что ты строго и настойчиво воспитываешь в нас высокоорганизованных людей; за то, что научила нас презирать внешний блеск и искать содержание; за то, что так многосторонне прививала нам то, что зовется словом нравственность, – за все то, что ты развила во мне хорошего, человеческого, – низкий тебе поклон и спасибо!

За содержание, которое ты помогла мне увидеть в мире, за гуманизм, который неизлечимо влит тобой в мои жилы, за вечный поиск истины, за святые заповеди, которые ты прививала нам: «Если не я, то кто?», «Один за всех, и все – за одного».

«Единица – ноль, единица – вздор! Объединенная сила – непобедима!» – ведь это все мне привила моя страна, за что ей говорю теперь осознанное человеческое спасибо!

* * *

На английский давно махнула рукой.

Единственное, что я смогла придумать, ведь так или иначе целыми днями все равно лежу без толку в постели, это слушать кассеты с записями английского. Я лежу, даже не слушаю, а включаю кассеты, на которых начитываю английские слова и их перевод. Волей-неволей, что-то да запоминается.

Идею с кассетами мне дало объявление в каком-то журнале. Продавали кассеты, по которым предлагали изучать английский. Я купила. Но кассета вся состояла из английского, без перевода. Этак ничего не выучишь. С таким же успехом можно и телевизор включить. Чтобы понять слово, обязательно нужно услышать перевод по-русски. А, кроме того, прочувствовать слово без русского эквивалента абсолютно невозможно. Только услышав это же понятие, выраженное русским словом, я полноценно его воспринимаю. Поэтому приходится тратить время, начитывать слова и перевод их самой. Такой вариант с русским переводом нигде не продают.

* * *

Слушать слова – ужасно скучно. Через пять-десять минут внимание отключается, как ни стараешься заставить его не отключаться. Внимание – это нечто такое, что невозможно изнасиловать, если ему неинтересно, оно просто отключается – и все тут. Ничего не поделаешь. С вниманием – я начинаю понимать – нужно, как с ребенком, постоянно изощряться, завлекать, увлекать его, так, чтобы удерживать интерес. Пока интересно – внимание настороже. Как только скучно – внимание вырубается. Я насильно включаю его, а оно ровно через минуты две-три, снова, бах – и вырубилось. Бесполезная борьба. Как же сделать такое нудное занятие, как английский язык, интересным?..

* * *

Помню, когда я была влюблена в Алика, я поглотила тонну материала на английском языке. Меня подхлестывал сильный интерес, и память просто демонстрировала чудеса.

Как же сейчас мне удерживать свой интерес?

Статья в женском журнале: «Как стать неотразимой женщиной». Статья интересная, но на английском языке. Вот то, что мне нужно! Начитываю английский текст, перевод каждого непонятного слова, разъяснения из словаря. Это поинтересней. Из монотонного выписывания слов получается увлекательное составление головоломки, когда по маленькому кусочку, постепенно, составляется целостная картина. Нетерпение расшифровать всю статью поддерживает интерес.

Прослушав кассету восемь-десять раз, запоминаешь такое количество слов, оборотов речи, какое и не снилось, когда я учила обычным методом, сидя и глядя в книгу. Параллельно в меня вбиваются образцы поведения, которые привлекательны, по мнению журнала «Космополитан», для мужчин.

«Женщина, которая постоянно что-то требует и проявляет свою зависимость от мужчины, отталкивает его… Женщина должна быть независимой, а вместе с тем проявлять свою привязанность в ненавязчивой форме». «Любовь, которую постоянно пихают ему в глотку, начинает раздражать и тяготить его»…

Прекрасная находка. Польза – одновременно двойная. К тому же, интересно, не дохну от тоски.

* * *

Взяла новый учебник психологии.

Я пробираюсь через предложения, как через густые дебри в дремучем лесу. На каждом шагу – рытвины, канавы, колючий кустарник… Движение крайне осложнено. Но я потихоньку преодолеваю все препятствия. Вот я перевела целое предложение. И что же? Вот как звучит переведенное со словарем с большим трудом предложение.

«Дети учатся причислять общественное поведение к поощряемому, наказываемому и имитации преклоняемого человека. Авторитетное поведение родителей помогает детям выработать уверенность в своем поведении и родовое сходство».

Вот награда за все муки!

Попробуем еще. Может, это просто кусок дурацкий.

Занимаюсь переводом следующего предложения битый час. Вот результат:

«Успешное справление с физическими половыми и общественными изменениями ведет более к ощущению целостности, нежели отчаянья».

Все понятно? Мне все. Никого и ничего я не ненавидела еще так яростно, как ненавижу английский язык!

* * *

Решила попробовать почитать Льва Толстого на английском языке.

Так же, как богатый многогранный русский язык состоит из тридцати трех букв алфавита, так сложная, многоликая я состою из тридцати трех писателей. Они – составные элементы меня. Лев Толстой – это заглавные буквы меня. Я начинаюсь с Толстого. Поэтому, первая большая книга на английском – Толстой.

Я было попробовала читать что-то новое, но тут же почувствовала себя в таком непроходимом лесу, где ветки, густо переплетаясь, не давали ступить и шага вперед, что бросила, поняв невозможность затеи. Взяла русскую книгу, и дорога сразу стала легкой, чистой, беспрепятственной. Так же и в жизни.

Когда я читаю по-английски, страницы книги делаются свинцово-тяжелыми от веса такого количества непонятных слов и предложений. Эта тяжесть изнуряет меня уже после первых одной-двух страниц. Такая маленькая книжечка, а весом тяжелее Эльбруса! Не выдержать ее долго в руках.

Когда открываю русскую книгу – нет ни слов, ни предложений, ни русского языка, как такового. На легких, как облако, страницах просто-напросто кипит жизнь. Я вижу, слышу, наблюдаю большой интересный мир. Я, словно кино смотрю или жизнь проживаю, слов и предложений вовсе не замечая.

Когда же я беру в руки томик Толстого (неважно, на каком бы он ни был языке), я вхожу в родной дом, я надеваю старые удобные туфли. Даже на английском языке Толстой мне будет понятен, т. к. большинство его произведений я вообще знаю чуть ли не наизусть. Это сочетание: знакомый наизусть писатель и незнакомый язык, должно, по идее, сильно облегчить освоение английского.

* * *

Я нашла отличный метод! Толстой по-русски и он же в английском переводе. Предложения уже переведены для тебя, не нужно мучиться, выискивая по слову в словаре, а потом ты не остаешься с набором слов, складывающимся в галиматью. Перевод идет целыми смысловыми блоками! Это ужасно интересно: как звучит то или другое выражение по-английски. Дословно – совсем ничего не переводится. Мне бы в голову не пришло так перевести. Совсем другой подход. А когда со словарем, каждое слово смотришь – опять все по-другому открывается. В языке – своя динамика, с разных сторон по-разному открывается. Записываю на кассеты и предложение к предложению и слово к слову. Слушаю с интересом. Но вот какой печальный вывод: чем больше вхожу в эти дебри, тем яснее вижу – английский мне никогда не выучить на уровне русского. Никогда!

* * *

Сегодня переводила статью в дамском журнале. Привлек заголовок: «Все, что оставили нам наши мамы». Заинтересовалась. Статьи, вообще, читаются легче, чем книги.

Эта статья начиналась словами: «Все мы, конечно, любим своих мамочек и папочек, но рано или поздно наступает не лишенный радости и довольно долгожданный момент, когда последний из родителей уходит в мир иной, а к нашему дому подъезжает грузовик, битком набитый щедротами и ценностями, которые предки нажили за жизнь, и мы в восторге глядим и не знаем, что же со всем этим добром делать»…

…Наступает «не лишенный радости» (???) и «довольно долгожданный» (???) момент, когда последний из родителей уходит в мир иной (???)… Это мой английский? Подкатываю и так и этак, нет, именно так написано… Не может быть…

Далее речь идет о законодательстве США, о том, какими налогами облагаются унаследованные ценности, и о том, как их, не нарушая закона, обойти. Понимаю, понимаю, что статья полезная и о деле, но этот циничный тон… этот подход…

Закрыв журнал, долго сидела, потихоньку раскачиваясь на месте, плакала и подвывала себе под нос, глотая слезы и свою беспомощность. Никогда мне эту страну не принять! Никогда!!!

Давно ли песню ты мне пе-е-ла,

над колыбелью наклоня-ясь.

Но время быстро пролете-е-ло

и в детство нить оборвала-ась….

Поговори со мною, ма-а-ма!!!

О чем-нибудь поговори!

До звездной полночи, до са-а-мой…

Мне снова детство подари-и…

Минуты сказочные э-э-ти навек оставлю в сердце я. Дороже всех наград на све-е-те мне песня тихая твоя… Поговори со мною, ма-а-ма! О чем-нибудь поговори! До звездной полночи, до са-а-мой… Мне снова детство подари

* * *

Каждый в моей стране вмиг узнает эту песню. Каждый в моей стране воспитан именно так относиться к матери: как к чему-то святому, бесконечно любимому.

Какой грузовик, набитый добром, нажитым за жизнь наших мам?!!!

Какой долгожданный, небезрадостный момент (речь идет о получении наследства)?

О чем говорят эти дегенераты?

Как мне головой своей пробить грунт земли, как зубами своими прорыть тоннель, как вылезти на другой части земного шара, даже при одной мысли о которой слезы нежности наворачиваются мне на глаза?..

Вот вам – Советский союз, и вот вам – Америка. Каждая из этих двух стран полностью выражена уже хотя бы в том, как каждая воспитывает относиться к своей матери.

* * *

Каторжные работы, на которые посылали заключенных, а может, даже смертная казнь – все лучше по сравнению с изощреннейшей пыткой – ничего не делать.

* * *

Вечерние сумерки. Обыкновенный, будничный день. Я иду по Авеню Ю, как синий мертвец по живому городу, мимо живых людей, функционирующих заведений. Моя посиневшая и окостеневшая душа, как будто бы слегка оттаивает, смягчается от соприкосновения с живыми улицами.

Яркий свет из окон парикмахерской. Мастер подметает с пола волосы, другие мастера уже разошлись. Маникюрша допиливает ногти последнему клиенту. Заканчивается рабочий день. Кончил дело, гуляй смело. Так учили нас, еще когда я ходила в школу. В прачечной, тоже уже складывают какие-то мешки, убирают рабочее место, жена хозяина, уже переодетая, складывает свои вещи. На входной двери с колокольчиком уже висит надпись: «Закрыто». Скоро они пойдут домой. Рабочий день завершен.

С какой завистью прохожу я мимо всех этих лавок! Как много бы я дала, чтобы сейчас тоже убирать свое рабочее место! Пиццерия… подняты вверх ногами все стулья, мальчик подметает пол, сейчас все уберет и свободен! Только такая свобода – имеет цену. После многочасового рабочего дня, после совершенных каких-то дел… – тогда выйти на свободу – совсем другое дело. Я свободна от минус бесконечности до плюс бесконечности. Не дай, Господи, никому такую свободу.

Я завидую даже мальчику, подметающему пол в пиццерии!

Я завидую даже китайцу, целый день стирающему белье в своей прачечной…

Я завидую этой усталой женщине, выходящей, после долгого трудового дня из сабвея…

Каждый из них, по мере своих сил, приносит, пусть самую ничтожную, самую незначительную – но пользу. Я, мечтающая потрясти мир своим незаурядным вкладом в сундук шедевров цивилизации, не приношу даже той пользы, которую приносит китаец, целый день стирающий белье людям. Кто же тогда я?

Глава четвертая

Август – декабрь 1986 г.

– Ваш возраст?

– Двадцать один год.

– Откуда приехали?

– Из Советского Союза.

– Из какого города?

– Город Нальчик.

– Нальчик… это где?

– Это на Северном Кавказе.

– Ага. Были ли или есть у вас в семье люди, которые страдали какими-либо психическими дисфункциями?

– Нет.

– Были ли вы когда-либо госпитализированы в связи с психическими расстройствами?

– Нет.

– Обращались ли вы за помощью психотерапевта или психолога раньше?

– Да.

– Когда?

– В первый раз, это было в Союзе. Мне было тогда тринадцать лет.

* * *

Моя новая докторша – американка. С горем пополам, кое-как, на примитивнейшем языке я умею объясниться с ней. Замечаю, что какой никакой – а дар речи явился, скрипя своей ржавой колесницей.

Первая реакция от общения с ней – раздражение. За то, что она заново, по кругу задает все те же вопросы, что и Моисей задавал. За то, что она, в общем-то, далеко не Моисей. Тот был родной, близкий, понимающий человек. Эта же все говорила и спрашивала невпопад. Она раздражала меня всем. Не понимала меня. Однако она принимала медикейд,[22] и я добросовестно посещала ее. Мы беседовали. Уровень моей подготовки был уже значительно выше, благодаря тому опыту, который я приобрела от общения с Моисеем.

* * *

– Почему же полная сил и энергии молодая девушка сидит целые дни дома и ничего не делает?

– Это хороший вопрос. Если бы вы знали, как я от этого мучаюсь!

– Вас это мучает.

– Очень мучает. Очень! Но что же я могу поделать?!

– Встать, пойти в колледж, закончить его. Потом пойти работать по выбранной профессии.

– Как это просто для вас!

– Что в этом не просто для вас?

– Профессия – это не всегда ремесло. Я могу быть только писателем. Это не профессия. Это призвание. От рождения. От Бога.

– Что же вам мешает? Будьте писателем!

– Данный Богом талант, тоже нуждается в пище. Самого большого гения, если посадить в изолированную квартиру, как меня, он загнется.

– Вы считаете себя большим гением?

– Я это еще должна доказать миру. Я понимаю. Но, что же мне делать, если я знаю, что могу написать гениальные произведения? Я знаю, что смогу! Вот вы знаете о себе, что вы – психолог?

– А вы знаете, что вы гений.

– Гений – не гений, а классные произведения написать смогу. Я точно знаю.

– Что же вам мешает? Докажите миру. Напишите.

– Что-то мне мешает. В том-то и все дело. Потому я и пришла к вам.

– Что-то мешает… А на какие деньги вы существуете? Как живете?

– О, я очень неприхотлива. Я получаю от государства восьмую программу[23] и фудстемпы.[24] Это главное: крыша над головой и кусок хлеба есть, а на мелкие расходы я сама зарабатываю. Месяц в году побегаешь официанткой – год целый тратишь. Мне много не нужно.

– Значит, деньги вам не очень нужны…

– Да, они мне совсем не нужны! Я их презираю.

– Вы хотите создать гениальные произведения.

– Это – да.

– Но вам что-то мешает.

– Мне всегда казалось, что я завишу полностью от своей воли, от своего таланта и ума. Теперь я вижу, что это мне только казалось. Мой ум, моя воля, мой талант – все подчинено какой-то другой силе. Эта сила способна полностью парализовать меня. Нейтрализовать все мои незаурядные качества.

– Как вы думаете, что это? Что парализует вас?

Думаю.

– Скажите первое, что придет вам на ум.

– Окружающая меня среда… Условия, в которых я оказалась… Оказывается, это может здорово влиять на меня! Еще как влиять! Мой талант может быть развит, а может быть задушен. Это, как зерно. Положи его в стакан без воды и солнца, оно умрет. А посади в нужную почву, может получиться густое, развесистое дерево, так что и грузовика не хватит, чтобы уложить все плоды.

– Вас посадили в стакан. Вам не хватает солнца и воды.

– Да.

– А конкретно?

Думаю.

– В чем заключается отсутствие пищи? Что для вашего развития «солнце»?

– «Солнце» – это вдохновение! Здесь я не то что не чувствую вдохновения, но, наоборот, я испытываю анти-вдохновение. Быть писателем – здесь стыдно. Это совершенно никому не нужно. Здесь нет лидеров, которые могли бы служить для меня примером, источником вдохновения. Как в России, например.

– А кто в России был вашим лидером?

– Ой, да любой из наших писателей или даже бардов!

– Ну, например?

– Высоцкий, например.

– Кто это такой Высоцкий?

Я посмотрела на американку, и хоть умом я, конечно, понимала, что американке можно простить, что она не знает, кто такой Высоцкий, она как авторитет сразу умерла для меня. Человек, который не знал, кто такой Высоцкий, был для меня не человек, а непонятный организм, для которого, должно быть, и я была инфузорией.

– Высоцкий это один из наших выдающихся бардов.

– Вы бы хотели, чтобы вас тоже так почитали и любили?

– А зачем же писать гениальные произведения, если они никому не нужны? Для себя самой? Конечно, любовь людей, это та награда, ради которой ты стараешься. А если я вижу, что даже на такого, как Толстой, здесь всем наплевать, то у меня пропадает всякая охота для этих людей что-то делать.

– Значит, «солнце» для вашего развития – это вдохновение. А вдохновение – это потенциальная награда за плоды вашего труда в виде любви людей. Всеобщего признания. Правильно я вас поняла?

– …Ну… да…

– Почему так неуверенно?

– Мне самой удивительно, что так получается. Но, выходит, что так…

– Как так?

– Любовь людей – это главный стимул. Создать какое-либо достойное произведение – это большой труд. Даже имея талант, это все равно большой долгий путь. Чтобы его пройти, я должна видеть в конце пути награду. Признание людей. Любовь людей. Все правильно, это главная награда. Не вижу награды, пропадает стимул работать.

– Я не согласна с вами, что здесь писатели никому не нужны. У нас есть свои писатели, их тоже любят…

– Кто?!!!

– Кто – писатели? Или – кто любит?

– Кто – любит, разумеется. Уж кто писатели, я, слава богу, знаю. Когда я училась в колледже, среди студентов почти никто не читал Хемингуэя! Они не знают даже, кто такой Драйзер! И это ведь в колледже! Представляю себе, что знают остальные. По телевизору показывают постоянно миллионеров как героев дня. Дональд Трамп у них самый уважаемый и почитаемый человек!

– А почему нельзя уважать Дональда Трампа?

– Недоумение. А кто он такой? Что он сделал? Он просто-напросто богатый человек. За это его уважать?

– Значит, кроме Толстого и Хемингуэя, никого уважать не стоит?

– Ну, я не говорила так…

– О’кей, кроме всех известных писателей.

– Все, что я говорю, что в Советском Союзе самые уважаемые люди – это писатели, поэты, режиссеры, словом, творческие люди. В Америке творческие люди никому не нужны, а уважают бизнесменов и миллионеров.

– Что плохого в том, что уважают миллионеров?

– То, что серьезных людей не понимают, не знают и знать не хотят.

– А миллионеры – люди несерьезные?

– Мне с вами трудно разговаривать.

– Ну почему же, мы ищем ответы.

– Вот еще, пример. В Союзе розовая мечта любого молодого человека или девушки – завоевать приз на каком-то творческом конкурсе. Пальмовая ветвь на Каннском кинофестивале – высшая награда для любого сценариста или режиссера. Здесь розовая мечта – берег моря на Багамских островах, экзотический напиток в руке, официант, подающий тебе экстравагантное блюдо. Вот твой успех. Добиться каких-то меркантильных радостей.

– Что это значит для вас?

– Это значит, я никогда не смогу стать уважаемым человеком в этой стране. Потому что среди того, что они здесь уважают, нет места ничему интеллектуальному и творческому.

– По-вашему, у нас нет кино, артистов, режиссеров?

– Есть. Только что они ставят? «Раки», «Раки два». «Раки три».[25] Кассовый сбор – мерило успеха. Хорошие фильмы вообще не показывают ни в кинотеатрах, ни по ТВ. Потому что на них никто не ходит. Они не дают кассового сбора. Это мало вдохновляет – создать еще один шедевр, который никому не нужен. Чем я могу удивить этих людей, если они равнодушны даже к выдающимся мастерам, которые уже признаны.

– А вам хочется создать шедевр, который покорит мир?

– Конечно!

– А объективная ценность того, что вы создадите вас интересует? Или важно только признают люди или нет?

– Я знаю, что создам шедевр.

– Как здорово.

– Но американцы ведь плюют на шедевры. Они признают только низкопробную пошлятину, которая соберет миллионы в кассе.

– Значит, американцы, признают только «низкопробную пошлятину».

– К сожалению.

– А что именно подходит под это определение?

– Да все.

– Ну, конкретно, что?

– Все, что показывают здесь в кинотеатрах, по телевизору. Все, что пользуется здесь большой популярностью. Все эти боевики, супермены, пошлые комедии, триллеры… Для американца – это супер, да? А для русских – это пошлятина.

– Да. А почему вы так уверены, что ваши мерки объективные, а наши – нет? Кто установил реальную объективную ценность?

– Пауза. Действительно…

– Если миллионы людей наслаждаются тем, что вы называете «низкопробной пошлятиной», возможно, что эти люди и есть индикатор объективной ценности того или другого фильма, а ошибаетесь – вы?

– Возможно, наши мерки и не объективны… Возможно, американцы правы… – говорю я, едва оправившись от ее удара. – Но я уже сформировалась в той системе ценностей. Я уже никогда не смогу измениться и адаптироваться в американской среде. Значит, я навеки останусь здесь белой вороной?!!!..

– У вас есть выбор. Вы – или адаптируетесь, или останетесь белой вороной. Не ждете ведь вы, что вся страна эта – адаптируется под вас?

– Нет, конечно… Но выбора у меня нет. Адаптироваться под эту бездуховность – это хуже чем умереть. Лучше я погибну совсем, чем стану такой, как американцы.

Американка смотрела на меня, качая головой, и я вдруг осознала, каково ей видеть столько презрения во мне к ее стране и к ее народу. Наверно, в глубине души она возненавидела меня. А разве можно помочь человеку, которого ненавидишь?..

* * *

Где-то у родителей есть медицинский справочник. Перелом ключицы – заживает за… такой-то срок. Перелом ноги или руки – за… такой-то. При переломах позвоночника человек становится калекой на всю жизнь. От этого не выздоравливают. Вывихи – это, должно быть, другая категория, отличающаяся от переломов. Где найти справочник, в котором написано, за какой срок заживает вывих души при эмиграции в другую страну? Или это перелом души? И есть ли от этой болезни вообще излеченье?!

Шесть лет прошли как один день. Шесть лет жизни – коту под хвост. Шесть самых лучших, молодых, важных лет. Мои одноклассники уже закончили институты. В этом году закончат институт даже те, кто не поступил с первой и со второй попытки, а лишь с третьей. Ведь такое расстояние, можно уже и не догнать.

* * *

Я блуждаю по запутанным коридорам гигантского лабиринта. Я уже полностью сбилась с пути, в полном отчаянье бегаю из коридора в коридор, запутываясь от этой беготни еще больше, и уже понимаю, наверное, мне не выбраться.

* * *

Вчера мне снилось, дедушка копает землю в саду. Он обижен, зол, надут. Я не знаю, как объяснить ему, что я ничего не могла сделать. Для его болезни просто не было излеченья. Приходила бы я к нему в госпиталь каждый день – это бы ничего не изменило. Я не приходила не потому, что не любила: пока он был жив, я не понимала, что каждый день надо ценить, каждый час. Я просто не понимала!

Он копает с ожесточением и вместе с тем с гордой покорностью судьбе и своему уделу. Нет конца-края черной, свежевспаханной, мокрой весенней земле. Он копает, копает… Злится, злится…

Я не могу видеть более эти его внутренние мучения. Я вижу, с каким ожесточением он копает, как кипятится, как бесится сам в себе. Превратившись в бесконечность из ласки, я подхожу к нему, обнимаю его с жаром, целую, я просто душу его в поцелуях, уверяю его, что очень сильно люблю его… Верит он мне или не верит, а я очень сильно люблю его. Не знаю, как растопить его злобу, как убедить его в своей любви… Я не приходила в госпиталь не потому, что его не любила… Я просто не понимала!.. Плачу навзрыд от нежности, которая меня переполняет. Просыпаюсь: дедушка!.. Любимый мой, дедушка!..

* * *

Счетчик зловеще тикает. Цифра на счетчике неправдоподобно растет. Этот лабиринт не просто нужно одолеть.

Есть еще лимиты во времени.

* * *

Включила радио. Дикие вопли наполнили комнату. Волосы встали на голове, как проволока. Выключила.

Поставила русскую музыку. Искривленный, трещащий от напряжения мир выровнялся, и все выпрыгнувшее в нем из своих мест стало на место. Неестественно, уродливо искривленная моя жизнь, как в сказке, выровнялась и тоже стала на место.

Эти удивительные эффекты не сохраняются, к сожаленью. Через десять-пятнадцать минут после того, как музыку выключить, ее волшебство отходит и все опять возвращается на место. Искривленный мир трещит от напряжения. Вывихнутая жизнь моя снова обретает уродливые очертания.

* * *

Анна Франк тоже была очень молоденькой. Наверно, ей тоже очень хотелось любви. Не меньше чем мне. А ее убили. Так она и не вкусила ни одного поцелуя. Умер человек, так и не испытал счастья любви. Ты ведь остаешься жить. Значит, Любовь хоть когда-нибудь, да будет.

Если бы мне дали выбор – пережить Большую Любовь, такую, о какой я мечтаю, а потом сразу умереть после этого, или жить, но так, как я живу сейчас, я бы выбрала умереть, испытав эту долгожданную, так остро необходимую мне Любовь.

Не имело бы уже значения, в Америке я живу или в Союзе, в тюрьме я или на каторге… я как лесковская Катерина Львовна: мне подавайте любимого, а с ним мне и каторжный путь цветами зацветет.

* * *

Устроилась на работу в греческом ресторане. Хозяин грек как-то после работы, предложил подкинуть меня к сабвею. По дороге произошел следующий разговор.

– Сколько у тебя получается заработать на типах?[26] – спрашивает он.

– Долларов пятьдесят за смену… – неуверенно говорю я, не зная, как лучше, – завысить или занизить свои заработки. К чему он спрашивает?

– Это долларов двести пятьдесят в неделю, так? – уточняет босс.

– Двести пятьдесят. При этом, я работаю только ланч, с одиннадцати до трех. Секретарши, работая целый день, с девяти до пяти, получают сто двадцать, сто тридцать.

– Ты довольна этими деньгами?

– Все относительно. Пока годится, – отвечаю я.

– А что, если бы тебе предложили вдвое больше денег и при этом не работать совсем? Так, только пару часов в неделю проводить время со мной?

Я поперхнулась собственной слюной. Ничего себе.

– Я буду водить тебя в рестораны, куплю тебе красивую одежду… – продолжал босс.

Я слышала, что боссы пристают к своим подчиненным. Мне казалось, это происходит как-то более обходительно, не так в лоб. От такого делового подхода у меня все реакции заклинило. Я быстро взяла себя в руки и стала соображать.

Первое: взглянула на босса повнимательней, теперь уже другими глазами. Старый. Ему, наверно, уже все сорок! Чужой: какая близость может быть у меня с ним? Пусть бы грек, да философ какой-нибудь, типа Платона или Сократа, или певец с божественным талантом, как, например, Демис Руссос, а то – владелец ресторана. Вся его жизнь – это булочки, гамбургеры, яички… Нет, я не смогу полюбить такого.

– Ну, что, ты согласна? – спрашивает босс.

– А если я откажусь, вы меня уволите? – спрашиваю я. Босс улыбается. Конечно, уволит.

Если я соглашусь, тоже уволит, только чуть позже. После того, как надоем ему. Может, даже один раз переспит со мной и бросит.

Так что от меня, в сущности, уже ничего не зависит. Работа по любому потеряна. Я потеряла ее тогда, когда понравилась боссу.

Тогда я пытаюсь сделать отчаянный ход. Двести долларов или пятьсот, или даже тысяча – никак коренным образом не изменят мою жизнь. Есть, однако, суммы, от которых весь ход жизни может существенно измениться.

– Рестораны мне не нужны. И одежда не нужна, – говорю я. – Я не проститутка, не продаюсь ни за пятьсот, ни за тысячу долларов. Я могла бы стать вашей любовницей, если бы вы предложили мне нечто такое, что действительно могло бы коренным образом изменить мою жизнь.

– Что же это?

– Если бы у меня была уверенность, что это не на один раз, а надолго… – Я уже мысленно подсчитывала, сколько лет я должна быть его любовницей, чтоб накопить такую сумму (!) которая действительно бы изменила мою жизнь коренным образом.

– Конечно, конечно надолго! – говорит босс.

– Мне нужна гарантия, – говорю я.

– Какие же могу я дать гарантии?

– Можете. Если вы положите на мое имя в банк десять тысяч долларов, как залог ваших серьезных намерений, – я согласна. Я буду знать, это серьезно.

Босс расхохотался.

– За десять тысяч долларов – я могу купить тридцать таких, как ты! – говорит он.

– Я знаю, – спокойно отвечаю я. – Только я на разовые приключения не согласна.

– Да ты сумасшедшая! Ты это серьезно?

– Вполне серьезно. Что же тут шутить.

– А ну-ка, пошла отсюда… пошла, пошла…

Он остановил авто прямо посреди улицы и требовал, чтобы я немедленно вышла, в то время как справа и слева от нас на скорости мчались машины. Я понимала команду, но не могла выскочить сразу, т. к. угодила бы прямо под летящий автомобиль. Выскочила наконец, поймав какую-то пробку, как собака, которую пнули сапогом в бок, униженная, снова оставшаяся без цели, без дороги, без дела.

Несметные толпы рычащих, тарахтящих, медленно ползущих по улице металлических чудовищ окружали меня. Клубы черной копоти, удушливой гари и невыносимой, все расплавляющей жары рванули мне в лицо. Металлические чудовища рычали и, грозясь наехать на меня, медленно ползли вперед.

Я перебежала с дороги на тротуар. Редкие, одинокие деревца стояли, задохнувшись от выхлопных газов, гари и копоти. Это была обыкновенная для Нью-Йорка пробка.

Молния осветила на миг блаженно тихие, утопающие в зелени райские улицы моей родины, солнечные блики на сочной листве, шорох травы, щебет птиц, запах цветов, яркие бабочки.

Лавина чуть не сбила меня с ног, и я увидела бесконечным потоком несущихся людей. Все мчались с такой скоростью, никого и ничего не замечая перед собой, что можно было подумать, что всех их превратили в зомби, а затем дали им команду нестись куда-то без оглядки. Человеческие лица всех цветов и мастей мелькали мимо меня со страшной скоростью. Ежесекундно кто-то на меня натыкался, кто-то об меня спотыкался. Я думала, меня раздавят, не дойти мне из гущи толпы куда-нибудь в сторонку, где можно было бы спокойно постоять минуту-две, сообразить вообще, куда же мне теперь идти.

Вылезла. Даже присела на какой-то шикарной лавочке у подножия какого-то шикарного здания. Отсюда движение людей видится мне как муравейник. В этом муравейнике кого только нет! Индусы, завернутые в свои яркие, покрытые блестками ткани, с точками на смуглых лбах. Китайцы в пиджачках, с портфельчиками в руках. Арабы в своей национальной одежде. Вот женщина идет в чадре, вся закрытая с ног до головы. Только глаза одни сверкают. Вот пейсатый еврей, весь в черном, с цилиндром на голове в такую жару. Рядом идет полураздетая красотка, обнажив до неприличного свои длинные ноги. Вот-вот – и видны будут ее трусики. Здесь же испанцы. Здесь же негры. Кого только здесь нет! И ни одного (!) родного лица…

Я сижу в сторонке, глядя на бурлящий, в черных клубах копоти, пестро-черно-серый, как исчадье ада, город и чувствую, что ни умом, ни талантом, ни страстным желанием, никакой реальной или нереальной силой мне его, этот город (эту колоссальную лавину) не одолеть!

Куда же мне теперь идти? Только не домой. Только не домой. Как же это я так все прохлопала! Все испортила.

Быть любовницей босса, в конце концов, это ведь тоже дело.

Если официанткой или кем-то еще не получается… Возможно, любовницей у меня получится лучше всего. Любовница – дело, требующее творческого подхода, ума, таланта. Таис Афинская была гетерой. С каким уважением тем не менее о ней говорят!

Если за это платят так высоко,[27] значит, это тоже что-то важное. Раз мне сделали такое предложение, значит, я хоть на это, хоть на что-то гожусь.

Быть хорошей любовницей – это тоже дело.

Однако ты с треском провалила и эту возможность. Завышенная самооценка. Наверно, папа прав.

А что, надо было продаваться за пятьсот долларов?

Завышенная самооценка… Любопытно, что ты вообще об этом думаешь, пытаешься определить цену… Это очень любопытно. Давно ты такой стала? Разве ты не ждешь свою единственную Любовь? А что делать? Я уже готова на все, только чтобы чувствовать себя хоть как-то нужной, хоть для чего-то пригодной.

Где Любовь?

А так, хоть что-то будет…

Любовница может здорово влиять на физическое и моральное состояние мужчины. От нее сильно зависит его настроение, его вдохновленность. Он – управляет рестораном, я управляю его энергией, значит, косвенно, это я управляю рестораном. Это круто. Была возможность – и нет ее! Десять тысяч долларов! Теперь иди на все четыре стороны.

* * *

Я вошла в сабвей. Острый, жгучий запах мочи. На сером полу подземелья темнеют круглые и продолговатые, большие и маленькие, липкие, как на немытых блюдцах, следы засохшей мочи, еще чего-то непонятного. Какие-то брызги. Какие-то пятна. Сумасшедшая в оборванных лохмотьях копается в мусоре. Она смеется, завидев меня, словно признает меня, что-то говорит мне. Я иду дальше.

Кучи гнилых продуктов разлагаются в воде, внизу, там, где шпалы. Размокшие, разбухшие бумаги, окурки. Запах гнили. С потолка, издавая гулкий звук, потихоньку что-то капает.

Подошел трейн.[28]

Лица темно-коричневые, бронзовые, желтые, бледные. У всех, как на подбор, усталое выражение лица. Еще на всех лицах: невозмутимость роботов. Целый вагон зомби, и я, среди них, замученная до крайности.

Зато стоит поднять глаза вверх, и мир гораздо более яркий сразу радует сердце. Наверху, над сиденьями – галерея ярких, жизнерадостных рекламных плакатов. Шоколадное масло. Уф, как вкусно! – говорит холеный мальчик с плаката. Ореховый пирог. М-м-м-м… мычит животная блондинка. Школа секретарей-машинисток приглашает молодых девушек в дневную и вечерние смены. А также курсы: программирование, «ворд просессинг», «макинтош», «фотошоп». Приглашаем!

* * *

Утром я, проснувшись, лежала полузасыпая, и ждала звонка. На минуту мне показалось, что я засыпаю, но как раз в эту минуту раздался звонок. Я подняла трубку, но это был не тот звонок, которого я ждала, не был это и совсем неожиданный звонок. В открывшемся из трубки пространстве гул моря… ощущение простора… шум прибоя?.. Волны, ударяющиеся о берег?

Прямо напротив моей больной кровати исчезли стены, окна, двери… остались только шум моря и ощущение простора. Голос дедушки… (Опять он звонит! Опять он мучается!)

– Что дедуля? – говорю я с участием. – Что, милый? Не помню самого диалога, помню ощущение, что ему очень плохо, а я ничем не могу помочь. Помню разрывающую душу боль от созерцания его мучений. Одновременно с участием к нему я испытываю страх… Дедушке настолько плохо, что он, как будто и вовсе забыл, что опасен мне. Он ищет моей помощи, моего участия. Мне хочется дать их ему… Но он-то мертв!

– Я уже и… что-то там сделал и еще что-то сделал… – жалуется он. – Когда же ты приедешь? Я так соскучился по тебе, кутенок!

В его речи я чувствую такой подтекст: все бросили меня, все забыли, хоть ты приди. Ты-то ведь не предашь меня, моя любимая внучка?

Он не говорит мне так прямо, но обмануть его надежду для меня непосильно тяжело. Я надеюсь на то, что он сам опомнится, сам все поймет (ведь он знает, что умер), но ему, как видно, так плохо, что он все позабыл.

– Когда же ты приедешь? – спрашивает он наконец прямо.

Я медлю с ответом. Я знаю, что не должна к нему приходить, он ведь мертвый.

– Ты хочешь, чтобы я пришла? Родной мой! Мой дорогой дедуля!..

Разговор наш напоминает объятия и ласки двух людей, бесконечно любящих друг друга, встретившихся после долгой разлуки, причитающих при каждом поцелуе. Только ласки бесплотные: я не вижу ни его, ни себя, я только слышу его голос и свой и ощущаю нашу любовь.

Осознав вдруг свою близость с дедом, я шарахаюсь от него в страхе.

– Ты же на кладбище! – говорю я.

– Да, – говорит он разочарованно.

Я чувствую, что он обижается, что в беде его никто знать не хочет.

– Да… – продолжает он, – как попал на кладбище, так все сторониться стали…

В это время я чувствую что-то не то. Ведь я не сплю. Я удивляюсь. Мне страшно. Я хочу проснуться. Оглядываю комнату, стены, окна…

Стоит мне только чуть повернуть голову, я знаю, я попаду назад, в тот мир, где по ту сторону трубки, на проводе – морской прибой и бесплотное присутствие дедушки. Я знаю, он там ждет меня, кричит мне в трубку, что ничего не слышно, нервничает, что потерял связь со мной… Я мучаюсь, созерцая его боль, я знаю, как ему больно, что я не отвечаю… Но я не возвращаюсь назад в тот мир, боюсь! Остаюсь в комнате со стенами и дверями.

Как странно, одновременно доступны мне два мира. Я добровольно покидаю один из двух, выхожу из него сама. Через несколько минут раздается настоящий звонок. Я понимаю, что не спала, нет.

* * *

– Хай, май нэйм из Сэм. Ай кол ю фром Людмила. Ю ноу?[29]

– Хм… странно, а ты что по-русски не говоришь?

– Ай спик но рашшен, ай эм американ.[30]

– Ты что здесь родился?

– Е, е… Ай воз борн хиар.[31]

– А тогда почему ты говоришь по-английски с таким жутким акцентом и с такими грубыми ошибками?

– Ай воз борн хиар эгейн, сэконд тайм борн, файв еарз эго.[32]

– А-аа, ну так сразу бы и сказал. А в первый раз где ты родился?

– Дыс из нат импортант! Ай эм американ, нау.[33]

– Послушай, как там твое настоящее имя?.. Семен?

– Но! Май нэйм из Сэм!

– Послушай, Сэм, а я по-английски не говорю!

– О! О’кей. Ю кэн спик рашшен ту ми, бат ай вил спик инглиш ту ю. О’кей?[34]

– Не о’кей. Я принципиально по-английски не говорю и не понимаю.

* * *

– Почему ты уехал из Союза? – мой традиционный вопрос очередному несостоявшемуся дэйту.[35]

– У меня в Союзе было все! Такому, как я, здесь уже ловить было нечего. с тобой по-английски.

– Чего ж ты приехал?

– Теща мешала жить. Если я купил в дом стенку, теща должна была иметь стенку. Если жене сапоги, то и теще нужно покупать сапоги. Теща молодая, стерва, сорок восемь лет, ни дочь ни мать не работают, а орать они мастера. Им подавай! Когда в Союзе дорожайшую мебель, Людовика, загнали перед отъездом, кто от родного мужа два с половиной кусочка упрятал? Как ты считаешь, это справедливо? Но там у меня были бабки и все было о’кей. Проблемы начались здесь. В сексе у нас дела пошли швах в Америке. Первые годы в этой стране – это что-то! Тут я уже чуть ли не импотентом стал, на почве стресса: я никогда столько не пахал в Союзе. Там, как? Два-три звонка сделаешь – вот тебе и бизнес. А тут? По восемнадцать часов эту баранку крутить! У всех таксистов проблемы с потенцией. Я тебе говорю! В постели она, видишь ли, была несчастна. Я, отпахав по двадцать, а то и двадцать два часа, бывало, поверишь, еле постель нахожу. Она-то потом выспится! А мне утром опять на работу через три-четыре часа! Иначе не уплатить этот рент, он надо мной тикает! Рент за мидаль,[36] рент за хату! За все пошляй! Иногда так уставал, что все мне уже по фигу: ну, думаю, хрен с ним, не могу я выше себя прыгнуть, уйдет – так уйдет! Но только так думаю. Потом опять в нужный час встаю, еду на газ-стэйшен, заправляюсь бензином и еду: вожу людей до поздней ночи, порой до утра. Одного нужно в центр подвезти, другого из центра. Утром приду, даже поесть уже сил не остается, посплю часов так до одиннадцати-двенадцати и опять на заправочную станцию. Снова рабочий день по кругу. Все лишь бы любимой Раечке было хорошо! Лишь бы была довольна! А она – нет. Тут ей секса мало стало. У двух моих друзей жены ушли. Я тоже боялся, но не сберег. Ушла. Ну, ничего. Он ей еще покажет! Она хороша, сейчас – хороша. Лет через пять-семь, ей будет уже за тридцать. Будет старуха, а он моложе нее, мужик еще в соку. Он к тому времени вырастет. Он помоложе себе найдет. Я жду с нетерпением того дня, когда он ее выкинет. Ну что мы все обо мне? Извини, ради бога! Что-то я не о том… Это все ушедшее. Мне до всего этого уже до лампочки. Расскажи лучше о себе.

* * *

Не успела я показаться на пороге квартиры родителей, смотрю, бабуся уже открыла дверь и стоит:

– Как ты узнала, что я пришла? – спрашиваю.

– А я смотрела в глазок, думала почтальон пришел, смотрю, ты.

– Ты все почтальона ждешь? – усмехнулась я.

– Двенадцать часов, почтальона нет. – Бабушка тревожно покосилась на входную дверь подъезда. Мы говорим с бабушкой на горско-еврейском, этот язык она знает в совершенстве.

Наша квартира – «1Н», на первом этаже. Всякий раз при виде этой трогательной старческой фигурки, терпеливо выжидающей каждый день прихода почтальона, что-то щемит у меня в сердце. Она так сильно ждет почтальона, что слышит в квартире звук двери подъезда! Как она, бывает, может терпеливо стоять в коридоре в халате и в тапках и смотреть, как почтальон раскладывает письма в ящики каждому жильцу.

Процесс раскладывания почты всем жильцам шестиэтажного дома занимает около получаса, тем более что почтальон делает свою работу не спеша, а бабушка, несмотря на опухшие ноги, стоит, жадно наблюдая, как он раскладывает, и ждет своей счастливой очереди. Наконец очередь доходит и до заветной щелочки с надписью «1Н» и, как правило, бывает пусто, разве что какой-нибудь счет за телефон, за газ, извещение о явке в пенсионный офис, другие казенные бумаги. Но это не обескураживает бабушку, она и на следующий день стоит, точно так же навострившись, ждет, когда почтальон заполнит все щелочки. Нашей щелочке – ничего? Не сегодня? Ну, ничего, будет новый день. Сколько терпения у нее!

Иногда, впрочем, я заставала те счастливые моменты, когда с волнующимся сосредоточенным лицом бабушка возвращалась на кухню с драгоценным письмом и, надев очки, склонившись, читала по слогам вслух всей семье.

«Дорогие наши…

Мы все живы здоровы, чего и вам желаем… Помер Яков на прошлой неделе. Похороны были почетные. Весь город собрался…»

И потом весь день только об этом и говорится дома, переливается из пустого в порожнее.

* * *

Дома я застаю маму и папу за пренеприятным занятием: они ругаются. Папа нервно ходит из угла в угол по комнате, окна которой выходят в глухой колодец и, размахивая руками, с отчаяньем в голосе говорит:

– Сколько ты будешь меня пилить?! Чего ты добиваешься? Ты хочешь, чтобы меня на нервной почве разбил паралич?

– Я тебя не трогаю… я ничего тебе не сказала… – робко оправдывается мама, сидя в углу комнаты, на лице у нее красные пятна.

– Ты ведь знаешь, сколько я разослал резюме! Ты же сама видишь! Мы уже и в Джуиш-центр ходили, просили. Конгрессмену письмо писали. Что еще делать? Я не знаю! Нет в Нью-Йорке инженерной работы. А уехать из Нью-Йорка ты сама не хочешь.

– Все люди как-то крутятся… находят хоть что-нибудь… – неуверенно и робко говорит мама. – Так же нельзя… всю жизнь сидеть и ждать у моря погоды….

– А-а-а!!! Ну я понял! Ты хочешь, чтобы я швейцаром в ресторане пошел работать! Вот ты на что намекаешь!

– Ну не обязательно швейцаром… есть много разных профессий…

– Ну, да! Конечно! Овощи сортировать в лавке!

– Я же пошла ухаживать за больной старушкой. У меня тоже два образования. А что делать, если жизнь заставляет? Это, между прочим, тоже не самая приятная работа.

– Ты что, с голоду умираешь? Не хочешь, не работай у старушки! У нас есть вэлфер. Сначала было пособие по безработице. Потом нас перевели на вэлфер. Худо-бедно, а на жизнь хватает!

– Если бы хватало! Ни на что не хватает!

– Сколько стоит килограмм сосисок? Сколько стоит килограмм сосисок, я спрашиваю у тебя?!

– Опять ты со своими сосисками! Но, кроме сосисок, есть еще очень много чего, что нужно человеку! Мы что приехали в Америку, чтобы сидеть на одних сосисках?

– Ах, и ты меня упрекать?!! Вы что, все договорились?!! А вот еще одна пришла, кагэбешница, – говорит папа, увидев, что я пришла. – Вы что, все договорились меня со свету сжить?!!!.. Езжайте обратно в свой Советский Союз! Езжайте, чтобы духу вашего здесь не было! Вы только той, советской жизни и заслуживаете!..

* * *

Вышла на улицу. Старушки-соседки стоят у подъезда, одна с другой беседует. Невольно слышу их разговор:

– Вчера у него поднялось давление, думала сама умру. Я тоже немолодая уже, и здоровье у меня не то, что было в молодости. Я понимаю, ему плохо, но если он и меня угробит, кто за ним будет ухаживать? Пришлет город ему сиделку, сиделка не жена, цацкаться не станет.

– Меня мой тоже просит по вечерам массаж делать, думает, что парализованная рука от массажа меньше трястись будет. Я ему пытаюсь объяснить, что паралич массажем не вылечить, а он обижается! Думает мне лень ему массаж сделать! Дак у меня ж артрит! У меня пальцы, – она показала свои обе скрученные руки, – пальцы не работают! Боли адские! Мне бы самой кто бы массаж сделал!

– Я вчера за всю ночь и часа не спала из-за него, – продолжает первая женщина. – Маня, переверни меня! Ты знаешь, какой он тяжелый? У меня грыжа, я не могу, ну а приходится, сам ведь повернуться он не может! Маня, мне жарко, сними с меня одеяло! Только я глаза прикрою, Маня укрой меня, что-то мне холодно! Маня, вытри мне нос! Я не понимаю его, зачем он надо мной так издевается. Не дал мне совершенно спать всю ночь….

«Сколько им лет? Пятьдесят? Шестьдесят? Семьдесят?» – думаю я, стоя рядом с ними и невольно слушая.

Послушав этот диалог, я начинаю понимать, что мои несчастья, которые мне казались абсолютными, еще не самое худшее, что может с человеком случиться. Я все жду, когда в моей жизни что-то произойдет и я наконец перестану мучиться. А оно, вон, что меня ждет дальше: паралич, артрит, грыжа… Они смотрят на меня, и им кажется, что я счастливая, потому, что молодая и здоровая. Они не знают, как молодая может мучиться!

А сегодня я поняла, что дальше лучше не будет: дальше будет или паралич, или грыжа и… бессонные ночи.

* * *

Неужели я проиграю этот поединок? Неужели могу и проиграть? Ведь я знаю, что незаурядно сильная, как же позволяю ситуации взять верх над собой? Такое сомнение (что я могу и проиграть) последнее время все чаще меня посещает…

Неужели я могу проиграть свою жизнь?!

Жизнь завела тебя в тупик, и ты – ты (!) – не смогла найти выхода???

Господи, нет! Я сейчас проснусь?! Никакой эмиграции не было… Не может быть такого, чтобы я проиграла свою жизнь! Не может быть такого, чтобы я (!) не нашла выхода!

Глава пятая

Гарик

Апрель – июль 1987 г.

6 апреля, 1987 г.

Лежу дома, как всегда, в подавленном настроении. Звонит Леня, мой бывший муж и пожизненный поклонник.

– Знаешь, кто приехал в Нью-Йорк?

– Кто?

– Вознесенский!

– Да ладно!

– Я клянусь! Сегодня его творческий вечер.

– Вознесенский (!) – эмигрировал???

– Нет, просто приехал в гости.

– В гости? Не может быть такого!

– Поехали на вечер, сама увидишь.

Я сомневаюсь с минуту. Не могу поверить, что Вознесенский действительно приехал в Нью-Йорк. В 1987 году поверить, что кто-либо из Союза приехал в Америку не как эмигрант, а просто в гости, было так же нелепо, как, например, поверить в то, что воскресший Иисус приехал в Нью-Йорк и ходит по улицам. А уж тем более, такая личность, как Вознесенский. Это было невероятно, но Леня звал посмотреть.

– Хорошо, говорю я Лене (ведь принимая его приглашение, я опять даю ему надежду), – я могу пойти с тобой на вечер, но только – просто друзья!

Конечно, конечно, – говорит Леня, – я давно уже иллюзий не питаю.

* * *

Вознесенский был для меня частичкой русской культуры, которую я любила и от которой была оторвана. Увидеть Вознесенского в Нью-Йорке было примерно то же, как если бы в темную комнату, где засыхает еще не проросшее растение, вдруг проник малюсенький солнечный лучик.

Творческий вечер проходил в каком-то убогом тараканнике под названием «Джуиш-сентер», в районе Бей-парквей. Когда, приехав на вечер, я увидела, что зал полон, но в зале – исключительно одни старики, настроение мое испортилось. Я поняла, как я ждала увидеть не только самого Вознесенского, но и тех, кто его (а вернее, русскую культуру) любит. Ни одного даже более-менее молодого! Ни одного! Это означало, что, кроме меня (и кроме Лени, который был мне уже неинтересен), никто из молодежи не разделял моей любви к русской культуре. Все мои многолетние поиски своей половины были тщетны не случайно, такого парня просто нет в городе Нью-Йорке. Я обречена на одиночество. А мне только еще двадцать два года…

Эмигранты-пенсионеры встречали Вознесенского очень тепло. В конце – аплодировали стоя. Когда мы вышли из Джуиш-центра, на улице было столько народу, что мы едва-едва могли двигаться вперед. Повсюду вокруг была слышна русская речь.

– Ну что, понравился тебе Вознесенский? – спрашивал кто-то, с тем ярко выраженным акцентом, свойственным всем эмигрантам.

– Или мне понравился Вознесенский? – отвечал другой голос, точно с таким же акцентом. – Я получила могхр-ре удовольствия.

Доносились еще обрывки речи – справа, слева и повсюду один и тот же этот специфический эмигрантский акцент.

– Ты видела мой кадиллак, Маня?

– Ты купи-и-ил себе кадиллак?! Что ты гх-говори-ишь?! И все-то он плачет, все-е плачет.

– Я имел столько цорас с этой машиной… Вот она, моя хорошая, через дорогу стоит.

– Этот, синий, – кадиллак? И все-то ты плачешь, все плачешь. А вот и у тебя дела в гх-гору пошли…

Откуда-то еще донесся обрывок фразы:

– Азохен вэй, на мои деньгхи, мнохго у меня их…

Параллельно, с другой стороны, кто-то говорил:

– Осетринки принесла… посидим, поедим осетринки… И вдруг где-то совсем рядом приятный мужской голос (это был интеллигентный голос), без всякого акцента, сказал:

– Я не большой поклонник самого Вознесенского, но ведь он частичка той культуры, которая мне все-таки дорога…

Тускло уставленные в пустоту, глаза мои, чуть не выскочили из орбит. Мгновенно, прежде чем я успела что-то подумать, я застала себя оглянувшейся в поиске того, кто это говорил. Поворот головы – это взмывшая надежда: кто это? Уж не Он ли это?

В ту самую минуту, как я повернула голову, надежда упала и разбилась: не Он.

Тоже был один из старичков. Приземистый, лысый мужчина. Мало того, что это был старик, он был до безобразия некрасив внешне. Некрасивого я бы могла еще полюбить, но этот – был безобразно некрасив. Лицо его было изрыто глубокими морщинами и бесчисленными рубцами от гигантских прыщей. Через этот барьер я тоже, возможно, перешагнула бы. Но были другие, абсолютно непреодолимые барьеры. Он был слишком стар. Он был мужчина, а я могла полюбить только парня. Я никогда не смогла бы влюбиться в кого бы то ни было, если он был ниже меня ростом. Все это я вобрала в себя молниеносно и поняла, что шанс влюбиться в этого человека ниже нуля. К тому же говорящий шел с какой-то женщиной, возможно женой, и дома, вероятнее всего, у них были взрослые (может быть, моего возраста) дети.

Мне так хотелось влюбиться в парня: худенького, высокого, длинноволосого. Парень должен быть выше меня ростом и хорошо знать и любить русскую культуру: неужели я так много прошу?

И все-таки я невольно замедлила шаг и, поравнявшись со старичком и его спутницей, стала слушать.

В сущности, ничего особенно умного, он не говорил. Сравнивал Вознесенского с Ахмадулиной, говорил, что поэзия Ахмадулиной ему ближе. Что в этом такого особенно умного? А ты пойди-ка, найди в Нью-Йорке кого-нибудь, кто не просто читал Вознесенского, да еще и Ахмадулину. Мало, читал, он вник в то, что читал настолько, чтобы заметить, что Ахмадулина ему ближе. Было приятно видеть любого живого человека, который читал и, как я сразу поняла по его разговору, хоть более-менее понимал русские стихи. К тому же заговорить с ним было легко: старичок, и что там с ним церемониться.

* * *

Не было ничего особенного в том, что мы с Леней приняли приглашение пары, которая была в другой возрастной категории, зайти к ним в гости на чашку чая, тем более что с ними была еще целая компания каких-то людей, а жили они совсем рядом, через дорогу, на Бей-парквей и 86-й стрит.

Выяснилось, что умного старичка зовут Гарик и что он скульптор и художник. Гарри Ландман – не слышали о таком художнике? Как только мы вошли в его квартиру, мы вдруг оказались в художественной галерее. Повсюду стояли скульптуры вылитые из бронзы, на стенах висели его работы. Были ли они гениальны? Я бы не сказала. Однако они были ничего. Из бронзы отливают свои работы, мне кажется, только профессионалы. Профессионализм, тоже важное дело.

– Нравятся? – спросила меня, улыбаясь, спутница Гарика, Эрна.

– Да, очень интересно, – сказала я, рассматривая каждую работу.

В глубине души я удивлялась тому, как я его вычислила. Ведь там, на улице, когда я вдруг замедлила шаг, я понятия не имела о том, что он – творческий человек. Как я это почувствовала?

– А это Гарикина дочка, – сказала Эрна, показывая на огромный фотопортрет на стене в зале, на котором очень удачно была снята девочка лет пяти-шести. Снимок ребенка еще раз доказывал, насколько Гарик был творческий человек. Простой обыватель никогда так не снимет.

– Гарикина дочка? – удивилась я. – А разве у вас не общие дети?

– А-а-а-аа… – засмеялась Эрна. – Мы с Гариком не муж и жена. Мы просто друзья. А мой муж, во-он, видишь, усатый мужчина с круглой лысиной?

– А которая жена Гарика? – спросила я.

– У него нет жены, – сказала Эрна. – Несколько лет назад, жена ушла от него. Сбежала с любовником. Оставила Гарика с крошечной девочкой одного. Он прошел через тяжелые времена.

– А сколько лет девочке?

– Шесть.

– Всего шесть лет? – удивилась я.

– Да, а почему ты удивляешься?

– Да, так… Мне казалось, у него должны быть взрослые дети…

– Сколько, ты думаешь ему лет? – спросила Эрна.

– Не знаю.

– Ну примерно?

Я пожала плечами. Все люди подразделялись для меня на две возрастные категории: до двадцати девяти и после. До двадцати девяти – я различала разницу в возрасте, после – все были для меня одного возраста: старики.

– Ему тридцать пять лет, – сказала Эрна.

– Тридцать пять? – удивилась я.

– А что тебя так удивляет? Ты думала он старше или младше?

Я пожимаю плечами. Честно говоря, мне казалось, что ему гораздо больше. Тридцать пять – это еще не так плохо: хоть уже не парень, но еще и не совсем старик, хотя уже выглядит как старик. А впрочем…

Гарик в это время угощал гостей напитками, не подозревая, что мы тут говорили о нем. Что-то измученное было в его лице, что-то усталое. Казалось, что жизнь бросала его, как ветер бьет о камни и заборы жестянку. И вместе с тем во всей его литой фигуре и, особенно, во взгляде, ощущалась какая-то несломимая сила. Он производил впечатление человека, который не вскрикнет и не будет стонать, если ему, к примеру, ампутируют без наркоза палец. Вид у него был такой.

«Представляю себе, как этому грубому мужику тяжело одному с маленькой девочкой, – думала я. – К тому же, эта безобразная внешность, наверное, отпугивает от него всех женщин. Бедняга, видно, не избалован женской любовью. А девочка… разве этот грубый, неотесанный мужик может заменить ей материнское тепло, которое так необходимо ребенку?»

Мне почему-то захотелось утешить, окружить заботой этих несчастных, брошенных старика-папашу и малютку-девочку. Чисто по-человечески. Хоть что-то сделать доброе. Если Любовь, о которой я мечтаю, невозможна и сама я не могу быть счастливой, то хоть помочь кому-то. А этим людям особенно хотелось помочь: они были свои, и, казалось, они были очень одиноки. Такой взгляд, как у Гарика, бывает только у очень одиноких людей.

– Хотите, я познакомлю вас с интересной женщиной? У меня куча знакомых, – предложила я Гарику, когда он подошел ко мне.

– Хм… познакомьте, – смущенно согласился Гарик.

Представляю себе, насколько замучило его одиночество, если он так сразу согласился.

– Я могу заниматься с вашей дочкой танцами, – предложила я еще. – Я даю танцевальные уроки у себя в квартире.

– Вы профессионально танцуете?

– Какое там! Просто я авантюристка. Честно. Это я вам признаюсь. Ведь дело в том, что такие идиоты танцам учат, что я подумала, чем мне ездить в Манхэттен, да еще им платить, не лучше ли, чтобы они, т. е. ученики, ко мне ходили, да еще мне платили? А уроки танцев все одно и то же! Мне все равно, если будет одним ребенком больше на уроке. Я это делаю не для заработка, так что платить ничего не нужно. А для развития девочки это очень важно. Могу научить ее русскому языку, если хотите. У меня тоже есть маленький ребенок. Мы с мужем разошлись, а ребенок живет с моей мамой. Так я их двоих одновременно учить буду. Ради одного ребенка, мне жаль времени, а если их будет хотя бы двое, то уже есть смысл тратить время. Вообще, мы могли бы организовать маленький сиротский дом. Почему вы смеетесь? Я вполне серьезно. Если уж заниматься с детьми, то не меньше чем с пятью-шестью одновременно. Как вы думаете? Добавим к нашим детям еще несколько детей-сирот – и вперед. А?

Гарик улыбается. Глаза у него грустные, но все же не сломленные. От него исходит ощущение удивительной силы. Он, как скала, неподвижная, но мощная. Имея рядом такого взрослого и умного папашу, как он, не страшно взять под свою ответственность нескольких детей. Одна бы я не осмелилась. Слишком нестабильная у меня психика. Сегодня одно настроение, завтра другое. А Гарик, похоже, надежный, как каменная крепость.

– Давайте сначала своих вырастим, – говорит он.

– А что, всего на двоих детей энергию тратить? Вы поймите, здесь, что два, что пять, одни и те же силы и время надо потратить.

– Это ваш бывший муж? – спросил Гарик, указывая на Леню, который в это время говорил с кем-то.

– Да. Мы просто друзья.

– Да уж вижу…

– Что вы видите?

– Вижу, как он на вас смотрит.

– Неужели это так прямо заметно?

– Заметно.

– Нет. Мы просто друзья. Он знает и принимает это. Кстати, а где сейчас ваша дочка?

– Моя Оля? У дедушки с бабушкой. Они живут в этом же доме, только этажом выше.

– У ваших родителей?

– Нет. Мои родители, кстати, тоже живут в нашем доме, но этажом ниже. А Олечка живет у родителей бывшей жены, на третьем этаже. Мы с женой тоже разошлись. Однако родители ее здесь ни при чем. Мы как поселились все в этом доме, еще когда с женой жили, так они здесь и остались жить. С бывшей женой я не дружу, как вы со своим мужем, но вот с ее родителями у нас нормальные отношения. Они помогают мне, смотрят за Олей. Я ведь днем должен ездить на работу.

– На работу? – удивилась я тому, что творческий человек где-то работает в Америке. – А кем вы работаете?

– Я недавно открыл свой бизнес.

– Ах, бизнес… – разочарованно сказала я. Как я могла подумать, что для творческого человека в этой страшной стране есть работа?

– Производим рекламные вывески. Это тоже своего рода творчество.

– Да, своего рода.

– Прежде я работал на хозяина. Я выполнял всю работу, а он забирал всю прибыль. Мне это надоело. Решил открыть свой бизнес. Все его клиенты перешли ко мне. Они не хотят иметь дело с Алексом, которого не видели уже несколько лет. Они привыкли ко мне и хотят продолжать работать со мной. Так что клиентура у меня налаженная.

Я слушала рассказ Гарика о бизнесе просто из вежливости. На самом деле, ничто не интересовало меня меньше чем бизнес. Глаза мои невольно блуждали по сторонам. Я не могла понять, что было в этой квартире такого… я не могла подобрать нужного слова. Творческая обстановка, само собой. Но, кроме этого, было что-то другое.

Что-то очень важное. Давно забытое ощущение дома… Уюта? Покоя?.. Как будто закрыли двери, откуда много лет дул ветер, слышен был свист непогоды, и стало вдруг так тихо, спокойно и хорошо.

Ощущение дома… Как странно воспринималось то, что светло-голубые стены, гармонировали с темно-голубым карпетом. Светло-серые шторы удачно сочетались с голубым цветом, опять же гармонируя с серым цветом кожаного гарнитура, состоящего из двух по-мужски грубых диванов, таких же кресел и журнального столика.

С тех пор как мы уехали из Нальчика, я впервые оказалась в обстановке, хотя бы отдаленно похожей на дом. У нас дома тоже стояла нормальная мебель, а не подобранные из гарбича разношерстые части интерьера. И цвет штор гармонировал с цветом мебели. Дома, то есть, конечно же, в Нальчике. А здесь? Какой здесь дом?.. Здесь, даже если бы и были деньги, не хочется покупать мебель, не хочется прибивать книжные полки. Да и некому: дедушка умер, а папа с гвоздями не дружит. Я не вынимаю своих книг из ящиков просто потому, что не чувствую, что приехала. Я живу, как будто завтра или в любой другой день я наконец поеду назад, домой.

Дома тоже все предметы подходили друг к другу по цвету и стилю. На окнах тоже висели занавески. А здесь… Я задумалась, пытаясь вспомнить, что же висело в моей квартире на окнах. Вспомнила, что висели шторы, которые кто-то подарил на свадьбу. Я долго думала: повесить такие шторы на окна или не стоит, т. к. они казались мне эталоном дурного вкуса. Решила в конце концов повесить, т. к. голые окна создавали дискомфорт вечером и ночью, когда включали свет и было видно с улицы все, что происходит внутри. Любопытно, что я могла молниеносно вспомнить, какие занавеси висели у нас дома сто лет назад в Нальчике, и долго думала, вспоминая, что висит на моих окнах сейчас.

В Нальчике тоже вот, как сегодня, чай пили, разливая его в чашки из сервиза, а не из чашек вразнобой, как в эмиграции. Чашки подавали на блюдечках, с чайными ложечками. Торт подавали не в картонной коробке, в которой его принесли из магазина, а в специальной тортнице, со специальной хрустальной лопаткой. Пронзительная ностальгия по тем временам, когда я жила в родном доме, переполнила меня. Как давно не была я в человеческой обстановке! Как давно не была в доме, где чай пьют из сервиза, а книги не пылятся в дорожных ящиках, проделавших путь от Бреста до Нью-Йорка, как у нас, а разложены по полочкам. Как давно не была я в доме, где вообще есть книги.

Странно, мне всегда казалось, что все материальное для меня неважно. Я даже не подозревала, что такие элементарные вещи, как обстановка, мебель, чайные или обеденные сервизы, чистота, порядок в квартире так сильно, исподволь, воздействуют на душу. Дело даже не столько в самих вещах, сколько в общем ощущении, которое они создают. Чувство дома, это, оказывается, не наличие квартиры.

Кухня у Гарика была полностью превращена в мастерскую художника. Здесь стояли кисти всяких размеров – в баночках, в глиняных кувшинах. Краски. Холсты. Письменный стол. Ночная лампа на столе. Книги. Книги. Книги. Что напоминает мне этот уголок? Мою комнату в Нальчике… Потерянное детство… Потерянное счастье… Я теперь точно поняла, что никогда не смогу быть счастливой в Нью-Йорке. Никогда.

Я достаю с полок разные книги. Только читаю заголовки, и этого достаточно, чтобы земля, медленно кружась, уходила у меня из-под ног. «Эпоха Возрождения», «Модернизм», «Западноевропейское искусство второй половины XIX века», «Мифы и легенды Древней Греции»… Достоевский, Чехов, Пушкин…

Почему у меня такое чувство, что я дорвалась до сокровищницы? Ведь все эти книги я тоже привезла с собой. Большинство из них я даже ни разу не вынула из ящиков, в которых они пересекли океан. Почему я не могла все это читать одна?

Когда все это ты видишь в чьей-то еще квартире, – совсем другое вдохновенье. Почему для меня так важно, чтобы все, что я люблю, было еще хоть кому-нибудь, кроме меня, нужно? Я как будто уже усомнилась во всех своих ценностях: не сон ли мне в детстве приснился? Не сон! Вот есть еще Гарик. Значит, система ценностей реальная. Вдохновение. Радость. Реальная система ценностей! Не приснилось.

Лев Николаевич Толстой! Моя любимая книга: «Детство. Отрочество. Юность». Невольно, я отодвинула белую тюлевую занавесь на окне, с замиранием сердца предчувствуя, что сейчас увижу свой сад, застывшую в мечтании природу… но за окном шумела и переливалась огнями оживленная улица Бей-парквей. Прямо напротив, освещенная ядовитым светом неона, вывеска гласила: «Майклз видео». С огромного плаката, целилась в меня из пистолета девушка-ковбойка в купальничке и высоких сапогах.

Я опустила занавес и снова оказалась в мире книг, в ярком тепле настольной лампы. Неужели в этом городе был хоть один человек, который понимал и любил то, что любила я?

– Все идем пить чай, – позвала какая-то полная женщина, – уже нарезали торт, пойдемте все к столу.

Стол был только журнальный. Часть гостей уселась на диван и кресла, второй диван стоял далеко от столика, а остальные расселись вокруг стола, прямо на полу. Творческая обстановка.

Дальше разговоры были обычные, эмигрантские. Это примерно, каламбур из следующих, не совсем понятных мне слов, в которые я не вникаю из чувства протеста: моргидж, лоан, лизинг, Тойота, Меркури, эквити, сэйл, газ стэйшен, моргидж, лоан, аэ-пи-ар, какой процент… и т. д. Кроме Гарри Ландмана, здесь интересного никого больше не было. К тому же общество состояло из одних стариков. Мы с Леней вскоре уехали домой.

* * *

Когда на другой день я проснулась утром, апрельское солнышко так весело пригревало и природа, вся пробуждаясь после зимы, переполняла меня такой жаждой счастья, что мысли о вчерашнем знакомстве с Гариком, о самопожертвовании для несчастных детей и несчастного старика казались мне теперь утопией. Слишком уж сильно мне самой хотелось счастья. Ни лучшие книги, написанные человечеством, ни другие произведения искусства, которые мне открывала дружба с Гариком, не могли мне заменить настоящего, все смывающего счастья живой любви. Я была не готова к такому большому компромиссу. Мне все казалось, что вот-вот – и случится чудо и я наконец свою Любовь встречу…

* * *

Ячувствую в своей груди крушение, отчаянье, истощение, усталость: как мне встретить Любовь?

Как мне еще проявить нечеловеческую изобретательность, сколько приложить еще недюжинных сил, где преклонить колени с неистовой мольбой? Как – разъяренным ли бешенством, расчетливой ли хитростью или смиренной молитвой – как мне добиться того, без чего я ни жить, ни дышать не способна? Как мне найти Любовь?

Как мне встретить Любовь????????????????????

* * *

Белые облака, свежий ветер. Одетые в белые, розовые, салатово-светлые кофточки, брючки, рубашечки девочки, наряженные, гуляют по улицам. Модные очки, блестящие волосы. Запахи тонких духов и дезодорантов. Солнце заливает все своим ослепительным весенним светом.

* * *

Бродила по улицам, как всегда, до одурения. Снова весна. Пришла домой поздно ночью. Только вошла, звонок.

Это был Гарик. Поболтала с ним. Он, конечно, прекрасный человек, но… только как «подружка». Хотелось плакать от тоски. Рассказала Гарику о своей проблеме, о том, как тяжело здесь в Америке встретить свою половину. Стало легче. У него самого, наверно, такая же проблема. Только ему должно быть гораздо тяжелей с такой внешностью. Гарик не жалуется, однако. Уважаю. Не то что я, тютя-матютя. Спать пошла с просветленным настроением, приятно, когда хоть кто-нибудь тебя понимает. Теперь я понимаю, зачем люди заводят себе собак. Надо завтра позвонить Вере, рассказать, какого я ей классного мужика нашла. Верка ни на внешность, ни на возраст не смотрит. Она и сама не богиня Венера. Надеюсь, Гарика не спугнет Веркина внешность. А так, они очень во всем друг другу подходят.

* * *

Мы летим в самолете. Самолет наш падает. Рев мотора, вой людей, суматоха. Меня вместе с другими пассажирами бросает в разные стороны. Невыносимая качка. Такое ощущение, что кишки все вот-вот вылезут наружу. Я лечу лицом в перевернувшийся потолок. Я лечу в пропасть. Мне плохо. Меня тошнит, мне дурно, я ни жива ни мертва.

Чьи-то сильные руки берут меня за плечи и прижимают к себе. Мгновенно я чувствую себя защищенной и в надежных руках. Сладкое ощущение, как в детстве, когда я плакала, а мама приходила, брала меня на руки, прижимала к себе, и я мгновенно успокаивалась. Я чувствую сильное литое тело, смотрю и вижу бородатое лицо Гарика.

В его движениях уверенность и самообладание, его лицо не искажено паникой. Нас бросает, все-таки бросает, обоих вместе, но его руки намертво, крепко держат меня, прижав к себе, и мне уже не так больно и не так страшно. По твердости его поведения я чувствую, что есть надежда, что раз он не оплакивает нашу погибель, значит, мы не погибаем. А качка, однако, продолжается. Вот-вот меня вырвет… мне невыносимо, невыносимо.

Я открыла глаза в холодном поту и увидела свою комнату. Прежде чем я успела опомниться, меня отнесло в ванну, и там с надрывающимися стонами я долго извергала, стоя над унитазом, серо-буро-малиновые потоки. Вернулась в кухню, залпом выпила несколько стаканов холодной воды и, все еще чувствуя кружение стен и потолков, вернулась назад в постель. Меня знобило. Я укрылась поплотней одеялом и посмотрела на часы: было без пятнадцати три. Что же я съела такое несвежее?

Едва я легла в постель, как вмиг вспомнила что-то неизъяснимо сладостное, только что пережитое мною в этой постели.

Ах да, Гарик…. Его объятия… Странно, почему же мне все-таки приснился такой сон? Если верить Фрейду, то в снах выявляются наши истинные желания. Разве я хотела бы любви с Гариком? Фуу-уу! Совершенно нет. Он очень нравится мне как человек, но не больше! А ты уверена? Еще раз хорошенько пошарив фонариком сознания в закоулках своего подсознания, – уверена. Почему же мне приснилось? Может быть, Фрейд со своей дурацкой теорией не прав? Или в его теории, как и во всех правилах, бывают исключения… ой, как дурно мне, фу, как кружится все… снова побежала в туалет.

К утру мне полегчало, и я уснула. В двенадцать часов дня меня разбудил звонок Гарика.

* * *

Я хочу повременить пока со знакомством с Веркой, – говорит Гарик.

– Почему? – разочарованно спрашиваю я. – Я с ней уже поговорила, она ждет звонка.

Меня начинает беспокоить сомнение: уж не собирается ли Гарик клеиться ко мне.

– Я сейчас так занят на работе. Когда дела пойдут получше, мы все вместе встретимся.

– Ну хорошо, – соглашаюсь я и чувствую, как с меня сходит напряжение или испуг: слава богу, не стал клеиться.

Почувствуй я малейшее его ухаживанье – я бы тут же перестала с ним говорить подолгу по телефону. Но его обещание встретиться втроем убедило меня, и я снова пошла спокойно болтать с ним о том, о сем, как с подружкой.

– А давайте встретимся, – говорит Гарик, – что мы все по телефону, да по телефону общаемся?

– Я люблю по телефону общаться, – говорю я, скрывая, что на самом деле я просто побаиваюсь, как бы Гарик, общаясь со мной вживую, случайно не влюбился в меня.

Все-таки он живой одинокий мужик. Встречаясь с ним один на один, я могу ему дать ложную надежду. Может возникнуть неловкая ситуация. Придется его обидеть, отказав ему, и уже дружба будет не та, если будет вообще. Судя по тому, как спокойно Гарик воспринимает мое нежелание с ним видеться, я успокаиваюсь опять: нет, он не собирается меня клеить, он понимает разделяющую нас дистанцию лет и уважает ее. Поэтому, когда он спрашивает, не будет ли лучше, если мы перейдем на «ты», я соглашаюсь, будучи уже относительно спокойна, что Гарик – просто моя «подружка» и никаких других видов на меня не имеет.

Я оказалась права. Дружба была чисто человеческая. Гарик не просто не клеился, но даже намека на это не было. Вскоре я совсем перестала бояться его, как старого кадрящегося Дон-Жуана, даже согласилась повести с ним своего Сашеньку и его Олечку в музей. Первый раз мы встретились недели три после знакомства. Встреча была с детьми, не наедине, чтобы он там себе ни думал чего…

* * *

Воскресенье. Приняв душ, я натягиваю на себя плотно прилегающее танцевальное трико, черный купальник, аккуратно собираю волосы в один пучок и закалываю их высоко на голове. Перед уроками танцев я никогда не пользуюсь косметикой, т. к. кожа во время урока потеет, а я предпочитаю давать своим порам возможность дышать.

Стоя перед зеркалом, я на минутку задумываюсь, а может, подкраситься? Сегодня Гарик должен привезти впервые дочку на урок. Я сознательно подавляю первый импульс накраситься: зачем краситься для Гарика? Я и так боюсь, как бы он не влюбился. Тут же я мимоходом отмечаю про себя, что было бы хорошо, если бы и с кавалерами я могла вот, как сейчас, спокойно быть самой собой, не суетиться, не краситься и при этом все-таки нравиться.

Да, кстати, я забыла упомянуть: ведь я уже пару лет, как преподаю танцы. Моя студия находится прямо в моей же квартире: в зале, который и так стоял пустой, повесили зеркало на всю стену, вот и вся студия. Приемник здесь и раньше стоял. После того как я обошла все самые респектабельные танцевальные школы Манхэттена, я увидела, что уровень здешних школ такой низкий, что даже я, с подготовкой кружка художественной самодеятельности в городе Нальчике, могла бы спокойно преподавать в Нью-Йорке танцы. Все, что они здесь на уроке делают, это хорошая зарядка в течение сорока пяти минут и лишь пятнадцать минут посвящается так называемому dance composition, то есть хореографии. Ради этого надо потратить три часа на дорогу из Бруклина в Манхэттен и обратно, а еще семь долларов за урок.

Я решила, не лучше ли сэкономить и время, и деньги. Заказала зеркало, дала объявление в местной газете несколько раз. Набрала четырех учеников, больше в моем зале не поместится. Две девочки: одной четыре года, второй шесть лет. Старушка. И девушка чуть постарше меня. Зато, вместо того чтобы платить за урок, я теперь сама получаю деньги, к тому же никуда не еду, ко мне едут. А продемонстрировать элементарную зарядку и составить элементарную танцевальную композицию под крохотный музыкальный отрывок я могу не хуже здешних учителей. Вот так началась моя студия.

Я перематываю кассеты на нужные мне песни, готовясь к уроку, когда слышу, что в дверь стучат. Так рано мои ученицы не приходят: это, наверно, Гарик с дочкой. Я быстро надеваю поверх облегающего купальника широкую майку-балахон (так я чувствую его благосостояние в безопасности, а свою совесть спокойной) и, на ходу машинально поправляя волосы, бегу открывать.

Я знаю, как действует на мужчин танцевальный костюм, я совсем не хочу, чтобы Гарик почувствовал ко мне что-либо. Мне не хочется причинить ему даже маленькую боль. Его взгляд и так уже пронизан такой грустью и усталостью, что, раз увидев его, невозможно не проникнуться к Гарику состраданием.

– Привет, – я невольно смущаюсь.

Хрупкая маленькая девочка, тоже смущаясь, неуверенно проходит в комнату, держа за руку своего папу – бородатого, вихрастого и седеющего. Мохнатое чудище и маленькая райская птичка. В другой руке она держит цветок – одну розу. Я перевожу дух: во-первых, это не букет, а одна роза, во-вторых – это подарок ребенка своей учительнице, а не кавалера девушке. Почему я все время боюсь, чтобы Гарик не вздумал ко мне кадриться?

«Да он и не думает», – говорит мне один внутренний голос. – «Ага, знаем мы их, – возражает другой внутренний голос. – Вспомни рассказ Томаса Манна… Она из простого сострадания с маленьким Фридеманом дружила, жалела его, а он потом так влюбился… Утопился на почве неразделенной любви. Упаси боже, такие эксцессы… А Рудольф? Приходи, говорит, на кинопробу… Вот тебе и кинопроба… Как же, помню»…

* * *

Гарик, конечно не горбун Фридеман и не Рудольф, а как-то интуитивно я держусь настороже.

Они проходят, и комната моя вздрагивает, впервые почувствовав запах мужчины: что-то крепкое и могучее, как скала, опытное, как время, уравновешенное и контролирующее, как зрелость. Его буйволиная мускулистость и крепость сильней акцентируются от присутствия этой колокольчиковой девочки, которая так доверчиво держит свою ручонку-тростинку в его огромной и грубой лапе. Никогда не приходил ко мне еще такой взрослый человек.

Ребенок протягивает мне цветок.

– Спасибо, маленькая. Как тебя зовут?

– Оля, – едва слышно отвечает она.

– А сколько тебе лет?

– Шесть с половиной.

– Какая большая девочка! А ты танцевать любишь?

Двойной кивок головой: «Да».

Такая худенькая, по-новому обаятельная, и похожа и непохожа на ту, которую я видела на фотографии.

Очень скоро общительный ребенок перестал смущаться и все более смелеющим и твердеющим голоском рассказал мне о том, какие подарки получила подруга Кэти вчера на дне рождения. А на прошлой неделе деда научил ее вот что делать: неуклюжий, хотя и довольно отчаянный кувырок-полуполет с разбегу. А еще она умеет считать до ста по-французски. Хочу ли я послушать? Ну да, хочу.

– Ун, дуус, труа…

Гарик стоял в противоположном углу комнаты, окруженный сиянием проникающего в окно солнечного света, и рассматривал книгу, случайно оказавшуюся на подоконнике. Листая книгу и не глядя на меня, он излучал тепло. Я же, возясь с его дочкой, слушая счет по-французски, не глядя на него, – это тепло чувствовала.

После урока танцев, в продолжение которого Гарик читал на кухне, мы поехали за Сашенькой.

Одетый и причесанный, Сашка стоял с моей мамой возле подъезда и смотрел на дорогу.

На нем были синие шортики, белая маечка и белая шапочка. Он стоял, щурясь от солнца, напряженно всматриваясь в нашу подъезжающую машину, но еще не различая, кто в ней сидит. При виде его, что-то защемило у меня в сердце. Я всегда испытываю это чувство, когда вижу его, я даже перестала обращать на это внимание.

По вдруг сменившему напряжение озарению на его лице, я поняла, что он узнал меня. Не успела я, отворив дверцу, выйти из машины, как он влетел в меня с шумными возгласами:

– Май мами из хиер, май мами из хиер…[37]

Мама, улыбаясь, подошла следом.

– Здра-а-аствуйте, – сказала она, чуть наклонившись, заглянув в машину, и я поняла, что она заглянула не с тем, чтобы поздороваться, а для того, чтобы хоть одним глазком посмотреть, с кем я приехала.

– Вы не можете себе и представить, сколько радости у этого ребенка! Он с утра, не закрывая рта, только и говорит о том, что к нему приедет мама, что она повезет его в музей. Вы, правда, в музей едете?

– Погуляем с детьми, в музей их сводим, – сказала я, щурясь от яркого солнца и, открыв заднюю дверцу, впустила Сашку в машину.

– Вот, познакомьтесь, это Олечка, а это Гарик.

Я взглянула на маму, и взгляд мой означал: не напрягайся, это просто приятель, мало ли у кого есть машина и есть, как у меня, ребенок. Мы просто везем детей гулять.

Мы расселись по местам, захлопнули все дверцы, сзади еще раз отворили и еще раз захлопнули, и я, улыбаясь, помахала маме рукой. Дети, сидевшие сзади, улыбаясь, тоже махали ей. По лицу ее я видела, что она, если и не была довольна, то, по крайней мере, была спокойна: все-таки мы были не с «шантрапой» какой-нибудь, как она называла моих знакомых, а со взрослым, солидным человеком.

Моей маме было сорок два года, а Гарику – тридцать пять лет, поэтому, в глазах моей мамы, Гарик был то, что надо.

Машина тронулась, и мы поехали, радостные, шумные, нетерпеливые, в солнцем залитую даль.

* * *

На зеленой поляне, вблизи Бей-базара, дети запускали змеев. Океан синел простором. Белые корабли плыли по казавшейся тяжелой от блеска и синевы воде. Неподалеку, на зеленой, залитой солнцем лужайке белела высокая машина с яркой надписью: «Гуд тайм айскрим».[38] Множество детей толпилось около нее. В небо взлетали змеи: красные, желтые, голубые.

В машине Гарик включил удивительную детскую песню: «Слониха, слоненок и слон».

– Кто это так чудесно поет? – спросила я.

– Это? Татьяна и Сергей Никитины. Ты разве не знаешь их?

– Когда я уехала, – хмурясь, ответила я, – мне было пятнадцать с половиной лет. Я, к сожаленью, много еще чего не знаю.

– Не переживай. Мы с тобой восполним пробел.

Я была просто зачарована песнями, которые исполняли Никитины. Одна песня была лучше другой. Они исполняли и песню про пиявочек, и про Карабаса Барабаса, и «Какое небо голубое!»… Мне казалось, что Сашка, Олечка и я – были дети, а Гарик – наш сильный, надежный и умный папа.

Замечательное ощущение: быть ребенком, защищенным сильным папой!

С тех пор как мы уехали из Нальчика, мои папа и мама стали словно моими детьми. Ощущение мира изменилось: исподволь, незаметно.

Помню, когда мы жили в Союзе, все было наоборот. Папа, мама, дедушка и бабушка знали все. Что и в каком городе расположено, что и в каком институте преподают, как, куда попасть по блату, как, куда попасть без блата, где и что достать… Если заболел зуб, они знали, к какому врачу обратиться, если нужно было побелить дом, они знали, кого позвать. Никогда за пятнадцать лет жизни в Союзе я не помню, чтобы мама привела маляров, а они, вместо того чтобы побелить, испортили стены да еще после этого нагло требовали денег. Здесь такое происходит на каждом шагу. К кому ни обратись, непременно, нарвешься на афериста. Куда ни пойдешь, повсюду тебя надуют. Что за город! Родители сами ничего не знают. Они ко мне за помощью обращаются. Прочти-ка это письмо, доченька. Это от кого? Чего они хотят? Ах, доченька, тут кто-то звонил, что-то говорил по-английски, я ничего не поняла, перезвони, пожалуйста, узнай, что хотел этот человек…

Мне казалось, что это все мелочи. Только теперь, встретив Гарика, который производит впечатление человека знающего и умеющего все, я почувствовала себя так легко, что осознала, все-таки это не мелочи!

Теперь-то я сполна понимаю, какое важное чувство это – чувство защищенности кем-то старшим, более опытным и сильным, чем ты, и какие счастливые те, у кого есть папа и мама, которые не превратились в беспомощных детей.

Потом была спокойная ходьба по тихим, прохладным залам музея. Портреты. Портреты. Князья, княгини, бароны, жившие давно. Натюрморты. Золоченые рамы. Запах пыли. Бессмертные имена. Гулко раздающееся, неоднократно повторяемое «ш-ш-ш-ш-ш», гулкий шепот. Хлопающие, внимательно уставленные на тебя детские глазки с голубоватыми молочными белками.

– Я хочу пи-ить, – сказала Олечка, как только мы вышли из музея.

Гарик подвел ее к одной из тележек около входа, где продавали воду, и спросил у Сашки:

– А ты что хочешь?

– А можно мне… – Сашка нерешительно посмотрел на меня, увидел, что я одобрительно улыбаюсь, и продолжил, – можно мне… мороженое?

– Какое ты хочешь? – спросил Гарик.

Олечка пила кока-колу, Сашка ел сливочное мороженое, мне купили апельсиновый сок, а Гарику – пепси. Новое, неожиданно приятное ощущение, когда не надо терпеть жажду, пока не доедешь до дома, а можешь купить и воду, и мороженое ребенку, прямо здесь, около музея. Гарик баловал нас, покупая нам сладости и газировку на улице втридорога, и это было приятно.

Вот голодных и счастливых детей привели в ресторан. У детей сегодня праздник на всю катушку. Сегодня, за один день, они получат столько всего (впечатлений, угощений, внимания, тепла…), сколько не получали, наверно, за последние три года. Во всяком случае, Сашка, точно. Я впервые в жизни вывела его куда-то. С моими ровесниками невозможно взять с собой ребенка: они этого не поймут. Мне приходится постоянно скрывать, что у меня есть ребенок. Когда парни двадцати трех, двадцати пяти лет узнают, что у меня есть ребенок, они уже совсем по-другому воспринимают меня: во всяком случае, так мне кажется. Чистая интуиция. А с Гариком, другое дело, он сам папаша. Мне приятно сознавать, что я наконец что-то даю этому бедному ребенку, а заодно еще и Олечке. Слава Богу, хоть на что-то хорошее я гожусь.

Мы сидим, загородив лица прямоугольными меню. Освещенная солнцем официантка, приветливо улыбнувшись всем нам, учтиво поворачивается к Гарику, чтобы взять заказ. Обычно я всегда на месте этой официантки, сама беру заказы. А сегодня я в роли госпожи. Почтенная леди, мамаша семейства. Он, она и двое детей. Совсем как настоящая семья. Не было гроша, да вдруг алтын. Не было даже в кого влюбиться, и вдруг сразу целая семья: муж и двое детей. Я чувствую себя актрисой, только что получившей новую роль – роль молодой мамаши.

Фильм – комедия. Образ – молодой озорной мамаши-девчонки, у которой все кувырком: «Вместо шапки на ходу он надел сковороду, вместо валенок перчатки он надел себе на пятки…» Боюсь, что, несмотря на мои отличные актерские данные и способность перевоплощаться, другой образ матери – серьезной, терпеливой, степенной – мне пока не по плечу. Вообще, лучше всего мне бы подошла роль подростка в какой-нибудь истории о сумасшедшей любви. Покуда роль моей жизни мне никто еще не предложил, я беру те роли, которые есть.

А что, это тоже неплохая роль. Можно на денек-другой побывать в шкуре молодой мамаши. Смогу или не смогу проявить себя в этой роли?

Я успокаиваю ерзающих от нетерпения, проголодавшихся детей, и сама чуть не ерзаю на стуле. Все мы уж очень голодные. Один Гарик сидит спокойно, он заказывает твердым голосом:

– Два гамбургера, делакс, пожалуйста, два апельсиновых сока…

– Вилку надо держать в левой руке, а ножик в правой, – объясняю я, и две мартышки, повторяя за мной, вооружают левую руку вилкой, а правую ножом.

Мы сидим в ресторане, обедаем, ни дать ни взять – настоящая семья. Он – солидный и коренастый, она – тонкая и вытянутая, намного его моложе, и двое детей, мальчик и девочка. Забавно, что Оля, так же как Сашенька, на меня похожа. По рассказу Гарика, ее мама была похожа на меня (или я на ее маму), оттого и Оля выглядит как моя дочь.

Мы – очень модная, по американским стандартам, пара: она хорошенькая, он горилла, она молоденькая; он ей в папы годится; и, уж конечно, она выше его ростом почти на полголовы. Гарик – Дональд Трамп, а я – красотка-манекенщица. Старика Трампа ведь вечно по телевизору с молодыми красотками показывают, и непременно они выше него ростом. У нас уже двое детей. Он заказывает обед и принимает счет, она вытирает детям губы, просит их есть не спеша, не болтать ногами под столом…

Вжившись в свою роль, вполне довольная тем, как хорошо она у меня получается, я отмечаю про себя, что, когда молодость кончится, то, что сейчас для меня забавная роль, станет моей настоящей жизнью, счастье другого рода, все еще будет возможно. Это, конечно, не Высшее Счастье Все-смывающей Любви. Зато это тихое счастье, где вместо одной очень интенсивной любви будет любовь троих. Вместо страсти будет человеческое тепло. Будет сознание своей нужности кому-то, забота о ком-то. Тоже, своего рода, счастье. Лучше, чем ничего. Я, кажется, недооценивала этот вариант.

Глава шестая

Апрель – июль 1987 г.

Апрельский вечер. С наступлением вечера, наступают мои муки. Все отзывается во мне болью: и весенняя нега и тепло в воздухе, и сияющая луна, и шорохи распускающейся листвы, и огоньки в домах, и тени прохожих на темных улочках, и шумные компании на оживленных авеню… Все отзывается болью… Болью несостоявшейся Любви, которой мне позарез хочется и которой нет. Нет уже столько лет. Нет ни намека, ни тени, ни надежды.

Мы отвезли детей по домам, каждого к своей бабушке. Гарик привез меня к моему дому: я могу выйти и попрощаться, а могу пригласить его зайти. Сам он, слава богу, не просится в гости и не приглашает меня в какие-либо намекающие на отношения между нами места. Это меня успокаивает: Гарик не клеится, я не ошиблась. И все-таки звать его к себе сейчас – совершенно ни к чему.

Мы провели прекрасный день, мы принесли детям много радости. На этом следовало бы поставить точку. Но сейчас еще только восемь часов вечера, а вечер такой, что душа вся наизнанку выворачивается… Во мне столько энергии, столько силы… Остаться сейчас в этой жуткой квартире одной… выть на луну… нет, уж лучше с Гариком. Мне с ним интересно, приятно. Я думаю, можно его пригласить. Он не истолкует это превратно.

Мы сидим с Гариком у меня в зале на полу. В присутствии какого-либо человека моя боль отступает. Мы болтаем. Гарик ведет себя очень достойно: не пристает. Это возвышает его в моих глазах. Зато говорит Гарик без умолку. Он рассказывает мне все истории всех государств, биографии всех художников и всех скульпторов, всех времен и народов, все свои познания в кинематографе, в художественной литературе…

Слушая его, я невольно, отмечаю про себя, что так много и с таким запалом, может говорить только тот, кто сильно жаждет мне понравиться…

Гарик хочет произвести на меня впечатление. Хочет понравиться мне. Зачем? Неужели кадрится? Просто-напросто боится как-то проявить свои чувства ко мне, инстинктивно чувствуя, что испугает меня этим и потеряет?

Я смотрю на бородатого, вихрастого Гарика, такого трогательного в этих старомодных штанах времен моего прапрадедушки, и задаю себе вопрос:

– Что, совершенно невозможно влюбиться в Гарика? А что, если взять, сесть к нему поближе и дать понять, что меня можно и потрогать… Какая будет реакция у этого замученного одиночеством, такого немолодого мужчины, если я ему позволю… то чего мне самой вот уже много лет, как хочется. Почему не плюнуть на все и не уплыть с этим несчастным человеком, у которого взгляд зверя, в тот сказочный мир, о котором я столько мечтаю?

Гарик не улавливает моих мыслей и продолжает без умолку говорить. Даже не глядя на него, я чувствую, как воздух в комнате становится гуще, мужественнее, крепче от его присутствия. Я никогда прежде не вступала в контакт с таким концентратом мужественности. Шрамы, борода, вихры, едва уловимый аромат какого-то афтершейва,[39] грубая ткань допотопных темно-серых брюк, толстые, грубые сапоги, массивные мускулы, крепкие вздутые жилы на тыльной стороне массивных кистей рук, могучими, неотесанными великанами держащих мою, вдруг показавшуюся мне такой маленькой книгу.

Я стараюсь его слушать, т. к. понимаю, что это не Гарик мне нужен, а просто до изнеможения надоели одинокие ночи, надоело постоянное мучение неутоленной жаждой, и просто по самое горло приперло желание – любить.

Должна же я наконец сыграть главную роль своей жизни. Хочется выложить всю себя, до конца, хочется отдать этой роли все неугомонные, переполняющие меня до краев и через края резервы. Когда же я наконец включу телевизор своей жизни? А то он стоит без толку. Я не могу запускать картину, потому что нет второго актера, нет – Его.

А что, если вот так неожиданно (даже для самой себя), спонтанно сделать такой шокирующий ход: взять и подложить образ Гарика для роли Его? Не все же обязательно должно быть строго по сценарию. Я режиссер, возьму да перекрою: заменю длинноволосого худощавого парня на толстеющего, лысеющего и невысокого Гарика. Получится неожиданно и оригинально.

Все это проходит у меня не в мыслях, а в подсознании. Привыкшая постоянно вытаскивать все из подсознания, я впоследствии уже это вытащила. А в этот вечер, все пока еще мною не осознанно.

– В чем смысл вашей жизни? – спрашиваю я Гарика, глядя игривым, сознающим свою силу над ним взглядом в его несколько сконфуженные моим неожиданным флиртом глаза.

– Вашей?..

– Твоей… – с одной стороны, язык не поворачивается, сказать такому взрослому человеку «ты», с другой – есть что-то невероятно заводящее в самой мысли, что я и этот дядя в жутких прилежных серых штанах, с таким тяжелым, широким, мужским телом, с лысиной… словом, что я позволю ему себя любить.

– Смысл жизни в самой жизни.

– И все-е? – разочарованно говорю я.

Меня ужасно забавляет и заводит говорить с ним, приблизив свою черную голову, без единого седого волоса к его вихрастой, старомодно постриженной голове, как инеем покрытой сединой. Открыто, широко раскрытыми, заигрывающими глазами смотреть в его несколько сконфуженные, твердым взглядом вливающиеся в меня глаза. Разговаривая с ним, я испытываю чувство, похожее на то, которое испытываешь, подавая бедным или ухаживая за больным. Мне кажется, что человек с такой внешностью, да еще такой старый, не привык, чтобы ему кто-либо уделял какое бы то ни было внимание. Приятно дать немного тепла одинокому и несчастному человеку. Главное, чтобы он только не истолковал это неправильно.

– Когда я был молод, как ты, я бы тоже никогда не смог принять такой ответ. Мне тогда казалось, что смысл жизни в том, чтобы создать что-то бессмертное, великое.

– Пра-а-авда?!

Я внимательно смотрю на Гарика во все глаза. Так я и знала, что все, через что я еще прохожу и долго буду проходить, для него уже пройденный этап.

– Были времена, когда, если бы пришел ко мне Бог и спросил: «Что ты выбираешь, жить, как простой человек, или написать “Возвращение блудного сына”, но сразу умереть после этого?» – я бы, не задумываясь, выбрал второе.

– А сейчас нет?

– Сейчас нет. Один философ сказал: «Смысл жизни для юноши – в поиске смысла жизни, а смысл жизни для зрелого человека – в самой жизни». Понимаешь?

– Смысл жизни для юноши – в поиске смысла жизни… – повторяю я шепотом, как следует вникая в эту фразу. – А смысл жизни для зрелого человека – в самой жизни… Кто это сказал?

– Не помню, какой то философ, а может быть, Гете.

– Неужели наступит такой день, когда жизнь будет казаться мне ценной сама по себе, без всяких там великих свершений? Неужели такое возможно?

Гарик кивает, глядя в мое восхищенное лицо, своим твердым, не выдающим ни одной эмоции взглядом.

* * *

В дверь неожиданно постучали. Я взглянула на Гарика в недоумении, а он на меня.

– Ты кого-то ждешь? – спросил он.

– Не-ет…

– Кто же это может быть?

– Понятия не имею…

Я подошла к двери и через глазок увидела Леню. Открыла.

– Ты? Опять без предупрежденья?

– Проезжал мимо, увидел свет в окне и решил зайти. – Леня выглядит мрачным и взволнованным.

– Я знаю. Ты это каждый раз решаешь. Но я сейчас не одна.

– Я знаю… Я заехал попрощаться.

– Ты куда-то уезжаешь?

– Нет.

– Чего ж прощаться?

– Я пришел тебе сказать: «Прощай». Навсегда. – Леня проникновенно смотрит мне в глаза, и его глаза блестят.

– Ну это, как хочешь. Я не знаю, о чем ты, но и вникать не хочу. Хорошо, прощай.

Леня, однако, стоит, мнется на месте, не уходит. Наконец он поворачивает голову в сторону зала, где сидит Гарик на полу и с укором долго смотрит Гарику в глаза.

– Так… – говорю я, испытывая страх, что Леня сейчас опять начнет весь свой репертуар и с Гариком (у Лени закоренелая привычка бить всех молодых людей, которых я привожу в дом, он их как-то нюхом выслеживает). – Все, Леня, ты уходишь.

– Я сейчас уйду, – говорит он. – Я уйду…

Я жду, молча. Я не знаю, что ему сказать. Ведь только перед вечером Вознесенского он говорил мне, что иллюзий давно не питает, что мы – просто брат и сестра… Как еще я должна объяснить ему? Грубо, по-хамски гнать его? Неужели это единственный путь объяснить Лене, что я никогда уже не вернусь к нему?

– Вот ты сидишь с ним здесь… он сидит в моем зале, на моем ковре… А ты хоть что-нибудь о нем знаешь?

– Я не выхожу замуж за Гарика, это, во-первых. Во-вторых, это тебя не должно волновать. Леня, кончай преследовать меня. Гарик здесь ни при чем. Между нами все давно кончено. Понимаешь?

– Ты знаешь, что он был женат?

– Знаю. И что дальше?

– А ты знаешь, на ком он был женат?

– На женщине. Не на мужчине.

– Он женился на жене своего лучшего друга. Он увел ее у своего лучшего друга! Ты, как никто другой, поймешь, что означает такая маленькая деталь в его биографии. Кем должен быть человек, чтобы увести жену своего друга? Друга, который пустил его к себе в дом, доверял ему, он ударил из-за угла. Кто он после этого?

Я смотрю на Гарика в недоумении. Этот тонкий, интеллигентнейший человек не мог такого сделать. Леня просто старается по-черному устранить Гарика, не знает, что придумать.

Гарик улыбается, и взгляд его впервые становится самодовольно-лукавым. Он смотрит в пол и с виновато-побитым видом говорит.

– Я увел жену у своего друга, это правда. Но тогда я был молод, был легкомыслен. Я заплатил за свою ошибку сполна. У меня ее тоже увел – другой. Я страдал. Тогда только я понял, как я был не прав. Жизнь побила меня за мою ошибку сполна, не волнуйся об этом.

Леня смотрит на Гарика, который теперь уже встал и вышел к нам в переднюю.

– Твоя профессия – уводить чужих жен. Ты извращенец. Тебе нужны не сами женщины, а сладость самоутверждения. Вот я увел ее у того-то и у того-то, и у того-то… Скажи, что это не так?

– Это не так.

– Ты же знал, что она моя жена. Ты же знал. Тебе же сказали. А ты? Ты лезешь с еще большим воодушевлением, потому что такая игра для тебя – острая приправа. Это тебя еще больше заводит…

– Я знал, что вы давно разошлись.

– Хорошо. Пусть по-твоему. Я только хотел, чтобы она знала. Я ухожу.

Я не верю своим глазам, что Леня действительно ушел. Заперев за ним дверь, я возвращаюсь к Гарику. Мы оба испытываем неловкость. Леня своим появлением, сам того не желая, как будто сблизил нас. Ревнуя меня к Гарику, затем, оставив меня с Гариком и переживая это с болью, он как бы дал нам обоим понять, что мы не просто друзья. Гарик, выходило, ухаживал за мной и одерживал победу над соперником, Леней. Вот это да! Нужно было рассеять «любовный» воздух вокруг нас, искусственно созданный слепой ревностью Лени.

– Ладно, на сегодня, все. Давай прощаться, – сказала я.

– Да, – сказал Гарик. – Я уезжаю. Только прежде чем я уеду, я хочу, чтобы ты знала. С Инной так случайно получилось. Я не подонок. Я просто увлекся и обо всем на свете забыл.

– Как можно забыть такое? Как можно вообще увлечься женой друга? Я никогда не смогла бы влюбиться в мужа… вообще в чьего-либо мужа. Я на него изначально уже другими глазами смотрела бы. Я не понимаю…

– Не зарекайся. Все бывает. Я заплатил за ошибку. Когда она ушла от меня, я понял, что это мое наказание. Я неделю не мог встать с постели. Два года я не мог вообще смотреть на женщин. Я презирал, ненавидел, боялся всех женщин. Я по сей день хожу одинокий, не могу влюбиться ни в кого.

– А сколько лет прошло с тех пор, как она ушла?

– Пять. Пять лет. Это был такой удар. Я еле-еле от него оправился. Зато все те работы, которые ты видела у меня в квартире, были сделаны в первые два года после ее ухода. Она как будто пробудила мою творческую энергию, причинив мне эту боль. Как только я оправился от удара, я перестал лепить. Сейчас, я уже очень редко что-то леплю. Да и некогда.

– Так ты, кроме того, что ты у себя выставил, больше ничего не лепил и не рисовал?

– Нет. А эти работы, они настолько мне дороги, что я и не пытаюсь их продавать. Да, наверно, и нет смысла. Я трезвый человек, не обольщаюсь мыслями, что я молодой Шемякин. Я смирился с тем, что творчество – это просто мое хобби. Здесь, в Америке, разве что Шемякин или Неизвестный могут жить, продавая свои работы. Молодые мастера должны зарабатывать на хлеб, имея вторую профессию.

– Значит, уход Инны стимулировал твою творческую жизнь…

– Творчество пошло на взлет, но только первое время. А вот влюбиться мне так ни разу и не удалось с тех пор, как она ушла.

– У тебя никого не было пять лет?!

– Были. Года через три, после инкиного ухода я наконец созрел, чтобы начать встречаться с кем-то. Ее звали Ольга.

– Ты три года был один?!!! – я смотрю на Гарика, как на аквалангиста, жившего на дне моря столько, сколько человек жить не может. – Ну и что с Ольгой? Где она теперь?

– Встречались мы с ней, встречались. Что-то она все время требовала. Звала все время к себе, просила остаться ночевать. Хотела внимания. Я уступал ей. А в один прекрасный день мне надоело. Я подумал: зачем я мучаю себя? Мы расстались.

– Но почему? Что в ней было не так? Она тебе не нравилась?

– Ты имеешь в виду внешне? Внешне она была очень интересная. Я изначально на внешность ее и запал.

– А потом? Она оказалась не очень умна?

– Да нет, вроде… с умом у нее было все в порядке…

– Как человек была чужая?

– Да нет… Не знаю… Не знаю. Не смог я ее полюбить.

– Ну, как это так? Должна же быть причина, почему не смог.

– Разве мы любим или не любим по причине?

– Конечно! Всему есть своя причина, – с гордостью говорю я. – А разве ты об этом не знаешь? – Мне приятно, что есть вещи, которые я знаю, а взрослый и умный Гарик не знает. – Если ты не смог ее полюбить, значит, на то была причина, – поясняю я.

– Не знаю. Чужая она была какая-то… Мне без нее было лучше, чем с ней.

– Чужая… – говорю я, стараясь взвесить, достаточно ли веская это причина. – А что было потом?

– Потом, я встретил Таню. Тоже ничего не получалось. Я заставлял себя звонить ей. Однажды я решил не насиловать больше себя, больше не звонить ей. Она звонила, звонила… Я не отвечал. Потом она неожиданно пришла. Она плакала. Я сказал ей, что позвоню, чтобы объясниться, но не позвонил, не смог заставить себя. Она не звонила больше.

– Какой же ты хам! Ты мог ей, по крайней мере, объяснить, что так и так… а то просто исчез…

– Я не мог себя заставить.

В этот момент в дверь снова постучали. Я пошла открывать. Снова Леня, теперь уже сильно пахнущий водкой.

– Я так подумал… – говорит он Гарику, – я не уступлю тебе ее с такой легкостью. Если ты наглец и подонок, я выбью тебе все печенки, селезенки, почки… А уж если выживешь, она твоя. Каково? – Леня еле стоит на ногах.

– Я готов, – говорит Гарик со спокойной уверенностью в себе, глядя на Леню.

Гарик ростом Лене по грудь, но это совсем не смущает его.

– Ты хочешь выйти? – спокойно говорит Гарик Лене.

– А меня вы спросили? – кричу я. – Никуда ты не выйдешь, Гарик. А Леня, если сейчас же не уйдешь отсюда, я вызову полицию, и ты знаешь, что будет, если я это сделаю.

– Вызови полицию, – с тоской глядя на меня, говорит Леня. – Вызови полицию. Я хочу увидеть, как ты посадишь меня в тюрьму.

– Ты думаешь, не посажу? Ты не оставляешь мне выбора. Я не позволю тебе до конца наших дней колотить всех, кто просто-напросто заходит ко мне в гости.

– Просто в гости?

– Да, просто в гости.

– В десять часов вечера, одни в квартире, мужчина и женщина, весенним вечером. Это просто в гости?

– Так, все, я вызываю полицию!

– Вызывай. Если ты не вызовешь, твой Гарик покойник. Вызывай.

Я набираю номер полиции, т. к. знаю (уже так было с Аликом), что если я не вызову полицию, то для меня Гарик точно станет покойником. Леня сидит и не уходит.

– Может, ты все же уйдешь?

– Вызывай полицию.

– Как хочешь…

Леня сидит, со слезами на глазах прощается со мной.

– Леня, уходи, пока они не приехали.

– Ты знаешь, какая это девчонка? – обращается он к Гарику, полностью игнорируя мои просьбы уйти. – Ты ведь, гаденыш, не стоишь ее мизинца. Она неопытная, увлекающаяся. Если она сейчас отдаст меня полиции, я не трону тебя. Значит, ты победил. Значит, победил…

Леня напоминает Ипполита из «Иронии судьбы, или С легким паром». Мы с Гариком видим, что он пьян, что он страдает, мы ничем не можем ему помочь, и нам неловко.

Когда Леню повезли в отделение, мне было больно за него, но рано или поздно я должна была отрезвить его, иначе это переходило все границы. Один день в тюрьме – ничего страшного. Зато он поймет, меня преследовать больше не стоит. Это был уже третий раз, когда я вызывала полицию из-за того, что Леня затевал драку с моими ухажерами. В прошлый раз нас предупредили, что здесь такой закон, третий вызов – и обидчика сажают в тюрьму на сутки. Но Леня ничего не боится, не хочет ничего понимать.

– С каких пор ты стала специализироваться по старикам? – говорит мне Леня, выходя, в сопровождении двоих полицейских. – Удивляешь ты меня… – и они ушли.

Противное ощущение на сердце. Вечно этот Леня все перепортит.

* * *

Гарик обычно возвращается с работы часам к семи, иногда к восьми. После работы он почти каждый день приезжает ко мне. Мы едем гулять и, чуть ли не каждый вечер Гарик зовет меня в ресторан ужинать.

– Почему ты так поздно приезжаешь с работы? – спрашиваю я Гарика.

– Я езжу из Квинса. Длинная дорога. Пробки в час пик.

– А почему твой бизнес так далеко, в Квинсе?

– Не бизнес едет ко мне, а я к бизнесу. Ты никогда не слышала, как здесь говорят: «Америка – это трудовой лагерь с усиленным питанием»? Здесь нужно пахать!

– Слышала. Еще как слышала! Но почему нельзя было открыть бизнес в Бруклине, чтобы не ездить так далеко? У тебя на дорогу, небось, уходит полтора-два часа. Это же расточительство, так тратить время впустую.

– Я, когда устроился на работу к Алексу, не выбирал. Тогда я бедствовал и любая работа, которую я мог найти, устраивала. Мы только приехали в страну. Нужно было выживать. Если бы надо было ездить на Аляску – я бы ездил.

– Но сейчас ведь ты уже не работаешь на Алекса. У тебя же теперь свой бизнес? Ты сам себе хозяин.

– Да, но, проработав много лет у Алекса, я нажил себе клиентуру. Все клиенты находятся в определенном районе, я же не могу перевезти их в Бруклин. Я должен был открыть свой бизнес там, где вся клиентура была насижена.

– Обязательно в Квинсе?

– Не просто в Квинсе, а на той же улице, на том же блоке. Иначе эти ленивые американцы продолжали бы ходить к Алексу. Им лень пройти даже один квартал от привычного места. А так, я на том же блоке. Я даю им цену чуть пониже, они все и идут ко мне. Алекс, конечно, с ума сходит. Но ничего не может сделать. Клиенты предпочитают ходить ко мне.

– Нечего было платить маленькую зарплату. Поделом ему, – говорю я. – Ты молодец, что ушел от него и всех клиентов увел. Теперь он будет знать, людям надо платить зарплату. Ты для него весь бизнес вел, а он тебе платил копейки. Вот он и получил по заслугам.

– Ну, это я потом уже до этого вырос. Когда я пришел к нему, знаешь, кем он меня взял? Подметать мастерскую. Да. Я ничего не знал об этом бизнесе, ничего не умел. Единственное, меня привлекало, что здесь было что-то, хоть отдаленно напоминающее творчество. Ведь вывеска – это своего рода тоже произведение искусства. За многие годы я всему научился, и от подметания его мастерской вырос до собственного бизнеса.

– Потому что, ты – талантливый. Другого посади, он век будет коптеть на зарплату. А ты не сидел на месте. Ты рос.

Мы подъехали к уютно светящемуся ресторану в районе Бей-Ридж. Официантки в японских кимоно, кланяясь по-японски, встречали нас. Редкие посетители сидели за столиками, ведь сегодня не выходной день. Я постепенно привыкаю к роли госпожи, разъезжающей по ресторанам чуть не каждый день. Японская – любимая кухня Гарика.

После ресторана он зовет к себе в гости.

Мы едем по городу, город, конечно же, не изменился, я знаю, что это все тот же чужой, далекий, враждебный Нью-Йорк, вернее, убогая его часть – Бруклин, но… Что-то изменилось в моем мироощущении. Я еду в автомобиле, рядом с Гариком, и на сердце у меня тепло. Откуда это ощущение тепла?

У Гарика в машине русские барды размышляют о смысле жизни и наводят меня на философские размышления. Здесь я слышу голоса тех, кого уже люблю, и тех, кого еще не знала, но впервые открыла для себя. Оказывается, я знала далеко не всех. Жизнь совсем другая, когда в ней есть эти дорогие, важные голоса.

«Мне в холодном Нью-Йорке тепло… от такой негасимой любви…»…Только в машине у Гарика я могла слушать Татьяну и Сергея Никитиных, Веронику Долину, Веронику Матвееву, Новеллу Матвееву, какие-то совершенно редкие песни Окуджавы, еще две-три дюжины разных замечательных кассет и дисков. Он также любил классику.

Я жила в тюрьме под названием «эмиграция», где ни по телевизору, ни по радио, ни в библиотеках, ни в магазинах, ни в чьем-либо автомобиле – нигде и никогда не могла я получить доступа к тому, что есть самое элементарное для любого жителя России. Россия сама – была за железным занавесом, туда было нельзя. Ни один из моих сверстников не сохранял связи с русскими корнями. Мои сверстники американизировались, что называется overnight.[40] Поэтому груды кассет и дисков в машине у Гарика были для меня, как клад с золотом, на который я набросилась, как в полном смысле слова умирающий от голода человек набрасывается на пищу.

Замечательнее же всего было присутствие другого живого существа, тоже любившего все это. Одной мне ничего не в радость в этом мире. Пусть он был годен мне в дедушки, пусть был безобразной наружности, пусть носил жуткие консервативные брюки, как у моего папы, пусть увел жену своего лучшего друга… но это было другое живое существо, любившее все то, что так любила я… (и это был не мой папа).

Вообще, как оказалось, нас очень много объединяло с Гариком. Мы, выросшие в совсем разных городах, в разное время (он родился на Украине, в городе Хмельницком), – были поразительно похожи внутренне. Нас формировали одни и те же фильмы, мы помнили наизусть одни и те же стихи, мы любили одних и тех же бардов, он мечтал стать великим скульптором, а я – великим писателем. У него в квартире было больше всего биографий великих мастеров изобразительного искусства, а у меня – биографий великих мастеров слова. Он понимал толк во всем тонком и изящном, и это делало его незаменимым для меня.

Даже элементы судьбы у нас были схожи: он разведен с первой женой, а я с первым мужем. У него семилетняя дочь. У меня – пятилетний сын. Только мне было двадцать два года, а ему тридцать пять. Я еще ни разу не испытала Большой Настоящей Любви, а он уже, похоже, любил, и не один раз.

Гарик включает мне кассету за кассетой. Большинство из этих кассет я слышу впервые. Но даже после одного прослушивания, после каждого прослушивания, я убеждаюсь все сильней и сильней, насколько велика и насколько незаменима моя родная культура. Эти песни орошают мою душу, как вода, засыхающее деревце. Я, пока еще именно деревце, а без воды никогда не смогу стать деревом. Тем более, развесистым деревом, которое сможет дать свои плоды. Я пока еще росток, вырванный из своей почвы и засыхающий. Вот меня поливают. Я жадно впитываю.

Я была права: искусство и культура – есть бог и царь всего. А русская культура – есть Богиня, среди богов. Неужели от этого простого подтверждения мне так тепло? Как мало мне, однако, нужно. Просто включить в машине хорошие кассеты, и в таком холодном городе мне уже тепло.

Вот я снова в гостях на Бей-парквей. Бронзовые скульптуры околдовывают меня в тишине. На них можно не смотреть, можно заниматься другим, но они всегда, исподволь, оказывают свое действие на тебя. Работы, висящие на стенах у Гарика, подпитывают то тепло, которое я вобрала и принесла в себе из его автомобиля. Не могу сказать, что это шедевры, но эти работы тоже убеждают меня, как и кассеты в машине: искусство – это что-то очень важное, и есть люди, которым оно очень нужно. Я не одна в мире, для кого искусство – важно, есть еще Гарик.

Гарик стоит у приемника, перебирая компакт-диски, и, глядя на его сильные мускулистые руки, изрисованные толстыми жгутами жил, я думаю почему-то о том, как много женщин, должно быть, уже ласкали-переласкали эти руки. Ему тридцать пять лет. Когда я еще лежала в пеленках, он был уже четырнадцатилетним подростком. Уже тогда он мог влюбляться. Когда он закончил школу, я еще даже не пошла в первый класс. А ведь это целая жизнь – школьные годы. Гарик старше меня на целую жизнь. Сколько женщин он перевидал и перелюбил, пока я с пряниками в портфельчике ходила в школу? Сколько он перелюбил с тех пор, как я закончила школу?

Нет, не стоит влюбляться в Гарика. Слишком мы с ним на разных полюсах.

Включив музыку, Гарик усаживается на ковре, на приличном расстоянии от меня. Когда он совсем близко проходит мимо меня, в продолжение мгновенья твердая ткань его джинсовых брюк распространяет на меня аромат его грубого и сильного мужского мира.

Тихо озарила комнату нежная классическая красота. Я никогда такой красивой музыки не слышала.

– Это «Адажио» Альбинони, – говорит Гарик. – Ты слышала о таком?

– Нет. А кто это?

– О, это выдающийся венецианский композитор… – Гарик рассказывает мне биографию Альбинони.

Пасмурные усталые глаза. Что-то звериное в его внешности: тяжелые щеки, шрамы на лице, массивное тело, плотные плечи, широкая крепкая шея. Где-то я читала, что если женщине снятся звери, то это сексуальный символ. Не знаю на счет снов, но в жизни, теперь уже точно знаю, любое сходство мужчины со зверем – с тигром, с быком, с буйволом и т. д., – действительно, очень эротично.

Грубая неотесанность в его внешности удивительно перемешана с чем-то пронизывающе грустным, поэтичным. Заколдованный принц с прекрасной душой в образе косматого чудища, но чудища с удивительными глазами, с мягкими нежными манерами, – чудища, не отпугивающего, а очаровывающего, которое нужно полюбить, чтобы оно обнаружило свою истинную красоту. Полюбила же Настенька Чудище, несмотря на всю внешнюю труху, увидела глубину. А ты что? Не можешь перешагнуть барьер чисто физической муры… Ведь духовно он тебе подходит. А фильм «Последнее танго в Париже»… Она была такая молодая. А ему там, наверно, вообще все шестьдесят. Полюбила же она его. И еще как.

Есть что-то невозможное в одной мысли о физической близости с ним. Что-то ни в какие рамки не входящее. Именно, благодаря этой невозможности, мое сердце побежало с такой лихорадочной быстротой, когда он опустился на ковер, увы, даже не рядом со мной, а на расстоянии, на огромном расстоянии.

Гарик, наверно, не понимает, что слушать такую музыку вместе для меня равносильно тому, как если бы мы полностью разделись и сидели вдвоем, пусть даже на таком расстоянии. Когда звучит такая музыка и в комнате много людей, сила ее как-то растворяется. Тогда – это ничего, как ничего сидеть на пляже, в толпе людей, в одном купальничке. Но попробуй, очутись ты в том же купальнике в комнате наедине с полуобнаженным мужчиной. Я испытываю жуткий дискомфорт, какую-то странную, не унимающуюся тревогу.

«Зачем я здесь сижу? – думаю я, с каким то неизъяснимым, разрастающимся беспокойством внутри. – Для чего это нагнетание романтики? Зачем я травлю себя? Кого я пытаюсь обмануть? Ведь я знаю, что с Гариком возможен только компромисс. А я не хочу компромисса. Зачем я сижу здесь? Мне бы следовало уехать домой»…

Он сидит, не двигаясь. Я ерзаю. Вкручивается из-под потолков и во вселенную, во Млечный путь умопомрачительная энергия. Музыка звучит так, что остановить ее уже невозможно, и нет силы ей противостоять, уйти, не слушать. Языки огней поднимаются все выше и выше в моей груди, вот уже касаются самой сокровенной, самой уязвимой сердцевины меня. Мне кажется, я узнаю то, что всю жизнь ждала… и, закрыв глаза, все существо мое в прямом и переносном смысле вплывает в его объятия.

Опьяневшая, я сделала последнюю попытку вернуться в реальность, но лишь завидев расстояние, меня с ней разделяющее, чувствуя, как все вокруг кружится, еще крепче схватилась за Гарикины объятия. Его усатое, бородатое, морщинистое лицо было так близко от моего, чем-то крепким от него пахло, чем-то мужским, и сильные руки (впервые не мальчишеские, впервые мужские, неужели это все происходит со мной?) держали меня мертвой хваткой. Я чувствовала полную власть его силы над собою, я тонула в этой силе, как дюймовочка в ладони великана, которому достаточно слегка сжать ладонь, чтобы она растеклась, как вода.

Вдруг, как в сновидениях, мягкое объятие превратилось в твердый камень. Ошеломленная, я отпрянула от Гарика и, не веря тому, что я вижу, увидела, что он спит.

Заснул. В мгновенье ока. Или – притворяется???

Какое-то время я лежу, не двигаясь. Этого просто не может быть. Однако вот я уже слышу, раздается мирный храп. Я не верю, что бывает такое. Может быть, он сильно устал. Просто от усталости вырубился?

Я даю ему поспать минут десять-двадцать. Он сам проснулся.

– Ах, малыш, извини… Я заснул, да? Усталость накопилась. Останешься у меня? Пошли, ляжем в спальне?

Так просто, так естественно: «Пошли, ляжем в спальне». Как если бы это он своей сестре говорил или жене, с которой жил уже десять лет.

В спальне Гарик как будто решил поиздеваться надо мной: он снова начинает со мной целоваться, но буквально через одну-две минуты засыпает опять. Сомнение охватывает меня: может, он притворяется, что спит. Однако он так равномерно дышит и так, естественно посвистывая, храпит, что у меня челюсть падает со второго этажа, где мы находимся, на первый этаж.

Я убита наповал.

* * *

Утром, я проснулась от звука какого-то предмета, бурно упавшего на пол. Я открыла глаза и увидела Гарика в трусах и рубашке, просовывающего ногу в штанину джинсов. Через опущенные жалюзи почти никакого света не проникало в комнату, но я увидела, как огненно-красные цифры на электронных часах показывали семь утра.

Заметив, что я проснулась, Гарик уже одетый – как? уже оделся? а где же ласки? где утренняя нежность? ведь это утро я ждала всю жизнь! а для Гарика – это обычное утро (обычная, очередная связь?) – подошел ко мне и, склонив свое свежевымытое лицо ко мне, поцеловал меня в лоб (какая изощренная пощечина!). Его борода и волосы были еще чуть мокры, и от него сильно пахло ароматическими веществами. Поцеловав меня, он провел холодной, свежей от воды рукой по моему еще не совсем пробужденному, теплому ото сна телу.

– Останешься, поспишь у меня? Или поедешь? – мягко спросил он вполголоса.

– Встаю, – сказала я и, резким движением откинув одеяло, перешла в сидячее положение.

Я быстро натянула свои джинсы, майку, наскоро умылась, причесалась.

Гарик в это время надел на руку часы, разложил по карманам: записную книжку, две шариковые ручки, кошелек, толстую связку ключей. Надел пиджак. Подошел к зеркалу. Причесался. Сбрызнул волосы лаком.

Потушил везде свет. Взял свой дипломат. Мы вышли из его квартиры. Меня он отвез домой, а сам поехал на работу.

* * *

Я вошла к себе домой и поняла: что-то не в порядке. До того, как я осталась сама с собой, я не могла понять, на самом ли деле что-то не так, или мне это кажется. Я поняла, что мне не кажется, потому, как не могла заняться ничем. Поганое, неприятное состояние. Почему так тяжело на сердце? Неужели я влюбилась в Гарика и даже от него, неужели даже от этого старика не получу Любви?

Просто не укладывалось в голове: как он мог заснуть, когда я разделась?! Это была такая пощечина. Как же он мог? Зачем добивался меня все это время, если я ему не нравлюсь? А если нравлюсь, то, как можно уснуть в объятиях девушки, которая для тебя разделась? Я страдаю. Я ничего не понимаю.

Здесь что-то не так.

Иногда, бывает такое. У мужчины может ничего не получаться, даже если он сильно влюблен. Помню фильм Михалкова-Кончаловского «Любовники Марии»: герой чрезмерно сильно любил свою жену, и, возможно, именно поэтому или, Бог знает почему, в кровати с ней у него ничего не получалось. Не мог трансформировать платонические чувства в плотские. Слишком поэтизировал ее, что ли? С другими женщинами получалось, а с той, которую любил, нет.

У Гарика же не просто не получается, он засыпает со мной.

Это настолько не входит ни в какие ворота, что мне все кажется, что это неправда или за этим что-то кроется не столь простое, как выглядит на первый взгляд. Уж как-то это слишком…

А что дает тебе такую уверенность в том, что ты нравишься Гарику? С чего ты это взяла? Просто потому что он некрасивый, а ты хорошенькая?

Вот еще, козырь. Или потому что он старый, а ты молодая? А ему, может, плевать на твою молодость. Может быть, он тебя охмурял так, от делать нечего? Кто знает, может, он все еще любит свою жену? Или, может, просто ты не в его вкусе? Ты слишком самоуверенна. Его некрасивая внешность сбивает тебя с толку. А у него вон какая интересная жена была. Я видела ее фотографии. И фотографии других его любовниц… Внешне они совсем не хуже тебя. Вид обманчив, нельзя судить только по внешнему виду.

Любопытно, что такие красивые женщины влюблялись в Гарика. Значит, не я одна могла полюбить такого некрасивого. Как видно, все мы, одинаково реагируем. Каждая считает, что никто, кроме нее, не пожалеет некрасивого, что он в ней нуждается… и влюбляется. Уродливая внешность становится для нас дополнительной романтической изюминкой, если, конечно, есть другие достоинства.

Что же делать теперь с Гариком?

* * *

– Когда Инна ушла от меня, она сказала моим родителям, что я для нее не мужчина. Ты бы видела типа, к которому она ушла. К старику! С ним она, видишь ли, впервые стала женщиной. Это была такая травма… Я ужасно переживал. С тех пор у меня проблемы с женщинами. Здесь дело не в тебе, – объясняет Гарик, после того, как очередной раз мы проводим ночь по очень странному образцу.

Сначала Гарик меня увлекает по древнему, как мир, сценарию. Раздев меня, он тут же, просто мгновенно, засыпает.

– Вначале, я вообще не мог смотреть на женщин. Я их боялся. Мне казалось, что любая меня предаст, причинит мне, в конце концов, боль, как Инна. Я избегал женщин.

– Сколько времени это продолжалось?

– Около двух лет. Может, чуть больше.

– Ничего себе. Как же ты мог жить в одиночестве?

– Почему в одиночестве, у меня есть друзья, родители, любимая дочь.

– Да… но, ведь это другое… Разве они могут заменить любовь?

– Инна нанесла мне такой удар, что мне даже не хотелось больше любви. Она так неожиданно предала меня. Я перестал верить женщинам. Мне было хорошо одному. Я лепил… работал… Мне никого не хотелось.

– Тебе никого не хотелось???

– Тогда не хотелось. Теперь все изменилось. Я уже поправился, окреп. Прошло ведь более пяти лет. Инна теперь для меня ничего не значит.

– А ты уверен в этом?

– Конечно. У меня были уже женщины с тех пор.

– Ты же их не любил…

– Да. Полюбить мне не удавалось. Я пытался.

– А что же было? Только секс?

– (Гарик смеется.) Ты не поверишь, и секс не всегда получался.

Я недоверчиво смотрю на Гарика, но не спрашиваю его вслух, уж не вошла ли и я в число тех женщин, которых он «пытался полюбить» и с которой «даже секс не получается». Глядя на него, как-то интуитивно я сама вижу ответ на этот вопрос. Со мной – другое.

Степень близости, связывающая меня и Гарика, настолько редкое явление, что он, как и я, не может этого не ценить. Просто Гарик глубоко несчастный, нуждающийся в помощи человек. Если я не помогу ему сейчас, то кто поможет?

Кто кому нужен в этом мире, когда в беде? Все хотят здоровых, сильных, богатых. Больной – никому не нужен. А если и нужен, не каждой это по силам его из этого кризиса вывести. Женщина должна быть тонким психологом, очень терпеливой и сильно его любить, чтобы выдержать долгий путь его лечения. «Если не я, то кто?» Он может навсегда остаться со своими комплексами и проблемами. Я не должна перечеркивать человека только потому, что он пережил тяжелую драму с первой женой.

– Я помогу тебе, – говорю я Гарику. – У тебя все будет в порядке. Ты снова поверишь в себя. Вот увидишь.

– Я уже был у уролога… – с видом безнадежно обреченного, говорит Гарик.

Было так забавно, что он, такой взрослый и такой мудрый во всем, он, которому я заглядывала в рот, не знал такого элементарного! Я, пацанка, его могла научить!

– Разве ты не знаешь, что с такими проблемами обращаются не к урологу, а к психологу?! – радостно кричу я.

– Мне гордо, что в чем-то я знаю больше него. – Такие вещи элементарно лечатся.

– Уролог сказал, что у меня все в порядке. Но я-то знаю, что у меня ничего не получается.

– Нужен психолог, а не уролог, говорю тебе. Как же ты, дожив до своих лет, не знаешь такого элементарного. Такие проблемы могу устранить даже я, пацанка, закончившая два семестра курса психологии. Там делать нечего.

– Ты? Можешь меня вылечить?

– Нет, со своими нельзя. Лечить должен совершенно чужой человек, с которым ты в жизни не соприкасаешься. Я знаю одного замечательного психолога. Хочешь, поведу тебя к нему?

Солнышко вышло у меня в душе: дело было не во мне, то есть не в том, что он не любил меня. Дело было в самом Гарике. А уж эту-то мелочь – ничего не стоило устранить.

Решение проблемы Гарика было действительно просто. Однако не настолько просто, как я об этом при нем говорила. Умышленно при нем называя его «проблему» элементарной, ерундовой, с которой даже я справилась бы, я уже тем самым его лечила. С моим нездоровым интересом к этой еще непознанной части жизни, я изучила раздел «секшуал псайколоджи»[41] от корки до корки, в том числе и раздел «секшуал патолоджи», так на всякий случай, а вдруг пригодится.

Пригодилось.

Я знала, что отсутствие эрекции у физиологически здорового мужчины – есть следствие каких-то комплексов или психологических травм. Мне об этом и Моисей рассказывал. В данном конкретном случае травма была известна, ее даже не надо было искать. Т. е. вся проблема в голове. Раскрепощать и лечить нужно голову. Для начала пациенту внушается, что проблема пустячная. С чего я и начала. Потом его ведут к психологу. Тут важна сама мысль: «Я хожу к доктору, доктор меня лечит». Психолог же, отлично понимающий ситуацию, тоже на всех парах делает вид, что он лечит. Все же лечение состоит только в том, чтобы запудрить пациенту мозги настолько, чтобы отвлечь его от его страха – «не получится!» Чем больше пациент боится, что у него не получится, тем меньше у него получится. И наоборот. Раскрепостить страх нужно глубоко, до подсознания.

Очень много еще зависит и от той женщины, с которой он ложится в постель. Если она проявляет нетерпение или негодование – плохо дело, страх укрепится еще глубже. Если же она ведет себя, как ни в чем не бывало, ведет с ним отвлекающие разговоры, при этом, как бы между прочим, ненавязчиво ласкает его (этакие ласки – без претензии на продолжение, в них нет угрозы), нет-нет, да и забудет подсознание свой страх.

Это еще не все. Как только что-то начинает получаться, пациент не может поверить своей радости – неужели?! – но, бац, как только он вспомнил о проблеме, страх снова все убил, и т. д. Они здесь практикуют в Америке с так называемыми «суррогейт лавер». Специально обученные женщины, раздевшись до гола, играют с пациентами в постели, возятся с ними до посинения, пока те полностью не высвобождаются от своих страхов и комплексов. Очень дорогое лечение, кстати. Но Гарику «суррогейт лавер» не пригодится, у него есть я.

Глава седьмая

Август – октябрь 1987 г.

У меня с Гариком очень своеобразная любовь. Каждый вечер он приезжает ко мне: мы или ночуем у меня, или он везет меня к себе, и я остаюсь на ночь у него. Моисей сказал, что заниматься любовью на этом этапе нам нельзя. Мы спим вместе, просто обнявшись, как брат и сестра. Я, конечно, не животное. Все понимаю. Этот режим даже не сильно смущает мое счастье. У меня с ним такая духовная близость, что я могу любить его и вовсе без секса. Наша с Моисеем цель – «разбудить как можно более в Гарике мужчину, но не давать ему никакой гратификации». Иначе он во всем будет видеть угрозу, вот, дескать, от него ждут, а он дать не может. Это, в свою очередь, укрепит его страх и пойдет-поедет… А так, никакой угрозы. Секс запрещен (доктор запретил): бояться нечего.

Гарик исправно ездит к Моисею на лечение. По ночам спит со мной, а я лучше трех врачей. Тактика лечения мне известна. Мне приятно попробовать себя, проявить творческую тонкость: ведь от меня так много зависит. Часто бывает, я вижу бугорок, но делаю вид, что не вижу. Наш бугорок еще очень пуглив и неустойчив. Когда бугорок станет посмелей и поустойчивей, я смогу коснуться его как бы случайно. Затем снова, отбой. Снова, случайное прикосновение. Снова, прежде чем он испугается, отбой. Так пока он не привыкнет к моим случайным прикосновениям настолько, что перестанет их бояться. Далее длительность прикосновений можно увеличить, но тоже по системе: вперед – отбой. Здесь важно запутать подсознательный страх, чтобы он не знал, чего от меня ожидать. Постепенно длительность и интенсивность прикосновений можно ненавязчиво увеличить.

Ненавязчиво – ключевое слово.

Короче говоря, ювелирная это работа. Очень вдохновляет меня то, что она требует моего неповторимого, индивидуального таланта.

Мы прекрасно продвигаемся вперед.

* * *

14 августа, 1987 г.

Выходной день. Гарик и я гуляем по Манхэттену. Мы уже побывали с ним в Метрополитен-музее и теперь просто бредем вниз по Мэдисон-авеню, иногда заглядываем в магазинчики, частные художественные галереи. Как удивительно действует на человека любовь. Еще каких-то два месяца назад я стыдилась показать Гарика кому-то из своих знакомых, перед мамой оправдывалась, что он, дескать, не кавалер, а просто приятель… А теперь я иду на высоких каблуках, почти на целую голову выше него, коренастого и широкого, взяв его под руку и мне не то что, не неловко, а приятно, я бы даже сказала, гордо – идти так, рядом с ним.

Все-таки велика роль телевизионного промывания мозгов. Сколько раз видела я по ТВ худых, высоких, молоденьких девушек рядом с престарелыми, лысеющими, толстеющими папашами? Это у них считается престижно. И теперь я в этой роли. Я иду рядом со своим толстым папашей (хотя Гарик не толстый: плотный, коренастый, но не толстый) и с гордостью думаю, что на одного старика Трампа, сотня молоденьких, длинноногих дур, а рядом с Гариком иду я одна.

Все это, конечно, ерунда. Просто я люблю Гарика и теперь, готова всему миру показать, что не стыжусь ни его роста, ни возраста, ни чего другого. С этими мыслями, как только подворачивается удобный момент, я останавливаю его, прямо посреди улицы и хочу поцеловать.

Гарик упирается. Я не сразу понимаю, в чем дело. Наконец он мне прямо говорит, что на улице целоваться не хочет.

– Почему нельзя поцеловаться на улице? – спрашиваю я в недоумении.

Гарик мнется. Он не сразу отвечает. Как видно, не знает, что придумать.

– Ну, малыш… Я же не мальчик. Посмотри на меня. Какой из меня герой-любовник?

Я смотрю на него, но не понимаю.

– Что ты хочешь этим сказать? – говорю я, едва удерживаясь, чтобы не развернуться и не уехать домой одной от обиды.

– Ну подумай сама… Мы же будем выглядеть нелепо. Я не могу так… при всем честном народе…

– В Нью-Йорке??? Ты думаешь, на тебя кто-то здесь смотрит? Ты думаешь, ты этим кого-то удивишь? Нет, я не уговариваю тебя целоваться, не хочешь – не надо. Просто то, что ты не хочешь при людях со мной целоваться, о многом говорит.

– Мы будем выглядеть с тобой, как будто я сутенер, а ты – моя киска…

– Ну и что в этом плохого? Мне нравится этот образ. Я хочу быть твоей киской. А ты не хочешь быть моим сутенером? – едва сдерживая улыбку, говорю я.

– Все будут думать, что я купил тебя. Тем более, ты еще одеваешься так… Я просил тебя столько раз, одевайся поскромней, а ты, как нарочно. Пойми, настоящая леди не сверкает, как ты, пусть даже и красивыми, ногами. Ты же не девочка с улицы.

– Ага… Значит, тебе не нравится, как я одеваюсь? Может… может, я тебе просто сама не нравлюсь??? Ты не из тех, кого беспокоит, что думает о нем толпа на улице. Кто там на тебя вообще смотрит… Скажи просто, я тебе не нравлюсь….

– Малы-ы-ыш…

Гарик пытается взять меня за руку, но я отдергиваю ее. Нечего идти со мной рядом, если меня стыдишься. Настроение испорчено. Не хочу гулять. Не хочу кино. Поехали домой.

* * *

У подъезда Гарикиного дома кто-то громко окликнул меня по имени.

– Не узнаешь меня?! – перед нами стояла незнакомая женщина лет пятидесяти, и лицо ее зловеще сияло так, как если бы она меня только что поймала на месте преступления.

– Простите, не могу припомнить… – сказала я, всматриваясь в ее лицо.

– Не можешь припомнить! – с укором повторила женщина. – Так ты, значит, с ним встречаешься? – она указала кивком на Гарика. – А сколько раз я предлагала тебя с ним познакомить, ты мне что отвечала?

– Я не могу понять, о чем вы говорите? – сказала я.

– Да, Людмила я, Людмилу помнишь? Ты приходила ко мне в поисках жениха… – громко заявила Людмила прямо при Гарике.

Я покраснела.

– А-аа-а-а…

Я начала припоминать. Действительно, кажется, это была Людмила. Только, как она здесь оказалась?

– Я живу в том же доме, что и Гарик, – пояснила Людмила. – Быстро же ты меня забыла! Не узнаешь… А я-то тебя сразу узнала! У меня таких клиентов, как ты – только ты.

– Я видела вас всего один раз. А у вас осталась моя фотография. Поэтому…

– Не оправдывайся, не оправдывайся! Я не в претензии, что ты меня не узнала. Но вот за то, что ты от меня не захотела взять Гарика, а сама потом с ним познакомилась… за это я в обиде. Ты мне, что говорила? Мне не нужен старый, разведенный… А сама теперь с ним встречаешься? Не через меня? Чтобы мне не платить комиссионные? Как ты его вычислила? Мне не нужно было говорить тебе, что он в моем доме живет. Ты бы его век не нашла сама…

Я стояла и не знала, как заткнуть глупую и беспардонную Людмилу. Мне было стыдно за то, что она, ничуть не смущаясь Гарика, говорила, что я отказывалась познакомиться со старым и т. д., но Гарик сам вступил в разговор.

– Людмила, мы познакомились совершенно случайно. Никто никого не вычислял, втайне от вас. Поверьте! Так получилось. Случайно вышло, вы здесь ни при чем.

– Но я ей столько раз предлагала! От меня – она не хотела! – все никак не могла успокоиться Людмила. – Я же знала, что больше никого нет, я ей говорила! А она через меня не взяла, а сама…

* * *

Гарик проявил кучу фотографий, которые он снял за два месяца знакомства со мной. Принес и отдал все мне. На этих фотографиях, может быть, лучшее время нашей жизни. Где-то он снимал меня одну, где-то мы с ним вместе.

– А себе ты не оставил ни одной? – спрашиваю его.

– Пусть будут у тебя.

Я замечаю, что даже пленки все он мне отдал. А что, если мы разойдемся когда-нибудь? У него не останется ничего в память обо мне. Похоже, Гарика это совсем не смущает.

Наверно, я чересчур ранимая. Такие мелочи, на которые другой человек даже не обратил бы внимания, могут ранить меня, испортить мне настроение на неделю. А помнить обиду буду в течение четырех жизней. Стоит ли так реагировать, это же такая мелочь.

Невольно, я отмечаю про себя, что Инкиных фотографий, т. е. фотографий, связанных с его жизнью с первой женой, у Гарика хранится четыре ящика. Я сама их видела, они занимают четыре ящика его письменного стола. Инка ушла, оставив ему травму. Ее фотографии он хранит. Снимки, связанные со мной, кого он якобы любит, ему не нужны. Все до единой отдал мне. Так, что это: мелочь или явное доказательство его равнодушия ко мне?

Есть здесь реальная почва для беспокойства? Или я чересчур мнительна?

* * *

3 сентября, 1987 г.

Десять часов вечера. Мы сидим в квартире у Гарика, смотрим новости. Вернее, он смотрит, а я солидарно сижу рядом и смотрю на экран.

Он сидит в кресле по левую сторону от журнального столика, я – по правую. Его излучающий стабильность взрослый взгляд плотно зафиксирован на экране. Мое же непостоянное, как бабочка, перелетающая с кустика на кустик, внимание не может удержаться на экране более двух минут. Голова моя, как маятник, то поворачивается к экрану, то к креслу слева, где сидит Гарик. Понимая, что смотреть нужно телевизор, а не на Гарика, я насильно поворачиваю голову к телевизору, а она автоматически, бац – и снова повернулась к Гарику. Хоть застрелись.

На экране показывают каких-то преступников и говорят о том, что Америке что-то там угрожает. Какие-то террористы, массовые убийства… Я невольно удивляюсь: ведь головой я понимаю, что мои переживания просто ничтожны в сравнении со столь трагическими событиями, а как мне совершенно не до чужих трагедий, как я вся поглощена своей болью…

Я стараюсь не смотреть на Гарика. Но и смотреть на экран мне в тягость. Я даже не могу себя заставить слушать и вникать в то, что говорят по ТВ. Я делаю вид, что смотрю на экран, а на самом деле взгляд мой совершает медленное праздное путешествие с экрана на молчаливые стены, со стен на одиноко висящие пластиковые шторы. Дернешь за веревочку – и широкое голубое полотно разлетится на сотни длинных и тонких прямоугольников, повернутых к тебе ребром, и в комнату из всех отверстий между ребрами проникает свет. Но сейчас на улице темно. Шторы закрывают окна, собрав из прямоугольников огромное голубое полотно. Зачем занавешивать окна, если мы все равно ничего не делаем такого… просто сидим, смотрим ТВ. Я снова смотрю на него, он смотрит на экран, и я перевожу взгляд на экран.

Минутами, мне кажется, что если бы здесь, сидел сейчас любой мужчина и он бы захотел меня поцеловать, я бы приняла от него (от любого) эту ласку.

Как, когда успела я стать таким презренным животным? Гибель стольких людей не трогает меня. Что такое боль, которую испытываю я, в сравнении с гибелью стольких людей? Головой я все понимаю, и мне стыдно. Но это мало мне помогает перестать думать о Гарике, перестать думать о нем, о нем, и только о нем…

Говорят, что у людей, испытывающих друг к другу сильное чувство, хорошо развита телепатия, т. е. они чувствуют мысли и желания друг друга на расстоянии. Я смотрю на него, сидящего ко мне в профиль, и, концентрируясь, направляю на него свой внутренний луч.

Подойди ко мне. Подойди ко мне. Заразись взаимной тягой ко мне. Вся квартира Гарика уже погрузилась, как в воду, в сигналы, которые я, концентрируясь, посылаю от себя к нему, но Гарик пока ничего не чувствует. Может быть, нужно начать считать до десяти? Надо дать ему время.

Итак… Раз. Два. (А что, если он не почувствует?) Три. (Надо хорошо сконцентрироваться.) Четыре. Пять. Шесть. (Если он не почувствует, значит, не любит.) Семь. Восемь. (Ведь ты не веришь в приметы.) Девять. Девять с половиной… Девять с четвертью… Ну, почувствуй же, ну, повернись. Десять.

Я зажмурила глаза и насторожилась. Отождествляя себя с ним, я представила, как что-то кольнуло его в сердце, он опомнился, спохватился. «Вот же она, которая меня любит и которую я люблю, сидит здесь. Сколько времени я, работая, не мог быть с ней и завтра утром должен опять идти на работу. Чего же я, дурак, смотрю эту ерунду?» Вот, я чувствую, он поднимается с места, вот я слышу его шаги… Я резко открыла глаза и увидела Гарика, сидящего на том же месте, в той же позе, что и минуту, и десять, и двадцать минут назад. Он даже позы своей не менял, как будто его пришили к этому креслу.

Нет. Этого не может быть. Я, может быть, не так сконцентрировалась. Дай ему вторую попытку, последний шанс, если и тогда не отреагирует, то, значит, все, между нами все кончено, он не любит меня.

Я снова направляю на него свой внутренний луч и начинаю считать.

* * *

«Десять!!!» – говорю я про себя и впиваюсь в него глазами.

Проходит минута. Даже пластиковые шторы слегка покачнулись от напряжения.

Вдруг, о чудо, он опускает ноги на пол и выдвигается из глубины кресла. Подвинувшись на передний край кресла, он, просунув руку под футболку, некоторое время почесывает себе спину, затем снова возвращается назад, в ту же самую позу.

Неожиданно я почувствовала себя свободной от него, совсем свободной. Я вдруг увидела, что мне не просто не хочется ни обнимать, ни целовать его, но, что мне были бы противны его ласки, что он для меня чужой человек и что вообще во всем мире у меня никого нет.

Наконец он выключает телевизор и встает с кресла. Сейчас, после телевизора, он подойдет ко мне, но получит от меня нежности – фигу. Я встану, принесу свои книги и погружусь в вековое чтение. «Не мешай, пожалуйста», – скажу я ему. «Почему ты не хочешь меня обнять?» – спросит он. «У меня плохое настроение, пожалуйста, не трогай меня», – отвечу я.

Ничего подобного не происходит. Уже скоро двенадцать, но ему не хочется спать. Он берет книгу и начинает читать. Читает он ее до часу, и лишь во втором часу ночи мы ложимся спать. В потемках, после того как мы улеглись, как старички, и выключили свет, я чувствую его ненавистную руку, тянущуюся ко мне.

– Иди ко мне, малыш, – говорит он фальшиво-ласковым голосом, и мне хочется, что есть силы ударить его ночной лампой по голове и высказать ему все, что я о нем думаю. А именно: «Я ненавижу тебя, я терпеть тебя не могу. Все ты врешь, притворяешься, что хочешь меня обнять, потому что долее уже неприлично не обнимать»…

Сказать ему все это, значит косвенно вынудить его обнимать меня тогда, когда ему этого не хочется, а хуже этого уже ничего не может быть.

– Пожалуйста, не трогай меня, – прошу я.

– Почему? – удивляется он.

– Просто, у меня не то настроение.

– Что-нибудь случилось?

– Нет.

Гарик молчит. Наверное, перемалывает, старается понять, в чем дело. Ну что ж, помучайся теперь ты.

Через некоторое, совсем короткое время (минуты две-три) я слышу легкий носовой свист, который постепенно тяжелеет и перерастает в храп.

Я поворачиваюсь к нему и, подложив руку под голову, теперь уже совершенно смело впиваюсь глазами в его лицо. Я смотрю на его закрытые, чуть-чуть впавшие глаза, на широкие, сросшиеся брови, на слегка приоткрытый рот, на седые вихры и стараюсь прочесть на лице спящего Гарика разгадку столь необъяснимой холодности.

Сколько я помню себя, молодые ребята, гораздо красивее, чем Гарик внешне, активно добивались моей любви. Казалось, все дело только за мной. Выбрав Гарика, мне казалось, я опустилась, снизошла до него. Мне казалось, я просто пожалела его.

Если бы в начале нашего знакомства мне кто-нибудь сказал, что я влюблюсь в Гарика, но любовь моя будет безответной, я бы улыбнулась и не поверила, как не поверила бы, если бы в августе мне сказали, что завтра выпадет снег.

Может быть, несмотря на всю свою самоуверенность, я недостаточно привлекательна? Мало ли, что я нравилась (надеюсь, все еще нравлюсь) всем обычным парням? Гарик же не «обычный парень». Раз я его предпочла всем другим, молодым и красивым внешне, значит, есть в нем что-то… А может, он просто холодный человек? А что, если ты просто не можешь посмотреть правде в глаза: может, он просто тебя не любит?

* * *

– Все правильно – говорит Моисей – Это его самозащита. Заснуть. Впасть в сон, да? Спрятаться… Убежать. Все правильно: его мужскому самолюбию настолько больно, что эрекции не наступает, что единственный выход для него, как можно больше избегать неловких ситуаций, когда от него ожидается эрекция, а ее нет. А когда нельзя уж более избегать, то заснуть, то есть тоже убежать, но по-другому. Это же так понятно.

– Он что, машина? Я, если и захочу, не смогу так быстро заснуть.

– Да. Так автоматически срабатывает защитный механизм. Думаете, он это делает по своему пожеланию: вот, дескать, сейчас эрекции не наступит и, чтоб не опростоволоситься, дай-ка я поскорей усну? Нет, конечно! Он даже сам не осознает, почему он так все время засыпает. Защитный механизм, встроенный в нас, очень силен. Он срабатывает молниеносно.

– А что, если он притворяется импотентом, а на самом деле просто не любит меня?

– После стольких месяцев прекрасного продвижения вперед, после таких прекрасных результатов – вы задаете себе такой вопрос?

– Действительно… Если после всех «прекрасных» продвижений вперед, я задаю такой вопрос, наверно, здесь что-то другое…

– Что вас беспокоит?

– Мне кажется, он меня не любит.

– Почему вам так кажется?

– Когда были проблемы с эрекцией, я понимала. Я верила, что у него проблемы с эрекцией. Но теперь, когда проблемы с эрекцией уже практически нет, я начинаю думать, что проблема в другом.

– Что же вас беспокоит?

Вместо того чтобы отвечать, я начинаю плакать. Моисей терпеливо ждет, пока я оправлюсь и начну говорить.

– Допустим, проблема с эрекцией…

– Так, все-таки, есть проблема с эрекцией или нет?

– Ну… то есть, то нет…

– Вот видите: разве это не результат? Раньше – всегда была, а теперь уже – то есть, то нет!

– Сейчас уже гораздо лучше, это правда, но даже если бы и была проблема с эрекцией, поцеловаться же можно. Чтобы целоваться, ведь не нужна эрекция. Он никогда не хочет целоваться. Мы только ложимся в постель, он тут же начинает храпеть. Мне даже кажется, что он нарочно делает вид, что уснул, чтобы отвязаться от меня, не может человек так молниеносно регулярно засыпать.

– Я же вам сказал. Это естественная реакция в его положении. Он вас боится. Он боится вас целовать. За этим ведь не просто может последовать, а наверняка последует продолжение.

– Что же в этом плохого?

– С вашей точки зрения, ничего. А он боится. А вдруг у него не получится. Он окажется в дурацком положении.

– Ну и что, если не получится? Я же его не съем. Он знает, я терпеливо отношусь к его проблеме. Он знает, что я не брошу его из-за этого.

– Вы не хотите понять психологию человека, в теле которого очень важный орган отказывает ему. Вы помните басню про лисицу, которая сказала: «зелен виноград»? Это ведь мудрая басня. Человеческая психика так устроена, что когда мы что-то не можем получить, мы убеждаем себя, что это что-то «неважно», «презренно», нам не нужно… Когда мы не можем дотянуться до винограда, мы убеждаем себя, что он зелен. – Моисей сделал паузу и многозначительно посмотрел на меня. – Когда мы не можем взлететь в космос, мы убеждаем себя, что это нам вовсе и не нужно, – продолжает Моисей. – Если мы не можем зарабатывать деньги, мы вырабатываем для себя такую систему ценностей, где деньги – «презренное золото». Если у нас не получается с эрекцией… Какую систему ценностей мы вырабатываем для себя? – Моисей смотрит на меня поверх очков.

– А-а-а-а… Понимаю, понимаю. Все женщины ничтожества. Любовь – ерунда… Мне это вовсе не нужно… Да, да, да… Именно так он и рассуждал. Но он сказал, что так было в прошлом. Сейчас он уже поправился.

– Видите ли, у него то получается, то нет. Он все еще находится в зоне, сильно ставящей под удар его мужское достоинство. Гарику очень больно находить себя в неловком положении. Соответственно, вся психика его перестраивается. Уходы в сон – это один из методов его самозащиты. Соответствующая система ценностей – другой метод. Это происходит в нем автоматически и, главное, неосознанно.

– Да? – говорю я, глядя на Моисея. – Вы уверены?

– Сто процентов.

– Ну хорошо, а каждое утро ни свет ни заря убегать на работу – это тоже нормально в его положении? Ни вечером, ни утром, ни днем – никогда нет ни грамма ласки. Я не говорю о сексе. Я говорю об элементарном, хоть просто человеческом проявлении любви.

– Это все дети той же самой проблемы. Он чувствует себя ужасно дискомфортно в любой ситуации, которая провоцирует его мужское достоинство. Он боится и избегает любой ситуации, которая бы ставила его в неловкое положение. Неосознанно.

– Нет, Моисей. Я часто прошу его: давай позавтракаем вместе. Позавтракать вместе, тоже провоцирует его мужское достоинство? Вы знаете, что он отвечает? «Я только открыл новый бизнес, я должен со всей ответственностью вести дело, иначе мой бизнес умрет».

– Правильно он говорит. Что же в этом плохого?

– Да, какой бизнес? Когда любишь человека, бросишь все, все. Люди к ногам своих возлюбленных бросали целые империи, а здесь… Речь идет всего об одном рабочем дне, даже не дне, а о его части, одном утре. Тем более, зная, как мне тяжело с этим его холодным поведением, он мог бы дать мне хоть это, чтобы я его любовь почувствовала.

– Значит, он не остается с вами завтракать, – многозначительно повторяет Моисей. – В системе ценностей человека, у которого проблемы с эрекцией, что стоит на первом месте – любовь или бизнес?

– На днях утром шел проливной дождь. Я пыталась объяснить ему, что льющийся дождь – это для меня сущая эротика. Так романтично лежать вдвоем в кровати, включить свет и слушать шум льющейся воды. Вы думаете, он остался?

– Но я же сказал вам уже несколько раз по поводу всего, что касается его мужского достоинства…

– Хорошо, но, увидев, что мысль о постели его не воодушевляет, я позвала его поехать в Бергер-Кинг на утренний кофе. В Бергер-Кинге он тоже чего-то боится? Некогда, говорит, бизнес сейчас в периоде становления. Я бы этот бизнес взорвала, который так всецело его поглощает.

– Он не понимает вашей неуверенности в его чувствах. Он любит вас, и ему кажется, что это и так видно.

– Откуда вам знать, любит меня он или нет?

– Я думаю, что он вас любит. Насколько может любить в своем положении.

– А что вам еще мне сказать… Я помню, с Леней мы тоже так спали столетиями, как брат и сестра. Тогда я была настолько уверена в себе, что не сомневалась, что дело было в том, что он плохой мужчина, а не в том, что я – плохая женщина. Явление повторилось, ищи правило. Этому ведь вы меня учили? Не может быть, чтобы все мои мужчины были импотентами. Скорее всего, импотентами делаю их я. (Слезы перебивают мою речь.) Во мне что-то такое, что заставляет их любить меня как сестру. А я хочу, чтобы меня кто-то наконец полюбил как женщину… (Я плачу.)

– Гарику нужно помочь. Мы с вами прекрасно продвигаемся вперед. После того как мы устраним главную проблему, его психика постепенно перестроится тоже. Он станет более открытым, больше станет проявлять свои чувства. Это все взаимосвязано.

– Главной проблемы уже практически нет, – сквозь слезы говорю я, – он просто меня не любит…

* * *

Моисей хочет, чтобы я и Гарик пожизненно посещали его. Понятно, что Моисею нужны пациенты, ему нужна работа. Ему, что ни скажи, он везде найдет проблему, которую он может вылечить. Даже когда ясно видно, наплевательское отношение Гарика, он этого не видит, а и в этом видит какие-то свои заумные проблемы, над «которыми мы должны работать»… «Должны работать…» «Должны работать…»

Сколько ж работать?! Весь век?! Да и над чем работать? Над тем, что Гарику не хочется даже со мною позавтракать? Эрекция здесь ни при чем, Моисей. Что-то вы чересчур заумничаете.

Я уже заранее знаю, все, что скажет Моисей. Пожалуй, я уже выросла из него. Не буду ходить больше к нему. Гарик пусть ходит, а я – все.

* * *

Иногда я задумываюсь: а что, если я сама таких мужчин выбираю, по одному и тому же стереотипу? Я провела параллель между Гариком и Леней. Оба они: Гарик и Леня – интеллигенты, оба носят бороду (ведь это не случайно), оба не приставали ко мне, как «кобели» (так называла я всех тех, кто проявлял ко мне немедленно сексуальный интерес) при первом, втором или третьем свидании. Мне внушили с детства (хотя я и не могу сказать, кто конкретно и как внушил), что мужчине, который сразу начинает к тебе приставать, нужно только одно. Таких мужчин, считалось, следует избегать. А вот те, которые долго-долго встречаются, прежде чем посмеют тронуть тебя пальцем, – это, внушалось мне, хорошие «серьезные» мужчины.

А что если «хорошие мужчины», потому лишь хорошие, что они импотенты? А всех по-настоящему хороших мужчин я сама от себя отогнала, окрещивая их «кобелями» при первом проявлении их сексуального интереса ко мне.

Может быть, меня ввело в заблуждение воспитание? Может быть, зря я бежала от тех, кто сразу начинал приставать?

* * *

Хочу разобраться, почему так волнующе действуют на меня некоторые, казалось бы, совсем непривлекательные детали.

Почему, например, вихры на его голове, седина, начинающая образовываться лысина – все это он ненавидит в своей внешности – для меня служат источником бесконечного эмоционального завода. Я могу еще понять седины на висках: это может ассоциироваться с опытностью, с мудростью, но вихры, но залысина – что? Может быть, меня так трогает в нем этот несчастный обделенный вид? Сострадание. Хотя, в сущности, жалеть его незачем, у него только вид такой.

Когда он улыбается, от уголков его глаз отходят к щекам глубоко проложенные густые гармошки морщин. Взгляд серых глаз за этими морщинами – серьезный, упорный, пронизывающий… и в каждом глазном яблоке по искре легкого насмешливого огонька.

Если хотите представить себе его лицо – две глубинные морщины, проложенные поперек лба, гармошки полных мудрости, искушенности, опыта жизни морщин, идущих от уголков глаз к щекам, шрамы от бритвы, неровности кожи, тяжелые щеки, напоминающие буйвола, мягкая пахучая темная борода, слегка подпухшие губы, как будто чуть оттянутые с уголков. Сросшиеся брови, густые ресницы. Общее выражение лица – измученное, несчастное, вместе с тем излучающее непреклонную силу.

* * *

13 сентября, 1987 г.

Позвонила мама.

– Твой сыночек завтра идет в первый класс! Ты помнишь об этом? Приходи, проводи его в школу. Это же такой памятный день!

Неужели Сашенька уже пойдет в первый класс?!!!

Беленькая рубашечка, темные брючки, новый портфель и щечки, как румяные яблочки. Улыбается, что беспризорная мама все-таки пришла проводить его в первый раз в школу. Даже на память остался снимок: улыбающийся Сашенька и присевшая рядышком на корточки я в желтой кофточке, с немного распухшим лицом после бессонной ночи, проведенной в выяснениях отношений с Гариком.

Школа находилась прямо через дорогу от дома родителей. В эту же школу ходила и Танька, вот уже семь лет. Не могу поверить, что и мой ребенок пойдет учиться в эту же школу, похожую на тюрьму. Так я и не успела ничего предпринять, ничего не смогла подыскать лучшего: а эта школа – первый шаг к деградации. Я видела это по Таньке. Что толку видеть, если ты изменить ничего не можешь?!

* * *

Лежу в квартире на Авеню Эн, у своих. Ведь я молодая девочка, сколько можно лежать? И сестра моя, такой же, как я, потерянный элемент. Ногти отрастила такой длины, аж загнулись, век не стригла, чернозем под ними, но облизывает пальцы, не брезгует, такие жуткие ногти. Ела жирную пищу, лицо отерла рукавом – точно, как пещерный человек. Живот огромный. Недавно видела ее подруг одноклассниц: все такие же – ужасно неухоженные, и глаза, как у диких зверей. Мама нервничает, распинается.

– Отчего целый день ты да телевизор? Отчего ты так опустилась?

Тупые насмешливые глаза, полные недоверчивой настороженности. Затравленный звереныш. Ее из дома не выпускают. Из школы по минутам встречают. Ни на какие праздники и события ей не разрешено ходить. Это Америка! Мне было уже почти шестнадцать, меня они не смогли придушить. А Танька маленькая, задушили, беднягу. Она не ропщет, не осмеливается сопротивляться. Ей пока только четырнадцать. Зато ест она, не закрывая рта, и сидит у ТВ целый день. Мне стало как-то жаль ее: это не ее вина, что она такой стала, а ее несчастье.

* * *

Сашенька пришел со школы, сидит, играется на полу. Я в отчаянье пытаюсь придумать, что же сделать, как вырвать его из этого омута. В этой public school[42] он станет таким же, какой стала моя сестра. Пока он еще маленький, пока не все потеряно, как мне его спасти? Куда мне его отдать?

* * *

А почему Гарри Ландман уехал из Союза? Конечно, я хочу это знать. Доволен ли он, что уехал? Почему он уехал?

– Малыш, ты серьезно этот вопрос задаешь? Как же можно не понимать, почему люди эмигрируют из Союза?! – я уже заранее знаю, что Гарик мне так скажет.

– Малыш, ты действительно спрашиваешь, почему я уехал из Союза? – спрашивает Гарик.

– Уже отвечай! – говорю я, закатывая глаза. – Ох, уж эти люди!

– Это же тоталитарная страна!

– А конкретно, в чем это выражается?

– Всех пытаются грести под одну метлу. Так не бывает. Обязательно будет кто-то умнее, кто-то хуже, кто-то беднее, кто-то богаче. Мы не рождаемся все равными: мы рождаемся все разными. А Советский Союз пытается всех уравнять. Помнишь эти лозунги? Равенство! Братство!

– Ну и что? – не понимаю я.

– Как, ну и что? Вот тебе приятно быть такой, как все? Нет ведь. Ты хочешь быть лучше других. А в Советском Союзе нельзя: все должны быть равны.

– Чушь какую-то ты несешь… я не понимаю тебя.

– Вот еще пример: вот эти мои скульптуры я бы там не смог отлить. Здесь я свободен: плачу деньги и заказываю отлить в бронзе. В Союзе – нельзя! В Союзе вообще ничего нельзя. Я женился на Инке, у нас родилась Олечка, и ее родители, пять человек на тридцати квадратных метрах. А ничего не светит! Никаких перспектив! Работал я дворником. Рисовал, никому это было не нужно. Бесперспективность, аж в ушах закладывало. Здесь мы, по крайней мере, каждый живем в отдельной квартире. Есть масса путей: ты выбираешь.

– А там никаких путей! – с иронией повторяю я. – Выбирать там тоже нельзя! Да? Дворник, и только дворник, от рождения и до смерти, всей советской стране – один удел!

– Вот так ты меня спрашиваешь, вроде и ответить нечего. А вот если бы ты пожила там… Ведь у любого, кто там жил, никогда даже не возникнет такой вопрос.

– Я не верю в причины, которые нельзя назвать словами, нельзя описать, нельзя перечислить. Я считаю, что, если вы все не можете ничего толком сказать, значит, вы и сами толком не знаете, почему, собственно, вы уехали.

– Но все, что я тебе перечислил, разве тебя не убеждает?

– Нет, не убеждает. Мура это все какая-то.

– Страшная та страна, малыш. Страшная и гнусная. Ты жалеешь, потому что тебя увезли ребенком. Не жалей! Если ты когда-нибудь приехала бы туда, ты бы страшно разочаровалась.

– А Америкой ты доволен?!

– Америкой я очарован!

– Чем именно в Америке ты очарован?

– Мне нравится здесь все: улицы, дома, люди, улыбки людей… Все.

– А чем тебе не нравились там: улицы, дома, люди, улыбки людей?

– Ну, во-первых, улыбок не было. Было хамство повсюду. Там ведь не улыбаются тебе на улице, как здесь!

– А здесь тебе улыбаются на улице? Что-то я не заметила! – говорю я. – Но даже если бы и улыбались. Big deal![43] Ради того чтобы прохожие улыбались тебе на улицах, ты приехал в Америку?! You are not serious![44]

– Нет, это общее ощущение… от улиц, от всего…

– Ну да, в твоей голове, в твоем восприятии. А почему – ты так это воспринимаешь? Ты мне дельное что-то назови!

– А для тебя ничего не дельное, чтобы я тебе ни назвал. Потому что все, о чем я говорю, тебя не коснулось.

– Размыто как-то говоришь! Не вижу сути.

* * *

24 сентября, 1987 г.

Я переехала с Авеню Ю. Моя новая квартира находится на углу Кингсхайвей и 24-й стрит. В отличие от старой, она более просторная и в ней много солнечного света. Гарик помог мне перевезти вещи. Прислал трак[45] из своей мастерской, и его рабочие все мне перевезли. Так приятно, чувствую себя королевой.

Перевезли мои зеркала, установили. Теперь у меня просторная танцевальная студия. Одна комната – студия, вся в зеркалах, другая – спальня и кабинет вместе. Есть еще кухня, довольно просторная. Вся радость стоит шестьсот долларов в месяц. Восьмая программа платит четыреста, а мне остается доплачивать двести. За год, мне нужно заработать две с половиной тысячи на квартиру и тысячу на всякие мелкие расходы – одежду, косметику и т. д. Я очень неприхотлива в материальном смысле, могу жить, как солдат. Моя погоня – за другими богатствами. Государство еще выделяет мне, как матери-одиночке, купоны на еду.

Теперь, когда я переехала, мне придется работать официанткой не месяц, а полтора месяца в году. А если месяц, то на полную катушку. Работая на износ, официантка может заработать сто долларов в день. Тридцать дней – три тысячи. Потом год можно заниматься литературой. Правда, приходится терпеть унижения со стороны всех окружающих, но плевать мне на них. Я твердо знаю свои цели, и никому меня с них не сбить.

– А Ириночке дали повышение, уже сорок тысяч!

– А Мишенька, тот вообще свет-голова! Он уже вырос под семьдесят!

Боже мой, какое счастье видеть в окошке своем солнечный свет! Совсем другое настроение с самого утра. Постоянный полумрак в квартире удручает, подавляет, вгоняет в хандру. Теперь я уже имею опыт. Никогда больше не стану жить в темной квартире.

Вечером приехал Гарик с работы. Привез дрели, болты, шурупы. Так ловко у него это получается, орудует дрелью, как будто с ней в руках родился. Всю квартиру за пять минут в порядок привел. Полки мне прибил, вешалки, пластиковые шторы на окна. С точки зрения практической, он прекрасный кандидат в мужья: все умеет – и гвозди забивает, как надо, и умный одновременно. Как раз такой, каким безуспешно хотела видеть своего мужа моя мама. Папа мой, доктор наук, к гвоздям не прикасается. Гарик – даже не закончил десять классов. После восьмого класса, поступил в архитектурное училище. Потом уехал в армию. После армии, поехал в Москву и работал там дворником. Несмотря на отсутствие образования, Гарик знает все. Эрудиция у него, что надо. Все меня пытается воспитывать. Это, малыш, неправильно, по-русски так не говорят. А ты знаешь такого художника – Эль Греко? Не знаю. А ты знаешь такого скульптора – Родена? Слышала о нем. Что ты! Это же самый выдающийся скульптор, каких когда-либо знала история! Каждый вечер читает мне образовательные лекции. Мне, конечно же, это нравится. Но…

* * *

– Бабушка! Почему ты не встречаешь почтальона? Там же почтальон пришел! – громко говорю я, толчком ноги отворив дверь и входя к нашим.

Перед бабушкой на столе лежит уже раскрытое письмо. Рядом сидят понурые и безмолвные мама и папа, смотрят на меня, принесшую столько шума.

– Что? – спрашиваю я затихая.

– Тетя Циля умерла, – тихо говорит мама. – Похороны были три недели назад. Письмо пока написали, пока дошло. А мы и не знали, чтобы поминки справить.

Тетя Циля, родная сестра бабушки. Остались еще одна сестра и один брат. Вряд ли бабушка увидит кого-то из них еще хоть раз.

Я, растерявшись, не знаю, что сказать. Сашенька, играет, как всегда, сидя на полу, с машинками.

– У-у-у-у-у-у!!!! У-у-у-у-у-у!!! – гудит он, словно паровоз. Все взрослые сидят, словно их в воду опустили. На фоне белых стен лица их кажутся серо-землистыми. В Нальчике справляют поминки шумно: собирается весь город, громко плачут, много причитают, никогда не бывает такой смертельной тишины в доме близких родственников умершего. Все дружно собираются, и как-то горе не так чувствуется. Бабушка сидит у окна, выходящего в серый колодец, как птенчик, которого похитили из выводка и оставили где-то в чужом дворе одного: рядом с ней – такие же осиротелые и серые папа и мама. Сашенька, играя на полу, продолжает издавать звуки, которые кажутся мне зловещими и напоминают гудок паровоза.

– У-у-у-у-у-у-у-у-у!!!! У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!!!..

* * *

Семь часов вечера, время, когда Гарик приезжает с работы. Я встречаю его с накрытым столом. Сегодня у нас вечер из «Тысяча и одной ночи». Я, Шехерезада, готовлю ему дымные шашлыки на костре современной духовки, десерт из миндаля и орехов, политых медом. Подаю на золоченых турецких подносах вместе с красным вином в кубках. Все эти безделушки я успеваю покупать за долгий день, пока он на работе. К шашлыкам включается восточная музыка и… мы где-нибудь в Турции или в Древнем Египте.

Иногда наш ужин происходит в России. Расписные скатерти, русские блины со сметаной. Чай не из пакетиков, а заваренный, как положено, под толстозадой и уютной русской куклой. Иногда, мы отправляемся в Китай, так, сидя на кухне. Китайская музыка, пиалы, палочки, зеленый чай… и мы в Китае. Я научилась готовить по-китайски еще тогда, когда прочла в одной из книг о том, как стать неотразимой женщиной, что путей к сердцу мужчины два: через постель и через желудок. Готовить и сервировать я умею, будь здоров как. А вот с постелью… дело обстоит далеко не так хорошо.

Что-то во мне отсутствует такое важное, что возбуждает страсть. Все меня любят, как сестру, почему-то.

В чем же дело? Почему так происходит?

Легче всего сказать: у Гарика проблемы, он импотент. Но ведь это уже давно не так. Он может, если хочет, иметь секс. Только дело в том, что он никогда ничего не хочет. А приведи сюда по-настоящему шикарную женщину… С ней – он тоже будет засыпать и храпеть?

Настоящая женщина и импотента сексуальным маньяком сделает. Мертвого из гроба поднимет и расшевелит. Если мужчина спит в объятиях женщины, значит, женщина слаба – не умеет его разбудить. Правильно Моисей заметил: если лисица не может дотянуться до винограда, она называет его «зеленым», если я не умею завести, как следует, на все сто процентов Гарика, я называю его «импотентом». А что, если нормальный он, просто я не умею его расшевелить?

Эта мысль подстегивает меня, как плеть пылкого скакуна. Я – что-то не умею?! Я – слаба? Никогда, никогда, никогда не приму я этого. Всеми правдами и неправдами я должна найти ключ. Гарик будет моим, на все сто процентов. Никаких оправданий, никаких оговорок. По-другому это не может быть.

* * *

Гарик возвращается с работы. Я и мои ученицы встречаем его в танцевальных костюмах и объявляем, что сегодня он проведет вечер в турецком гареме и что все его наложницы (т. е. мы) будут танцевать для него танец живота. Мы встречаем его в танцевальных костюмах: юбка, начинающаяся от бедер и зачаточный лифчик, обшитые блестками и бисером. На голове, на шее и плечах – восточные украшения. Играет музыка.

Танец живота, на самом деле, танец бедер, танец гибкости, танец энергии, а главное, танец эротики. Я никогда ни для кого не танцевала. А для своего Господина – танцую. Трясется бисер. Извивается живот. Гарик смотрит с восхищением.

Когда все уходят, вы думаете, он берет меня на руки и несет в кровать? Он достает свои ненавистные скульптуры и начинает лепить. Я переодеваюсь в джинсы и майку, ложусь на кровать, листаю автоматически какой-нибудь журнал. Рано или поздно, когда-нибудь он прекратит лепить, подойдет ко мне? Не будет же он лепить до утра.

За полночь, Гарик ложится со мной в постель. Только он ляжет, сразу начинает храпеть.

* * *

Агентство моделей «Мистикъ» расположено на Пятой авеню, между Двадцатой и Двадцать первой стрит.

Когда-то давно, как любая нормальная девочка в Нью-Йорке в возрасте от пятнадцати до двадцати лет, я переболела синдромом фотомодели. Повзрослев и более реально оценив свои возможности, я излечилась от желания бесплодно обивать пороги агентств и фотографов.

Агентство «Мистикъ» часто предлагало мне «тест-шотс». Что это значит? Профессиональный фотограф снимает тебя для каких-то своих целей. Вместо денег в награду за свои труды ты получаешь фотографии, на которых ты, как настоящая модель. Обычно за хорошие фотографии девушки сами платят, с тем чтобы в дальнейшем представить эти фотографии будущим работодателям как свидетельство об опыте работы в этой области.

Я прекрасно знаю, что никакой работы не получу, но с радостью использую любую возможность сняться у хорошего фотографа. На снимках, сделанных фотографами агентства «Мистикъ», я выгляжу внушительно, как настоящая модель, и, когда мои знакомые видят эти фотографии, не верят, что это действительно я. Гарик, однако, никак на эти фотографии не отреагировал. Ну девочка, ну в тряпках, ну в позах, как у манекенщицы, – ну и что? То, что девочка далеко не красавица и не манекенщица, все знают из жизни. Так какое имеет значение, что на фотографиях?

Возможно, потому что фотографии эти сняты давно, Гарик так вяло на них реагирует: не может связать их со мной, настоящей. Другие, ему не знакомые наряды, другой, еще совсем подростковый стиль, другая прическа, другое выражение лица. Если он увидит меня сейчас, эту, теперешнюю, в знакомых ему платьях, с моим новым, повзрослевшим выражением лица, в таинственном освещении прожекторов, позирующую перед длинноволосым фотографом, то приседающим, то залезающим на стулья вокруг меня, возможно, это будет иметь больший эффект, чем старые, полуреальные снимки.

– «Терн ту вэ лэфт»,[104] – скажет мне фотограф. Кадр. «Терн ту вэ райт».[105] Кадр. «Бенд э литл бэквард».[106] Кадр.

И я, с божественным высокомерием в глазах, буду крутиться перед камерой. Вид справа. Вид слева. Улыбаюсь. Грущу. Заигрываю….

Смотри, Гарик. Ну что, видишь, какая я красивая?

Я поднимаюсь в лифте на восьмой этаж и, ступая по мягкому ковровому полу, иду туда, откуда слышен девичий визг и смех. Я иду, и бежевое плащ-пальто мое развевается, оставаясь слегка позади. На мне белая блуза и черная узкая юбка, с высоким разрезом, в которой я кажусь длинной и тонкой. Волосы беспорядочно разбросаны по плечам. В агентство всегда надо приходить похожей на звезду, иначе могут не дать даже «тест-шотс».

В приемной на креслах и диванах сидят девочки и девушки. Их, как всегда, очень много и одна красивей другой. Каждая имеет свое портфолио. Девочки часто показывают друг другу свои портфолио. Кто-то хорошо снят в элегантном вечернем туалете, кто-то в открытом купальнике, кто-то в нежной ночной сорочке, у всех обворожительные позы и таинственный взгляд.

У каждой есть что-то свое, особенное в красоте, что выявил и подчеркнул фотограф: у одной – ноги, у другой – губы, у третьей – талия.

У меня, пожалуй, и подчеркивать нечего. Хоть в общем меня, наверно, можно назвать симпатичной, нет во мне абсолютно ничего примечательного. Ноги – не сказать, что бы ах какие. Талия – бывает и уже. Грудь – ничего особенного. Нет во мне ничего такого, чем бы я могла как-то особенно гордиться. Я гордилась бы своим умом… Но ум, ведь это не такой товар, который нужен мужчинам. Им мясо подавай, они любят глазами. Однако талантливый фотограф даже из средней девочки сможет сделать очаровательную красавицу. Знаю из собственного опыта.

* * *

Сидя в приемной, вдруг слышу русскую речь. Три девушки, думая, что их никто не понимает, говорили по-русски между собой. Вот что я услышала за двадцать минут сидения с ними в очереди.

– Это просто маньяк какой-то, – говорила, закатывая кокетливо глаза, девушка лет двадцати семи, достаточно полная (для того чтобы претендовать даже на «тест-шотс»), в кожаной юбке, темно-бордового цвета. – Он хочет секса двадцать четыре часа в сутки! Вчера он изнасиловал меня в машине. Причем ему мало одного раза, он один раз залез на меня, другой раз посадил меня на себя. После этого приехали домой, а он еще хочет.

– Ты ему скажи, что это денег стоит, – улыбаясь, сказала черненькая, немного постарше. – За удовольствия надо платить. Вот, что он тебе последний раз подарил?

– Ты права… Муру какую-то… Вот эти сережки.

– Золотые?

– Ну, а то… Камень мура, изумруд какой-то, а бриллиантики вокруг малюсенькие.

– Мой мне на днях подарил комплект – вступила в разговор третья, молоденькая девушка с короткой стрижкой. – Серьги, браслет и колье. – Она взглянула на своих подруг и продолжала: – Камни в сережках: каждый по карату. Ну я, конечно, ему после этого говорю: «Проси, чего хочешь. Любую мечту твою осуществлю». Вы знаете, что он попросил? Я, говорит, всегда мечтал иметь секс в лифте. Давай, говорит, займемся любовью в лифте! Представляете?

– Ну? Ты согласилась? – улыбаясь спрашивали подруги.

– А что было делать. Пришлось попробовать и это…

– Расскажи. Расскажи, что ты чувствовала? – заинтересовались девчонки.

Молоденькая девушка с короткой стрижкой закатила в страхе глаза и, скрестив руки на груди, сказала:

– Ой, девчонки, это так страшно… Все время боишься, что сейчас кто-то войдет. Это такое ощущение острое…

Я возвращалась домой в раздумьях. Конечно, девчонки, хвастая друг перед другом, привирали с три короба наверняка. И все-таки какая-то часть того, что они говорили, наверно, была правдой.

Неужели другие мужчины дарят своим возлюбленным такие дорогие подарки, а в награду за это просят любви? А мой мужчина любви не хочет даже даром… и подарков мне не дарит. Чтобы захотеть сделать возлюбленной подарок, для этого нужна эрекция? Проблема с эрекцией или проблема с любовью? Похоже, что все-таки не зря я все время чувствую себя обделенной.

Глава восьмая

Ноябрь – декабрь 1987 г.

Воскресное утро. В мастерской у Гарика горит яркий свет. Мы с Олечкой сидим на полу, на голубом ковре, скрестив ноги по-турецки. Я читаю ей свою любимую сказку Андерсена.

– И с тех пор Русалочка превратилась в морскую пену… – читаю я.

– Она умерла? – спрашивает Оля, и ротик ее кривится, но она тут же берет себя в руки.

– Нет, – отвечаю я. – Русалочка стала бессмертной… Я испытываю чувство глубокого удовлетворения, перечитывая другому ребенку сказку, которую раньше читали мне. Каждая такая сказка – крупица. Из этих крупиц формируется душа. Когда-то формировали меня, теперь – формирую я. Себе подобных.

Жаль, конечно, что Сашеньки нет с нами. Он живет далеко, у моей мамы, а Оля живет в том же доме, что Гарик. Если ехать за Сашей, то это на целый выходной с детьми. А так, Оля посидит с нами часок-другой, а все же основную часть выходного дня мы с Гариком одни. Оле подняться к себе или спуститься к нам – одна минута.

Гарик, разложив на ковре, чуть поодаль от нас, пакетик с воском, пластмассовую подставку, палочки, пинцеты, лепит новую работу. На нем желтая хлопчатобумажная футболка и домашние широкие коричневые штаны. Сквозь складки этих мягких свободных штанов, его тело проступает с такой дразнящей, едва уловимой рельефностью, что я едва удерживаюсь, чтобы не встать и не пощупать руками все эти теплые мягкие холмы, проступающие через ткань.

Оля ушла, но я сдерживаю себя, не подхожу к Гарику. Во-первых, потому что он сейчас весь погружен в свою работу, а во-вторых, потому, что мне надоело всегда первой проявлять нежность.

Я делаю усилие над собой и отрываю свой взгляд от желтой массы в центре комнаты на ковре среди инструментов и воска. Уставившись в тетрадь, я пытаюсь сконцентрировать свои мысли на своей работе. Я пишу, он лепит. С трудом, неохотно, мои мысли повинуются, и в моей тетради появляется первое вялое предложение. Как бы позволяя себе вознаградить себя за этот героический труд, я позволяю себе еще раз взглянуть на желтенькую, тепленькую массу с курчавой пахучей головой. Я слышу запах этой головы, бороды, волос – отсюда, не вставая со своего места.

Из бесформенной массы воска на глазах у меня оживает человеческая фигура. Намечен полный силуэт – руки, ноги, туловище, голова. Опытные руки Гарика колдуют над послушным воском, и от этой картины моментально приходит в движение все женское, что спит на дне моего организма.

Подушечками массивных пальцев, розовато-красных от работы, он то нежно поглаживает воск, то грубо мнет его, сжимая в кулаке, то очень бережно, легким касаньем поправляет ту или иную деталь. Все во мне дребезжит от неуловимости того блаженства, которое я пытаюсь и все не могу поймать, глядя, как Гарик в двух метрах от меня играет в игры любви с неодушевленным предметом, заменяя им меня, живую.

Как бы я хотела оказаться сейчас на месте этого воска, безмолвно подчиняться господству его могучих, уверенных рук, пронизанных толстыми синими жилами.

Не выдержала. Подошла к нему. Руки его, выпачканные, липкие от воска, отрываю от еще более ожившей фигуры – в ней уже намечена поза, движение – и насильно запускаю под ткань своей футболки. Неужели горячая грудь живой, до краев переполненной соком любви девушки – не лучше неодушевленного, равнодушного воска? Он улавливает мое настроение и целует меня нежно. Затем мягко говорит вполголоса:

– Сейчас, малыш, я только помою руки.

Мне стыдно признаться, что есть во мне что-то извращенное, странно желающее, чтобы именно этими, липкими от воска руками, прямо здесь, посреди этих инструментов, он мял и ласкал мое тело, как только что мял и ласкал этот воск.

– Не уходи, – говорю я, притягивая его к себе, но через несколько минут Гарик все-таки идет помыть руки.

Он возвращается и садится рядом со мной: Гарик в нерешительности – целовать меня дальше или ему можно продолжать работать. Я не помогаю ему, сижу неподвижно: пусть делает, что хочет. Он притягивает меня к себе и целует снова. Затем останавливается. Несколько минут мы лежим, не двигаясь. Мое тело в его объятиях. Наконец он спрашивает:

– Хочешь конфету, малыш?

Глядя сквозь него, я отрицательно качаю головой.

Темные тучи сгущаются вокруг моего лица. Он не может этого не замечать. Однако, притворяясь, что не замечает, жуя конфету, Гарик возвращается в зал из кухни. Повалившись на ковер, он нажимает на кнопку дистанционного пульта телевизора, и на экране вспыхивает жизнь. Другая жизнь, других людей, спокойных, довольных, не мучимых любовью, ничьей холодностью, никакой привязанностью.

Лежим мы долго: я, впившись глазами в крашеную панель стены, он, впившись глазами в яркий, подвижный телеэкран.

Наконец я встаю, резкими движениями поправляю джинсы, майку, сажусь на пол, подтягиваю носки и принимаюсь за расшнуровывание сапог.

– Ты чего? – удивленно спрашивает он, видя, что я надеваю сапоги.

– Ничего. – Резко встала, прошла в коридор, натянула свитер.

Гарик встал, вышел за мной в коридор.

– Ты чего? Что случилось?

– Ничего.

Выношу в коридор свои вещи, складываю книги в сумку. – Не говори: «ничего», я же вижу, что что-то случилось.

Пожалуйста, скажи мне, что случилось?

«Скажите, пожалуйста… Неужели, ты наконец что-то видишь?» – думаю я, а вслух, говорю:

– Поехали, отвезешь меня домой, – что я могу ему объяснить?

Разве я могу упреками заставить его испытывать то, чего он не испытывает? О чем здесь говорить? Зачем зря унижать себя. Просто его нужно бросить. Объяснения ни к чему.

– Малыш… объясни мне… прошу тебя. Что случилось?

– Ты не любишь меня, – говорю я, садясь на пол, на ковер в прихожей и опуская лицо на свои сомкнутые кулаки. Слезы закипают во мне, я чувствую, что не смогу их сдержать. – Ты не любишь меня, ты беспробудно холоден ко мне, тебе никогда ничего не хочется со мной. В чем выражается твоя любовь?

– Любимая моя… – с укором глядя на меня, говорит он. В голосе его такая нежность, кто сможет перед ней устоять? Если я сейчас уйду от него, у него завтра же будет другая такая дурочка, десять таких, как я.

– Что я сделал? Почему ты так говоришь?

– Ничего. Ничего не сделал, – говорю я, уже снова взяв себя в руки и утирая лицо.

– Ну объясни мне.

– Я не могу объяснить. Такие вещи не объясняют и не требуют. Это или есть или нет. Я тебе безразлична. Ничего тут не поделаешь.

– Да, что за ерунду ты несешь! Объясни, в чем дело?

– Я не могу объяснить.

– У-у-ух – выдыхает он и откидывается к стене.

Я сижу, согнувшись, и изучаю рисунок на ковре, слезы ручьем льются у меня из глаз. Мы оба молчим. Наконец он говорит тихим, печальным голосом:

– Малыш, подожди меня здесь десять минут, а? Я зайду к Оле, она ждет меня, чтобы попрощаться. Она уезжает к маме на несколько дней. Я ее не увижу аж до среды. Я быстро, туда и назад.

Я утвердительно киваю. Опять Оля. Опять ее мама. Мне стоит титанических усилий, чтобы скрыть еще пуще взмывшее во мне раздражение: даже в такую минуту, когда я унизилась до того, что плачу, когда отношения наши повисли на волоске, он думает о чем-то другом. Причем не просто о чем-либо, а о своей бывшей семье. Возможно, он даже увидит сейчас там, наверху, Инну, которая приехала за ребенком. Сейчас, когда он, возможно, видит меня последний раз, ему нужно попрощаться с дочерью, как будто она на год уезжает. Нет, это сто процентов: он не любит меня.

Вместо обещанных десяти минут Гарик возвращается через двадцать. Возможно, он это делает специально, мне назло, а может, просто ему наплевать. Я бы не выдержала и пяти минут, я бы вообще не смогла уйти до тех пор, пока бы не выяснила отношения. Он ушел спокойненько – на целых двадцать минут. Ну, что же, Гарик, тем хуже для тебя. Теперь уж точно, прощай. Я сыта всем этим по горло. Ну тебя на хрен.

Теперь, когда уже я твердо знаю, что с ним все кончено, я могу ему все-таки высказать на прощанье.

– Гарик, ты знаешь, моей подруге на днях ее любимый подарил бриллиантовый комплект: серьги, браслет и колье. В каждой сережке, камень – по карату.

Гарик смотрит на меня, внимательно слушая. Наверно, он думает теперь, что я меркантильная, продажная, американизированная дура. Мне наплевать на то, что он теперь думает.

– А знаешь, что он попросил, когда она в благодарность, сказала ему: «Проси, что хочешь? – продолжаю я. – Секса в лифте! Можешь считать меня материалисткой, ничего не отвечай… Уже поздно тебе что-то отвечать. Я на днях поняла, что живу с ущербным во всех отношениях мужчиной. Ты свободен, Гарик. Больше мне не звони.

* * *

Я иду по улице. Всматриваюсь в лица людей. У меня такое чувство, что в мире вырубило свет. Я заглядываю в лица людей. Я ищу света. Хоть малюсенький светильничек. Хоть спичку, зажженную в темноте…

Лучший метод забыть Гарика, это найти ему замену: найти другого близкого человека.

Толпа людей, не переставая, меняет лица. Старухи, старики, молодые девушки, средние женщины, маленькие девочки, мужчины молодые, мужчины средних лет, китайцы, корейцы, негры, индусы, белые, желтые, зеленые, черные… добрые, стервозные, благородные, хамоватые, интеллигентные, жлобоватые, умные, глуповатые… Бывает, что среди этой тьмы людей все-таки мелькает лицо, которое могло бы – как знать? – оказаться лицом своего человека.

Вопрос в том, как остановить такого человека? Как познакомиться с ним? Все летят с такой скоростью, что, пока ты лицо рассмотришь, пока сообразишь, хочешь ли попробовать познакомиться, обладатель лица уже далеко ушел. Можно, конечно, крикнуть ему вдогонку что-нибудь. Догнать. Остановить. Но что потом сказать?

Как познакомиться в этом городе хоть с одним человеком? Стать на перекрестке и кричать? Эй, люди! Есть среди вас хоть один более-менее близкий?! Так что ли?

Вот человек лежит на асфальте. Может, он бомж, а может, ему стало плохо. Никого это не интересует. Все летят мимо, не обращая никакого внимания. Если я сейчас упаду на асфальт и умру, тоже никто не остановится. Даже, наверно, никто не заметит. Вот, что самое интересное: я, не зная, плохо ли человеку и почему он лежит на асфальте, тоже, как все, прохожу мимо.

В Союзе трудно было, даже если очень хочешь, пройти мимо такого человека. Общественное давление велико. Здесь трудно, даже когда очень хочешь, остановиться около такого человека. Это просто какая-то черная магия. Я – тоже не остановилась. Я – тоже прошла мимо. А, черт с этим человеком! Пусть умирает. Если никому это не нужно, и мне это не нужно. Мне самой ужасно плохо. Я сама умираю.

– Извините, пожалуйста… – главное, успеть вовремя открыть рот, когда человек уже достаточно близко подошел, чтоб услышать, но еще не успел убежать дальше. Это доли секунды.

Я прицеливаюсь, как охотник, чтобы раскрыть рот именно в ту долю секунды, когда еще не рано и уже не поздно. Я должна попасть именно в эту долю секунды.

– Извините, пожалуйста…

На меня таращат такие глаза: «Что, мол, останавливаешь? Не видишь, спешим. Ну ладно, давай, чего тебе?»

Невольно робею от таких взглядов.

– Время не подскажете?

– Десять седьмого, – сокращенно отвечает парнишка, не переставая мочить вперед на всех парах.

Хоть он и отвечает предельно кратко, когда он заканчивает фразу, он уже на целый километр от меня. Зря спрашивала. Вот когда я отчаянно жалею, что не родилась ослепительной красавицей. Так, чтобы взглянул мне в лицо – и сразу с пути сбился, остановился, забыл обо всем! Красота ведь – это сила. А таким, обыкновенным девочкам, как я, бесполезно ловить счастье на улицах Нью-Йорка. Все эти люди тебя просто в упор не видят. Летят!

* * *

Вошла в сабвей. Серое подвальное помещение. Засаленные, посверкивающие слизью потолки. Холодный свет дневных ламп. В будке сидит чернокожая дородная женщина, продает токены.[46] В очереди за токенами стоят чернокожие люди. Наверху, на остановке поездов, снова африканские лица… Такое ощущение, что я вдруг очутилась в Африке. Среди африканцев иногда попадаются китайцы. Или они корейцы, я их плохо различаю. Я в Африке, куда, почему-то приехало много китайцев или корейцев. Белый человек – редкость в нью-йоркском сабвее. Хотя это еще зависит от того, когда ехать. В час пик белых побольше. Я не дискриминирую людей по цвету кожи. Я просто-напросто ищу близкого человека. Близкого, значит, того, с кем есть, о чем говорить. Африканская культура, вполне возможно, очень самобытная, но я далека от нее, как от Юпитера. То же самое и китайская культура. Эти люди – пришельцы из других миров, у меня с ними ничего общего. К тому же ведут они себя зачастую так, что с ними противно в одном вагоне ехать. Куда уж, дружить.

Надо заметить, что и белые жители Нью-Йорка в сабвее ведут себя не лучше. Для всех этих людей есть одно общее определение: «люди Нью-Йорка». Все они отличаются одной общей печатью на своем поведении – своей нью-йоркской культурой, которая, в моем понимании, передергивающее бескультурье.

Чем же отличается нью-йоркский человек в сабвее от советского человека в метро? Если кто-то считал, что в московском метро толкались в час пик, он должен хотя бы один раз побывать в нью-йоркском сабвее в час пик. Только тогда станет ясно, насколько интеллигентны и воспитаны советские люди.

В Москве, в Нальчике в общественном транспорте всегда уступали место старикам, инвалидам, беременным. Попробуй-ка кто-нибудь не уступить, если стоит старушка или беременная. Съедят. Застыдят. Заставят встать общим давлением. Здесь все стоят в одной толпе: и стариков, и беременных выталкивают так же, как всех остальных. Люди здесь, как танки: им все равно, кто вокруг них, дети, старички, больные… Всех перетопчут – и глазом не моргнут.

Что бы кто-то когда-то кому-то место уступил?!!! Ты хоть трижды умри. На тебя никто и не взглянет. Плевать всем друг на друга.

Когда я оказываюсь в толпе этих людей-животных, мне хочется повеситься: это с ними я вынуждена теперь жить всю оставшуюся жизнь? Среди них?

Когда толпа нью-йоркских школьников входит в вагон, из этого вагона надо бежать. Это нужно слышать и видеть. Это – пером не описать! Обезьяны в лианах: шумные, крикливые, дикие. Плюются прямо на пол вагона. Дерутся. Гогочут. Бросают друг в друга печеньем, хлопьями, бананами – через весь вагон. Просто-напросто животные.

Конечно, попадаются иногда и воспитанные люди, черные или белые, это не зависит от цвета кожи. Только воспитанные люди здесь – большая редкость.

Вот я сижу в вагоне, еду в Манхэттен. Зачем я еду? От тоски. Вокруг меня – «люди». Вот белый парень – высокий, симпатичный такой, сидит, разложил вокруг себя пластиковые коробки с едой и наворачивает. Распахся своей едой на весь вагон. У нас это дико – есть в метро. Здесь – все так делают. Мало того, что он ест в вагоне, опустошая одну коробочку за другой, он бросает их прямо здесь же на пол, под сиденье. Под его сиденьем уже образовалась целая гора использованных засаленных коробок с объедками. Выходя на своей остановке, он оставляет всю эту гору под сиденьем, как ни в чем не бывало, и никто ему не то, что слова не говорит, никто даже не замечает этого. Все смотрят в пустоту.

Другой – испанец – пролил кофе, и на полу образовалась большая коричневая лужа. Стаканчик бросил здесь же, прямо под своими ногами. Все продолжают смотреть в пустоту с совершенно невозмутимыми лицами. Никому дела нет. Покуда белый парнишка ел, складывая коробки под сиденьем, сидящий рядом с ним китаец тоже был занят делом. Он отковыривал своими ногтями по одному многочисленные бугры прыщей на своем лице, затем, вытаскивая их из-под ногтей, любовался ими, затем щелчком пальца о палец избавлялся от прыща, залезшего под ноготь, и принимался за следующий. Ни обедающего рядом с ним парнишку, никого другого не беспокоило то, что делал китаец. Я не смогла выдержать. Я нервная. Встала, перешла в другой вагон.

Лица усталые, изнуренные, невозмутимые. Одеты все, по крайней мере, странно. Чтобы не сказать убого. Села в другом вагоне. Только села, напротив меня черный, кашлянул, глубоко отхаркнул, и на полу вагона, перед ним смачно упал густой, пенистый, желто-зеленый плевок. Я встала, чувствуя, что меня сейчас вырвет. Пошла в следующий вагон. Смотрю на лица: ковыряет ли кто-то прыщи? Будет ли кто-то харкать? Вроде все сидят, уткнувшись взглядами в небытие. Как будто их всех околдовала злая ведьма и они окаменели.

Слава богу, в таком вагоне еще можно, пожалуй, сесть. Я вспоминаю, что, с тех пор как я познакомилась с Гариком, я почти не заходила в метро. Как было хорошо! Сядешь в его серенькую, чистенькую машину, захлопнешь все дверцы, и ты в обособленном, непроницаемом, уютном мире в два квадратных метра. Плевать, что за окном бушует адское пламя и черти с лешими приплясывают. Пусть там себе гомосексуалисты ходят по улице в обнимку, пусть молодые американки в цепях и с выбритыми головами задирают свои юбки так, что видны их задницы, а приезжие из Пакистана женщины прячут даже лица в чадру… Плевать на все эти крайности, на весь этот перемешанный сумасшедший мир за окном. В машине у Гарика – свой микроклимат. Это был наш мир: мой и Гарика. С нами общались Никитины, Окуджава, Долина, Высоцкий, Кукин… Мы говорили о художниках и писателях. Плевать на то, что за окном. В машине у Гарика был кислород. Теперь ты снова рыба, которую выбросило на песок.

Не оценила ты кислорода присутствия Гарика. Теперь ты за бортом. Помирай теперь среди этих одноглазых и однорогих животных. Плачь, ори, сходи с ума! Никто тебя не услышит.

* * *

Старый, надежный метод: объявления в русской газете. А что еще делать? Других путей никаких.

«Молодой, высокий и стройный, 60-ти лет, рост один метр, вес, двести килограммов, хочет познакомиться с очаровательной молодой женщиной, не старше 25 лет».

Не дурак.

«Мягонькая киска, 30-ти лет, хочет встретить зрелого мужчину от девяноста лет и старше, у которого есть свой дом, своя машина и кругленькая сумма на акаунте.[47] Должен увлекаться альпинизмом или подводным плаваньем. Неизлечимо больные – вполне приемлемы».

Но вот более-менее нормальное объявление.

«Молодой человек, 28 лет, желает познакомиться с серьезной девушкой».

Коротко и сердито. Ну, все Гарик. Долго ты будешь жалеть, что вовремя не ценил меня.

Набираю номер.

– Здравствуйте, это вы давали объявление?

– Ну я. А что?

– Да так… ничего. Вот я вам звоню…

– Я хочу сразу предупредить вас. Я очень нестандартный человек. Я – не от мира сего. Поэтому, если вам это не подходит, то лучше вы мне сразу скажите.

– Правда? – обрадовалась я. – Я как раз такого ищу: нестандартного. Я тоже не от мира сего.

– А в чем конкретно заключается то, что вы не от мира сего? – спрашивает он.

– Вы первый!

– А я вам скажу, чем я отличаюсь от всех.

– Чем же?

– Всех людей в этом мире интересуют две вещи: деньги и секс. А я эти две вещи ненавижу. Деньги и секс – это то, что управляет миром. Деньги и секс: величайшее зло в этом мире. Глупые же люди только за этими двумя дьяволами и гоняются. Я предупреждаю сразу: не просите у меня эти две вещи. Тогда, возможно, я буду с вами. Деньги и секс – это два моих врага. Сможете без них обойтись?

Я так ошарашена, что даже не сразу могу ответить. Просто онемела. Что делать? Вежливо распрощаться? Бросить трубку? И то, и это невежливо. Болтать с ним дальше? Зачем? С деньгами, допустим, я согласна. Но секс… Наверно, он импотент. Нет уж. Хватит мне одного. Тот хоть хотел лечиться и лечился. А этот еще так агрессивно настроен. Я поболтала с ним какое-то время из вежливости. В заключение я сказала:

– Ну, что ж, Наум, было очень интересно с вами побеседовать. Я подумаю обо всем, что вы мне сказали. Если я решу, что это для меня, я перезвоню.

– Могла бы сразу сказать, что это тебе не подходит! – злобно буркнул он. – Чего зря отнимала у меня столько времени!

* * *

Повесив трубку, я долго сидела думая, стоит ли еще кому-либо звонить? Но тоска была такая, что уже через полчаса я придвинула газету опять. Было еще одно только объявление, которое могло быть для меня.

«Два молодых парня, 25 и 26 лет ищут двух симпатичных и веселых девушек. Позвоните нам».

Конечно, это не шедевр глубины. Но других объявлений нет. Звоню.

– Привет, – говорит в трубку развязный, молодой голос, – чего болтать по телефону, давай я к тебе сейчас приеду!

– Прямо сейчас?

– А ты что, не можешь быть спонтанной?

– Могу.

– Так давай я тебя заберу. Поедем в какую-нибудь дискотеку. Пива попьем.

– Я не пью.

– Не пьешь? А ты что, не компанейская?

– Компанейская.

– Фан[108] иметь можешь?

– Что?

– Фан иметь… ты что, не говоришь по-английски?

– Ах, фан! Я не поняла сразу. Ты смешал русский с английским.

– Ну?

– Ну, давай… – робко говорю я.

Сегодня я не выбираю. В другое время я не стала бы тратить время на встречу с человеком, предварительно не поговорив с ним по телефону. Сейчас мне так страшно остаться одной, что я готова встретиться с кем угодно.

– У тебя подружка есть?

– Подружка? Прямо сейчас?

– А то, вот мой друг уже плачет, что я еду в дискотеку с тобой, а он остается один. Бедный мой Достоевский!

– Ух, ты! У него кличка – Достоевский? Он что, писатель?

– Писатель! Май эсс![107] Достоевский он!

– У него что, такая фамилия?

– Да не-ет, просто он постоянно достает. Короче… Мы приедем.

* * *

В темном тоннеле моей души зажгли спичку. Появилась надежда. Сейчас ко мне приедут сразу двое молодых людей. Мы поедем в дискотеку. Гарик ненавидит дискотеки. Он не умеет танцевать и не любит бывать в таких местах, где он выглядит плохо. Лишить меня движения, музыки и танцев – это все равно, что отрезать птице одно крыло. А поместить молодую, так любящую общество меня среди тридцати-сорокалетних стариков, постоянно говорящих только о деньгах, это все равно, что поместить рыбку в кастрюльку с водой. Вот так, Гарик, я еду в дискотеку с другими! Не хотел танцевать со мной? И черт с тобой!

Автомобиль моднявый, прикольный. Ребята высокие, стройные, симпатичные. Светленький, Алик, тот, который за мной приехал, за рулем. Темненький, Робик, сидит сзади и спрашивает, симпатичная ли у меня подруга.

* * *

Алик мчится на такой скорости по улицам, что у меня в глазах темнеет. Причем делает он это специально, чтобы повеселить меня. Сначала давит на полный вперед, а затем, за секунду до столкновения с кем-то, резко давит на тормоз, так что мы все, чуть не выпрыгиваем через лобовое стекло.

– Я прошу тебя, мне это не нравится!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ааааааааа!!! – орет Алик, видимо, от преизбытка энергии в своем молодом организме и продолжает мчаться вперед.

Робик улюлюкает, подбадривая Алика.

– Такая езда опасна для жизни! – кричу я, и резкий скрежет тормозов заглушает вторую половину моих слов. У меня все синеет внутри от страха. – Стойте! – кричу я. Стойте! Куда вы едете!

– Анжелу забирать! – смеется Алик.

– Отморозила па-альчики… – поет Робик.

– Она его любила, а он ей изменял! – говорит Алик.

– Что? – говорю я – Это ты о чем?

– Так, ничего… Это я о погоде, – говорит Алик, и они оба начинают ржать о том, что только им понятно.

Я уже жалею, что поехала с ними. Господи, зачем так опрометчиво я поехала с кем попало?! Как бы они сейчас ни сделали аварию[48] и не убили меня!

– Отвезите меня домой, – говорю я. – Я не поеду в дискотеку.

– Хорошо, – говорит Алик. – Конечно, отвезем.

При этом Робик протягивает ему сзади закрученный дымящийся косяк. Они по очереди затягиваются по несколько раз. Я уже знаю: они курят марихуану. Зачем я поехала с ними? Мы сейчас разобьемся. Они курят марихуану и гонят автомобиль так, что смерть неминуема.

– Но ты же едешь совсем в другую сторону, – говорю я.

– А куда это, в твою сторону? – спрашивает Алик, и они оба снова оглушительно гогочут.

– Отвези меня домой, – снова говорю я.

– Слышь, Робик? Мадам хочет домой. Есть какой-нибудь дом на примете?

– Дом – есть… – говорит Робик, развалившись на сиденье, по всей вероятности, только что выкуренный косяк начал действовать.

Алик же, наоборот, весь на взводе, азартно гонит, обгоняет, на волоске от столкновения тормозит, снова давит на газ, так что у меня из ушей дым идет… Я поняла, что мне лучше молчать и просто надеяться на судьбу. Попала в капкан, теперь терпи. Спасибо скажи, если живой домой вернешься.

– Был я вчера в одном доме… – продолжает Робик. – Опен свинг найт,[109] называется. Там было латс оф фууд.[110] Там с женами своими поприходили многие. Я, короче, трахнул одного жену, а он в это время какую-то другую калошу трахал. Я говорю ей, пока ее трахаю: ревнуешь, что муж другую факает?[111] А она мне говорит, я и сама кайф свой не упускаю. Я ей говорю: «Ну, что нормально я тебе засаживаю? Или муж лучше?»

– А она что? – спрашивает Алик с озорным, возбужденным выражением лица.

– Она там, сто-о-онет, аж муж на стоны ее пришел. Прикид ловишь, мне бутылку шампанского заказал в подарок. Это, говорит, тебе за то, что жене моей даешь поинджоить.[112] Представляешь?

– А просто коз незамужних было много?

– До херища! Хочешь, тебе замужние, хочешь тебе незамужние. Хочешь, вместе с мужем. Выбор огромный. Мы так обкурились, я больше трех палок не смог поставить.

– И с мужьями вместе – тоже факаются?

– Еще как! Один подошел ко мне, говорит, я и моя жена хотим с тобой поинджоить. Втроем, мол. Ты, говорит, нам нравишься. Я ему говорю: «Чувак, без обидняков, но я могу только жену твою отфакать. На тебя у меня не стоит. Я не по мужикам».

– Ну, а он че?

– Ниче, так. Цивильно все так. Сори,[113] говорит. Нашли потом себе другую пару. Сначала женами обменялись, потом мужики сами, а жены сами, по отдельности пошли факаться. Я смотрел, как они все друг другу по очереди засаживали.

Я сижу, волей-неволей слушаю этот разговор. Я постоянно жмурю глаза в смертельном страхе от вождения Алика и корчусь внутренне от рассказа Робика. Вот тебе, наказание, милая. Будешь знать, как пытаться убежать от Гарика. Теперь будешь знать, кто кого не ценил!

Взяли Анжелу. Как никак – другая девчонка в машине. Уже легче. Анжела – девушка лет двадцати – села на заднее сиденье, рядом с Робиком, хлопнула метровыми ресницами и таким сексуально-хрипловатым голосом заявила:

– Хорошо! Сегодня пятница! Я обожаю ничего не делать! – и машина пустила ходу пуще прежнего.

Бледно-синее лицо ее спутницы, сидящей на переднем сиденье, повернулось к ней с выражением смертельной усталости от того самого «ничего не деланья», о котором говорила глупенькая Анжела, сама не понимая, что она говорит, и стало еще более смертельно синим. Тяжелый вздох. Как будто мне на грудь положили тяжелую мраморную плиту при воспоминании о «ничего не делать». Что ей объяснять.

Губы Анжелы были жирно обведены карандашом и поверх карандаша покрашены яркой помадой. Она выглядела нелепо и смешно с таким количеством краски на лице, но ребята нашли ее симпатичной, раз посадили в машину. Может, потому что у нее стройная фигура. На ней были какие-то лакированные сапоги с золотой пряжкой, на высоченном каблуке, узкие темные штаны. Ярко-фиолетовый свитер, тоже весь в каменьях под бриллиант. На талии – опять золотой ремень. Анжела вся сверкала в золоте. По нашим понятиям, она выглядела просто нелепо. В Союзе даже костюмы у работников цирка посдержанней. Здесь Анжела проходила, как видно, за первый сорт. По-русски говорила из рук вон плохо.

– Я была десять, когда мы приехали в Америку, – говорит она, по-видимому, дословно переводя с английского.[49]

Они о чем-то говорят, перескакивая с русского на английский и с английского на русский. Меня удивляют такие фразы Анжелы:

– Она повесила трубку, прямо на мое лицо! – я узнавала снова дословный перевод.

Или такая фраза:

– Зачем я буду звонить этому Диму? (вместо: этому Диме). Этому Али-ку, этому Роби-ку, этому Диму. Действительно, нелогично: Али-ку, Роби-ку и вдруг, Ди-ме. Она права.

В ответ на вопрос, чем она занимается, Анжела ответила, хлопнув ресничками.

– Я кончила на буккипинг.[50]

– Что-о??? – заржал Алик. – Ты, в самом деле, кончила?! На буккипинг?!

– А что? Что здесь такого невероятного? It’s a common job![51] – удивилась Анжела. – Чехго ты ржешь! Шо ты пудришь мне мозгхи?!

– Ох, уж эти русские! – говорит Алик. – У моего друга мамаша, знаешь, что она говорит? «Я имею карточку, а мой бойфренд ходит на мою карточку»!

Алик и Робик громко засмеялись.

– Шо ты пудришь мне мозхги?! – говорит немного сбитая с толку Анжела.

– Я ее спрашиваю: «Серьезно? Он ходит на твою карточку?!» А еще, хотите услышать еще? Моя бабуся заявляет: «Мой внук кончил на компьютер!»

– А моя сестра, хе-хе – в совершенстве владеет языком! – говорит Робик.

Снова смех и Робик продолжает.

– А мой папаша, когда едет со мной в машине, читает мне сайн: «Драйв сру!»[52]

Алик и Робик дружно гогочут, а потом начинают так же дружно и громко считать для забавы: «Уан-ту-сри-и! Уан-ту-сри-и!»

Затем Анжела объявляет, что она хочет есть и что, пока ее не накормят, она танцевать не в состоянии. В дайнере, она заказала суп, салат, аппетайзер[53], самый дорогой обед, который был в меню, чай, кофе, сок, вино, десерт и несколько песен по настольному радио. С виду, такая хрупкая девочка.

– Что ты будешь? – спросил Алик меня.

– Чашку чая.

– И все?!

– Все.

– Слышь, мужик? Выгодная девица нам позвонила. С тобой хорошо аут[54] ходить.

Я улыбаюсь из вежливости. Я жду не дождусь, когда меня наконец отвезут домой. Не нужен мне их обед, не нужна их дискотека.

Анжела делает по пол-укуса от каждого заказанного ею блюда и оставляет. Так понадкусав все, что она заказала, она говорит, что теперь, можно ехать танцевать.

Не успели мы выйти из дайнера, как Анжела, ахнув у ближайшей витрины все еще открытого, несмотря на поздний час, магазина, говорит, что ей так нравится норковая шубка, выставленная в окне, что она просто не в состоянии двинуться с этого места!

– Ты че, мать! – говорит ей Алик. Ты хоть пожалей бедного Робика, проси че-нибудь полегче.

– Вот он любит парить мне мозхги! Ах, ну хорошо! – говорит Анжела, – можно, конечно, вместо фер коут взять свэтэр.[55] Пусть хоть свэтэр сделает лифт моему настроению.[56] А то, я вэри апсет, что не могу гет вэ шубка.[57]

Ничего себе, девочка без комплексов! Сразу видно, она приехала, «когда была десять». Никогда в своей жизни я бы не увидела в Союзе такой бестактности. Встречаясь с Гариком столько времени, я никогда бы не стала у него цыганить даже булавку. А тут – шубка ей приглянулась. Интересно, сколько она с Робиком уже встречается, что ведет себя так бесцеремонно?

Самое удивительное, что Робик, действительно, ей этот свитер покупает, несмотря на то что Анжела так вызывающе бестактна. Она тычет в самый дорогой свитер, за триста долларов. Свитер – за триста долларов! Это же надо еще такой дорогой найти! У ребят, кажется, проблемы с деньгами. Робик с Аликом шепчутся, достают что-то из своих кошельков, предлагают кредитные карты. Наконец проблема решена, свитер куплен, и мы едем в дискотеку.

– Лэтс гоу[58] в таулет, я его одену, – говорит Анжела.

В туалете, я спрашиваю Анжелу:

– Сколько ты уже с ним встречаешься?

– Шо ты паришь себе мозхги?! Ты хочешь знать, как долхго я с ним встречаюсь? – смеется Анжела. – Первый дэйт[59] сегодня.

– Первый дэйт?! – выпадаю я. – А что, он тебе, действительно, нравится?

– С чего ты взяла? – спрашивает она.

– Ну ты себя с ним так по-свойски ведешь.

– Что значит по-свойски? Похгуляем сехгодня ночью, завтра он меня больше не увидит.

– То есть как? Ты не собираешься с ним больше встречаться?

– Н-е-ет… – смеется она.

– Что ж ты заставила его столько денег на себя потратить?

– А почему нет?

– Тебе не стыдно? Не жалко его?

– Че-ехго?! Мужиков жалеть?! Не парь мне мозхги! Их надо юзать[60] – и все! Когда они нас юзают и бросают, им можно? Почему я не могу их поюзать? Пусть и им мало не покажется.

* * *

У входа в дискотеку стояла огромная толпа молодежи. Зачем-то нас заставляли стоять на морозе, чтоб заслужить вход внутрь, несмотря на то что вход стоил к тому же денег. Пили пиво. Курили косяки. Опять пили пиво. Опять курили марихуану.

– Как же ты повезешь нас домой? После такого количества наркотиков, смешанных с алкоголем… Ты же нас всех убьешь! – говорю я Алику.

Но меня никто не слушает. Все веселятся и не хотят думать о том, что будет, когда мы поедем обратно. Пришлось заткнуться. Все равно никто не слышит.

Я стою, глядя, как молодежь танцует, и удивляюсь: так долго я мечтала потанцевать в дискотеке и вот, попав сюда, стою скучная, не хочу танцевать. Смотрю на всех вокруг и чувствую себя аутсайдером. С Гариком у меня вырастают крылья, я хочу танцевать, но Гарик не везет меня в дискотеку. Эти парни, привезли меня сюда, но с ними мне не хочется танцевать. Смурная я, конечно. Мне никак не угодишь.

* * *

В четыре часа утра, когда меня высадили наконец возле моего дома, я поняла, с какой силой я ждала, чтобы Гарик приехал, ждал меня, сидя в машине, у моего дома, волновался. Локаторы моего организма разом охватили все машины, запаркованные вокруг дома. Все они были холодны и пусты: Гарика в них не было. Вдруг в одной из машин мелькнуло до боли родное бородатое лицо. Сердце мое со свистом полетело вниз. Сейчас обниму его и, будь, что будет. Через мгновенье, по мере моего движения вперед, тень на стекле уже нарисовала другой узор, и я поняла, что мне показалось. Никого не было, вся улица была мертвенно пуста. Я вспомнила те счастливые ночи, когда мы возвращались с ним откуда-нибудь и он парковался порой вот прямо здесь, у самого дома, порой вон там, через дорогу. Сейчас его нигде не было.

У лифта тускло горели вестибюльные лампы. В их свете мои руки казались синими, как у мертвеца. Было тихо. Лифт подъехал, и звук захлопнувшейся за мной двери прозвучал гулко, почти могильно. Выйдя на шестом этаже, еще не увидев ничего, я мгновенно вобрала в себя пустоту лестничной площадки. Гарик не сидел на лестнице, дожидаясь меня. По барабану ему я.

* * *

Проснувшись утром, я обнаружила, что мои ткани, облитые ядом, разъело за ночь так, что видны уже кости. Я лежала – скелет – в месиве своего сгоревшего тела, во многих местах уже просто в груде пепла. Мне хотелось встать, но боль разрушенного тела не позволяла – мое тело распалось.

Наконец я совсем проснулась. Я вскочила с постели – было невыносимо больно лежать не двигаясь. Только после этого поняла, оглядев комнату, что проснулась. Я прошла в ванную, машинально посмотрелась в зеркало, машинально помыла руки. Внутри меня продолжала разъедать какая-то жгучая смесь. Снова вернулась в комнату. Посмотрела на радио. На телефон. На книги… Спасения нигде не было видно. Спасения не было! А внутри все жгло, разъедало, выедало. Я упала в постель и закрыла глаза… Но боль не уменьшалась. Не плакалось.

Снова встала. Включила музыку. Вмиг почувствовала, как разрядился воздух. Не то что бы стало легче, но как-то по-другому плохо, а это уже облегченье. Лежу, смотрю в пустоту и почти вижу, как несколько минут назад вошедшая в мою комнату из живого мира музыка пропитывается болью. Она тяжелеет, она становится невыносимой. Это уже боль потоком струится из коробки радио в мою и без того больную комнату… выключила. Наступившая тишина в первую минуту показалась мне облегчением, незначительным, но хоть так. Однако проходили минуты, и тишина пропитывалась болью с такой же быстротой, как губка пропитывается водой, в которую ее погрузили. Тишина тяжелела, наливаясь болью, которая уже сочилась изо всех ее пор.

Что мне делать?!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

* * *

В семь часов вечера в дверь позвонили.

На пороге стоял Гарик с дипломатом в одной руке и со свертком в другой. Мгновенно я отметила про себя, что Гарик все эти дни не страдал, как я, а спокойно ходил на работу. Вот и сейчас, он только что вернулся с работы, ни на одну минуту не раньше своего обычного времени.

– Что тебе нужно? – холодно спросила я.

– Ты не пригласишь меня войти? – улыбается Гарик.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Малыш, прости меня. Я был не прав. Пожалуйста, дай я войду.

– Простить тебя? А я на тебя и не злюсь. Как будто ты виноват, что не смог полюбить меня.

– Я привез тебе подарок, – говорит Гарик. – Вот.

Он протягивает мне коробку из ювелирного магазина. Я открываю, достаю какую-то хиленькую золотую цепочку с каким-то хиленьким кулоном. Максимум – сто долларов. Робик, который видит бесцеремонную Анжелу в первый раз в жизни, покупает ей подарок за триста долларов. А Гарик… Смотрю, улыбаюсь. Затем кладу все это обратно в коробку и возвращаю Гарику.

– Ты не примешь у меня этот подарок? – спрашивает Гарик.

Я подхожу к окну на кухне. На мне какие-то помятые старые джинсы, какая-то старенькая кофточка, я выгляжу совсем нетоварно, по-домашнему, но это сейчас неважно. Поизучав узор засохшей краски на подоконнике, я снова поворачиваюсь к Гарику и, опершись на подоконник, улыбаюсь.

– Я упрекнула тебя, что ты не даришь мне подарков, и ты принес мне подарок… – говорю я.

– Что же в этом плохого? Ну, не догадливый я. Ты мне подсказала. Главное, что я делаю то, что ты хочешь.

– По подсказке…

– Ну хоть и по подсказке…

– Как ты думаешь, что мне нужно? Золотая цепочка? Или еще какая-нибудь мишура?

– Я знаю. Тебе нужно внимание.

– А по подсказке?

– Малыш, ну прости меня. Впредь я буду очень внимательным. Я обещаю.

Я смотрю на Гарика и улыбаюсь. Улыбаюсь я, потому что уже знаю, как я протестирую его. Раз и навсегда отсею сомнения: действительно ли он такой «лоховатый», каким притворяется, или он просто пудрит мне мозги.

– Я дам тебе шанс добиться моего прощения. Только это не будет так просто, как покупка безделушки, после того как я об этом упомянула. Подарки дороги тогда, когда это твоя инициатива, а не тогда, когда я их выцыганила. Но раз уж ты довел до того, чтобы я просила, я попрошу так много, что человек, который не любит меня, вряд ли это сделает для меня.

– Что же ты попросишь? – смеется Гарик.

– Купи мне весь ювелирный магазин, – я смотрю на Гарика, стараясь увидеть его реакцию. – Тогда, я поверю тебе, что ты меня любишь и что все, что было до сих пор негативного, было случайностью.

Гарик стоит, как приговоренный, и, похоже, не знает, как реагировать.

– Я вполне серьезно говорю. Купишь весь магазин – прощу тебя. А не купишь, значит, такова твоя любовь.

– Ювелирный магазин… Ты знаешь, сколько это может стоить? Там каждая вещь по нескольку тысяч. Малыш, дай мне что-нибудь более реальное, пожалей меня.

– Я тебя уже пожалела – когда встретила, на свою голову… Хорошо, пожалею тебя опять. Можешь купить мне цветочный магазин вместо ювелирного. А то еще решишь, что хочу нажиться на тебе. Сколько это может стоить?

– Малыш, ты не можешь говорить, что это серьезно!

– Это почему же нет? А как же я буду знать, случайность или закономерность то, что было? Поехали, заедем в какой-нибудь цветочный магазин и спросим, сколько будет стоить, если купить все цветы, которые есть в магазине. Если это стоит слишком дешево, то это не тест.

– Сколько же, не слишком дешево? – смеется Гарик.

– Тысяч десять… не меньше.

– Да ты с ума сошла. Ты когда-нибудь такие деньги в руках держала?

– Не держала. Но ты-то держал. Ты каждый день деньги зарабатывать ездишь. Вот купи своей возлюбленной, как в песне, «миллион алых роз». Что, тебе денег жалко?

– Ты просто-напросто сумасшедшая. С кем я связался!

– Если ты будешь долго раздумывать, эта цифра превратится в пятнадцать тысяч. Тогда не плачь, что я поставила тебе нереальное условие, что это чересчур дорого…

– А десять тысяч – не дорого.

– Дорого, в этом и весь смысл. Но десять тысяч-то у тебя есть. Потом не говори мне, что у тебя нет пятнадцати тысяч, так как у тебя был шанс.

– У меня сейчас только открылся бизнес, у меня столько долгов. Для меня эти десять тысяч сейчас…

– Та-ак, рассуждаешь… Значит, уже одиннадцать тысяч. Через минуту будет двенадцать.

– Черт с тобой! Поехали, куплю тебе «миллион алых роз».

* * *

Сложно в Бруклине найти цветочный магазин, в котором цветов больше чем на несколько тысяч долларов. Все маленькие лавки. Однако, кто ищет, тот всегда найдет. Наконец мы находим лавку, где нам готовы продать все содержимое магазина за восемь тысяч долларов. Я не очень довольна, тем, что эта цена на две тысячи меньше, чем я бы хотела, но у меня нет выхода. Я вижу, что дороже не будет нигде.

– Хорошо, говорю я, – покупай.

– Малыш, давай лучше я тебе отдам эти деньги, – говорит Гарик.

– Если я заберу деньги, получится, что ты купил прощенье деньгами. А так ты купишь прощенье цветами. Понимаешь разницу?

– Ох, боже мой, кого я полюбил… Но у меня нет с собой столько денег, – говорит Гарик.

– Хорошо. Приедешь завтра с деньгами. Я подожду.

– А сегодня, ты меня не пустишь к себе?

– Сегодня ты поедешь домой.

– Ты жестокая…

Я улыбаюсь.

* * *

– Безумие, безумие… – говорит Гарик, пересчитывая у прилавка цветочного магазина восемь тысяч долларов наличными.

Я смотрю, как Гарик тасует колоду со стодолларовыми купюрами, и мое окоченевшее сердце согревается. Неужели заплатит? Неужели любит?

Все-таки это слишком большие деньги, чтобы заплатить лишь для того, чтобы проводить со мной время просто от делать нечего. Если заплатит, значит, все в порядке.

Все во мне дрожит от сомнения: заплатит или нет.

Вполне возможно, Гарик разыгрывает спектакль, делает вид, что уступает мне, рассчитывая на то, что я не дам ему выбросить столько денег на ветер, что в последний момент я сама остановлю его, лишь убедившись, что он готов заплатить.

– Я не остановлю тебя, – предупреждаю я. – Ты должен выбросить эти деньги, чтобы я заново поверила тебе. Так что, думай. У тебя еще есть шанс сохранить свои деньги.

– Но потерять тебя… – говорит он.

– Или вернуть меня, но потерять деньги. Выбирай.

– Безумная моя! С кем я связался, кого я полюбил…

– Ага-ага-а…

– Загружайте цветы в грузовик, – говорит Гарик.

При всем при этом неисправимый Гарик умудряется выторговать у них теперь все за семь тысяч вместо восьми и доставку бесплатно. Я думаю, когда я умру, он тоже, вместо того чтобы плакать, будет выторговывать цену пониже на гроб и другие там расходы. Это – с кем я связалась, это – кого я полюбила!

Магазин цветов был перевезен в мою квартиру на Кингсхайвей. Вот это было зрелище! Никогда больше в своей жизни я ничего похожего не видела. Магазин прислал цветы вместе с ведрами, с горшками, какими-то еще причудливыми сосудами. Такие щедрые букеты, такое их обилие. Это был несказанный восторг. Гарик меня любил, можно было не сомневаться. Иначе, разве он выбросил бы на эти цветы семь тысяч долларов?

Глава девятая

Январь – февраль 1988 г.

При Нью-Йоркском университете существуют всякие несколько-дневные или несколько-недельные тематические семинары. Один такой двухдневный семинар я осмелилась посетить. Тема: «Что блокирует руку писателя? Как раскрепостить свой творческий потенциал?»

Они подкупили меня тем, что точь-в-точь описали мою главную проблему.

«Ты садишься за стол, и тебя гипнотизирует точка на подоконнике? – писали в рекламной брошюре. – У тебя гигантские замыслы, залежи творческой энергии, но, стоит тебе сесть за стол и взглянуть на чистый лист бумаги, как тебя словно заклинивает, ты не можешь написать ни слова. Весь дар речи куда-то исчезает, и ты мучаешься часами, прежде чем что-то выдавишь из себя».

Это моя проблема давно. Изнурительное состояние.

За два дня семинара – пятьсот долларов. Ух, ничего ж себе! Однако тема была уж слишком наболевшей и, подсчитав, что это всего лишь пять дней моей интенсивной работы в ресторане, я решила рискнуть.

Много я посещала разных уроков, разных семинаров и курсов в Нью-Йорке. Если не считать Моисея, этот курс оказался самым важным. Он оказал влияние на всю мою последующую творческую жизнь. Это было, как в сказке: превращение. Всего лишь навсего двухдневный курс, а действительно «раскрепостил», действительно устранил так называемый writers block.[61] Оказывается, и так бывает.

Если сжать все, что растянули на этом семинаре на два дня в одну суть, то достаточно было бы и пятнадцати минут. Просто им, как видно, совестно было бы брать за 15-минутный курс 500 долларов, вот они и растянули его на два дня, со всякими там завтраками, минутками общения и т. д. Реально же мучающегося тем, что ему не пишется автора, можно расколдовать даже за пять-десять минут. Блок можно снять раз и навсегда, и основательно, просто-напросто объяснив, в чем его причина. Как только ты понял, в чем была причина, что блокировало тебя, – блок, считай, побежден.

Итак, в чем же причина? Почему при виде пустого листа бумаги меня заклинивает? Почему у такой словоохотливой, как я, слова нейдут? Что мешает мне писать и работать продуктивно?

Ответ проще пареной репы. Мне мешает страх!

Садясь за стол, я так боюсь, что напишу не так хорошо, как хотелось бы, а переписывать снова и снова очень не хочется, что из-за страха написать плохо, написать не так, блокируется способность писать вообще. Итак, первое, нужно понять, что это именно страх меня парализует. Написать-то я могу, да боюсь, что плохо напишу!

Как избавиться от страха?

Последовать совету опытного педагога и писать по следующей системе. Садясь за стол, не ставить себе цель написать хорошо, а ставить цель – просто написать, как можешь. Как говорят часто психологи: «Говорите первое, что придет на ум! Не бойтесь сделать ошибку». Писать все, что «на ум придет», не заботясь о качестве! Писать, писать, писать… все, что взбредет! Абсолютно не думать о качестве! Абсолютно не думать о качестве! Как только вы задумались о качестве, вы заблокировали дорогу словам! Страх стал поперек дороги. Выбросите мысли о том, насколько хорошо вы пишите! Просто пишите. Это первый этап.

После того как вы выдали весь свой поток сознания до последней капли, без всяких сдерживающих его тормозов, можно, перечитывая, начать править. Здесь вы уже сможете убрать все лишнее, исправить все корявости… Словом, обработать, отшлифовать. Только так. Главное, что в первом потоке суть выйдет.

Шаг первый: выдать все без страха. Шаг второй: очистить от всей трухи и вытащить зерно.

Вначале я не сразу могла приспособиться к этой методике. Все мне казалось, что я зря время трачу, выписывая всякую чушь. Потом лишь стало ясно, что чушь – это и есть основа. Потом ее редактируешь, и она приобретает вид. Зато потом так наловчилась, что в дальнейшем всю жизнь пользуюсь этим методом.

Главное было осознать, что это страх – написать плохо – так парализует творческую работу. Молодцы американцы! Опытные. Снимаю шляпу.

Вот что удивительно: устранение писательского блока здорово напоминает лечение импотенции у мужчин. И в первом и во втором случае блокирует страх. Как удивительно! Раскрепостив свой собственный страх, а главное, осознав его силу над собой, мы можем так много изменить!

* * *

Равномерный, глухо отстукивающий, таинственный ритм восточного барабана. Чуть поодаль флейта, медленно извиваясь, вкручивается, как змея. Дымятся ароматные курения…

Дворец арабского шейха. Величественные колонны. Факелы с огнем. Молодая конкюбанка[62] извивается в танце в такт барабанному ритму, демонстрирует Великому Господину чудесную гибкость своего тела. Она медленно выгибается, запрокинув назад голову, постепенно доставая лбом мраморного пола. Вот конкюбанка почти сложила себя вдвое, вот опустилась, извиваясь, на пол, вот, опершись о пол рукой и приняв величавую позу, наполувесу, мелко-мелко затрясла бедрами. Дымятся ароматные курения. Покуривая свой кальян, Господин слушает медленный ритм барабана, колдующего в паре с гибкой тягучей флейтой, смотрит на подвижные, гибкие бедра своей танцовщицы, на игру мышц ее подвижного живота, на извивающиеся руки. Огонь пылает в факелах. Барабан продолжает колдовать. Все в огромном дворце спят. А Великий Господин развлекается посреди ночи.

Так проводим ночи мы с Гариком. К тому времени, как он приезжает с работы, я заканчиваю свои танцевальные уроки, и он застает уже уходящих моих учениц. После того как они уходят, я, оставаясь все еще в танцевальном трико, показываю ему свои композиции под музыку. Большой Дворец – это шестиэтажный дом на углу Кингсхайвей и 24-й стрит, где я снимаю теперь квартиру. Конкюбанка – это я. Великий Господин – Гарик. Ароматные курения я купила в восточном магазине. Факелы с огнем – это свечи в золоченых подсвечниках. Высокие величественные колонны, мраморный пол и многое другое дорисовывает мое воображение.

* * *

В окна стучат крупные капли дождя. Мерно накрапывающий дождь звучит, как заунывная осенняя музыка.

Порывы ветра пытаются порой ворваться в окно с такой силой, что оконное стекло начинает дребезжать в раме. Еще только четыре часа дня, а так темно на улице, что в кухне пришлось включить свет.

Я уже полчаса, как дома, принесла продукты. Обычно, проводив Гарика с утра, я делаю зарядку, потом несколько часов пишу. В три часа дня я начинаю уже готовиться к вечерней встрече с ним. Прибираю в комнатах, иду за покупками, готовлю.

Приняв горячий душ, чтоб согреться после мокрой промозглой улицы, я стою в махровом халате на кухне. На столе разложены вымытые овощи и мясо, я нарезаю их, складываю в глиняный горшочек. На плите в белой поблескивающей под кухонной лампой кастрюльке кипит вода, которую я поставила для соуса. Я ставлю глиняный горшочек, в котором уложены мясо и картошка, в духовку. Пока они запекаются, работаю над соусом: вливаю в кастрюльку с водой томатный сок, нарезанные кружками, помидоры, баклажаны, добавляю мелко нарезанную зелень петрушки, укропа, специи из баночек. Этот соус я впоследствии волью в глиняный горшочек, и у меня получится шикарный ароматный суп «Баш-Баш» по-кавказски.

Чтобы я могла есть пищу, она должна быть, во-первых, только что приготовлена, во-вторых, приготовлена из свежих, натуральных продуктов, в-третьих, это должно быть очень вкусно. Полуфабрикаты, яичница, грубые бутерброды с сырами, колбасы – все это не для меня, тем более, не для обеда с любимым.

Поблескивает и постукивает посуда у меня под руками, за окном уже льется проливной дождь, в доме горит яркий свет, булькает и дымится на плите обед, и я чувствую, что наконец поймала и держу в руках счастье, за которым я шла всю жизнь, как за радугой.

Может быть, великие романы, место в истории своей страны, в ее литературе, признание людей… может быть, это все придуманное? А истинное призвание мое – это вот так ждать его с работы каждый день, каждый день сочинять для него новые блюда, готовить, старательно нарезая каждую морковочку, стирать ему рубашки, рожать от него детей… Может быть, это современное общество промыло мне мозги, и я забыла, в чем состоит на самом деле настоящее счастье? Не то счастье, которое общественные нормы внушили мне хотеть, а то счастье, желание которого Богом встроено в мою женскую сущность.

Быть его женой, его любовницей, его музой, его прачкой, его лекарем, его поваром, его коллегой и его рабой, бесконечно, до гробовой доски преданной своему хозяину. Может быть, именно это и есть – счастье?

Как видно, отведенная женщине на протяжении многих веков роль здорово сказалась на моей генетической программе. Рядом с Гариком я остро чувствую себя женщиной, а почувствовав себя женщиной, мне уже совсем не хочется сидеть на троне и царствовать. Мне хочется посадить Его на трон и быть его второстепенной частью. Мудрая, видно, книга – Библия: в ней не зря сказано, что Бог сотворил мужчину, а женщину уже вылепил из его ребра.

Думая все это, я машинально продолжаю свою работу. Одновременно, в глубине души я знаю, что в реальности не решусь даже на такую малость, как родить от него ребенка, или бросить ради него, если бы он попросил меня, писать.

Застелив чистую скатерть, я достаю из шкафа соответствующую ей посуду – ведь сервировка должна соответствовать тем блюдам, которые будут подаваться на стол. Так, например, для китайских блюд я достаю ярко-малиновую скатерть с тонкими золотыми иероглифами, китайские пиалы с цветочками по бокам и палочки.

Когда я готовлю из креветок, скатерть белая, шелковая, свечи в серебряных подсвечниках. Я включаю Шопена, а Гарика прошу привезти к обеду бутылку белого вина. Мы в этот вечер – аристократы.

Для русского обеда: борща или жаркого я стелю клетчатую, красно-белую льняную скатерть. Веточка ели в стакане с водой напоминает, что мы в России. В русской деревне. Черный хлеб лежит, завернутый в льняное расшитое полотенце, в плетеной корзине. Борщ должен и подаваться в деревянных мисках, с деревянными расписными ложками. Гарик – простой деревенский мужик, воротится под вечер с работы, а я – деревенская баба в уютной широкой юбке, буду встречать его и кормить. Накормив своего мужика, я сниму с его ног портянки и постелю ему на печи, а он грубой рукой будет лезть мне под юбку.

На самом деле, конечно, все это, кроме русских блюд, черного хлеба и веточки ели, фантазия. Такая малость, как сочетание нескольких штрихов, делает фантазию возможной, а фантазия украшает нашу жизнь.

Все готово, прикрыто крышками, а сверху укутано кухонными полотенцами, чтобы сохранить тепло до того, как часы покажут семь. В семь часов я переодеваюсь, привожу себя в порядок и сажусь у стола, прислушиваясь к звукам и ожидая его. Некоторое время я сижу в ожидании, если трафик,[63] как, например сегодня, из-за дождя, задерживает Гарика.

Наконец раздаются звуки шагов и стук в дверь. Я вскакиваю и бегу ему навстречу. Он входит, внося с собой свежесть улицы, улыбаясь, принимая меня в свои объятия, втягивает носом запах вкусного, стоящий по всей квартире, и с выражением заинтересованности на лице, как именинник, ожидающий раскрытия своих подарков, идет на кухню.

В кухне он снова целует меня. Каким-то необъяснимым чутьем почувствовав холодную машинальность его поцелуя, я открываю глаза и вижу, что Гарик смотрит куда-то в сторону. Я отстранилась от него. Не отрывая взгляда от места, куда он только что смотрел, Гарик наклоняется и поднимает с полу случайно раздавленную виноградинку.

– Скользко, полететь можно, – поясняет он, виновато улыбаясь, и выбрасывает ее в мусор.

Я ничего не могу с собой поделать: настроение мгновенно сникло. Конечно, я не подаю виду, сижу с ним, разговариваю, как ни в чем не бывало.

«Положим, – думаю я про себя, внешне продолжая непринужденную беседу с Гариком, – это мелочь. Он заметил раздавленную виноградинку на полу, и она отвлекла его от поцелуя. Что ж, бывает. Но сам факт, что во время поцелуя он заметил эту виноградинку, разве не говорит о многом? Когда ты увлечен, охвачен эмоциями, вряд ли ты заметишь такую малость. Зато, когда ты скучаешь, например, сидя в вагоне сабвея, праздное внимание охватывает все царапинки на дверях, все пятна, все соринки на полу».

Может быть, я чересчур придирчива. Другой на моем месте и внимания не обратил бы. Мы целый день не виделись, а он, похоже, не скучал. Он спокойно помыл руки и теперь вот сидит, спокойно ест. Человек, скучавший по тебе, так себя не ведет…

Невольно вспомнила наши поцелуи в машине, когда мы стоим на красный свет: он неизменно прерывает поцелуй и поворачивает к дороге голову, секунда в секунду, когда желтый свет перегорает в зеленый. Как можно с такой точностью угадывать, когда загорается зеленый свет? Гарик объясняет это чувством ответственности на дороге. А здесь, в доме, тоже чувство ответственности? Тоже. Он заботится, чтобы я не упала.

* * *

– В Америке все девушки умеют водить автомобиль, – говорит Гарик. – Ты у меня тоже должна уметь водить.

Я не против, если Гарику так хочется. Взяла десять уроков в школе вождения. Сдала на права. Несмотря на то что я получила права, водить совсем не умею. Когда Гарик приезжает вечером с работы, он везет меня на какой-то пустырь и там сажает за руль.

– Я сделаю аварию![64] – кричу я.

– Не сделаешь. Не бойся, – спокойно говорит Гарик.

– Я с тобой.

– Ой… – приговариваю я. – Ой.

– Все хорошо. Ты отлично едешь. Мягонько, сейчас притормозили… Включили левую мигалочку… Сейчас будем делать левый поворот.

Сердце мое бьется сильно. Мне ужасно интересно и ужасно страшно одновременно.

– Ну, как я вожу?

– Прекрасно. Прекрасно водишь, – улыбается Гарик.

* * *

Ночевали у него. Проводив его на работу, возвращаюсь в комнаты. Тяжелая связка ключей доверена мне, я вешаю ее на крючок в прихожей. Я одна в огромном колдовски чарующем замке. Я одна, наедине с его вещами, нагая, незащищенная под мощными струями ласк, исходящими от мохнатого карпета, шероховатых потолков. И от этой интимности в первую минуту, с непривычки быть наедине с его терпким дремучим миром у меня немеют колени.

Камень и бронза со стен грубо, по-мужски ласкают мое теплое ото сна тело. Мазки неотесанные, грубые, и в этой крупности и неотесанности узнается собственный стиль Гарика.

От соприкосновения моей теплой кожи с холодной плотной кожей мускулистого дивана легкий бисер холодка проходит по моему животу. Мудрое, седое серое кресло равнодушно смотрит на меня, похабно развалившуюся перед широким, коренастым телевизором, мерцающим приглушенными огнями страсти, подавляемыми темной шероховатостью бесконечно угрюмого и крепкого мужского мира.

* * *

5 января 1988 г.

Слухи ходят, что дороги открылись. Что теперь не только артисты или выдающиеся люди, но каждый может поехать в Союз и вернуться обратно.

Я хоть и слышу об этом, как-то не очень верю. Вы бы поверили, если бы вам сказали, что с сегодняшнего дня вы сможете, если спрыгнете с крыши небоскреба, полететь по небу и спокойно приземлиться, когда захотите? Трудно в это поверить, даже если миллион человек вам скажут, что это теперь возможно.

Кроме того, я теперь в другом положении. У меня появился Гарик. Он – это чуть ли не вся моя жизнь. Я не могу навещать Гарика, как я бы навещала родителей, раза два в году. Он найдет себе другую. Взять Гарика с собой – нереально: он Союз ненавидит. Он сказал твердо, что никогда в Союз не поедет.

Гарика я не брошу. Ни ради чего. Да и Союз этот уже представляется мне чем-то далеким, полуреальным. Если бы я сейчас осталась одна, я бы поехала. Гарик это реальный человек, я держусь за него. Союз – это что-то непонятное, деперсонализированное. Как бросишь конкретного любимого мужчину ради любимой страны, которая уже кажется нереальной далекой мечтой? Как бросишь Гарика ради Союза?

Судьба этому Союзу остаться для меня вечной недосягаемой Мечтой…

* * *

10 января 1988 г.

Неужели и впрямь, дороги открылись? Я смогу сегодня наверняка убедиться в этом: мы с Гариком едем в аэропорт встречать Машу. Она едет к нам, в Нью-Йорк, в гости из Москвы. Каково?!

В Нью-Йорк в гости из Москвы! Не может быть!!!

– Не могу поверить, что мы Машу увидим! – говорит мама, накрывающая к Машиному приезду стол.

– А вы поверьте, – говорит ей Гарик. – У наших знакомых из Хмельницкого уже два раза гости из Союза побывали. Вначале я тоже не верил. Они приехали и уехали. Это не блеф. Действительно, сейчас свободно.

– Да-а?! – выдыхает мама. – Тогда, значит, я тоже своих смогу поехать повидать или пригласить сюда?

– Сможете.

– Не может быть! – мама начинает плакать.

В духовке у мамы жарится жирный гусь с яблоками. Столько всего приготовлено к приезду Машеньки. Мама утирает слезы с раскрасневшегося не то от жара духовки, не то от волнения лица и заказывает нам с Гариком прикупить вина и водки по дороге в аэропорт, чтобы, как только встретим Машу, могли сразу привезти ее домой, не задерживаясь из-за покупок.

Бабушка молится у окна: благодарит всемогущего, великодушного Бога. Если Машенька в самом деле приедет, значит, у бабушки есть шанс увидеть вскоре и свою единственную дочь и других родных.

* * *

Действительно, объявили рейс Москва – Нью-Йорк. Огромное количество русскоговорящих эмигрантов в зале прилета аэропорта Кеннеди. Похоже, все действительно, так. Все лица взволнованы. В руках у многих цветы. Вот уже стали выходить первые пассажиры. Возгласы, вопли, крики, плач… Люди обнимаются, по всему видно, встречают друг друга с того света. Мы с Гариком стоим, ожидая. В руках у Гарика тоже цветы. Я нервно подпрыгиваю. Глядя, как люди вокруг встречают своих родных, потерянных на десятилетия, как они бросаются друг другу в объятия, как восторженно кричат, плачут, я сама не могу сдержать слез. Улыбаясь, утираю слезы, стараюсь при этом не попортить свежей косметики, которую наложила в честь Машенькиного приезда.

Вот я заметила высокую фигуру, похожую на Машину. Красивая, эффектная молодая женщина в длинном пальто, с платочком, повязанным вокруг шеи. Неужели это Маша??? Она узнала меня, бросила свои сумки. Время остановилось. На Земле наступила полная тишина. Я обняла ее. Обняв Машу, в ее лице я обняла все то, что обнять невозможно. В ней, в Маше, была сосредоточена вся страна, которую она, сама о том не ведая, привезла в себе. Ее плащ, ее волосы были пропитаны Москвой. Вся она была пропитана теплом моего детства, теплом родных, которые остались там, всем пережитым с нею вместе. От нее пахло теплом моего дома, оставшегося в Нальчике, пятнадцатью с половиной годами моей жизни, которые были неразрывно связаны с ней.

– Машенька!!!

Конечно же, она плачет. Конечно, плачу я. Здесь даже нет надобности скрывать слезы. Справа от нас тоже плачут, обнимаясь. Слева – плачут. Сотни, сотни людей встречают друг друга. Что это? Как в фильмах про войну, когда показывают сцены, как возвращаются солдаты с Великой Отечественной и их встречают родные. В ушах звучит бодрый голос Лещенко, торжественно поющий под победоносный марш оркестра:

Этот день победы

Порохом пропа-а-х,

Это праздник –

Со слезами на глазах…

* * *

Маша почти не изменилась за восемь лет. В 1980 году ей было 24 года, а сейчас, в январе 1988-го, ей уже – 32.

Восемь лет – большой срок. Как была красавица, так ею и осталась. Удивительное происходит превращение. Два часа назад Маша казалась недосягаемой, несказанной, невозможной… состоящей из одних только прекрасных качеств. А теперь мы сидим с ней, как с простым человеком, едим, пьем, говорим. Она – просто обыкновенный человек. Только знакомый с детства.

Почему все эти годы мне казалось, что Маша… Я даже не могу подобрать нужных слов, чтобы передать, как много… что Маша значила для меня.

А она, оказывается, обыкновенный человек. Со своими иллюзиями и заблуждениями. Два часа, как находится в Нью-Йорке, еще совсем ничего о нем не зная, уже твердо знает, что хочет сюда переехать. Как это назвать? Хочет бросить родителей, бросить свою кооперативную квартиру в Москве, работу врача в Институте красоты на проспекте Калинина, для того чтобы приехать в Бруклин, снимать квартиру с тараканами и с утра до ночи пилить ногти в каком-нибудь салоне, чтобы платить рент. В Москве, говорит, нет ни одного нормального мужчины. Она разошлась с мужем, от которого у нее десятилетний сын. Если в Москве (!) нет мужчины для Маши, представляю, что она запоет, когда увидит свой выбор в Нью-Йорке. Говорить Маше, что она хочет совершить ужасную ошибку, бесполезно. Она не слышит.

* * *

Маша привезла нам целую кучу новых кассет с советской эстрадой. Среди них новые песни Пугачевой. Включила и – обалдела. Откуда и каким образом Пугачева знала все точь-в-точь, что именно и когда я переживала. Теперь, она пела:

А я про все на свете с тобою забываю,

А я в Любовь, как в море,

Бросаюсь с головой!

А ты, такой холодный, как айсберг в океане,

И все твои печали

Под темною водой!

Слово в слово про меня! Откуда она так четко все знает?!

* * *

Оля, Сашенька, Гарик и я прогуливаемся по большому универмагу «Мэйсис» в Манхэттене. Проходим отдел парфюмерии, мимо множества шикарных кремов. Мы с Олей брызгаем на свои запястья всевозможные духи, которые нам предлагают попробовать красиво одетые и улыбающиеся представители парфюмерных фирм. Вот проходим мужской отдел. Вот женская верхняя одежда, вот женское нижнее белье…

– Я хочу в туалет, – вдруг говорит Оля.

– Может, потерпишь немного? – говорит Гарик. – Это нужно на первый эта-а-ж спускаться…

– Тогда… тогда вы с Сашей идите, а мы… мне нужно что-то сделать по секрету, – просит Оля, взяв меня за руку.

– По секрету? От нас? – говорит Сашенька, и лицо его вытягивается.

– Да не волнуйся ты, – говорит ему Оля, – это просто герлз ток,[65] ты же не девочка.

– А, ну тогда мы с Сашей поговорим тоже между собой, как мужчины. Правда, Саша? – говорит Гарик.

Довольный таким заявлением Гарика, Сашка кивает головой, и они уходят, договорившись, что вернутся к нам через пятнадцать минут.

Оля сильно волнуется. Она высматривает, действительно ли мужики ушли. Убедившись, что они далеко, она берет меня за руку и тянет за собой.

– Куда мы идем, Олечка? – спрашиваю я.

Оля заговорщически оглядывается вокруг и, притянув меня к себе, гулко шепчет мне на ухо:

– Мне нужно кое-что купить… только так, чтобы папа и Саша не знали.

– Купить? – удивляюсь я – Что же тебе нужно купить?

– Обещаешь мне, что никому не расскажешь? У тебя есть деньги? Чтобы не брать у папы, а то он все поймет. – Олечка так волнуется, что задыхается немного.

– Обещаю, Олечка, не волнуйся, – говорю я ей. – Скажи мне, что тебе нужно купить?

Вместо ответа, она снова берет меня за руку и увлекает дальше за собой.

Я ничего не понимаю.

Наконец Оля останавливается около груды лифчиков нулевого размера и, вынув один из них, вручает его мне.

– Пойдем, ты мне его купишь.

– Лифчик? Тебе? О-о-лечка! Тебе же восемь лет. Какой лифчик? У тебя еще ничего нет.

– Не-е-е-ет… – серьезно говорит Олечка, – я клянусь тебе, просто через одежду не видно. А так, когда у нас урок физкультуры, например, они у меня трясутся, и мне неловко. Все мальчишки на меня смотрят.

– Трясутся? – удивляюсь я, начиная сомневаться, может, и вправду я что-то не заметила.

– Ну хорошо, пойдем, померим в раздевалку.

В раздевалке, худющая восьмилетняя Оля надевает лифчик на плоскую, как у мальчика, грудь и выглядит очень довольной.

– Вот так – другое дело, – говорит она.

– Олечка, у тебя же еще ничего нет. Зачем тебе лифчик? – пытаюсь я убедить ее.

– Нет? Ты считаешь, что у меня ничего нет? – спрашивает Оля, и лицо ее выражает такое страдание, что я тут же осознаю свою ошибку.

– Ну есть, конечно, немного… Хотя, для восьмилетней девочки – у тебя довольно большая, конечно, грудь.

– Да? – говорит Оля, и лицо ее мгновенно светлеет. Она аж подпрыгивает от радости. – А дай я твою потрогаю, можно? – спрашивает она меня.

– У тебя грудь больше, чем у меня… разочарованно заявляет Олечка, потрогав мою грудь с таким выражением на лице, как будто она дотянулась до солнца и потрогала его рукой.

– Но я ведь намного старше…

– А когда мне будет, как тебе, двадцать три года, у меня тоже грудь будет, как у тебя?

– Конечно, – говорю я.

– А это точно? – сомневается Оля.

Что же ей сказать? Гарантии нет, что у нее грудь будет такого же размера, как у меня. Врать бы ей не хотелось. А скажешь «нет» – она расстроится.

– Я уверена, что у тебя будет замечательная грудь, – говорю я Оле, и она, кажется, верит мне.

Мы идем с Олечкой к кассе платить. Она не выпускает из рук свой игрушечный лифчик, такая смешная. Мне приятно, что у нас с Олей есть тайна. Что именно меня, а не свою маму она попросила купить ей этот, заветный для нее, предмет. Что я, а не мама для нее являюсь образцом, на кого следует походить. Значит, все мои усилия не проходят даром, не зря убиты все те часы в ее обществе: между мной и Олей образовалась та связь, которая делает нас друг другу бл изк им и.

Вернувшись к Гарику и Саше, мы с Олей храним нашу тайну.

– Ничего. Все в порядке, – говорим мы и переглядываемся, улыбаясь.

Сашенька и Гарик, похоже, тоже времени зря не теряли. По лицам их я вижу, что у них, кажется, есть своя тайна.

* * *

Сегодня немного поспорили с Гариком. Его возмутило мое заявление о том, что в Америке нет хорошего кино.

– В Америке есть прекрасные режиссеры! – говорит он негодуя.

– Назови, – говорю.

– Милош Форман, например, – говорит Гарик.

– Он – американец?! – смеюсь я.

– Он американский режиссер.

– Ты в самом деле не знаешь? Или притворяешься?

– Это неважно, что он родился в другой стране. Сейчас он работает в Америке. А в Америке все откуда-нибудь приехали.

– Выходит, если я сниму здесь когда-нибудь кино, я американский режиссер?

– Да. Ты же приехала жить в Америку. Теперь ты американка.

– Ну, если я – американка, тогда можешь дальше не продолжать.

* * *

Гарику удалось уговорить меня посмотреть фильм другого «прекрасного американского режиссера» – Вуди Аллена.

– Это один из лучших режиссеров в США сегодня, – говорит Гарик.

– Тоже небось приехал из Польши или Чехословакии? – язвительно говорю я.

– Нет. Вуди Аллен родился и вырос в Америке. Никакого европейского, а тем более социалистического влияния!

– Неужели американец может поставить что-нибудь серьезное?

– Он известный человек. Стыдно не знать Вуди Аллена! Фильм называется «Преступления и преступленьица».

Название напоминает Достоевского: «Преступление и наказание». Действительно, фильм затрагивает ту же тему: человек убил человека. Какова расплата? Теперь вижу, что прекрасный режиссер Вуди Аллен действительно родился в Америке. Такой режиссер мог сформироваться только здесь. Герой фильма убивает свою любовницу, которая, потеряв контроль над своими эмоциями, угрожала (косвенно) разбить его семью и политическую карьеру. Убив ее, он испытывает месяц-другой какие-то угрызения совести, но затем поправляется и продолжает жить, как ни в чем не бывало. Семья целехонька. Карьера идет вверх. Никто ничего не узнал. Убийство преспокойненько сошло ему с рук. Он и по сей день живет где-то среди нас, занимает высокую должность и пользуется всеобщим уважением. Конец фильма.

Вот это да!

Сила искусства – в том, что оно играет колоссальную познавательную и воспитательную роль. Вуди Аллен ведь претендует на настоящее искусство. Он же не ставит глупые боевики. Теперь я буду знать. И вместе со мной еще примерно триста миллионов человек будут знать: можно убить и остаться совершенно безнаказанным.

Мораль сей басни такова: убивайте, господа, если вам кто-то мешает на пути, и не бойтесь ничего. Если чисто сработаете, никто вас не поймает и будете себе жить поживать, добра наживать. А про то, что там Достоевский нагромоздил по поводу невыносимых внутренних мучений, угрызений совести, «не пудрите себе мозхги!» Никаких угрызений таких особенных. Будет такой легкий дискомфортик, первое время. А через пару месяцев все пройдет. Ерунда все это. Главное, что бы вам было хорошо.

Не случайно Достоевский – русский писатель. А Вуди Аллен – американский режиссер. «Преступление и наказание» – это то, как русские воспринимают мир. Или, по крайней мере, вся наша литература и культура нас в таком духе воспитывает с молоком матери. Ведь то, что привито с молоком матери… какую роль играет?! «Преступления и преступленьица» – это американский подход. Во всяком случае, вся американская культура таким цинизмом пропитана. А русский бард сказал: «Я умираю потому, что жить без этой веры не могу!»[66]

Американская культура рисует людей и их души такими, что не хочется жить. Русские, наоборот, рисуют из людей почти святых, какими они в реальности не являются. Далеко не каждый человек мучился бы так, как мучился Раскольников. Я это понимаю. Но Достоевский видит человека именно таким. И это находит во всем мире отклик.

Что лучше – цинично видеть в людях одни пороки или наивно поэтизировать их? Искусство ведь наш главный воспитатель.

Я умираю потому,

что жить без этой веры – не могу!

* * *

– Я тебя так давно не видела! – говорю я, глядя на Таньку, сидящую напротив меня за столом.

Танька улыбается, задорно блестя своими черными глазами.

– Чай будешь?

– Буду. У тебя пепельница есть?

Я ставлю чайник на огонь, ставлю на стол чашки, ложечки, варенье, сахар, чайные пакеты, пепельницу и сажусь за стол.

– Ну, рассказывай! Как живешь? – начинает Танька.

– Живу. Вот, как видишь, все по-старому.

Танька закуривает сигарету.

– Ну что, он тебе еще не сделал предложение?

– Предложение? Ты думаешь, уже пора? – я почему-то очень болезненно реагирую на этот ее вопрос.

Танька стряхивает пепел в пепельницу, затягивается снова и, прищурив глаза, выдыхает дым.

– Я думаю, пора, – продолжает она. – Сколько вы уже с ним встречаетесь?

– Что-то около года…

– Уже – около года?! – восклицает Танька. – Ты что, смеешься? Если бы вам было по девятнадцать-двадцать лет, я бы могла понять. Но ему же тридцать шесть лет! Да и тебе уже двадцать три. О чем вы думаете?

Я молча киваю головой. Танькины слова подожгли меня, как маленькая неосторожно брошенная спичка, стог сена.

– Ну так, чего он ждет? – продолжает Танька.

– Не знаю.

– А ты, чего ждешь?

– А что я, по-твоему, должна делать?

Танька делает круглые глаза, хлопает ресницами, одним ударом указательного пальца стряхивает пепел и, пожимая плечами, кокетливо говорит, этак растягивая слова:

– Ну-у… Я бы ему намекну-у-ла, дала поня-я-ять, мягко, но очень четко; или мы женимся, или гуляй, папаша.

– Под дулом пистолета? Кому такая женитьба нужна?

– А как мы с Майклом поженились? Ты что, не помнишь?

– Помню, как же не помнить. Ты его изнасиловала.

– Что только я ни делала, помнишь? И ревность пыталась в нем пробудить, и так, и этак. Ничего не помогало! В конце концов, я уже отчаялась, думаю, черт с тобой! Говорю: «Или женимся, или расходимся. Все, надоело!» И сработало. Я это все уже на себе прошла. Поверь, это единственный метод.

– Кому же такой метод нужен? Ведь дело не в самой этой бумажке, жена там или не жена, а в том, чтобы ему самому этого хотелось. Чтобы он сам, без принуждения сделал предложение.

– Не жди. Он никогда не сделает, – говорит она. – Как ты не понимаешь, ведь зачем ему это нужно? Так он живет с тобой, в твоем лице он имеет все – женщину, друга, близкого человека, но обязанностей у него никаких нет. Если же он женится, во-первых, он рискует, у него свой бизнес, кажется, да? Значит, вдруг когда-нибудь вы разойдетесь, он должен будет тебе платить алименты. Потом, если он покупает дом один, а потом женится – этот дом уже его. Если же он покупает дом, когда он женат, то неважно, кто там его зарабатывал, в случае развода дом делят пополам.

– Когда любишь человека, ты не думаешь о разводе и о том, что там ему придется платить, если вы вдруг разойдетесь.

– Думаешь, думаешь. – Танька выдыхает дым. – Он мужик себе на уме, я видела его рожу. Это ты у нас живешь в облаках. Поверь мне, если ты его не прижмешь, ничего не будет.

Я не возражаю Таньке вслух, она у нас девочка, живущая слишком сильно на земле, хоть и считает, что это я чересчур в облаках. Достаточно, что я сама точно знаю, – когда любишь человека по-настоящему, ничто не имеет значения, тем более – какие-то алименты в случае возможного развода. Если такие мелочи могут останавливать, то это значит, что чувство не слишком сильно. Но Таньке этого не понять.

– Чего это ты вся так раскисла? Да перестань! Все они, мужики, одинаковы, – говорит она.

Я объясняю ей, что дело здесь не только в женитьбе, что он вообще со мной холоден, что я не уверена, любит ли он меня.

– О-о-о-й! – говорит она. – Ты по ласкам и нежностям себе выбираешь мужа? Ты помнишь моего бой-френда Никиту?

– Помню, конечно.

– Ну ты помнишь, какой он был?

– Помню.

До того как Танька нашла своего Майкла, она собиралась замуж за Сэма, потому что у Сэма был свой бизнес, а трахаться бегала к Никите, потому что Никита в этом смысле был незаменим.

– Ласковее и нежнее мужика трудно на земле сыскать. Я порой и теперь еще его вспоминаю. Тоскую по его ласкам. Но что толку с одних ласк? Работать он не хотел. Работа в такси, видите ли, его унижала. Целый день сюсеньки да поцелуйчики, ни пойти куда-нибудь в ресторан, ни в театр, ни поехать отдохнуть где. И потом, ты перестаешь его уважать, если он целый день лежит, баклуши бьет.

– Ну, а Майкл?

– Майкл, вот то же самое, что твой Гарик. Все мужики, которые делают бабки, – такие. Понимаешь, когда человек занят, когда у него в голове дела, дела, дела, ему не до нежностей.

– Неправда! Как бы я ни была занята, для нежности я всегда время найду.

– Мне тоже раньше так казалось. Меня, думаешь, не мучила холодность Майкла?

– А что, он тоже холоден?

– Ну да. О чем же я тебе говорю? А как пошла работать, как вошла во всю эту рутину, так мне самой уже не до этого. Бывают дни – пожрать некогда. И голода не чувствуешь, когда занят.

– Так для чего же забивать себя так?

– Ну… Это жизнь. Чтобы выжить, нельзя бить баклуши. Что для тебя важнее – поцелуйчики или ощущение надежности, защищенности? Ведь подумай, с таким, как Никита, ты и ребенка родить не можешь. Кто будет платить за госпиталь, докторам? Или будешь рожать дома? Ребенок вырастет, его надо отдать в приличную школу, после школы – колледж… Что ты! Нужны деньги, деньги, деньги! Потом, мало ли что в жизни может случиться! Вдруг ты заболеешь? Охота тебе у самых худших, бесплатных докторов лечиться? Ну, подумай, какой уважающий себя врач лечит по медикейду?

– Моя беда в том, что я просто его полюбила. Плевать я хотела на его деньги, – сказала я, хотя в глубине души меня поразило, что Танька упомянула именно о докторах и хороших школах, именно о том, о чем я сама не раз задумывалась.

– Это тебе так кажется. Здесь дело не в деньгах, а в ощущении надежности, которое дают деньги. Ведь согласись, это ощущение – не последняя деталь, на которой базируется твоя любовь?

– Я слишком хорошо помню это чувство защищенности, которое пришло в мою жизнь с появлением Гарика и которое, если и не сделало мою жизнь счастливой, то, по крайней мере, освободило меня от кошмара: быть брошенной в водоворот жизни, когда вокруг тебя плавают акулы, а ты даже не умеешь плавать. Гарик был для меня, как спасательный круг. Но это никак не связано с тем, делает он деньги или не делает. Это, скорее, его личность в целом.

– Правильно, личность в целом. Но способность делать деньги, вместо того чтобы валяться в постели, – это часть личности.

– Ну ладно, ты мне лучше о себе расскажи. Какие у тебя там новости? – говорю я.

– Поверишь? Вот так крутимся чего-то, вертимся, дни уходят. Даже рассказать тебе нечего. Вообще, я тебе скажу, замужняя жизнь – не такое уж и счастье. Может, тебе и не нужно особо суетиться. Работаем. Устаем. Вечером, пока я доползаю до постели, он уже спит, так устает.

– О, это мне знакомо! – усмехнулась я.

– Но меня это уже не мучает. Я сама устаю так, что мне уже ни до чего.

– Объясни мне, зачем делать свою жизнь такой, когда тебе уже не до чего?

– Ну, а как иначе? Это жизнь. А что делать? Ой! Я же забыла тебе сказать! Мы же в Италию ездили отдыхать! Пять дней, четыре ночи. Это такой тур.

– Прекрасно. Год быть роботом, чтобы потом на пять дней поехать в Италию.

– Ты неисправима, – смеется Танька. – Италия, конечно, сказка! Столько мы там насмотрелись! Отдохнули – здорово! Кстати, должна тебе отметить, на отдыхе – и секс лучше, – многозначительно улыбнувшись, добавила она.

– Послушай! А чай? Я же забыла налить чай! – вдруг вспомнила я. – Во время разговора я автоматически выключила его, а налить забыла!

– Ничего страшного, наливай теперь, – улыбаясь, сказала Танька.

Мы стали пить чай с вареньем. Танька рассказала мне последние новости: о том, как у одной ее знакомой отняли права, потому что та два года назад купила их за пятьсот долларов у русских, которые организовывали производство фальшивых водительских прав. Теперь всю эту шайку накрыли, и бедные люди, которые когда-то купили себе права, тоже пострадали. Еще она рассказала о том, что от другой ее знакомой ушел муж. Та пошла к гадалке, и гадалка ей сказала: «Твоя соперница приворожила твоего мужа. Вот я вижу – на нем колдовские чары. Если ты их снимешь, твой муж к тебе вернется».

– Но для того чтобы снять с него чары, ты должна заплатить мне… денег… – продолжала я, перебив Таню.

– Да-а… откуда ты знаешь? Ты слышала уже эту историю? – удивилась Танька.

– Нет, где я могла ее слышать, я просто знаю приемы этих гадалок. Когда человек в беде, если ему обещают помочь, он и последние деньги отдаст в надежде на помощь. Этим они и пользуются.

– Не знаю, может быть, те, кого ты видела, и аферисты, но у этой я сама была, она мне всю правду сказала.

– Ну, что конкретно она тебе сказала?

– Сказала, что я буду жить долго…

– Та-ак, каждому это приятно слышать, а когда ты сможешь это проверить, будет поздно.

– Сказала, что у меня много конфликтов в жизни, часто с самой собой, и это правда, понимаешь…

– Оно-то правда, может быть, только у какого человека мало проблем в жизни и нет конфликтов с самим собой? Она тебе еще не сказала, что ты очень добрая и из-за доброты своей страдаешь? Ведь каждый человек о себе так думает?

– Ой, ты ни во что не веришь! Ну, а ей-то она помогла! Ведь помогла же! Вернулся к ней муж.

– Значит, он и так, и этак вернулся бы. Просто теперь она будет думать, что это гадалка помогла. Подумай ты, как могут все эти заговариванья и всякая там нечистая сила что-то изменить, если между двумя людьми какой-то конфликт или несовместимость? Здесь лучше эти деньги заплатить психологу, чтобы он помог понять конфликт и устранить его.

– Ни во что ты не веришь! Как хочешь. Я собираюсь сходить к ней. Она, говорят, может сделать, чтоб побольше денег в дом привалило. Надоело, хочу уже поскорей дом купить.

* * *

Пришли с Гариком в кино: русская картина. Постепенно во мне просыпается нормальная жизнь. Вот они – нормальные улицы! Вот сейчас я вижу разницу! Нормальные магазины! Нормальные деревья, нормальные светофоры, нормальные лица… Нормальные люди! Нормальные реакции! Все нормальное! Вот все это – снова! Вот она – гармония, вот – жизнь, вот все – не вывихнутое, на своих местах, бальзамом на душу.

Неужели все это – только привычка?!

Вышла из кинотеатра, с ненавистью смотрела вокруг себя на весь обыденный американский быт. Жажда пробить землю лбом и выйти на другой части Земли – дома. По мере отхода от кинотеатра по расстоянию и по времени, снова чувствую, как будто тесно приложенный к моему носу наркоз начинает действовать. Все ожившее и зазвеневшее начинает глохнуть, деревенеть. Сейчас, совсем скоро, я уже знаю, я снова распадусь на части: моя душа покинет мое тело, память останется, но уснет, мое прошлое будет вроде как со мной, но вместе с тем уж и не со мной, а как-то обособленно от меня, а я буду присутствовать и там, где мое тело, и там, где моя душа, а вместе с тем меня не будет ни здесь, ни там. Ужасный процесс омертвения продолжающего жить организма.

* * *

– Таково было предположение, когда Прометей прибыл в Микены. Запахнутые в свиные шкуры кочевники вышли из лесов зимой 1215 года… Геракл сам видит их в рабочих лагерях и на учебном плацу…

Гарик переворачивает страницу и, не взглянув на меня, продолжает читать.

Я лежу рядом, смотрю на него и думаю о том, что во мне произошла странная перемена. Ведь я отчетливо помню, какой интерес во мне всегда вызывала греческая мифология. Теперь как будто и это меня не интересует больше.

Я не слушаю его. Вместо того чтобы слушать, я смотрю на его мягкие губы, утопающие в массе бороды и усов, движущиеся при чтении (я чувствую их движенье у себя на коже), на мелькающие во влажной мягкости его рта белые зубы, на обтянутую серой футболкой мягкую, массивную, волосатую грудь, на проступающие сквозь ткань мягкой одежды могучие холмы его мышц и чувствую, как тело мое, как зреющий плод, наливается соком любви. Сладостное томленье облаком обволакивает мои бедра, ноги, ступни ног, я почти растворяюсь в этом облаке. Я шире открываю глаза, стараюсь опуститься на землю, вслушиваться в его чтение.

Чем больше он читает, тем больше я чувствую, как тело мое наполняется невыносимым томленьем, жаждой, все затмевающей жаждой. В млеющих кругах я не слышу и не понимаю содержания им читаемого, я только вижу его мягкие губы и тяжелые звериные щеки, двигающиеся при чтении, слушаю тембр его голоса, низкий и в то же время звучный. Мне кажется, если он по какой-то невероятной случайности вдруг прикоснется ко мне, то я вся рассыплюсь, превращусь в пыль.

Гарик неутомимо переворачивает страницу за страницей. Я терпеливо смотрю на него. Я воспитанная девочка: уже знаю, что перебивать его во время какого бы то ни было занятия, ни к чему хорошему не приведет.

– Тебя ничего, кроме любви, не интересует, – с укором сказал он мне однажды.

В самом деле. Почувствовала себя животным. Я не перебиваю его, терпеливо жду, как голодная собачонка, которую много раз уже били за то, что она самовольно пыталась утащить кость, и которая теперь послушно ждет, ерзая на месте и скуля от нетерпения, пока хозяин бросит ей кость сам.

Как голодная собачонка, которая и на задних лапах постоит, и на передних, и спляшет, и хвостом повиляет, и все, что хозяин захочет, сделает, потому что знает, что после этого всего ее ждет вознаграждение, ей бросят наконец ее кость, так и я хожу за Гариком всюду: в музеи, в кино, в рестораны, на прогулки – с одной только мыслью, спрятанной глубоко в подсознании: «Когда же наконец все это кончится, отступит и я смогу наконец нырнуть в него и утолить хоть слегка свою жажду».

Я иду по пустыне, зной и сухой песок, ничего более. Я иду, облизывая сухие губы, по двое, по трое, по четверо суток. Я иду, потому что знаю, где-то на пути мне встретится ручеек, и мне позволено будет пить. Когда же наконец мне дают пить, мои руки дрожат, поднося к губам драгоценный сосуд, я пью медленно, чувствуя на языке каждую каплю. Я боюсь допить все до конца. Но не успеваю я как следует смочить губы, как вода исчезает. Я снова иду день, два, я знаю, что через какой-то промежуток времени мне снова дадут пить. Но опять то, что мне дают, приносит мне лишь тень облегчения, ровно настолько, чтобы дать мне силы идти дальше. Я знаю, где-то там на пути, через длинную-длинную дистанцию, через много-много препятствий, меня ждут опять несколько капель, а может, даже и глоток.

Иногда я не получаю ни глотка чрезмерно долгое время. Тогда, теряя последние силы терпеть и держать себя в руках, я начинаю спотыкаться, валиться с ног, впадать в отчаянье. Нужен хоть глоток, чтобы я могла идти дальше. Мне не всегда удается сосчитать, сколько именно дней или недель подряд мы живем без всякой ласки, без единого прикосновения, если не считать машинальных поцелуев при встрече и при расставании – «привет!», «пока», – но я замечаю чрезмерную затянутость такой ледяной жизни по тому, как организм мой, как засыхающее растение, теряет способность нормально жить, по тому, как тяжело мне вставать по утрам, по тому, как невыносимо тяжелы мне привычные заботы дня, по тому, как, когда он вечером, по обыкновению, после ужина располагается поуютней с книгой, журналом, лепкой, рисованием, с чем угодно, только не со мной, мне неистово хочется бросить его, застрелить его, плакать, разбить холодильник, разломить швабру надвое.

Можно требовать, чтобы человек пошел с тобой посмотреть фильм, который ты хочешь, можно попросить исправить сломавшийся вентилятор, можно требовать, чтобы он, а не я мыл посуду после еды, но нежности – разве можно требовать нежности?! Если человеку не хочется тебя целовать, к тебе прикасаться, что можно в таком случае требовать?

Остается только задать вопрос: почему ему этого не хочется?

* * *

Что же получается? Я, всегда искавшая возвышенного чувства и ставившая во главу угла духовную близость и интеллектуальное начало, я, отвергшая несколько дюжин парней, только потому, что они «в духовном» смысле не тянули или потому, что проявляли ко мне интерес лишь как к привлекательной самке, а не как к человеку, теперь, получив эту самую духовную близость и мужчину, который любит меня именно как человека, вдруг обнаружила совершенно неожиданное.

Оказывается, меня интересуют только одни физические ласки, физический контакт, физическая близость. Не духовная любовь меня интересует, как я все эти годы думала, а физический контакт: телом, кожей, губами, руками, носом, глазами.

Ничего себе, открытие!

И чтобы это понять, мне нужно было потратить годы и нечеловеческие усилия на то, чтобы сначала встретить эту самую духовную любовь, а уж потом осознать, что не она меня интересует. Оказывается, я ничего в самой себе не понимаю!

* * *

Ядавно решила для себя больше не ходить к Моисею. Мысль, которая меня осенила, настолько сильно взволновала меня, что мне непременно нужно было поделиться ею с кем-то умным. Кроме Моисея и Гарика, умных людей я не знала, так что пришлось снова ехать к Моисею за советом, потому что Гарику такое не расскажешь.

* * *

– Кажется, я нашла разгадку тайны, – говорю я Моисею, – я поняла, в чем причина моих проблем с Гариком.

– В чем же причина? – заинтересованно спрашивает Моисей.

– Вас, наверно, удивит это. Мне кажется… Как бы это так выразиться…

– А говорите, как хочется, прямо.

– А что, если я – сексуальный маньяк? – говорю я, почему-то при этом краснея (оказывается, нелегко высказать такое).

– Сексуальный маньяк… – говорит Моисей задумчиво, как обычно он это делает, как бы взвешивая, мои слова.

– Да.

– Как же вы к такому выводу пришли?

– В последнее время я стала замечать, что меня ничего, кроме физической любви, не интересует. Гарик утром уезжает на работу, а я хожу по магазинам, покупая себе наряды, косметику, чтобы ему понравиться. Вечером он смотрит новости, его интересует, что происходит в мире, а я лишь жду, когда он перестанет их смотреть и посмотрит на меня. Я как животное: ни книги меня не интересуют, ни кино, ни дети, ни родители… Как назвать такого человека? Конечно, животное. Мы идем в кинотеатр, он смотрит кино, а я только вся, как от наркотика, балдею от близости и запаха его тела. Кино не доходит до меня, не интересует меня, как я ни пытаюсь свои эмоции скрывать, они выдают сами себя на каждом шагу. Если бы вы только знали, чем полна моя голова сутками напролет…

– Чем же полна ваша голова?

– Сексом. Бесконечно, ненасытно – сексом, поцелуями, объятиями… Мне даже самой стыдно за то, что я такое животное. Я хочу любви, ласки – двадцать четыре часа в сутки. Не надо мне ни завтрака, ни обеда, ни ужина, ни сна, ни интеллектуальной жизни… Ну прямо, в самом деле, это что-то нездоровое. Я уже сама это вижу.

– А может быть, вы просто неудовлетворенная женщина?

– А меня удовлетворить невозможно. Мы иногда ведь занимаемся любовью.

– Иногда?

– Ну да… редко. Но даже сразу после того, как все-таки было что-то, можно успокоиться? А я опять хочу. Вот, например, вечером была любовь. Мне это даже на край зуба не попало. Я бы еще раз десять все по кругу повторила, а он уже все. Мне стоит больших усилий, чтобы дождаться утра, ну, чтобы он передохнул хотя бы. Утром я начинаю приставать к нему, а он такие глаза на меня таращит: как? только ведь вчера ночью все было! А было-то что? Стоит только моргнуть глазом – вот и все, что было! А я это «было» жду веками. Мне и обидно, что он меня не хочет, и стыдно, за то, что я такая ненасытная. А сколько раз вообще в день, в неделю, в месяц – считается нормой? Все-таки: это он холодный мужчина, или это я маньяк?

– Вы помните эксперимент Кийя в 1950-м году? Тридцать два волонтера в течение шести месяцев были посажены на полуголодную диету. Вы помните, помимо существенной потери в весе, какие изменения произошли в их поведении?

– Да, я помню. Они стали раздражительны, угрюмы, необщительны и не могли сконцентрировать свои мысли ни на чем, кроме как на еде.

– Вы не все сказали. На последних стадия эксперимента у молодых, здоровых людей наблюдалась полная потеря сексуального интереса, снижение работоспособности вплоть до восьмидесяти пяти – девяносто процентов. Все их мысли были только о еде, разговоры – только о еде, даже во сне им снились яичницы, стейки, шоколадки.

– Вы хотите сказать, что Гарик так замучил меня голодом, что я из-за этого ни о чем другом думать не могу?

– Можно… – Моисей смеется, – можно и так это истолковать. И так тоже. А вот я вам еще один пример приведу. В журнале «Медисин тудэй» на днях опубликовали очень любопытную статью. Речь идет о женщине тридцати лет, которая пришла к врачу, жалуясь на желудок. Тот ей выписал лекарство. Как вы знаете, лекарства имеют побочные эффекты. Побочным эффектом этого лекарства была стимуляция либидо-центров, а это, что значит? Усиление сексуальной потенции, активности, агрессивности. И вот в этой статье прекрасно описано, как простая розовенькая таблетка сделала из серьезной консервативной женщины совершенно другого человека.

Знавшие женщину – она работала в крупной фирме – описывают ее так: очень хороший работник, карьера в жизни – главное, скромна, консервативна, как правило, носила длинные юбки, закрытые блузки… знаете, традиционный офисный вид. По темпераменту спокойная, тихая, свободное время любила проводить дома, за телевизором или за книгой.

И вот она стала пить это лекарство.

Через два дня, она рассказывает, выйдя с работы на обед, «я заметила, что рабочие ребята, занятые строительством здания по соседству, все очень привлекательны. Я почувствовала, что меня возбуждают их засученные рукава, загорелые потные спины, запыленные лица… Мне это показалось странным, – пишет женщина, – прежде я никогда не испытывала подобного вожделения к рабочим на стройках, как бы красивы и мускулисты ни были их спины. Они для меня вообще не существовали, я их не замечала. Потом, в трейне, – пишет она, – чувствую, что прикосновение к телу мужчины, тесно прижатого ко мне в толпе, возбуждает меня, и от запаха его костюма у меня кружится голова. Такого со мной никогда не было. Вечерами, – пишет она, – я обычно сижу дома, работаю над своими проектами, а тут чувствую, что не могу сидеть дома. Мне нужно выйти куда-то, и не просто куда-то, а где я могу познакомиться»…

Если раньше она не представляла себе, что возможно пойти с кем-то в постель без отношений, то теперь это случалось само собой, помимо ее воли.

Изменились ее манеры: она стала кокетливой, сама заигрывала с мужчинами, сама их соблазняла, удивляла своих партнеров безумными желаниями заниматься любовью в самых неожиданных местах, включая даже офис, где она работала, в самые неподходящие моменты. Все ее возбуждало, все мужчины казались ей привлекательными. Словом, жизнь ее и поведение ее существенно изменились под этим «новым соусом».

– А что за таблетки? Может мне их дать попить Гарику? – улыбаюсь, но вовсе не шучу я.

– Это таблетки для желудка. У Гарика больной желудок? И потом, это побочный эффект: они так на нее подействовали, но это не значит, что у всех будет одинаковый побочный эффект.

– Ну? Так что же вы хотели сказать?

– А вот давайте ду-у-мать!

Я закатываю глаза. О-о-охх!!! Нельзя прямо сказать, двумя словами, надо пому-у-чить, развести бодягу часов на двадцать…

– Я рассказал вам две истории. В одной – сексуальный интерес начисто смыло у здоровых и молодых людей. В другой – скромная консервативная женщина стала вести себя как ветреная потаскушка. И в том, и в другом случае под воздействием… чего?

– Вы хотите сказать, что я могу как-то повлиять на то, чтобы у Гарика возник сексуальный интерес? Дав ему какие-то таблетки? – я разочарована, на черта мне любовь, вызванная какими-то субстанциями!

– Я хочу сказать, что физиология определяет психологию. Гормоны определяют наше поведение, не мозги. В вашем возлюбленном эти самые гормоны, как видно, вырабатываются далеко не так обильно, как у вас. Отсюда и его психология, и все его поведение. Для него – то, как он любит, – любовь. Вы же под словом «любовь» подразумеваете много романтики и страсти.

– Но какая же это любовь, без страсти?

– Вот! В том-то и дело, что для вас это не любовь, а для него – любовь. Каждый из вас по-разному это слово понимает.

– Но есть же какие-то нормы! Как все люди любят? Как это происходит в большинстве случаев? Есть, наверно, явления редкие, а есть – обычные. Кто из нас двоих – не такой, как «средняя норма»?

– Норма… Нет такой нормы. Для каждого своя норма. Из вашего рассказа я вижу, что у вас с Гариком сексуальная несовместимость….То, что вполне норма для него, для вас, как вы говорите «на зуб не попадает», да?

Здесь я могла уже говорить вместо Моисея: мы должны над этим работать, мы должны подготовить его, чтобы он знал, как удовлетворять свою женщину… Тьфу. Неужели же я, настолько никому не нужный товар, чтобы заниматься этой унизительной ерундой? К черту, тебя Гарик. Найду-ка я себе любовника. Черт с любовью, черт с духовной близостью. Пусть будет только секс, сплошной безостановочный секс, море секса, больше ничего не нужно.

* * *

И все-таки… Сколько нежности, поцелуев, секса за день, за неделю, за месяц является нормой? Десять минут в день? В неделю? В месяц? В час?

Должны же быть на эту тему какие-то учебники, книги… Ну хоть какая-нибудь информация! Понятно, что у всех по-разному, но есть же, наверное, какие-то средние нормы. Вот, как мне понять: я маньяк или он холодный? Как мне сделать выводы, если я понятия не имею, как все это у других людей? Кто из нас двоих ненормальный: я или он?

Ведь правда, если человека две недели не кормить, он уже ни о чем другом думать не сможет, кроме как о еде. Начнется навязчивый синдром. Или это я – ненасытна?

– Тебе нечем занять свою голову, – говорит мне Гарик. Не знаю, может, он прав. А может, и не прав. На себе не видно. Самой в себе – одной – невозможно разобраться. Хоть бери и спрашивай у всех подряд: сколько раз в день или в месяц вы занимаетесь любовью? Какова продолжительность вашей любви? Сколько длятся ласки? Сколько длится секс?

Танька говорила, что ее Майкл тоже, как Гарик, вечно на работе, вечно занят. Я ее спрашиваю: конкретно, ты можешь сказать, сколько именно раз в неделю или в месяц он тебя своим вниманием балует? Пусть даже не секс, а просто поцелуи. Она на меня смотрит так озадаченно.

– Да я как-то не считала. Дневник не вела. Мало балует.

– Что значит мало? Раз в день? Раз в год? Что в твоем понимании мало?

– Это хороший вопрос, – смеется Танька. – Действительно, надо в календарике поотмечать, чтоб хоть самой знать. Я, честно, не помню. Когда как. Это зависит от обстоятельств.

Черт побери! Вот люди… Живут, сами про себя элементарных вещей не знают. Впоследствии, когда я спрашивала Таньку о результатах ее наблюдений, она так и не сказала мне ничего путного. Некогда, говорит, этим заниматься.

Поздно прихожу, устаю. Ну его, говорит, к черту. Что есть, то есть. Меня устраивает.

Позвонила Рудольфу. Он эксперт в любовных вопросах. – Лапонька! – обрадовался Рудольф, – да я могу засаживать сутками, не переставая! Я могу восемь палок за один раз, без отдыху, поставить! Зачем тебе этот Гарик? Дай мне шанс! Я тебе такое покажу… Ты еще мужика-то настоящего не видела. Я все твои комплексы сниму. Ты после меня совершенно другой женщиной станешь.

«Нужен ты мне, старый, грязный развратник!» – подумала я.

– Звони мне еще. Звони всегда. Я буду просто, как твой старший друг, – говорит Рудольф. – Всегда дам тебе добрый совет. Ведь я мужчина. Я лучше тебя понимаю мужскую психологию.

Учебник психологии. Среднестатистические данные: средняя пара в среднем занимается любовью два-три раза в неделю. Причем это значит: кто-то это делает двенадцать раз в день, а кто-то один раз в двенадцать месяцев. Всех людей складывают вместе и делят на количество занятий любовью общее для всех, выходит среднестатистическая цифра. Так что не очень-то этой цифре можно доверять.

Как же мне узнать, что есть норма???

Глава десятая

Март 1988 г.

Перезвонил Рудольф.

– Я знаю, как тебе завести Гарика, чтобы он наконец перестал воспринимать тебя как часть своего интерьера, – говорит Рудольф.

Рудольф Гарика ни разу в жизни не видел. Он и меня-то видел всего единственный раз. Рудольф знает все только из моих рассказов.

– Что же мне делать? – недоверчиво спрашиваю я.

– А вот, сейчас я тебя научу. Он домой, когда обычно приходит?

– В семь часов. Иногда опаздывает, – говорю я.

– Ага. А ты сидишь и его ждешь?

– А что в этом плохого?

– Нет, ничего плохого. Если бы ты так ждала меня, я бы тебя просто растерзал…

– Рудольф! Вы опять?!

– О’кей, о’кей! Это я так… Лирическое отступление. Но твой Гарик не понимает, что он имеет. Ему нужно дать маленький урок.

– Какой урок?

– Сделай, девонька, эксперимент. Один раз в своей жизни не жди его с работы. Оденься покрасивей, как если бы ты шла на дэйт, накрасься и уходи из дома. Встреться с кем-нибудь. С кем угодно. Можешь ведь ты просто с кем-то встретиться?

– Конечно, могу.

– Он придет домой, а тебя нет. Что такое? Всегда ты его ждешь, а тут вдруг тебя нет. Ты позвони ему и таким веселым голосом, как будто тебе ужасно весело, сообщи, что ты там-то и там-то, задерживаешься, но скоро будешь. Придешь домой веселая, со счастливым лицом. Скажешь, встречалась с подругой, но так, чтоб вид твой говорил другое. Сможешь это сыграть? Ты же актриса!

– Конечно! – говорю я. – Но ведь это такая мелочь?!

– Мелочь? – гордо говорит Рудольф. – А вот ты посмотришь! Поверь моему опыту.

– Хорошо, – говорю я. – Это проще простого. Попробую. Спасибо вам за совет. Я вам очень признательна.

Все-таки он не полное животное, этот Рудольф. Пожалел меня по-человечески. Совет дал. Интересно, что из этого получится.

* * *

– Ну, что, сделала все, как я говорил?

– Сделала!

– Ну, как? Был результат?

– Рудольф! Вы – гений!!! Я сама в жизни бы не догадалась! Такая мелочь, просто ерунда… А сработало! Я не могла поверить своим глазам.

– Ну-ну, расскажи, как все было?

– Ну, все как вы сказали… Нарядилась, ушла, встретилась с Танькой в дайнере. Звоню ему, где-то в половине девятого. Веселая такая. В дайнере я, говорю. С Танькой мы, вдвоем. А он не верит. Не обманываешь меня? Я говорю, хочешь, пойду, позову ее к телефону? Он говорит: не надо, я тебе верю. Прихожу домой. Он, как всегда, лежит, читает. Ну, думаю, мертвому припарки вся эта мура. Его не прошибешь. Что вы думаете? Буквально через две-три минуты, как я пришла, он откладывает книгу и зовет меня к себе, полежать рядом с ним. У меня просто язык отнялся от изумления! Я не могла поверить! Почти целых десять минут со мной целовался! Для Гарика – это героический срок. А тем более, во внеурочное время, не перед сном. Здесь просто волки в лесу все сдохли. Ваш совет сработал, Рудольф. Вы – гений!

– Ну, вот видишь… – говорит Рудольф. – Я тут еще, знаешь, подумал… Может, его что-то в тебе не возбуждает. Для мужчин ведь чисто внешний фактор очень много значит. Я тебя видел всего один раз. Я тогда не присмотрелся. Если хочешь, я могу посмотреть на тебя еще раз, может, пойму, что в твоей внешности нужно переделать, чтобы ты была стопроцентной. Хочешь, приеду за тобой?

– А-а-а-а-а… Рудольф… опять вы начинаете… свои эти хитрости… Я уж было подумала, такой хороший человек. А вы опять за свое…

– Не хочешь, не надо, – оскорбился Рудольф. – Я для тебя стараюсь. Неблагодарная ты.

– Ну, смотрите, Рудольф! Вы уверены, что не будете ко мне приставать?

– Да, нужна ты мне! Ты вон по Гарику сохнешь. Просто ты мой маленький дружок. Ты такая наивная, беспомощная. Просто я от души, хочу тебе помочь.

– Ну, смотрите, вы обещали.

* * *

– Я не могу рассматривать тебя в машине! – кричит Рудольф. – Зайдем ко мне на минуту, мы уже здесь! Я же не съем тебя! Ты же была у меня. Что, я тебя изнасиловал? Нет! Так, чего сейчас боишься?

– Я не понимаю, вам что, меня в машине не рассмотреть?

– Так, лапонька, я сейчас отвезу тебя домой…

– Хорошо, хорошо… Пойдемте. Только если вы вздумаете…

– Нет, лапонька, ты меня, зачем все время норовишь обидеть? За то, что я тебе добро делаю? За то, что помогаю тебе?

– Ну, ладно-ладно… Извините.

Мы входим в квартиру Рудольфа. Снова я вижу квартиру холостого мужчины, снова длинные батареи обуви. Все здесь такое – мужское.

– Покрутись, сними пальто, – говорит Рудольф.

– Мне нужно сбросить три паунда,[67] – оправдываюсь я, сняв пальто и поворачиваясь вокруг себя, перед Рудольфом.

– Та-ак… – говорит он, внимательно рассматривая меня всю с ног до головы.

Дискомфортно, конечно, но должен же когда-то мне кто-нибудь сказать, привлекательна я как женщина или нет. Рудольф – мужчина, ему видней. При этом у нас с ним такие отношения, что он скажет мне всякую правду.

– Лапонька, этот толстенный свитер, ничего понять невозможно. Свитер, что ли снять боишься?

– Нет.

Я снимаю свитер. Стою в футболке и джинсах. Рудольф подходит ближе.

– Я сейчас закричу! – говорю я.

– Ох, ох, ох! Нужна ты мне? Как тебя рассматривать? Ты вся в каких-то одежах! Подойти поближе нельзя! Если ты так сильно мне не доверяешь, давай, я лучше отвезу тебя домой и расслабься там. Что это такое?! Ведешь себя, как целка.

– Ну, хорошо… – говорю я. – Наверно, я в самом деле чересчур недоверчива, мне все кажется, что Рудольф хочет меня надуть: завлечь, а потом изнасиловать.

– Лапонька, так, в одежде, ты вполне привлекательна. Я не вижу в тебе особых изъянов.

– Правда? Вы не обманываете меня?

– Вот, какая ты! Почему ты мне все время не веришь?

– Это я не вам не верю, это я своим ушам не верю. Я просто не могу понять, почему при такой духовной близости с Гариком, если я к тому же и как женщина – привлекательная, почему же он так холоден со мной? Ничего ведь не бывает без причины. Должна быть какая-то причина!

– Не знаю, – говорит Рудольф. – Может быть, без одежды ты совсем другая. Бывает такое, в одежде, смотришь, вроде красивая. А разденется, фу, все падает. Я ведь тебя вижу только одетую.

Я смотрю на Рудольфа. Он не предлагает мне раздеться, и это успокаивает меня. Мы болтаем немного о том, о сем, и Рудольф спрашивает меня:

– Ну, что, отвезти тебя обратно? Или ты хочешь, чтобы я на тебя раздетую тоже посмотрел?

Он говорит это так спокойно, что я начинаю верить, что это «раздевание» нужно, скорее, мне, чем ему. Если я сейчас разденусь, у меня есть шанс услышать горькую правду о себе и понять, в чем корень моих бед.

Подумаешь, представь себе, что он доктор. Перед врачом же ты раздеваешься. Если же не разденешься, так и будешь жить, как слепой котенок, с повязкой на глазах. Кто тебе еще правду скажет? А кто вообще узнает, что ты перед Рудольфом разделась? Никто. Да и что в этом такого ужасного?

– Хорошо, – говорю я, – я разденусь.

Я снимаю майку, затем джинсы. Стою босая на ковре, ежусь от неловкости и от холода, в трусиках и в лифчике. Черт побери, что я этого старика так стесняюсь?

– Ну, что? – спрашиваю я.

– Сейчас, лапонька, я водички попью, пить так хочется. Сними, Лапонька, все до конца, – говорит Рудольф и бежит на кухню.

Выпив воды, он возвращается и видит меня присевшей на кресле, все так же в трусиках и в лифчике.

– Как, как, как я должен понять, какая у тебя грудь, если она закрыта этой тряпкой! – кричит Рудольф, выходя из себя.

– Хорошо-хорошо, только лифчик сниму, но больше – все!

Не успеваю я расстегнуть лифчик и обнажить свою грудь, как Рудольф самым что ни на есть бессовестным образом срывает с себя маску и показывает свое истинное лицо.

– О-о-о-о-ой… Лапонька! – громко застонал Рудольф.

– О-о-о, ты не можешь меня так оставить… За все, что я для тебя сделал, за столько времени, которое я потратил с тобой, ты не вознаградишь меня такой малостью… Дай только притронусь к тебе! Я обещаю, я не буду тебя трахать. Я не сделаю ничего, чего ты не хочешь! Только пощупаю… так, чуть-чуть… Лапонька, ты не можешь меня так оставить…

Увидев его осоловелое, искаженное похотью лицо, я тут же, испугавшись, бросаюсь одеваться.

– Умоляю тебя! – кричит он, – умоляю тебя, не одевайся! Дай хоть я просто посмотрю на тебя, издалека…

Я смотрю на жалкого Рудольфа, держащего свою ширинку с видом воистину страдающего мужчины, и мне становится жаль его. Такое ощущение, что я всю его жизнь держу в своих столь нечутких к его чувствам, равнодушных руках.

– Что от тебя кусок отвалится? – кричит Рудольф, чуть не плача от отчаянья. – Дай хоть посмотреть на себя издалека! Я буду стоять на расстоянии… дай хоть чуть подрочить… Это займет ровно две минуты!

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть жалкого Рудольфа, но, как он просит, не одеваюсь. Жду. Пусть получит удовольствие, бедняга. Маньяк – ведь тоже человек. Представляю себе, как ему тяжело в свои шестьдесят с чем-то с этим своим заходом на молоденьких девочек.

– Ох, лапонька… Потрогай себя за грудку! Прошу тебя! Заклинаю тебя! Ну, пожалуйста!!!

Я, не поворачивая своего лица к Рудольфу (я знаю, что он делает, хоть и не смотрю на него), прикрываю одной рукой себе грудь. Рудольф начинает стонать еще громче.

– Потрогай себя за коленки! Умоляю тебя! Умоляю, не порть мне кайфа, не возражай! Покрутись вокруг, подвигайся… О-оох! О-о-о-о-о-ох!..

* * *

Мы сидим в машине Рудольфа. Он привез меня домой. Я разочарованная и побитая. Он окрыленный и счастливый.

– Ну, что я от тебя кусок что ли оторвал, что ты сидишь с таким видом? Я ведь даже ни разу не прикоснулся к тебе! – говорит он.

– Нет, вы просто наглым образом надули меня. А я поверила: думала, что в самом деле вы искренне хотите мне помочь…

– А я, Лапонька, искренне! Честное слово! Ну ты пойми, я ведь не бревно! Я же мужчина все-таки! Я не могу, когда передо мной такая девочка раздевается…

– Какого черта просили меня раздеться, если не можете?!

– А как, по-твоему, я должен был тебя увидеть? Как оценить? Я что – экстрасенс? Я не вижу через одежду!

– А когда увидел, так увлекся, что забыл даже, зачем смотрел…

– Почему забыл. Я не забыл.

– Ну так, где же ваш ответ? Увидели недостатки? В чем проблема? Привлекательная я в раздетом виде?

– И ты еще спрашиваешь?!!! – расхохотался Рудольф.

– А для чего ж я раздевалась? Чтобы вам удовольствие доставить?

– Ну, ты, Лапонька, да-е-ешь… Я здесь, с тобой, седьмое небо увидел, а она еще спрашивает. Да шикарная ты. Тебя, лапонька, только любить и любить, сутками напролет. Эх, был бы я на месте твоего Гарика!

«Старый козел! А что тебе еще сказать? – думаю я, поднимаясь в лифте. – Использовал меня, теперь считает своим долгом вознаградить меня за это комплиментами. Бог его знает, что он на самом деле думает».

* * *

Обычно в течение дня Гарик часто звонит мне. Просто сказать «привет», сказать, что любит меня. Сегодня так получилось, я сама ему позвонила, нужно было кое-что с ним выяснить. Я никогда ему прежде еще не звонила сама. Вдруг, слышу, приятный молодой женский голос отвечает по-английски:

– Фирма «Мы – вывески», слушаю вас.

От неожиданности я даже не сразу могла ответить. Неожиданно было не столько то, что у Гарика была секретарша (скорее всего, молодая), сколько то, как я на это отреагировала. При звуке ее голоса я почувствовала, как будто меня посадили на огонь. Я подумала: что это? Нездоровая такая реакция на присутствие элементарной секретарши.

Может быть, это интуиция? Бывает же такое, слышишь голос человека, и тебя осеняет. То ли это чутье, то ли еще какой-то неизвестный локатор. Я вдруг (не поняла и даже не почувствовала) просто мгновенно стала объята пламенем, стала гореть, вся треща в огне, от осознания или догадки, или, бог знает, чего еще: Гарик спит со своей секретаршей.

В одно мгновение, все мои мучения были объяснены: вот оно, в чем было дело, у Гарика была любовница.

Так говорило что-то безумное во мне, которое было даже неуловимей чем интуиция. Одновременно, я понимала, что это безумие – ревновать, бог весть к кому, без каких-либо оснований. Ведь я ее еще даже не видела. Я даже не знала, может быть, ей шестьдесят лет, просто голос молодой. Потом, это так унизительно, это ниже моего достоинства – ревновать.

Пламя, охватившее весь мой организм, сжигало все мои логические и нелогические мысли. Оно было настолько сильно, что от меня, включая мой мозг и мой разум, в мгновение ока остались одни горящие фрагменты, постепенно превращающиеся в пепел.

– Алло-о-о, – ответил Гарик, голос его был мягок и приветлив, как всегда.

– Ты знаешь, я звоню тебе по поводу… – я стала говорить о том, зачем я ему позвонила, стараясь придать своему голосу как можно более равнодушное и спокойное выражение.

Сознание – тоже немаловажная часть меня. Как бы ни бесновалась, ни мучилась, безумная я, сознание все же достаточно сильно. Я же не совсем тю-тю, чтобы набрасываться на него со своим безумием. Ревность – без всякого на то основания – это безумие. Может быть, у меня нервы не в порядке. Или это он как-то незаметно, своим поведением меня такой делает?

Моисей уже ничего нового мне не откроет. Нужно найти другого психолога. Что-то здесь не в порядке.

* * *

На днях он позвонил с работы:

– Малыш, я, кажется, заболеваю, у меня температура. Я, наверно, сейчас приеду домой.

Два часа дня. Чтобы Гарик приехал домой на три минуты раньше своего установленного времени?!!! Удивляет меня моя реакция: радость, священный восторг, как будто я добралась до тайника с драгоценностями. Тут же я сама себе удивляюсь: странная эта любовь, так радоваться, когда любимый твой заболел, только потому, что он будет лишние часы рядом с тобой?..

По сто раз в день мечтаю о физической близости с ним: в любом проявлении – поцелуи, объятия, секс, что угодно. Рассвет, птицы поют, солнце восходит. Все отзывается во мне безудержным желанием любви. Днем сижу за письменным столом – и это меня возбуждает. Голова набита мыслями о любви и сексе. Идет дождь – это сплошная эротика. Снег – еще хуже. Вечер наступает – так вообще не знаю, куда деть себя от тоски. И постоянная неутоленная жажда любви. Я хочу любви постоянно, двадцать четыре часа в сутки. Откуда во мне такой маньяк? Какой мужчина это выдержит? Что мне с собой делать? Может, просто найти любовника. Натрахаться вволю, выпустить пар?

Если не можешь бросить Гарика, не можешь разлюбить его, можно ведь, в конце концов, как советует Танька, разделить любовь и секс. Люби себе Гарика, сколько угодно, а секс ищи на стороне. А что остается делать? В конце концов, он сам виноват.

* * *

Дала объявление… «Ищу ненасытного, изощренного в любви, сексуального маньяка». Так и написала: чтобы не писали мне больше импотенты. Дошла я уже до ручки. Любой ценой – любви хочу.

Мне ответили несколько сотен, если не больше, голодных, сексуально озабоченных, готовых терзать меня до бесконечности мужиков. Удивительно, что на сексуально озабоченное объявление ответило гораздо больше ребят и с гораздо большим энтузиазмом, чем на те, которые я давала раньше, где говорила о серьезных отношениях.

Парни и мужчины писали мне длинные проникновенные письма, прилагали свои фото, почему-то все обещали щедро вознаграждать меня деньгами… Каких только возрастов, комплекций и типажей здесь не было! Я поняла, что если речь идет чисто о сексе, то женщина, по всей вероятности, в более выигрышном положении, чем мужчина, судя по тому, какой горячий отклик получило мое объявление.

Такие излияния – по три, по четыре страницы, столь несвойственные, как мне казалось, мужчинам! Такая щедрость (или это отчаянная попытка получить то, в чем так нуждаешься, любой ценой), при которой, еще не видевши меня ни разу, не зная меня даже вовсе, бедные, обалдевшие парни обещали мне любые вознаграждения, золотые горы, деньги – только бы я оказалась той «ненасытной» и «изощренной» в постели, как я выразилась в своем объявлении. Неужели такой дефицит на «ненасытных» и «изощренных» сексуально женщин?

Многие вкладывали в конверт стодолларовые купюры, пытаясь этим вызвать мой скорейший ответ. Они так и писали: «Представляю, как тебя завалят сейчас письмами»… «Конечно, ты сейчас получишь столько писем!» «Прошу тебя, не обойди меня стороной, ответь мне, дай мне один только шанс, ты не пожалеешь». Все заклинали меня ответить им. Складывалось такое впечатление, что я со своим пожеланием «большого секса» была явлением редчайшим, может, даже единственной возможностью для многих и многих мужчин.

Что ж, такое положение было для меня крайне лестно, а главное, выгодно.

Один сумасшедший, настолько вдохновился моими простыми несколькими словами, что прислал в конверте тысячу долларов. Я обалдела, конечно, и все же такой огонь и сила желания не оставили меня равнодушной. Я позвонила ему первому.

– Посющий, дарагая! Ты в самом теле такой страстный, как пишешь ф казета?! Если ты в самом теле такой страстный, я тепья асалачу!!! Асалачу! Клянусь богом, э! Я всю жизнь искал такой женщин! Посющий, я за ночь да… я за но-о-чь… десять раз хачу! Ты понимаишь? Где взять такой женщин, которая за ночь, тоже десять раз хочет? – акцент, то ли грузинский, то ли армянский, но какая разница, если он по-русски так безграмотно говорит. – Я вся жизнь страдаю от эта! – жалуется мой кавказец. – Я жи ни магу са одна ночь три разный женщин привести. А я хачу десять раз! Каждый ночь! А? Нам с тапой хорошо пудет? Я всю жизнь мечтал! Я тепья – асалачу!..

Мне искренне, по-человечески жаль кавказца. За что же, Боженька, ты наказываешь так людей: встраиваешь в них желания, которые ты заведомо знаешь, никто в мире удовлетворить не сможет. Сколько лет или десятков лет должен промучиться в поиске несчастный чувак, прежде чем он найдет такую же, как он сам? За что? Для чего ты так мучаешь людей? Что тебе с того, что этот несчастный страдает, как на огне всю свою жалкую маленькую жизнь? Разве ты не великодушен к нам, жалким мошкам, рабам твоим? Разве ты нас не любишь?

Кавказец жалуется, что вся его жизнь уходит в постоянном поиске женщины, что он не может сконцентрироваться на бизнесе, на делах, потому что найти в день три женщины – задача не простая. А одна женщина выдержать его сексуальный аппетит не может. Такую он никак не может встретить. На постоянный поиск новых женщин уходит все время и вся энергия. Если бы только я оказалась той, о которой он мечтает… Он просто-напросто сам сможет наконец реализовать все свои силы, разбогатеет и меня озолотит с ног до головы.

Мне жаль кавказца с удвоенной силой, он весь распален надеждой, вкушением близкого удовлетворенья многолетней своей мечты или нужды, он распинается по телефону, жалуясь и описывая мне свои многолетние страдания… но – что я чувствую?

Первый позыв – сбежать от него. Несмотря на его испепеляющий сексуальный аппетит, который растопил уже пластик моей телефонной трубки, несмотря на то что мне казалось, что я готова идти в постель с любым, с любым мало-мальски симпатичным человеком, я с удивлением замечаю, что, несмотря на всю симпатию к его страданиям и несмотря на его страстное желание показать мне чудеса бесконечного океана физической любви, я не просто остаюсь равнодушной к нему, но даже чувствую, что не смогу заставить себя с ним встретиться. Меня пугает лавина его желания. Я чувствую, что мне его ласки не нужны. Не нужны, даже несмотря на всю страстность, которой, мне казалось, мне так не хватает.

«Разве такое сильное желание – не то, что ты искала?» – с удивлением спрашиваю себя.

Мое сознание и мои реакции, оказывается, друг друга не понимают. Сознание удивлено. А желание – хочет сбежать от кавказца.

Позвонила другому. Фотография – симпатичный, русый, худенький. Полностью в моем вкусе. Голос приятный, без акцента говорит, грамотно. Он женат. По ночам, оказывается, не я одна лежу, страдая, глядя на спящего Гарика, мучительно пытаясь разгадать причину его холодности. Дима, так зовут моего нового знакомого, оказывается, страдает тем же, один к одному. Он бесится, недоумевает, злится: почему она холодна? Он так устал. Он мечтает о другой женщине: страстной, горячей. Он хочет отомстить жене за все страдания, которые она ему причинила. Дима рассказывает, рассказывает, и хоть я, как никто другой, понимаю все это, наболевшее, что Дима переживает, я чувствую, что не хочу ласки с ним, не хочу любви, секса, ничего не хочу. Меня даже коробит от мысли о близости с ним. Бог знает почему.

Встречаюсь далее то с одним, то с другим. Вроде и придраться не к чему. Какая мне разница, кто женат, а кто не женат, у кого акцент, а кто неграмотен, кто программист, а кто водитель… Я же не любви ищу, а просто – секса. Какая мне разница?!

С каким-то остолбенением вижу, что не хочу просто секса. Совсем не хочу. Даже противно от этих их масляных похотливых взглядов. Бегу от них. Вот смурная я! Прихожу домой – Гарика, как маньяк, хочу. Это просто наважденье. Приворот.

* * *

Самая острая сексуальная фантазия, вот уже так долго преследующая меня, это – Гарик, заключающий в свои объятия другую. Гарик, приблизившийся близко своим бородатым лицом с тяжелыми щеками к другой: ракета, взрывающаяся со свистом. Раздетый Гарик, нависающий своим тяжелым мускулистым телом над нагой хрупкой девочкой: тлеющий огонь, сладостно лижущий внутренние стенки моего живота. Словом, Гарик и другая во всех возможных вариациях – вот, что бесконечно заводит меня. Фантазия эта, несмотря на испепеляющую сладость, так же полна испепеляющей боли.

В каком бы нерасположенном к любви настроении я ни была, где бы в этот момент ни находилась, сколько бы любви он ни подарил мне накануне, стоит мне хоть отдаленно, хоть на миг представить его с другою, как гигантский поток сексуальной энергии вмиг охватывает меня с головы до пят, как пламя охватывает облитый керосином предмет, к которому поднесли спичку. Можно даже близко не подносить, а чуть-чуть – все равно вспыхнет ярко и всеобъемлюще.

Я пытаюсь разгадать секрет этого феномена: почему так? Почему именно эта фантазия? Я что – мазохистка? Мне нравится мучиться? Я мучаюсь страшно, но… мне это не нравится. Я бы много дала, чтобы освободиться от этого постоянно преследующего меня накала, от которого у меня глаза на лоб лезут, который, заводя меня бесконечно, одновременно истощает меня. Я хотела бы понять, что со мной происходит и, поняв, научиться контролировать эти мучительные эмоции.

Читала (вернее перечитывала) старый учебник психологии, раздел «Human sexuality». Там пишут, что это нормально для человека иметь разного рода, порой даже очень странные эротические фантазии. Каких только фантазий не бывает у людей! Кто-то мечтает трахнуться на дереве, кто-то мечтает трахнуться с пятью женщинами одновременно. Кого-то возбуждает вид стирающей женщины… А у меня только одна доминирующая фантазия: Гарик и другая. Причем другая эта – всегда моложе, тоньше, нежнее, женственней, чем я сама.

* * *

Когда Гарик общается с какой бы то ни было женщиной, даже если это его старенькая мама, или сестра, или маленькая дочь, неважно, кто, главное – существо, от которого пахнет женщиной, – при виде его, такого мглистого и мощного, стоящего напротив мягкой, гладкой, мягкоголосой этой особы, при виде этого контраста двух полей: его, шероховатого и грубого, и ее, гладкого и мягкого, вмиг приходит в движение во мне все женское.

– Да, – говорит Гарик своим низким, твердым голосом, и эта его темная густая уверенность против ее колокольчиковой робости вызывает в моих конечностях странное хрустальное дребезжание.

* * *

Гарик часто говорит о своих друзьях, постоянно зовет поехать к кому-то из них в гости.

– Зачем ехать к кому-то? – говорю я. – Нам хорошо вдвоем.

– Вдвоем хорошо, но мы и так постоянно вдвоем. Иногда нужно и в компании побыть.

– И когда это мы «постоянно» вдвоем? – говорю я с обидой. – Все выходные Оля с нами. А в будни я тебя вообще не вижу.

– До того как я познакомился с тобой, – говорит Гарик, – я ездил к ним почти каждые выходные. Сейчас я столько месяцев никого не видел, я уже страдаю. Поехали, малыш, ты увидишь всех моих друзей.

– Я их уже видела, – говорю я.

Пришлось уступить Гарику и поехать на вечеринку в Нью-Джерси к Плотниковым.

– Форт Ли, – рассказывает Гарик по дороге, – это район для более-менее зажиточных людей. Плотниковы купили дом в Форт-Ли, потому что дела у них пошли хорошо. Саша Плотников – очень талантливый парень, он программист. Сначала работал в какой-то компьютерной фирме, получал сорок тысяч годовых и, подрабатывая дома, еще тридцать. Потом Плотников, умная голова, сообразил, что точно такую же фирму может открыть сам и консультировать тех же клиентов, но, уже работая на себя. Жена его, Ирка, тоже талантливая девка, она парикмахер, работает в салоне красоты в Вилледже.

– Плотников программист? Его жена Ирка парикмахер? Пусть они даже очень талантливые, но что же у тебя с ними общего?

– Ты это по молодости так рассуждаешь. Нельзя судить о людях по их профессии. Мне с ними тепло. Я их люблю. Этого достаточно.

– Твоя любовь на чем-то же основана. Ты же не любишь всех хороших людей в мире, ты любишь тех, кто тебе близок, с кем тебя объединяет что-то общее. Программист – это определенный характер, определенный склад ума. Творческий человек и программист – это такие разные люди, им трудно дружить. Во всяком случае, ту дружбу, которую я имею в виду, можно иметь только с человеком, который глубоко тебя понимает, не поверхностно. Уверена, что они даже не понимают твоего творчества.

– Почему ты так думаешь? Они понимают.

– Насколько ты понимаешь в компьютерных программах или стрижках, настолько и они, пожалуй, понимают в искусстве.

Впервые наши мнения не совпадают. Я считаю, что настоящее, полное понимание может быть только, когда писатель дружит с писателем или программист с программистом. Даже художник или музыкант, хотя тоже творческие люди, уже не могут понять писателя так, как его поймет собрат, что уж говорить о программистах и парикмахерах. Гарик считает, что его может понять даже уборщица, т. к. бывают уборщицы умнее и талантливее художниц.

– Бирка еще ни о чем не говорит, – утверждает Гарик.

– Тогда, почему же они работают уборщицами?

– Многие творческие магнаты выбились не за счет своего таланта, а за счет связей или каких-то пробивных своих качеств. В то же время по-настоящему талантливые люди сидят в подвалах или спиваются, о них так никто никогда и не узнает.

Кстати, в Москве, т. е. когда Гарик переехал в Москву из своего родного города Хмельницкого, он до последнего дня работал дворником. Да, да, подметал дворы. А что в этом такого? Он не стыдится этого, а гордится. Все самые талантливые люди в Москве, по словам Гарика, подметали дворы, а бездарный блатняк сидел в Центральном Доме художника. Проверить этого я не могу. С одной стороны, верю Гарику, с другой – не верю.

Я не верю, что настоящий талант может быть не замечен или умереть. Гарик так считает, потому что, видно, его работы не получили большого внимания, и он себе придумал эту утешительную теорию. Настоящий талант не может не выбиться, я готова положить правую руку на отсечение без страха.

Серенькая машина мчится по бесконечной дороге. Слева и справа все зелено, впереди голубое небо и солнце. А еще, обещает Гарик, я сегодня увижу Надю Медведеву, она, с его точки зрения, идеал женщины. Гарик хотел бы, чтобы я во всем на нее походила.

– Может, тебе стоит тогда встречаться с самой Надей? – заявляю я Гарику. – Я ни под какую Надю там переделываться не собираюсь.

– Во-первых, Надя замужем. Во-вторых, я люблю тебя. Просто я думал тебе будет интересно увидеть, какой я вижу идеальную женщину.

– Интересно-интересно… Посмотрим, что за Надя. Наверняка, тоже программист? – презрительно спрашиваю я.

– Программист, – улыбается Гарик. – Но почему у тебя столько враждебности к программистам? Разве программист не может быть талантливым человеком?

– Теоретически, может.

– А практически? Нет?

– Если бы человек был программистом в Союзе, я бы относилась к этому по-другому. Там это значит, он сам такую профессию выбрал, и его выбор заслуживает уважения. Здесь эмигрантов всех стригут под один аршин: условия жизни здесь вынуждают всех поголовно идти в программисты. Программист в Америке значит – человек, который подчинился, пошел по течению, позволил загнать себя в стадо. Не может быть, чтобы в Америке во всех эмигрантах вдруг проснулось призвание: программировать! Просто для этого не нужно долго учиться, всего шесть месяцев, это лучше, чем быть таксистом, и платят относительно неплохо. Вот все и идут! А личность где?

– Ты не права, малыш. Они все любят свою работу.

– А что ж им остается еще? Пусть любят.

Мы въезжаем во двор частного дома. Довольно новая постройка. Едва мы входим в дом, как в мгновенье ока машина времени перемещает меня на десять, а может, даже на пятнадцать лет вперед, и я вижу себя – тридцатипятилетнюю. А какая разница! На диванах, в креслах сидят гости, все друзья Гарика, безнадежно увядшие старики и старухи. Мне становится страшно – неужели всего через каких-нибудь десять-пятнадцать лет я тоже буду такая старая?

Неужели нет никакого метода это предотвратить? Сколько им? Тридцать? Тридцать пять? Самой старшей из них, Танюшке, сорок два, а ее мужу Филиппу – сорок шесть. Боже мой… Мне казалось, что только родители или учителя, или какие-то другие люди могут быть старыми. Я никогда не могла подумать, что старой могу стать и я. Попав в компанию этих людей не в качестве чьей-то дочери, а в качестве подруги их друга, я как будто мгновенно постарела на десять лет. Они смотрели на меня как на свою ровесницу, и это было мне обидно. В свою очередь, они страшно обижались, если я обращалась к ним на «вы». Побывав в роли «ровесницы» стариков, буквально в первую же минуту я поняла, что жизнь на этом возрастном этапе для меня будет закончена.

Разве это жизнь, когда у тебя столько морщин на лице? Когда в глазах такая усталость, а под глазами синие круги? Как видно, прибавления в весе избежать невозможно, т. к. ни один – ни один – из здесь сидящих не сохранил стройную фигуру. Все, как один, вялые, с животиками. Все они, эти люди, страдают, как минимум, десятью, а то и двадцатью и более лишними паундами на боках. Мне почему-то казалось, что я всегда буду тоненькой, гибкой и упругой, как сейчас, что волосы мои будут вечно оставаться черными, а лицо нежным и свежим. Сегодня я поняла, что всему этому наступит неумолимый конец всего-навсего через десять лет. А дальше… это будет уже не жизнь, наступит старость.

Надя Медведева, конечно же, тоже программист. Ее муж Лев, естественно, тоже программист. Идеал женщины – была вся в морщинах, с вялым, хотя и не полным, но все же уже старушечьим телом. Взглядом человека, который знает, что такое физическая культура, я сразу увидела, что Надя, так же как все остальные, сидящие в этой комнате, не только не знает, что такое хорошие кремы для лица или хорошая косметика, модные вещи, но не знает, что такое сделать хотя бы одно физическое упражнение. Зарядкой или физическим движением эти люди себя не утруждали.

Зато ели все с таким аппетитом, что если бы не шикарные машины, на которых все приехали, и не рассказы Гарика, что они все зарабатывают по семьдесят-восемьдесят тысяч в год, я бы подумала, что они не ели последние полгода. Плотниковы, несмотря на богатый дом, дорогие отделки, оборудование на кухне по последнему слову техники и т. д., гостей не угощали едой, только напитками, а предложили скинуться всем и заказать китайскую еду домой. Я уже слышала, что здесь, в Америке, так принято, здесь никто никого не угощает, а каждый платит за себя.

Знаю, что здесь так принято, но никак привыкнуть к этому не могу, коробит. Дико: еду только привезли, еще не успели развернуть, а все гости уже ломятся к еде со своими одноразовыми тарелками и ложками в руках, как будто голодовка.

Как-то не помню, чтобы процесс угощенья так неприятно поражал меня, когда я ходила в гости даже в своем захудалом Нальчике. Все вели себя всегда спокойно, достойно, на угощения никто не набрасывался, как с голодного края, хотя ни изобилия, ни разнообразия еды, как в Америке, у нас не было. Откуда-то я знала, и это было очевидно не только для меня, а для любого человека, так же, как все знают, что земля круглая, что накладывать в свою тарелку все блюда сразу, да побольше, так чтобы тарелка не выдерживала, – дурной тон. Мне казалось, что все люди должны знать это. Гарик называл этих людей своими друзьями, а они наваливали в свои тарелки, кто как мог больше, причем так торопливо, словно боялись, что не успеют. Всю еду умяли буквально в два счета. Когда через минут пять-десять после того, как принесли еду и после того как борьба за доступ к столу между гостями утихла, мое воспитание позволило мне подойти к столу, на столе не осталось даже отварного риса, который обычно китайцы дают бесплатно как гарнир к основным блюдам. Гарик подошел ко мне и предложил переложить мне еду из своей тарелки. Когда он успел положить ее себе? Неужели он, как они, унизительно толкался за едой? Он, как видно, знает своих друзей: если в первые три минуты не отхватишь, потом будет нечего хватать.

После еды, все как-то раздобрели, успокоились, наконец стали общаться. Включили музыку. Все разговоры – о деньгах или о делах. О делах или о деньгах. Прохожу мимо Плотникова и Филиппа с Танюшкой, слышу их разговор.

– Какие сейчас рейты[68] на моргидж?[69]

– Я вот свою машину взял в лиз[70] под десять процентов, на три года.

– Десять процентов? Это нормально.

– А что? Ты хочешь купить что-то? Тебе нужен лоун?[71]

– Да, мы тут с Танюшкой дом присмотрели в Стейтен-Айленде….

Подхожу к Леве Медведеву, Гарику и еще нескольким людям, беседующим о другом.

– Такие камни, долбанный в рот, я их утром купил по пятьсот тридцать за карат, а вечером эти же камни стоили уже четыреста шестьдесят. За один день золото упало в цене, так отразилось это на драгоценных камнях, ты представляешь?

Во всем огромном, «богатом», по понятиям этого общества, доме Плотниковых – нет… Чего-то здесь нет? Отчего мне здесь так неуютно?

Нет ни одной книги? Это меня так коробит? Вернее, книги есть, но только на английском языке и только технические. Журналы «Компьютерный мир», «Компьютеры сегодня», «Хорошая хозяйка», «Вог». Дом, в котором нет места художественной литературе, – на мое ощущение мира – пустой, выскобленный изнутри, как чучело красивой птицы: с виду – красивая, как настоящая, а внутри у нее труха, только внешняя оболочка заспиртована, а вообще – она мертва.

У журнального столика сидят женщины и дружно смеются. Ирочка Шенкель весело рассказывает, как ее приятели поехали в гости к родственникам в Союз. Ирочка Шенкель – «бьютишен»! Так называют здесь себя маникюрши. После программистов, маникюрши здесь на втором месте по престижности и популярности. Я уже говорила как-то, что профессия в США ничего не значит. Это здесь называется: make a living – зарабатывать на хлеб. Можно от зари до зари пилить ногти, ежедневно, годами, при этом духовно развиваться – ну вот, хотя бы во сне. «Почему нет?» – как говорят обычно эмигранты. Тот, кто хочет, тот найдет время развиваться. Во сне.

– У них была такая ностальхгия, до тохго как они поехали, – рассказывает она. – Приехали, как увидели эти серые улицы своего любимого Хгомеля, как увидели эти пустые махгазины – ностальхгию как рукой сняло! – весело рассказывает Ирочка, хлопая своими километровыми ресничками.

Отчего это здесь все наши бабы так вульгарно и обильно красятся? До косметики, дорвались, что ли? Все женщины-эмигранты размалеваны, как клоуны. У нас – там, считалось стыдно так грубо краситься или надевать столько украшений одновременно.

– Ха-ха-ха!!! – дружно смеются все рассказу Ирочки.

– Они вошли в махгазин, представляете себе, а полки – пустые!

– Ха-ха-ха-ха-ха! – раздается дружный хохот.

– Там какой-то тухленький кусочек колбаски лежит в углу… – продолжает Ирочка.

– Ха-ха-ха!!! – грохают все опять.

Как смешно! Как весело. В Союзе – колбасы нет. Зато в Америке – еды видимо-невидимо. Вот оно, в чем счастье!

– Дети утром проснулись и хговорят: мы хотим орандж джус![72] А те дети, хгомелевские, спрашивают у своих предков: «А что такое орандж джус?»

– Ха-ха-ха-ха-ха! – снова раздается дружный хохот.

Все так и помирают со смеху. В Советском Союзе дети не знают даже, что такое орандж джус! Ну, можно не знать, что такое орадж джус?!

Я сажусь рядом с Гариком, левым боком к громкому обществу, правым к стереосистеме, откуда льется в комнату тихая музыка. Слева и справа идет борьба за мое внимание. Правое полушарие моего существа вбирает в себя божественные звуки скрипок и флейт, левое полушарие слышит прозаичные разговоры: «…не продавай, выжди время, цены на золото снова поднимутся…»

Левое поле моего зрения видит, как Плотников, облокотившись на шкаф, пьет кофе из чашки, держа ее двумя пальцами, как Гарик сидит на полу, разговаривая, и мнет в руке какой-то мягкий бубончик, как Ирка Плотникова садится на диван, жуя конфету, как Ирочка Шенкель, шевелит густо накрашенным, резиновым ртом, азартно продолжая свой рассказ, как все ее подруги, хохочут, разевая пасти…

В правом поле моего зрения – одна лишь божественная, неуловимая, неземная красота. Моцарт создал ее более двух веков тому назад, а она все еще так сильна! Сильней всего живого. Я пытаюсь концентрироваться на божественном и красивом, а мне мешает проза и обыденность.

– Может такое быть, что лоер[73] берет восемь процентов?

– Во-первых, у меня иншуранс[74] покрывает – сто тысяч…

– Они же берут только очевидные кейсы,[75] так чтобы наверняка выиграть…

– Минус тридцать тысяч? Да, брось!

– Не тридцать? А сколько?

– Как ты не понимаешь, дело не в самом доме, а в локейшене!..[76]

– Триста тысяч долларов рефайнансали[77]? А какие у него мансли пэйментс?[78]

– Ты должен открыть с ними акаунт[79] и вложить эти деньги на акаунт.

– Но ты же банку платишь эти деньги? Нет? Билдеру?[80]

– А какие у меня инком-тэксы,[81] ты знаешь?

– Инком-тэкс – это хгоре Америки!..

* * *

Танюшка, самая старшая среди баб, тоже программист. Эти люди, по всему видно, несут в себе каждый индивидуальность и неповторимость, как свойственно настоящему таланту. Все поголовно – программисты и маникюрши. Только муж Танюшки, Филипп, исключение. Он не программист, а водитель такси. Я все же повторю, что профессия в Америке ничего не значит. Можно по восемнадцать часов в сутки изо дня в день, из года в год крутить баранку такси и при этом иметь мозги, столь же тренированные и гибкие, как у Анатолия Карпова. Кто сказал, что мозги, если не упражняются, могут атрофироваться?! Это если мозги фуфлыжные, тогда да, а настоящим мозгам – ничего не страшно! Или можно сидеть писать компьютерные программы с утра до вечера, при этом не теряя духовного багажа, и оставаться человеком творческим и даже очень талантливым. В Америке так. Это в Союзе творческие бездельники зря ели хлеб, постоянно развлекаясь произведениями искусства. Оттого и работать было некому. Довели страну, что уже в стране жрать было нечего.

Меня никто тактично не спрашивает, чем я занимаюсь. Я – подруга Гарика. Молоденькая «свистулька» в их глазах. Вечный студент. Бездельник. Белая ворона.

А вот Лена и Эмиль. Они – врачи. (Пожалуйста, опять – не программисты!)

– Гарик, что у этой Лены, такая рожа кислая, ей, что, доллар сдачи не дали?

Гарик смеется. По дороге домой он мне рассказывает секрет: совсем незадолго до того, как Гарик встретил меня, у него был роман с Леной. Ничего не получилось. Расстались еще до того, как я появилась на горизонте. Однако Лена, наверно, не понимает этого, ей кажется, что это я во всем виновата.

– Как роман с Леной? – не понимаю я. – Она же жена Эмиля! Разве Эмиль не твой друг?

– Да… К сожаленью, такова моя планида… Я обречен, мне всегда везет на жен моих друзей.

– Твоя – что?

– Планида. Планида – это судьба моя такая, таков мой рок. Понимаешь? – улыбается Гарик.

– Ты эрудированный, но подлый, – говорю я Гарику.

– Слова заумные знаешь, но это не оправдывает твоих подлых поступков. Ты же говорил, что опыт с Инной тебя научил. Что ты жалел об этом, что это было случайно… Значит не случайно? А закономерно? Тебя именно заводит сам факт, что имеешь жену друга. Так я понимаю?

– Нет, не так, – мягко говорит Гарик, и голос его звучит так интеллигентно, так красиво, что невольно поддаешься на секунду его обаянию. – Малыш, я был так одинок… Я был так потерян… Мне нужна была хоть чья-то ласка, чье-то понимание… А где здесь встретишь женщину своего круга и возраста. Я брал то, что было.

– Правильно. Жену друга.

Лена была не просто старуха, она была еще и некрасивая старуха. Ревности она во мне не вызывала никакой. Только было противно, что Гарик ее трахал. И нестерпимо больно: значит, Гарик никакой не импотент, раз у него была любовница. А уж то, что он позволял себе в кругу «своих друзей», совсем было противно.

Противно – не противно. Поздно уже судить. Что мне теперь – из-за этого бросить его? И на солнце пятна есть. А потом, если бы я его и бросила, какой у меня есть выбор? Даже такого, как Гарик, – пойди, найди. А во время голодовки еще не то сожрешь. Должна же я на этом свете кого-нибудь любить.

А боль разрасталась, все ясней доходило до меня и все больней: значит, он все-таки, никакой не импотент, раз у него была любовница?!

* * *

Широкая мускулистая нога уверенно и осторожно жмет на газ, отпускает, снова жмет на газ, снова отпускает. Машина плавно мчится вперед, и если не смотреть на уверенную ногу, едва заметными нажимами контролирующую скорость, то кажется, что машина сама по себе мчит и никакого участия Гарик в этом не принимает. Но я смотрю на осторожно перемещающуюся с тормоза на газ и с газа на тормоз большую крепкую ногу и (удивительно, что в этом жесте такого?) чувствую, как, оставаясь в своем сиденье, поднимаюсь на самый высокий, тончайший край наслаждения…

Мы возвращаемся домой от Плотниковых. Я сижу вполоборота к Гарику, любуюсь тем, как он водит. Он сидит прямо и смотрит на дорогу. Этот язык тела очень о многом говорит: я всегда ловлю себя на том, что тело мое развернуто к нему, я застаю себя всегда смотрящей на него, а он – всегда сам по себе.

В автомобиле сила и мужественность Гарика ощущаются острее. Мужчина и автомобиль: оба несут в себе мужское начало и силу, а когда они рядом – эта аура мужественности становится крепче, концентрированней. Я давно заметила, что такие вещи, как сигарета, мужские сапоги, толстый свитер, кожаный ремень, автомобиль, заметно подчеркивают или усиливают мужественность того, кто с ними рядом.

Сила чувствуется в самой Гарикиной посадке за рулем, в том, как его широкая, крепкая, как скала, спина прижимается к мягкой спинке сиденья. В том, как уверенно и твердо Гарик подчиняет себе мощный, рычащий автомобиль. Но более всего сила чувствуется в твердом взгляде серых глаз, окруженных сетью глубоких морщин, сосредоточенно направленном на дорогу. Именно в том, что Гарик смотрит не на меня, а на дорогу, есть что-то нестерпимо, невероятно заводящее. Меня так и размывает на моем сиденье.

Я наклоняюсь к его правому теплому усу, целую его в уголок губ, трогаю его консервативные, старомодные штаны, я испытываю щекочущий восторг, примерно такой, как если бы я совращала монашку, как вдруг все бурлящее во мне блаженство оседает на дно меня холодным свинцом.

– Ты дочитала Эренбурга? – спрашивает Гарик, он всегда глух ко всем моим настроениям.

Я отворачиваюсь от Гарика, возвращаюсь назад в свое сиденье и отвечаю что-то невнятное.

Постепенно завязывается разговор, который через некоторое время увлекает меня, и я не то, что бы забываю свое изначальное состояние, но оно как бы отходит на задний фон. Фон этот: легкая неудовлетворенность на дне тела, легкая боль на дне живота и легкая оскорбленность, обида на дне души.

Поговорили и о Наде Медведевой. Разве внешность главное? Во-первых, по мнению Гарика, Надя очень красивая женщина. Но сила ее в другом: она очень умна.

– Ты хочешь сказать, что я недостаточно умна?

– Нет, конечно, ты у меня умница, малыш. Просто Надя… Она такой дипломат. Вот, например, она во всем так себя ведет, как будто Лева главный в семье, все решения принимает, зарабатывает и так далее. На самом же деле Надя все вопросы решает сама, но не ущемляет самолюбия мужа тем, что ему это показывает. Лева в полной убежденности, что он глава. И все окружающие – тоже. Понимаешь?

– Ага, так ты хочешь, чтобы я тобой манипулировала? Какие-то иллюзии для всех создавала… Не будет из меня Нади. Можешь сразу меня бросить. Я есть, какая есть. Не нравится, скатертью дорога.

Наконец, мы приезжаем домой. Я, конечно, была не права. Чего я хотела от него? Чтобы он одурел посреди дороги, за рулем, потерял ответственность? А почему, в сущности, нет? Разве влюбленным не свойственно дуреть? Разве другие так не делают? Сколько раз я видела машины на обочинах с парочками внутри, безудержно целующимися, даже иногда больше…

Ну, да ладно. Вот мы уже дома. В конце концов, можно, конечно, дотерпеть и до дома. Сняв туфли и аккуратненько уложив их в шкаф, Гарик идет к холодильнику.

– Попьем чайку? – спрашивает он.

– Попьем, – говорю я, слегка недоумевая.

– С бутербродами или без? – улыбается он.

– Как хочешь.

– Малыш, не раскидывай, пожалуйста, вещи по всему дому. Я страдаю, когда в доме беспорядок. Давай свое пальто: я за тобой поухаживаю.

Во время чая с бутербродами он еще включает телевизор для полного удовольствия.

Вот уже он стелит постель, раздевается, потушил свет… Вот наконец его сильные, словно железные, руки обхватывают мою замирающую голову. Вот его мягкие губы наконец прижимаются к моим, его пахучая борода трется о мою кожу. Когда он, такой большой и такой сильный, так умело и равнодушно колдует надо мной, все накопленные обиды, сомнения, неудовлетворенность, боль мгновенно отступают. Мое существо как будто высвобождается от гнета всего этого тяжелого и оживает, начинает дышать.

Не успеваю я, образно говоря, моргнуть глазом, как Гарик, довольный и умиротворенный, обнимая меня, раздетую, отходит ко сну. Тело мое, под его засыпающими руками горит так, что мне кажется, оно вспалит и руки его, и простыни, и пододеяльники. Но этого не случается.

Я лежу, глядя на полоску лунного света, пробивающуюся через шторы в комнату, стараясь подавить разыгравшийся в душе и в теле огонь, уже перешедший в ноющую болезненную тоску души и тела, и стараюсь не слушать равномерный храп.

Я изучаю Гарикины скулы, географическую карту морщин, пролегающую от уголков устало прикрытых глаз до самых щек, на которых, помимо густого узора морщин, шрамы от прыщей, от лезвия бритвы. Что-то звериное в этих щеках, невыносимо мужественное. Слегка припухлые, оттянутые с уголков, губы. Широкие сросшиеся брови. Он напоминает большого спящего льва. Или быка? Помимо своей воли, я снова, черт меня возьми, тянусь к его теплому бородатому лицу, я полуцелую, полувдыхаю в себя исходящий от него терпкий мужской аромат, водя носом и губами в двух миллиметрах от него, но не смея коснуться.

Вот он – лежит передо мной – раздетый, такой доступный. Я все на свете готова отдать за один бесконтрольный порыв, за то, чтобы налюбиться с ним вволю, хоть несколько часов, но без остановки, без облома, как это у нас постоянно. Он лежит прямо у меня под носом, а я не смею его тронуть. Все от него излучает боль. Что же это за любовь такая??? Болезнь это, не любовь.

«Брошу, – решаю я для себя. – Сколько я могу так мучиться? Сомнения, догадки, агония. Уже нет сил жить на этих углях, печься на медленном огне. Брошу его. Это не жизнь. Он делает меня невменяемой. Я не могу понять почему так происходит, но какое это в конце концов имеет значение? Даже если не любит или даже если любит: ну его к черту. Я знаю, что это он делает меня такой. Это маразм. Брошу. Черт с ним. Переживу».

Глава одиннадцатая

Апрель 1988 г.

Дождливое мартовское утро. Раскрыв один зонтик на двоих, мы с Гариком идем к его запаркованной машине. Он сейчас отвезет меня домой и поедет на работу. Сказать ему сейчас? Или обдумать как следует, а уж потом сказать. Прошлый раз тоже грозилась расстаться с ним, а потом чуть не сдохла. Хорошо, он не понял этого. Если бы он знал, как я тогда сохла, он бы, фигу, мне тогда с цветами уступил.

В воздухе утренняя свежесть, запах дождя, но на сердце у меня почему-то не проясняется, а становится еще тяжелей от этой свежести.

В машине мы опустили все стекла, и бисеринки дождя влетают к нам в окна. Мы едем, я смотрю в окно. Вот на автобусной остановке стоит толпа людей. Люди стоят под зонтами, как грибы, и ждут автобуса. Еще нет восьми утра: кто знает, куда каждый из них едет. Остановка с толпой, промелькнув, осталась позади. Вот одинокие прохожие, тоже каждый под зонтиком, кто с папкой в руке, кто с портфелем, кто с сумкой, куда-то торопливо идут. Кто-то идет на работу, кто-то в колледж, кто-то просто по делу.

Вот человек в клетчатой рубашке вышел и поднимает железную занавесь своего магазина, над которым крупно написано: «Джонс гросери».[82] Начинается рабочий день. Отчего при виде человека, открывающего свою лавку, такая нестерпимая боль? Вот мамаша, держа за руки двух мальчиков с ранцами на плечах, переходит дорогу. Почему все эти люди, куда-то торопливо идущие, вызывают во мне боль?

А вон и школа, впереди, справа от нас. Школьники, уже одетые, умытые, со своими книжками, сумками в руках, сгрудились вокруг здания школы. Им весело, они болтают, смеются о чем-то. Занятия еще не начались, но совсем скоро начнутся. Я вспомнила свои школьные годы. Мы приходили в класс, садились за парты, и начинался новый учебный день. Какой насыщенный был каждый день! Я тогда не могла еще понять, не осознавала, какое это счастье – сидеть в классе среди тридцати других детей, быть частью какой-то группы. Какое счастье каждый день идти к какой-то цели, к любой цели, но цели. Тогда цель стояла закончить школу. Знать хорошо все предметы, чтобы потом поступить в институт. У этих детей, возможно, у всех разные цели, но у них у всех есть цели. Я еле сдерживаю слезы при виде школьников и школы. Мне кажется, что меня мучит ностальгия по прошлому. Я еще не могу распознать истинной причины: почему же все-таки всегда и везде школа и школьники, как ничто другое, неизменно отзываются во мне отчаянной болью.

Дождинки бисером бьют мне в лицо, освежая мою уже тяжелую, несмотря на утро, голову. Все, что я вижу за окном автомобиля, почему-то вызывает во мне боль. Я перестаю смотреть в окно и поворачиваюсь к Гарику. Его лицо и фигура излучают полную подтянутость, собранность, готовность к новому рабочему дню, и жгучая ревность, ненависть к его работе, забирающей столько его времени и энергии, наполняет меня.

Вот последний светофор, последний перекресток. Уже видна крепость моего дома. Колеса крутятся все медленнее, колеса останавливаются. Мне пора выходить.

Я попробую пару дней побыть без него, нужно убедиться, что я это выдержу. А то, что зря говорить о расставании, если я потом опять вернусь.

– Ну, все, – говорю я глухо: – Я пошла.

– Пока, малыш. Я позвоню тебе.

Крепко стиснув зубы и сжав рот, я открываю дверцу и выхожу из машины. Захлопнув дверцу, я поворачиваюсь к Гарику и к его машине спиной, ни на минуту не переставая чувствовать их сзади, а лицом – к высокому кирпичному дому, все камни которого, мне кажется, лежат у меня на груди. С минуту я стою, перебарывая их тяжесть, но затем уверенными и вместе с тем усталыми шагами направляюсь к двери подъезда: 2410, Кингсхайвей. У дверей я достаю из кармана ключи, вставляю один из них в замок входной двери и, не глядя назад, но все еще чувствуя болезненное присутствие серой машины за спиной, всего лишь в пяти-шести метрах от себя, вхожу в подъезд.

Не я, а что-то более сильное, чем я, поворачивает мою голову назад, и через стекло входной двери я вижу, как машина медленно трогается с места, и вместе с отъезжающей машиной я чувствую, как из моих рук, ног, груди, головы уходит жизнь, уходит сила и способность функционировать.

* * *

Явхожу в свою мертвенно-тихую квартиру с торжественно мрачным лицом.

– Вот и все. Я опять одна.

Онемевшие, одеревеневшие предметы встречают меня, безжизненно осклабясь. Я стою посреди комнаты, как бы все еще не вполне осознавая: неужели Гарика больше нет в моей жизни?

Как же жить теперь, без него?

Нужно срочно придумать стратегию и тактику: как выбраться из этого кризиса. Как жить дальше?

Я сажусь на свою постель. Некоторое время тупо смотрю на телефон. Наконец снимаю трубку, не могу сообразить, кому же набрать. Повесив трубку, сижу, и мое неподвижное тело, стиснув зубы, борется с тишиной, исходящей от стен. И вдруг меня как будто прорвало. Я падаю на подушку, и из моей груди со странными, мне самой незнакомыми звуками выливается вся тяжесть, долгое время лежавшая в ней.

Плакать громко нельзя, подо мной, внизу, живут пенсионеры, которые теперь наверняка дома и все слышат. Я знаю, что нужно сделать. Включаю музыку на полную громкость и, обеими руками прижав к лицу подушку, начинаю ходить по комнате. От этой ходьбы мне как будто становится легче…

* * *

Два часа дня. Я сижу выплаканная, как выжатая тряпка, смотрю на серое небо за окном, дождь давно прошел, думаю, как же мне все-таки жить дальше.

Первое, нужно срочно найти нового психолога. Самой мне не вырулить, я просто не выживу. Как же так я оказалась в такой эмоциональной зависимости от него? Я хочу, но не могу его бросить. Если бы мне кто-то сказал, что со мной произойдет такое, я бы никогда не поверила. Как будто меня и впрямь кто-то околдовал. Как будто надо мной довлеет нечистая сила.

Я снова встаю и начинаю ходить взад-вперед по комнате. Окаменелое серое небо безучастно смотрит на меня. Я чувствую, как будто из-под меня выбили основу, на которой держалась моя жизнь, и теперь я повисла в воздухе, барахтая ногами. Меня страшит каждая минута жизни без Гарика. Куда уж там – навсегда его бросить… Или расстаться с ним хоть на неделю. Я чувствую, что не смогу пробыть без него даже одного дня. Каждая минута без него – страшный ад. Остаться без него страшит меня даже больше, чем сама смерть. Смерть (которой я всегда боялась больше всего на свете) теперь мне начинает казаться возможным выходом из положения. Если так окажется, что уж совсем с Гариком нельзя ничего наладить, то лучше смерть, чем снова возвращаться в ту жизнь, которая была до того, как я его встретила…

* * *

Я лежу в постели. Сердце мое расплывается, как тяжелая клякса, сокращается, пыхтит, как заглухающий мотор: пф-пф…пф… пф…

* * *

Он вошел, распространяя вокруг себя свежесть воздуха с улицы, с теплым дыханием и замерзшей кожей, пахучий, в мягкой куртке, с мягкой бородой и любящими глазами. Обнял, прижал к себе и, смещенная с места моя жизнь – больная, измученная, искривившаяся, как над пропастью качавшаяся – вдруг стала опять нормальной, тихой, светлой и спокойной.

Черная тягучая масса, в которую, как при наводнении, уже погрузились окна, двери, часть воздуха в доме, вместо того чтобы затопить все оставшееся вместе со мной, вдруг расступилась, отхлынула, исчезла. Я увидела, что все стоит на местах, прежнее, не поврежденное, не исковерканное, как будто ничего и не было. Как будто все, что было пережито сегодня, просто мне приснилось, как кошмарный сон.

* * *

Пришла навестить Сашку и родителей. Резвый, обаятельный ребенок кинулся мне навстречу: мой мальчик, сыночек. Улыбается, ластится ко мне.

– Мама, где ты так долго была? Почему не приходила? Что ему ответишь? Обнимает, не слазит с рук. Я смотрю на его счастливое личико: ведь от меня так много зависит в его жизни. Я же могу столько ему дать. Чувство вины гложет меня. Такой прекрасный ребеночек брошен мною на произвол судьбы, а у меня нет ни сил, ни желания заниматься им. Я задыхаюсь, как рыба, которую вытащили из воды: какой уж там ребенок. Не до ребенка мне.

Мама смотрит на меня с состраданием:

– Ты взгляни на себя, доченька. Так ли уж все плохо? Многие женщины за такого ребенка, как у тебя, все готовы отдать. Вон, Маничкина дочка уже который год лечится, по врачам ходит, никак не может забеременеть. Сколько денег потратили, сколько сил. И сколько таких женщин. А у тебя есть, но ты не ценишь. Хорошенький, здоровенький, умненький. Что еще надо? А ты все по мужикам сохнешь…

Я сижу, понурившись, понимаю, что она права, а переделать себя не могу.

– Моя мама, твоя бабушка, в двадцать лет без мужа осталась с двумя детьми, – продолжает мама. – Нашла же она в себе мужество воспитать нас одна. И времена-то какие были, не то, что сейчас. Что бы ты делала, если бы на ее месте оказалась?

– Я бы удавилась… – глухо говорю я и опускаю голову. Мне стыдно. Я не рисуюсь. Мне действительно стыдно.

Противно за себя. Наверно, я ничтожество. Сашенька зовет меня играть. Нет мучительнее боли, чем угрызения совести, особенно, когда знаешь, что не можешь ничего изменить.

Сашенька увлекает меня на свою кроватку и просит почитать сказку. Я целую его, обнимаю. Мы садимся под одеяло, так он любит, чтобы было поуютней, и я начинаю читать. Через некоторое время, по мере того как я читаю, меня осеняет удивительное осознание.

Вот откуда идут все трещины моей жизни: из любимых с детства книг.

Русалочка полюбила принца роковой любовью, за которую готова была умереть. Она, страдая, терпела равнодушие принца и принесла себя в жертву. Настенька полюбила Чудище, несмотря на все препятствия. Самопожертвование, готовность идти за любимым в огонь и в воду, а главное, верность своему возлюбленному, несмотря ни на что, вот что пронизывает всю русскую литературу и кинематограф, начиная от сказок и мультиков и кончая серьезнейшими работами в русской литературе, как «Анна Каренина», «Евгений Онегин», «Бесприданница»… не удивительно, что теперь модель моего поведения предопределена и запрограммирована всеми этими персонажами и их поведением. Вот откуда все начинается… Вот откуда все идет… Как же я этого раньше не понимала? Ведь воздействие этих фильмов и книг – велико, будет мягко сказано.

* * *

Подушка. Щека, прижатая к подушке. Извилистая линия безжизненно опрокинутого животом вниз моего тела.

Закрытые глаза, темное пространство с красными шариками, ощущение постели, ощущение мягкой тишины. Ощущение безысходности. Ощущение непреодолимой тяжести.

Время идет. Я лежу. Чего я жду? Наступит вечер. Потом ночь. Ночью будет еще хуже. Приму снотворное. Потом будет утро. Что будет утром? То же самое. Чего я жду?

Пахнет подушкой. На внутренней стороне закрытых век отражается мертвенно белая ткань наволочки, почему-то сморщенной…. «Засунув поглубже обе руки в два угла наволочки, она стояла… и Нехлюдов вошел»… Где те времена, когда я любила Толстого? С пронизывающей ясностью я слышу вдруг, лежа на подушках, запах школьной парты, запах деревянного, выкрашенного в вишневый цвет пола в классной комнате… как удивительно, как странно то, что я тогда не понимала и, может, даже не замечала волшебства этих простых запахов, не понимала, какое влияние окажут на мою жизнь речи моих учительниц – стареньких и молодых, убежденных и не убежденных, в очках и без очков. Глупыш! Я поверила всем басням, которые они мне внушили, и эти басни искалечили мою жизнь. В классе было тридцать человек. Почему только я поверила? Да и только ли я поверила? Если бы поверили все – мир бы был уже другой и я бы не была в нем за бортом.

Ясно – поверили не все, далеко не все. Если бы кто-нибудь мог меня научить, объяснить, на путь истинный наставить! Человек предоставлен сам себе в этом мире. Помощь стоит денег. Чтобы были деньги, нужно чего-то добиться. Чтобы чего-то добиться, нужна чья-то помощь, чья-то помощь стоит денег…

Кто поможет мне понять – почему я, здоровый, нормальный человек, в течение долгих лет нахожусь в состоянии, которое граничит с болезнью? Почему я так целиком завишу от Гарика? Почему у меня никого нет, кроме него? Почему у меня нет друзей?

Почему нет профессии, нет работы? Почему? Что виной? Кто виной? Может быть, я не хочу видеть в себе что-то, что всему виной? Может, мне просто легче обвинить во всем эмиграцию?

Почему же все-таки меня не покидает ощущение, что все это началось и затянуло меня в глубокий этот смрад именно в тот далекий и роковой день переезда?

Почему меня не покидает это ощущение?

Мои психологи, все люди с образованием, жизненным опытом, все, не сговариваясь, видят проблему во мне самой. Все, кого я знаю, даже Гарик, считают, что я не хочу ничего делать. А я чувствую, что не могу… Кто прав? Я одна, пацанка, ничего еще в жизни не понявшая, или много разных людей, образованных и опытных? Со стороны им, возможно, видней…

Я чувствую себя придавленной каким-то огромным камнем, против которого я совершенно бессильна, как бы я ни напрягала свой ум, выдержку, волю. Как будто и впрямь меня кто-то околдовал. Как будто надо мной довлеют сверхъестественные силы.

Неужели это я сама во всем виновата?

* * *

Зазвонил телефон… Я подняла голову… Как легковерна надежда! Как живо она реагирует на любые, пусть даже очень слабые маяки!

– Ну что, отъехавшая?! – услышала я в трубке голос Игоря.

– А, Игорь… привет, – сказала я (даже ему я была рада сейчас!).

Каждый звонок воспринимался мной с таким трепетом, с каким хватаешь краюху закаменевшего, покрывшегося плесенью хлеба в суровый голод. Весь организм пронзительно звенит от радости – «пища!!!»

– Ну, что, там есть солидные телки? – спросил Игорь.

– Мне нужно кому-то засадить.

– Я рада, – сказала я, хмурясь, отвращение стало постепенно сменять радость, но все же, я не посылала Игоря к черту.

– Выставь человека, не жмись. Не может быть, чтобы не завалялся там хгде-нибудь один солидный человек! Я устал уже бардаки своими деньхгами вскармливать. Я уже хочу человеку засадить! Нормальному. У-у-у-у-у-у-у… – он зевнул, как видно, потягиваясь.

Голос у него был низкий-низкий, как у человека, который только что проснулся и еще лежит в постели.

– Ты что, только проснулся?

– Ну… Отпахал, бля… До пяти утра. Пришел, завалился спать. Проснулся – засадить некому. Вот лежу… рассматриваю мужской журнал… Амстердамские проститутки!!!.. Соли-и-идные люди! Мне бы одну такую сейчас сюда…

Вдруг он загоготал своим пронзительным писклявым смехом, так, что я чуть не оглохла: Хе-хе-хе-хе-хе-хе-хе!!!

– Что это с тобой?

– Телка тут свои сексуальные фантазии описывает, называется «Май секшуал фантазис»! Она хговорит, что ее самая затаенная мечта – трахнуться с козой! Хе-хе-хе-хе……Вот – продается голова чувихи с работающим ртом……Вот чувиха продается целая, на батарейках… Члены!!! Ма-ама мия! Посмотри на эти размеры! Наен наенти наен, энд ап![83]…Хгандоны, значит, солидные… Вся Америка закупает хгандоны в прославленную эпоху эйдс,[84] иначе ей хана!..Портативные чувихи… «Для занятых бизнесменов!»……Отдельные половые органы. «Положите в свой дипломат – и идите!!!» Хе-хе-хе-хе-хе-хе…

– Так! Мне надоело! – прервала я. – Ты журнал рассматриваешь или со мной разговариваешь? – я старалась сдержать раздражение.

– А что?! Не хочешь приобрести член на батарейках? Отъехавшая? А-а, я забыл, ты же с Гхариком выступаешь… ну так расскажи – хорошо он выступает?

– Что такое «выступает»?

– Опять ты не помнишь! Учу тебя, учу! Выступает – это значит засаживает. Хе-хе-хе-хе… А слово «засаживает» – знаешь?

Как мне ни хотелось поговорить о самом наболевшем, пусть хоть с кем-нибудь, пусть даже с Игорем, что-то удерживало меня, и я сказала:

– Как мне надоел твой жаргон, Игорь! Что это за слово – «выступает»?..

– Отъехавшая, ты еще не тронулась мозхгами, сидеть дома? Поехали куда-нибудь. Поехали в бассейн, выкупаемся.

Перспектива поехать с Игорем куда бы то ни было не заряжала мое безжизненное тело ни одним граммом энергии, у меня не было сил даже подумать о том, чтобы встать.

– У меня нет сил, – говорю я.

– Что такое? Гхарик плохо трахает?

– Ага! – вдруг неожиданно для самой себя сказала я.

– Не, серьезно… Ты это серьезно? Да?! Да?!!! – и он захохотал во весь голос своим этим придурковатым визгливым смехом. – Не, серьезно, Гхарик не умеет засадить, как надо?!

– Да что ты все «засадить, засадить»! Понимаешь, он очень холоден со мной: все время работает, работает, работает. Редкие часы, когда он не работает – он читает книги и смотрит телевизор: меня как будто и рядом нет…

Игорь опять загоготал.

– Да хватит тебе хихикать! Будь ты, раз в жизни, человеком. Подумай, посоветуй что-нибудь. Ты же сам мужчина. Ты лучше меня можешь понять мужскую психологию! Почему он такой холодный?!

Я говорила с Игорем вполне серьезно, как с равным себе, нормальным человеком, и голос Игоря изменился, в нем появились сочувствие и серьезность.

– Ох, отъехавшая!.. Откуда же я могу знать? Странно это, конечно. Телка ты – нормальная, любой из моих друзей с радостью тебе засадил бы. Володя, вон Каплан, до сих пор о тебе гховорит. Ох, гховорит, солидная телка. Ну, про тебя. Жаль, гховорит, что не удалось ей засадить. Выступи с ним! Он тебе весь спектр покажет. Как полагхается. Зачем тебе старый Гхарик?

– Мне нужен только «старый Гарик» и больше никто! – раздраженно говорю я.

– Ну тогда, чего же ты плачешь?

– Понятно… – вздохнула я. – А как сделать, чтобы именно Гарик меня полюбил, ты не знаешь?

– Откуда же мне знать, отъехавшая? Я что, колдун?

– Понятно….

Мы помолчали.

– Сколько ты уже с ним? – спросил Игорь.

– Где-то два года.

– Два гхода!!! – ужаснулся Игорь. – Как можно любить одного человека два гхода?! Это ограниченность. Я бы не смог более месяца трахать одну и ту же телку!

– Так то же ты! Где таких, как ты, еще сыщешь?

– Да не я! Любой мужчина такой! Твой Гхарик еще герой! Другой бы давно от тебя сбежал.

Я знаю, что слова Игоря ничего не значат, что Игорь – экспонат редкий и его мнение – не показатель. И все-таки депрессия с удвоенной силой легла на меня и еще больше, чем прежде, прижала к кровати.

– Мы, мужчины, отличаемся от вас, женщин, – объяснял Игорь. – Мы не можем факать одну и ту же бабу долхго. Вы, бабы, конечно, все легхонько со сдвигхами. Но такой, как ты, и среди баб нет. Ты победитель по сдвинутости.

– Это почему же?

– Потому, что ты – отъехавшая, тебе гхоловку нужно лечить. Вот пока ее не вылечишь, так и будешь лежать дома одна и думать, почему он холодный, почему он горячий… Нет бы, мне солидногхо человека выставить, я бы тебе когхо-нибудь выставил: и сама бы выступила, и другим дала… Пыхнуть хочешь? Могу тебе травки привезти. Пыхнем вместе. Ты увидишь, как сразу хорошо тебе станет. Никакой Гхарик не понадобится.

– Не, спасибо.

– Чего нет? Сразу почувствуешь, как станет хорошо.

– Не нужно мне такое «хорошо». Только этого мне не хватает, я уже и так опустилась – ниже некуда.

– А, по-твоему, пыхнуть – это что-то ужасное? Я вот всю жизнь на подкурке, и, как видишь, ничегхо.

– Так, все, все, хватит, оставим этот разговор.

– Эх, отъехавшая, отъехавшая! Не хочешь, как хочешь. Ну, может, выставишь мне, кому засадить?

– Некому засадить! – раздраженно отрезала я.

– Мне бы твое положение. Если бы ты только захотела, все мои друзья передрались бы за первенство с тобой выступить. Они сидят там все, гхолодные, телок нет солидных. Уже всех тошнит от бардаков. А у тебя в гхоловке вавка. Ты ищешь – любовь! Эх, мне бы капусту, уж я бы нашел телок солидных.

– При чем тут капуста? – не поняла я.

– Учу тебя, учу… Капуста – это бабки. Бабки – понимаешь? Запомни уже наконец. Тебе девяносто лет стукнет, так и не узнаешь, как солидные люди выступают. Так и будешь сидеть в пустой квартире одна и ждать любви. Хе-хе…

Как я ни презираю Игоря, его слова больно ранят меня. Я чувствую, что он может оказаться прав. Я чувствую, что, проживи я и до ста лет, мне ничего не светит.

– Ты же работаешь в такси, почему у тебя нет денег? – говорю я машинально.

– Что ты понима-а-ешь! Я это такси хгребанное, выплачиваю уже третий год. У меня налогхи, у меня расходы сумасшедшие. Я сам свой рент оплачивать должен, у меня нет пособий, как у тебя. Я уже тут, блядь, роботом стал. И хоть бы толк был. Вот сейчас, в конце месяца, я должен уплатить инком тэкс около четырех тысяч. Где взять столько капусты? А ты сидишь там… Любо-овь, блядь! Какие у тебя проблемы?! Ты живешь в облаках.

– Никаких проблем.

– Ладно, поехал я в бассейн. Выступить ты не хочешь, пыхнуть не хочешь. Плавать не хочешь. Сиди, жди любви. А я поеду. Может, там, в бассейне, телка солидная лежит, раздвинув ноги.

* * *

Положив трубку, я почувствовала, что мне стало хуже, чем было до звонка Игоря. Не помню, сколько времени пролежала я в пустоте, как раздался снова звонок.

И снова я подняла голову, полная надежды!

Вот уже столько лет мне все время чудится, что вот-вот – и раздастся звонок или стук в дверь… и что-то произойдет такое, что меня спасет.

– Алле… – сказала я.

– Привет, – сказал мягкий женский голос, которого я не узнавала. – Это Инка. Ты не помнишь меня?

Я познакомилась с Инкой (нет, это не та, что бывшая Гарикина жена) на какой-то вечеринке. Это было давно. Запомнила ее, потому что она была звездой вечера: все тыкали в нее пальцем и говорили:

– Ха-ха, Инка приехала с Саймоном! А муж себе работает, ничего не знает.

Меня удивило то, что замужняя Инка открыто, перед всеми знакомыми, которые знали ее мужа, гуляла с Саймоном, совершенно не стесняясь. Даже, наоборот, она подчеркивала свои любовные отношения с Саймоном. Постоянно говорила об этом, целовалась с ним при всех. Я подошла к ней тогда, задала ей несколько вопросов: она заинтересовала меня как феномен. У Светки остались мои координаты, и Инка, как видно, взяла их. С тех пор я про Инку уже и забыла. И вот теперь она позвонила мне.

– Ну, чем занимаешься? – спросила она.

– Так… с ума схожу, – ответила я со вздохом.

– О, хорошо, – обрадовалась Инка. – Я тоже с ума схожу, давай встретимся?

– А ты-то, что с ума сходишь? У тебя же бой-фрэнд есть. Я слышала, вы целые дни напролет проводите вместе?

– Это правда, но… по вторникам мы теперь не видимся. По вторникам он теперь сидит со своим бэби, его курица по вторникам работает теперь. Так я по вторникам теперь одна.

– Так он же не с женой, а с бэби. Почему ты не можешь проводить время с ними обоими?

– Я не гхорю желанием сидеть с его бэби. – У Инки тоже был ярко выраженный украинский говор, и вместо «г» она говорила «гх». – На фигх нужно? Ни в ресторан не пойти, никуда… Хочешь, будем встречаться с тобой по вторникам?

Я с ужасом подумала, что не дай Бог мне находиться все последующие вторники в таком же состоянии, как сейчас, но в этот вторник, то есть сегодня, встреча с Инкой показалась мне спасением.

Час спустя она приехала ко мне. Белокурая, в ярких красках косметики и модной одежды, благоухающая духами и жизнью, – она вмиг наполнила энергией мою полную хандры квартиру.

– Поехали, пошапаем[85], одевайся, – сказала Инка.

Я была в джинсах и помятой майке. Я понимала, что неплохо было бы принять душ, одеться получше, войти в форму, как говорится, но на все это не было не столько сил, сколько желания. Мне было плевать на то, как я выгляжу.

С трудом волоча ноги, я поплелась за бодрой и яркой Инкой к ее машине. С каждым шагом я вбирала в себя свежесть воздуха и Инкиной ауры. Все же поразительно – на улице все кажется не столь безнадежным.

Инка вела машину и спокойно молчала. Лишь изредка она со вздохом приговаривала:

– Ну шо тебе сказать… Вот, такие дела…

Я не знала, о чем говорить с Инкой. Наконец я спросила, чтобы заговорить хоть о чем-нибудь:

– Инка, а почему вы с Саймоном не поженитесь?

Она сделала кислую гримасу:

– У него хгрудной ребенок… Хотя, не знаю… Мне кажется, у него не очень многхо денегх. Так все ничего – он везде меня водит, подарки дарит, но я не уверена, что у него есть деньгхи. Он целые дни проводит со мной – когхда ему их делать?

– Целые дни? – с болезненным вниманием переспросила я (а Гарик со мной и двух часов в день не проводит).

– Да.

– А твой муж?..

– Ну, смотри: мой муж уходит на работу часов в восемь, а Саймон приезжает в половине девятого. Мы завтракаем. Иногхда, я хготовлю завтрак, иногхда, он везет меня аут. После завтрака, мы любим хгулять, мы едем в парк или в Ботанический сад. Часика так в два, в три мы едем на ланч: у нас есть любимые ресторанчики. Потом мы едем ко мне или к нему домой трахаться. Саймону нужен секс каждый день.

– Каждый день? – с болью вырвалось у меня. – Не может быть!

– Почему не может быть? – спокойно отвечала Инка.

– Ще как может. Он обычно любит трахаться долгхо, поэтому если мы трахаемся после ланча, то до обеда не успеваем уже никуда поехать. Если мы не трахаемся, мы едем к теннисным кортам. Саймон очень любит игхрать в теннис. Или просто едем к океану, расгховариваем о том, о сем. Саймон очень интеллихгентный человек, с ним есть о чем погховорить, это не то, что мой муж. На дыннэр[86] иногхда мы едем в Вылледж, иногхда в аптаун, или в русский ресторан.

– Неужели вы каждый день трахаетесь?

– Конечно! А что это тебя так удивляет? Трахаемся, ходим в рестораны.

– Каждый день?

– Почему каждый день, в рестораны ходим два-три раза в день!

– Представляю, сколько денег просаживает он, завтракая, обедая и ужиная в ресторанах…

– Меня не интересует, сколько денегх он просаживает. Мужчина создан для тогхо, чтобы развлекать женщину. Это не я придумала, так мир создан.

– Но это же бешеные деньги! Их лучше бы использовать на что-то полезное.

– Что полезное? Что ты тут комсомольские речи толкаешь? Может, сдать их в помощь детскому дому? Или в фонд Красного креста? Мы хотим иметь хгуд тайм, мы его имеем! Какое чье дело?

– Да, ты права. Но… ты же сама сказала, что он не работает…

– Мало, что не работает… – Инка сделала паузу и, понизив голос, добавила: – Мне кажется, он с мафией связан… но какое мое дело?

Снова воцарилась пауза. Машина мягко ехала по серым, полным хандры улочкам Бруклина.

– Так вы ждете, когда его ребенок подрастет, чтобы пожениться? – спросила я, чтобы нарушить долгую тишину, которая, вероятно, абсолютно не беспокоила Инку.

Если я не задавала ей наводящих вопросов – она могла долго и комфортно молчать, лишь изредка скрашивая пустоту в машине восклицанием типа: «Ой, коленка чешется…» или: «Я люблю ехать медленно, я не люблю гхнать, на фигх нужно?»

– Нет, он не хочет ребенка оставить, он хочет, чтобы ребенок жил с ним. На фигх мне чужой ребенок? Я не собираюсь с его ребенком жить.

– У тебя же у самой двое детей!

– Да! Вот я и живу с мужем. Муж приносит мне деньгхи. Я вижу Саймона, хорошо провожу с ним время. Зачем еще что-то менять?

– Я думаю, это ужасно тяжело – все время жить так… а вдруг твой муж узнает?

– Не узнает, – с самодовольной уверенностью заявила Инка, – он тупой.

– Как же ты объясняешь, что тебя каждый вечер нет дома? Самому тупому станет ясно…

– Он и не знает, что меня нет каждый вечер. Я прихожу домой где-то в двенадцать, а он – около часу-двух ночи.

– Как? Он в восемь утра уезжает на работу, а возвращается в час ночи?!!!

– Да.

– Все понятно, наверное, у него у самого есть любовница, не может человек столько работать!

– Нет, я гховорю тебе, нет у него никакой любовницы! – заявила Инка с такой уверенностью, что я невольно позавидовала ей.

– Как же ты можешь быть так уверена? Ты, что, следишь за ним?

– Ща! Делать больше нечегхо. Я знаю по тому, как он мне денежки приносит. Он же уже многхо лет работает в такси. Я знаю, сколько часов приносит, сколько денегх. Он приносит в среднем около трехсот долларов в день. Если не работать по пятнадцать часов в день, таких денегх на такси не заработать. Не от любовницы же он мне приносит эти деньгхи каждый день, ха-ха-ха…

– А может, он говорит, что заработал, но врет?

– Как врет, он их приносит мне, отдает в руки. Я же хозяйка, любимая жена! – она снова самодовольно улыбнулась.

– И ему в голову не приходит?..

– Нет, не приходит. Он мне доверяет, – сказала она, лукаво улыбаясь.

Пауза наступила оттого, что какое-то время я не могла задавать вопросы. Я смотрела на ее ангельски чистый, нежный профиль в прекрасных белокурых волосах, на изящный носик, небесно-нежные губы: все это так не вязалось с тем, что она говорила, что в какой-то момент я прямо-таки онемела.

Но не надолго.

– А тебе его не жалко? – спросила я после небольшого молчания.

Инка, как видно, уже успела забыть, о чем мы говорили.

– Когхо не жалко? – спросила она. – А, мужа?! Пусть работает. Я хочу, чтобы он многхо работал. А что ему еще делать? Когхда он не работает, он все время спит. Одноклеточное животное. Пусть уж лучше работает.

– Когда же вы с ним видитесь?

– А мы и не видимся, – хохотнула Инка, – он там себе в дорогхе покупает сэндвичи, по утрам я варю ему кофе, а вечером я гховорю ему, чтобы кушал аут, я не люблю гхотовить.

– И он даже не спит с тобой?

– Спит, – лицо Инки приняло насмешливое выражение.

– Бабья доля в сексе легхкая: ляжешь себе, раздвинешь ногхи, пусть он там возится. Я приучила его, чтоб не возился долгхо. Он в пять-десять минут укладывается.

– То есть как – приучила? Как ты ему это говоришь? – здесь разговор стал для меня очень болезненным, я узнавала в этой ситуации себя и Гарика.

– Я гховорю: не люблю долгхий секс.

– Он не обижается?

– Нет, он считает меня холодной женщиной. Я внушила ему так.

– Но ты хоть когда-нибудь любила его?

– Когхда мы только что поженились, любила. Но это было двенадцать лет назад! Нашему старшему сыну уже десятый гход.

– А младшенькой?

– Хэлэйне восемь. Дети все знают. Они поддерживают меня. Я им все растолковала, они такие умненькие, все понимают. Только старшой немного бузит, не очень доволен, но отцу ничего не рассказывает.

– Так разве твой муж не помнит, что ты не была «холодной женщиной»?

– Я гховорю, что постарела, мне уже не восемнадцать лет.

– А он спрашивает все-таки?

– Спрашивает иногхда. Выходи, мы приехали.

* * *

Мы вышли из машины и зашли в большой универмаг. Инка стала рассматривать наряды. Я ходила за ней, машинально глядя на ее нежные ручки, щупающие материю, складывающие, раскладывающие одежду, и переваривала все только что услышанное. Переворошив кучу одежды, Инка остановилась на маленькой охапке дорогих костюмов фирмы «Кристиан Диор».

– Нравится? – спросила она. – Пошли, я померю.

Мы прошли в раздевалку, и Инка стянула с себя свое модное платье. Она была без лифчика и гордо указала мне на свою грудь.

– Это после пластической операции, – объяснила она с гордостью.

Грудь стояла как-то неестественно, как будто парафиновая, и была холодноватого синюшного цвета.

– Кто платил за операцию? – спросила я. – Муж или Саймон?

– Конечно муж! Я кому двоих детей рожала, мужу или Саймону? Так почему Саймон должен платить за операцию? Муж и в больницу меня возил, и после операции за мной ухаживал, пока я в ранах лежала.

– Чтобы обеспечить красивую грудь для твоего любовника…

– А как же… а на что он – муж?

– Неужели твой муж совсем ничего не чувствует, не понимает!

– Какое мне дело, что он там чувствует. Его устраивает все так, как есть?! Вот и хорошо, – сказала Инка, просовывая голову в очередной костюм.

Инка перекрутилась перед зеркалом. Темно-синий костюм сидел на ней великолепно.

– Очень красиво! – сказала я.

– Ну, что, купить? – неуверенно глядя на себя в зеркало, спросила она.

– Купи, если хочешь.

– У меня столько этих нарядов! Я их покупаю, по одному разу надеваю, а потом они висят, накапливаются, мне их уже некуда вешать. У меня дурацкая манера: после того как я один раз надела платье, я теряю к нему интерес. А вещи дорогхие – выбрасывать жалко.

Инка вышла и через пять минут вернулась с охапкой других вещей для примерки. Она крутилась перед зеркалом, и лицо ее выражало сильное напряжение мысли и недоумение. Она поминутно спрашивала:

– Ну, что, купить?

Я сидела в полутемной раздевалке, и взгляд мой развлекала Инкина фигура в разных нарядах. Я никуда не спешила, ничего не ждала, я сидела и всякий миг хорошо помнила, что дома будет хуже.

– А твой муж никогда не звонит тебе в течение дня? Он же может позвонить и узнать, что тебя нет дома? – в недоумении продолжала я.

– Пусть звонит! Я у подруги, – не задумываясь, уверенно отвечала Инка.

– А если он вздумает неожиданно прийти домой, не по расписанию? А у тебя Саймон в гостях.

– Я тебе отвечаю, он ничего не поймет! Он тупой. Ха! Мы как-то раз гуляем по Вылэджу, я с Саймоном, и с нами были Эдик с Нэлей.

– Кто такие Эдик с Нэлей?

– Эдик – брат моего мужа, а Нэля – его жена.

Я хлопнула глазами:

– Как брат? Родной брат?

– Агха, – улыбнулась Инка.

– Как?! Ты с Саймоном – при брате мужа?

– Агха.

– И брат ни о чем не догадывается?

– Как не догадывается, они знают!

– Они знают, что Саймон твой любовник?!

– Да.

– Родной брат все знает и молчит?!

– Ну, видишь ли, у Эдика на то свои интересы… – Инкина улыбка стала лукаво-загадочной. – Я ему, ну, нравлюсь… потом, понимаешь, Саймон, он же такой бешеный, он может со мной поссориться и оставить меня на день, на два. В один из таких дней позвонил Эдик, ля-ля, тополя, я-то знаю, что он меня хочет. Я была очень злая на Саймона, будет знать, как оставлять меня. Ну, я с ним иногхда трахаюсь, назло Саймону. Так, уже отношения дружеские, я ему, Эдику, все рассказала, что, кроме мужа, есть еще Саймон.

– Ужас! – вырвалось у меня. – Ну, а жена Эдика, она что, тоже тупая?

– Какое мне дело, что там его жена? Слушай, я не знаю, брать, не брать, ну все это к черту, я утомилась мерить. Я возьму вот эти три костюма и поехали отсюда. Поехали, поедим ланч гхде-нибудь.

Мы вышли из универмага.

– Так, слышь, короче, хгуляем мы по вылэджу, я с Саймоном в обнимку… Вдругх! Подъезжает на такси – мой муж! Я, конечно, тут же от Саймона отскочила.

– Не заметил вас?

– Как не заметил! Вот так, прямо рядом, смотрю, его машина!

– Ну?

– Ну, он вышел, поздоровался со всеми, так посмотрел на всех. Погховорили о погходе, – Инка весело хихикнула, – о том, о сем… Я ему эгховорю, поехали, Славочка, домой, хочешь? Он постоял-постоял так растерянно. «Ну, о’кей, – гховорит, – поеду, – гховорит, – дальше работать».

– И уехал?

– Сел в такси и уехал.

– И ты думаешь – он ничего не понял?

– Ничего же не сказал.

– Он мог увидеть тебя в обнимку с Саймоном еще до того, как ты заметила его. Хотя… с вами был его брат… кому в голову придет…

– Ну, что, хочешь поехать в китайский ресторанчик? – спросила Инка.

Поехать в китайский ресторанчик было бы неплохо, если бы это было по карману. Не то что бы у меня не было этих восьми-десяти долларов, просто тратить их на минутное удовольствие было не очень-то разумно. Но в тот день, как человеку, который зашел слишком глубоко, мне было как-то наплевать. Я не была уверена, что будет со мной завтра, независимо от того, потрачу я эти восемь долларов или сберегу. Так лучше уж получить хоть минутное удовольствие. Потом, я боялась, что если не угожу чем-то Инке, она может разозлиться и уехать домой. А хуже этого ничего не могло быть.

Я решила больше не доставать ее своими вопросами. Но едва я перестала задавать ей вопросы, в машине воцарилась серая глухая пустота. Казалось, даже звенит в ушах от этой пустоты.

Инка была немногословна. Она молча спокойно вела свою машину. Я смотрела в окно: мимо мелькали вывески большие, вывески маленькие – агентство для путешествующих «Кинсборо», ресторан «Таун хаус», прачечная «Чистое и новое», магазин женской одежды «Джеккиз», булочная-кондитерская «Брайдал кейк»… По серым зимним бесснежным улицам ходили укутанные в пальто люди.

– Холодно сегодня, – сказала я, чтобы сказать что-нибудь нейтральное.

– Да, – сказала Инка.

Я ждала, чтобы она заговорила о чем-то сама, о том, что ей интересно. Она долго молчала, наконец спросила:

– Ты любишь больше когхда холодно или когхда жарко?

– Когда холодно, – пасмурно ответила я.

– А я – когхда жарко.

Снова наступило молчание. Когда мы молчали, тяжелое месиво хандры снова наползало на меня. Я чувствовала, как будто лечу в огромную пустую пропасть. Мне страшно было оставаться с самой собой. Единственное, что я могла. – это задавать Инке вопросы.

– Неужели тебе не жалко твоего мужа? – продолжала я, понимая, что это единственная тема, на которую у нас получается общение. – Хоть бы ты с ним разошлась, освободила его, если он тебе не нужен, было бы лучше…

– Жалеть его, допустим, нечего – он счастлив, он ни о чем не дохгадывается. Если кто и несчастный, так это я, которая все это вынуждена терпеть… Но я разойдусь! Сейчас я пока не могху разойтись, мне некуда уйти. Я должна скопить денегх на дом, а потом.

– При чем здесь дом? – не поняла я.

– Я оформлю дом на свое имя. Я убежу его, что так лучше. Он мне доверяет. При разводе, если дети остаются со мной, – дом присудят мне. Я уже гховорила с лоерами. Но копить нужно еще несколько лет… дом должен быть двухсемейный, в одной квартире буду жить я с детьми, вторую буду сдавать квартирантам. На деньгхи от аренды мы сможем жить.

Я смотрела на нее, вытаращив глаза. Я, конечно, знала, что бывают люди, способные на всякую подлость. Но, чтобы человек так открыто и спокойно говорил об этом вслух, совершенно не смущаясь…

– Допустим, суд даже и присудит тебе его дом. Но неужели ты сама сможешь… – не поверила я. – Неужели ты сможешь выбросить его на улицу после того, как он столько лет пахал сутками, чтобы заработать на этот дом?! Неужели ты сможешь спокойно жить в этом доме?

Несмотря на свою крайнюю зависимость в эти минуты от Инкиного присутствия, я не могла сдержать своего возмущения. Она, к большому счастью, и не подумала обижаться. Легкая самоуверенная насмешка показалась на ее спокойном нежном лице. В ее глазах я – «Вася», «комсомолка на партсобрании», и мне самой стало неловко.

– Хгм… Он себе еще заработает, – фыркнула она. – Он себе жизнь всегда обеспечит. А дом – зачем ему дом? Такие люди, как мой муж, созданы для того, чтоб работать.

А что ему еще делать? Крутит баранку, хгребет денежки, а отними у негхо это занятие, у негхо в жизни совсем ничего не останется. Так пусть уж лучше крутит.

* * *

Мы вошли в ресторанчик на углу Авеню Ю и Кони-Айленд. В дневные часы, серыми буднями в бруклинских ресторанах сидят две категории людей: очень зажиточные господа, которым нет нужды ездить на работу, и старички-пенсионеры, которые уже отработали свое и теперь, на старости лет, отдыхают. К какой категории относились две молодые красотки – Инка и я?

Мы выбрали себе столик поуютней и сели. Атмосфера в ресторане – мягкий ковровый пол, белые скатерти, салфетки, легкое позвякивание посуды, – все это как-то умиротворяюще, терапевтически действовало на душу. Подбежал официант – и на белоснежной скатерти закрасовался серебристый чайничек с горячим, янтарного цвета чаем. Мы разлили чай в пиалы и стали пить.

Еще час назад я чувствовала себя бесконечно, неизлечимо больной. Казалось, уже не было надежды выкарабкаться из этого состояния. И вот я сидела в ресторане, пила чай, читала меню, и жизнь нормальная казалась вот-вот совсем возможной. Я, как больной, после долгих приступов страшной боли, принявший обезболивающие таблетки, почувствовала, как у меня прояснилось в глазах.

Болезнь моя казалась мне теперь не столь безнадежной. Казалось, вот-вот – и я придумаю что-нибудь для излеченья, только бы подольше сохранялась эта ясность в сознании. Временное обезболивание сейчас быстро пройдет, а лечение не найдено. Я снова потеряю способность ясно соображать… Но пока… Наслаждение жизнью, не омраченной столь измучившей меня болью, было так остро! Я вдыхала каждый момент ее с огромным наслаждением.

Пусть это была минута, но эта минута была моя.

Мы заказали: она – китайские овощи, а я – морские гребешки по-китайски. В промежутке между первым впечатлением от ресторана и тем временем, пока нам принесли еду, снова образовался вакуум.

– А что жена Саймона? – отхлебывая из чашки, спросила я. – Она тоже ничего не знает?

– Какое мне дело, что она там знает? Саймону она как женщина неинтересна. Он с ней как с женщиной не живет.

– Зачем же он женился на ней? Зачем жениться, обманывать, если человек тебе не нужен?

– Он хотел ребенка. Он искал до тридцати лет: подходящей женщины не было. Попалась эта дефективная. Саймон ее пожалел и подобрал.

– Почему «дефективная»? В чем дефективность?

– Понимаешь, сирота она, ее мать в Италии, по пути в Америку, неожиданно копыта откинула. Инфаркт хватил и – бах! А отца там, по-моему, никогхда и не было. Эта дефективная, когхда осталась одна, нюни распустила, вешаться собралась. Маленькая, слышишь, – девятнадцать лет! Я в девятнадцать лет уже старшого, Янека родила! Ну, Саймон ее пожалел и подобрал.

Подошел официант с огромным подносом в руках. На столе задымился рис в пиалах, яркие экзотические блюда в продолговатых тарелочках. Запахло съестным.

Я положила себе в тарелку морских гребешков в прозрачном белом соусе и на долгие двадцать-тридцать минут вся горечь, запутанность, безысходность моего существования растворились во вкусовых наслаждениях утонченным блюдом. Прозрачные жемчужинки таяли у меня на языке, растекались по всем моим нервным центрам. Боль отступала, а в центре торжествовали вкусовые ощущения, запахи, ароматы, поблескивающие экзотические цвета. Потом нас еще ожидало мороженое в пиалах, печенье «fortune»,[87] еще чай.

Покончив с обедом, мы обе, ленивые и ублаженные, сели в машину, и Инка поехала просто по улицам куда глаза глядят.

– Ну, куда поедем? – спросила она.

– Не знаю, – зевнула я в послеобеденной ленивой расслабленности, смешанной с ненавистью к самой себе и одновременно страхом отхода от этого состояния.

Если бы сейчас исчезло все и я могла бы заснуть прямо здесь, то я могла бы продлить отдых от боли еще часа на два-три. Ехать домой я боялась, вдруг еще сон пройдет.

Мы приехали к океану, излюбленному месту эмигрантов из Союза. Инка подкатила машину к самым камням, огромным приокеанским камням. Зимний, съежившийся от холода океан сверкал своей ледяной синевой. Я покрутила ручку и приоткрыла окно. Холодный, замерзший, без запахов воздух проникал в машину. Нет, сейчас в этом воздухе не было того одуряющего запаха любви и озона, который всегда так сильно действовал на меня. И слава богу.

Голая равнина стояла замерзшая, неподвижная. Валялись какие-то доски, какие-то части от разбитых машин.

Инка вдруг затрясла ляжками, сидя на месте.

– Ой, писать хочу! – смеясь сказала она.

– Что, уже совсем… это вот?..

– Агха, я люблю часто писать. Обычно во время ланча я всегхда хожу в туалет, а тут что-то из гхоловы вылетело. Вдобавок, я еще чаю напилась.

Глухая тишина снова налегла на мир. Серый день смотрелся в серые холодные окна старенькой машины.

Мы снова выехали на дорогу.

– Поехали ко мне, у меня чаю попьем, – предложила я.

– Знаешь, я, наверное, уже поеду. Сделаю себе масочки на лицо, приму душ. Я люблю после душа, вымазать все тело в креме, после этого кожа такая гхладкая-гхладкая… В восемь часов ко мне приедет Саймон.

– Поехали, сделаешь свои масочки у меня, у меня душ примешь.

– Нет, что ты, у меня же свои кремы, своя косметика, а потом, когхда я принимаю душ, я люблю полежать в ванне. Я люблю заниматься собой спокойно, чтоб никто не мешал. Нет, я поеду.

Инка высадила меня у дома и уехала. Я осталась лицом к лицу со своим шестиэтажным кирпичным домом.

Глава двенадцатая

Апрель – декабрь 1988 г.

В острые пронзительные глазки, чуть сощурившись, смотрят мне в глаза, будто пытаются что-то вытащить изнутри у меня.

– Несчастья атакуют тебя в жизни. Несчастья и неудачи. Не везет тебе ни в любви, ни в деньгах, а если все это так оставить, скоро и болеть начнешь.

Седеющие волосы колдуньи распущены. Ее скрюченные, морщинистые руки водят по лоснящимся картам. Перед нами на столе стоит стеклянный сосуд с водой. Горит свеча. С потолка смотрит на нас прилепленная к люстре матерчатая ведьма с метлой в руках.

Танька сидит здесь же и, раскрыв рот, улыбаясь, слушает.

– Все дело в том, – таинственно понизив голос, продолжает колдунья, – что я вижу: кто-то наложил на тебя проклятье, – она ткнула скрюченным пальцем в одну из карт.

– Пока это проклятье не будет снято с тебя, не будет счастья в твоем доме.

Я усмехнулась.

– Твоя жизнь сейчас не принадлежит тебе. Ты мечешься, думаешь, гадаешь, как найти счастье, а что ты ни делаешь, все даром, потому что на тебе лежит проклятье. Оно работает над тобой. Вот, я вижу, в твоей жизни есть человек… – она внимательно посмотрела на меня и сделала паузу. – Вы могли бы быть счастливы вместе. Но проклятье работает над вами, оно не дает вам жить.

Лицо мое стало серьезным.

– Он меня любит?

– Он лю-ю-бит… – встряхнула она руками, но проклятье уводит его от тебя. Он сконфужен, между тем, что он чувствует к тебе, и тем, что делает, над ним проклятье.

– Как снять колдовство? – резко спросила я, хорошо понимая, что она меня дурит, но тем не менее поддаваясь.

– Это будет стоить двести долларов.

– Двести долларов?!

– Я дам тебе специальные сосуды со специальными растворами, будешь три дня жечь специальные свечи, которые я тебе дам, три дня читать специальную молитву… Через девять дней злые чары начнут отступать. Ты увидишь, как все изменится в твоей жизни. Ты умная, молодая, красивая; ты бы давно всего добилась в жизни. Колдовство тебе мешает. Готовые возможности из рук уплывают.

Действительно, то, что происходило в моей жизни, было похоже на ужасное колдовство.

«Может, и впрямь попробовать? – думаю я. – Что я теряю? Двести долларов? А черт с ними! Черт с деньгами! Я на все готова!»

– Хорошо, – говорю я. – Я согласна. Сделайте мне, что нужно. Расколдуйте мою жизнь. Я заплачу вам двести долларов.

«Ох, если бы она действительно могла расколдовать меня, – мелькнуло при этом у меня в голове, – я бы ей не двести, а и две тысячи заплатила бы. Да и сама она, если бы она обладала такой способностью влиять на жизнь людей, разве просила б она за свои услуги двести долларов? Возилась бы она с нищими эмигрантами вроде меня и Таньки? Ну, да ладно»…

Колдунья принесла мне три флакона; первый – с жидкостью желтого цвета, второй – красного, третий – с жидкостью белого цвета. Карандашом она отметила по три деления на каждом.

– Будешь мыть этими растворами свою квартиру три дня! – она пронзительно посмотрела в мои глаза. – Отольешь одну треть первой бутыли в ведро с водой, вымоешь этим раствором как следует всю квартиру. Затем выльешь воду, сполоснешь ведро. Наберешь чистой воды и отольешь в нее треть из второго флакона. Вымоешь всю квартиру второй раз этим раствором. Потом третий раз то же самое с жидкостью из третьего флакона. Так три дня.

– Три раза мыть одну и ту же квартиру?! – ужаснулась я.

– Ну, ты дае-ешь… – вмешалась Танька, – тебе что, лень вымыть квартиру?

Колдунья с удивлением смотрела на меня.

– Ну хорошо, хорошо, – уступила я. Она положила на стол черные свечи.

– Потом три дня будешь жечь эти свечи. Потом три раза прочтешь эту молитву, – она сунула мне листок бумаги, на котором была отпечатана молитва. – Через девять дней придешь, я проверю, как все сработало.

Мы вышли от колдуньи с пакетами полными флаконов с колдовскими жидкостями, свечами, молитвами, оставив у нее четыреста долларов на двоих.

Таньке она дала такие же флаконы, только жидкость в них была других цветов, чем в моих. И свечи ей дала не черные, как мне, а белые. Таньку никто не околдовал. Танька сама должна была околдовать свой собственный дом, чтобы в него привалило побольше денег.

– Дожили! – говорю я. – Могла ли я когда-либо подумать, что когда-либо дойду до такого маразма. Плохи наши дела, Танька, раз мы уже в такие дела вдаемся.

– А я верю, что она мне поможет, – говорит Танька.

– Блажен, кто верует…

– Если ты не веришь, зачем же ты заплатила ей?

– Я сама не знаю. Мало ли… Бывает иногда, случается чудо…

* * *

Когда на следующее утро, набрав воды в ведерко и отлив в него треть из первого флакона, я вымыла всю квартиру, а потом, вылив воду и сполоснув ведро, налила чистой воды и, отлив в нее треть второго флакона, стала мыть только что вымытые полы второй раз, я уже не была уверена, что какие-то темные нечистые силы действительно не довлеют надо мной, заставляя меня не принадлежать самой себе.

Я также не была уверена в том, что я не сошла еще или не схожу с ума или, что все происходящее не снится мне каким-то продолжительным кошмарным сном. Между тем я машинально водила мокрой тряпкой, намотанной на швабру, взад-вперед по чистым мокрым полам.

В голове у меня двоилось.

* * *

Мы сидим с Гариком в ресторанчике Гринвич Вилледжа, на открытом воздухе. Суббота. Прекрасный апрельский день: уже не холодно, но еще не жарко. Мы сегодня целый день вместе, у Гарика выходной, и я счастлива. Машину запарковали недалеко от ресторанчика. Народ вокруг отдыхает, в воздухе приятная субботняя расслабленность. Вот, парнишка с накрашенными губами и на высоких каблуках кокетливо прошел мимо нас по улице. Вот причудливо стриженые зелено-оранжевоголовые панки идут шумной гурьбой. Индус в высокой чалме, стоит через дорогу, продает серебряные украшения, а также изделия под серебро. От его стола, разложенного прямо на улице, бежит тонкая струйка терпкого ароматического курения. Вот прошел мимо нас накаченный до нереалистических размеров бугай с кольцами в носу. Я оглядываюсь на всех, словно в человеческий зоопарк попала. Из соседних ресторанчиков, перемешиваясь друг с другом, доносятся до нас различные ароматы еды.

Вдруг к нам подошла молодая женщина и, с улыбкой что-то говоря по-русски, начала обнимать Гарика. Ее тонкие руки бесстыдно, прямо при мне, обхватили широкую шею Гарика, гладили его по редеющим мужественным волосам.

– Ты??? Привет, – удивленно и радостно восклицает Гарик и, встав со своего места, обнимает и нежно целует молодую хрупкую женщину.

Он помнит, что я рядом. Целует ее сдержанно, но все же не умеет скрыть своей нежности.

Я смотрю на них и с ненавистью и к себе, и к ним чувствую, как стул подо мной начинает закипать. Я чувствую себя так, как если бы сидела не на стуле, а на кипящей кастрюле.

– Это моя старая знакомая, – повернувшись ко мне, радостно сообщает мне Гарик, – помнишь, я тебе о ней рассказывал?

Я пытаюсь улыбаться, скрывая боль и ревность. Помню, помню, он мне действительно о ней рассказывал. Он рассказал много, но не сказал, что эта Ирочка вовсе не старуха, как все его знакомые, и хороша собой. Она, возможно, старше меня, но, несмотря на это, вполне конкурентоспособна: интеллигентна, очень привлекательна внешне и вон, я вижу, вся рассыпается и светится перед Гариком.

«Как же так получилось, что они не стали любовниками?» – рассуждаю я, глядя на их радостные лица, в то время как они оживленно разговаривают.

Если они так нравятся друг другу… И она так не дурна, вовсе не дурна… А может, они и были любовниками? Только Гарик эту часть их отношений от меня скрыл… Откуда мне знать, может, они и по сей день тайно встречаются и спят друг с другом… Меня это ничуть не удивит. Помню я, как Алик женился, а сам ко мне ездил. Жене говорил – это старая подруга. А сам с этой «подругой» спал раньше и постоянно пытался соблазнить, несмотря на появившуюся жену.

Языки огней лижут все мои внутренности, пальцы ног, колени, низ живота. Это состояние, когда тебя натягивает, как струну, и ты вот-вот сейчас лопнешь, а пока – вся дрожишь, ощущая щекочущий ужас, перемешанный с каким-то мазохистским восторгом от надвигающегося взрыва, все чаще и чаще посещает меня с тех пор, как я полюбила Гарика. Это совершенно новое и чрезвычайно острое ощущение. Настолько острое, что, сидя в Нью-Йорке, Москву видно. Ты летишь над Атлантическим океаном, на высоте четыре тысячи миль, а твои кишки, желудок, печень и другие внутренние органы падают с этой высоты наземь, разбиваясь в брызги.

– Хочешь выпить чего-нибудь? – спрашивает Гарик Иру.

Ира заказывает себе бокал вина и садится с нами за столик. Вдруг меня осеняет счастливая догадка: ведь я тоже могу что-то заказать себе выпить. Выпивка должна принести облегчение. Прежде чем заказать себе, я отхлебываю глоток из Гарикиного стакана.

– Что у тебя за дринк?[88] – спрашиваю его.

– Водка с апельсиновым соком. Хочешь? Заказать тебе такой же?

Я чувствую, что уже нет надобности заказывать целый напиток.

Выпив буквально два глотка, я чувствую, как приятное тепло растекается у меня в груди, становится как-то спокойнее на сердце, расслабленно так. А ничего… Не зря водочка так прославлена как заглушитель горя. Не зря, я вижу теперь, что не зря. Даже не нужно там по-настоящему напиваться. Достаточно выпить два глоточка – и сразу заметно легче. Мне уже возможно сидеть за столом с молодой и интересной Ирой и не жариться на углях. Я могу это выдержать. Просто два глоточка водки, разбавленной апельсиновым соком.

* * *

Кто-то привел на вечеринку одинокую девушку. Обычно в обществе Гарика, среди его друзей – одни беспробудные старики и старухи. Я так привыкла к тому, что среди них я – единственная молодая, не просто молодая, а в дочки гожусь большинству из них или почти что так, что когда вдруг увидела, что сюда может прийти другая молодая женщина, содрогнулась и напряглась, как при виде опасности. Разве я не знала, что я не единственная молодая девушка на свете?

С удивлением замечаю, что появление этой миленькой (далеко не красивой) девушки или женщины, как принято называть молоденьких девушек, у которых уже есть дети, так напрягает меня, как если бы я была кроликом, завидевшим змею. Мгновенно нарушен комфорт всего вечера. Черные, тяжелым камнем на грудь ложащиеся мысли. После – еще много-много недель – ощущение этой опасности преследует меня, не выходит из моей кровеносной системы.

Молниеносно, при виде новой девушки, а затем на протяжении многих месяцев возникает и продолжает беспокоить меня мысль, – чем она хуже меня? Или иначе: чем я лучше нее? Почему бы Гарику не заметить эту новую, такую трогательно одинокую и доступную, возможно, более женственную, чем я, самочку? В глубине души я испытываю страх, что Гарик поймет, что есть женщины более привлекательные, чем я, внешне, не менее интересные, чем я, внутренне и готовые любить его. Пока Гарику такая не попалась на пути, он может этого и не осознавать. Но как ужасно напрягает меня появление любой молодой девушки или женщины!

Таких молоденьких, хорошеньких и вовсе не глупых, смотри-ка, достаточно много… Есть и получше меня… и помоложе есть, и покрасивей… Он может в любой момент уйти… или изменить мне из простого желания попробовать чего-то новенького. Что тогда будет со мной? Я пропала.

Как защитить себя от невероятного количества молодых конкуренток? Какой такой козырь должен быть во мне, чтобы Гарик любил только меня и не желал даже смотреть на других? Какие компоненты составляют неотразимую женщину, рядом с которой все остальные красавицы мира блекнут и начинают казаться дурнушками?

Ни на один из этих вопросов я не знаю четкого ответа. Я смутно чувствую свою незащищенность. Чувствую, что не владею сердцем Гарика настолько, чтобы с уверенностью знать, что, кроме меня, ему никто не нужен. Чувствую опасность под каждой юбкой, обладательница которой говорит по-русски, еще не стара и не откровенно глупа. А может, это все моя мания? Может, я это все себе придумываю? Если бы все было так плохо, не сидел бы Гарик со мной, давно бы ушел.

Тогда отчего же я так напрягаюсь от простого присутствия новой девушки? Гарик даже не подошел к ней еще ни разу, даже не сказал с ней двух слов. Да, но ведь в любой момент может так случиться, что они окажутся рядом друг с другом, он поближе рассмотрит ее, услышит ее – и влюбится. (При одной только мысли об этом от меня остается мокрое место, как после взрыва.)

Когда гости Гарика разъезжаются, я уже знаю метод, как снять с себя мучительный дискомфорт страха и неуверенности в себе. Осталось очень много бутылок с виски, коньяком, водкой, вином, ликерами. Мне очень понравился в прошлый раз, в Вилледже, эффект водки. Мне много не нужно, я не тот человек, который когда-либо при каких бы то ни было обстоятельствах станет напиваться, а еще хуже – может стать алкоголиком. Во мне слишком сильный стержень. Однако позволить себе то, что все нормальные люди просто так себе позволяют на любой вечеринке, сейчас, когда мне так плохо, я, пожалуй, могу. Люди пьют по три, по четыре рюмки – и ничего. А мне достаточно даже не рюмки, просто двух глотков. Выпей, сними с себя груз. Иначе будет бессонная ночь, за которой, скорее всего, последует скандал. Два глоточка алкоголиком тебя не сделают. Выпьешь – и тут же мирненько заснешь. Это спасенье.

Главное, не забывать границу. Нельзя это делать каждый день, чтобы не возникло привыкания. Я ведь пью так редко, только в экстремальных ситуациях, когда совсем невыносимо. Кроме того, нельзя увеличивать дозу. Два глоточка – это моя доза. Все. За эти пределы я не должна выходить.

* * *

– Что же случится, если он влюбится в другую? – спрашивает меня мой новый психолог.

– …Я не переживу этого.

– Почему?

– Как почему? Не переживу… так я чувствую.

– Не сможешь пережить его уход… Да? Это все, что ты чувствуешь? Прислушайся к себе: что ты еще чувствуешь? – американка смотрит на меня.

– Да… я понимаю… – опустив голову, признаю я. – Есть что-то ненормальное, нездоровое в интенсивности страха потерять Гарика. Нормальный человек так не должен бояться. Тем более что у меня нет никаких реальных оснований. Я головой понимаю это. Но ничего не могу поделать с тем, как я чувствую. Этот страх разъедает меня, разъедает наши отношения. Я не могу жить постоянно в таком напряжении. – Я начинаю плакать.

– Ну, давай разложим по полочкам, что произойдет с твоей жизнью, если Гарик тебя покинет. Говори все, что придет на ум.

– Моя жизнь потеряет самое главное, основное, единственное, чем живу, Любовь.

– Любовь? Или источник питания?

– Какой источник питания? – не поняла я.

– Ты питаешься от Гарика, как ребенок, в утробе матери питается от нее, через пуповину. Отрежь пуповину – и ребенку перекрыт доступ кислорода, питания, он погибнет. Ты связана с Гариком, как ребенок связан с матерью пуповиной. Если он разорвет пуповину, ты погибнешь. Поэтому ты так боишься остаться без него.

– Чем он меня питает? Только любовью. Во всем остальном я вполне самостоятельный человек. Мне ничего от него не нужно, только Любви.

– Ты все еще тот ребенок, который рос за пазухой у мамы с папой, полностью за их широкой спиной. А тебе уже – двадцать три года. По социальным нормам, ты не можешь продолжать жить под опекой родителей. Ты ищешь другую, социально более приемлемую модель: широкую спину мужчины, который бы заменил тебе маму с папой.

– Вы зря так думаете. Мне от Гарика ничего не нужно. Только любви. Уж вам-то я бы призналась. Вы же его никогда не увидите. Зачем мне врать?

– Это косвенно. Гарик заменяет тебе социальную жизнь, у тебя нет друзей, подруг. Гарик – это твоя работа, твоя карьера – у тебя их нет. Гарик – это твое место в обществе, своего места ты не заняла. Гарик – это твои увлеченья. Все разные ветки жизни: вместо того чтобы их построить себе, ты повсюду подложила Гарика. Так тебе было легче, и теперь вся жизнь твоя держится на одном человеке. Надо каждую веточку заставить работать самостоятельно. И чтобы Гарик был одной веточкой, среди многих, тогда мысль о потере его не будет тебе так страшна. А сейчас ты не в состоянии сама наладить разные веточки своей жизни. Ты во всем питаешься через него. Ты просто не способна выжить одна.

– Что вы имеете в виду? Физически? Или морально?

– Реально. Ты абсолютно не приспособлена к жизни.

– Но какое отношение одно имеет к другому? – выкрикиваю я, полная возмущения. – При чем моя приспособленность или неприспособленность к жизни, если я сейчас вообще о другом, о любви говорю?!

– Подумай. На чем так крепко держится твоя любовь?

– Все-то у вас, американцев, поставлено на трезвую, реальную ногу. Разве вы можете понять что-то бескорыстное и искреннее, как просто Любовь?

– Куда ж нам…

– Вот именно. Куда вам…

* * *

Я вышла от американского психолога, полная возмущения. Какие олухи в этой стране психологами работают! Она все мерит на свой рациональный аршин. Может кто-нибудь в этом мире понять простые человеческие чувства? Психолог, который абсолютно меня не понимает, мне не поможет. Я только зря трачу время. Я ей про любовь, а она мне про мою неприспособленность к жизни. У меня нет вопроса, как научиться зарабатывать деньги, или еще что-то там, что они считают «приспособленностью к жизни». У меня есть вопрос: как завоевать Любовь? Она меня уводит от моего вопроса в сторону. Пытается заговорить зубы какой-то мурой, которая меня вовсе не интересует. Не буду ходить больше к ней. Она меня не понимает.

* * *

Мои опасения с водкой, конечно же, были напрасны. Никаким алкоголиком я не стала. Нет причины, нет проблемы. Нет проблемы, незачем пить. Спокойно совершенно живу без водки, и век бы я ее не видела. Наоборот даже: вкус и запах водки вызывают во мне отвращение, а поскольку пью ее, только когда сильно расстроена, то и ассоциации с ней, с водкой, неприятные. Я думаю, к алкоголизму должна быть генетическая предрасположенность. Если нет предрасположенности от рождения, можешь пить, сколько хочешь, алкоголиком не станешь.

* * *

На днях ничего не подозревающий Гарик по простоте души своей рассказал мне ужасную тайну. То есть рассказал он мне свой сон, а уж из сна неоднозначно видна ужасная тайна.

– Черт знает, что такое… – говорит он, – видел сегодня Инку, свою бывшую жену, во сне… дурацкий сон…

– Что именно ты видел?

– Да что-то такое несуразное. Куда-то она все идет, идет. А я, хоть и помню, что мы с ней разошлись, и хоть ужасно обижен на нее, почему-то иду за ней. Я знаю, что она мне уже никто, что я не должен идти за ней, а все иду и иду. Так и проснулся.

– Идя за ней?

– Да. Все не мог перестать идти за ней. Хотя все время хотел. Я помнил, что ты меня где-то ждешь, я хотел к тебе, а против своей воли, нервничал, не мог прекратить идти за ней.

Я чувствую, что не могу сглотнуть, от того, как все пересохло в моем горле. Гарик рассказал мне этот сон, просто потому, что он не понимает, что эта его «несуразица» значит.

– Гарик, – глухо говорю я, очень внимательно глядя ему в лицо, – ты все еще ее любишь…

Гарик смеется.

– Если бы так было, разве я бы стал рассказывать тебе этот сон? Да и вообще, зачем бы я с тобой встречался?

– Нужно же тебе с кем-то встречаться. Она ушла. Не оставаться же тебе навек одному.

– Нет, малыш. Ты можешь быть абсолютно спокойна. Я люблю тебя. Инна – это мое черное прошлое. Такое прошлое, о котором мне даже не хочется вспоминать.

– Так больно она тебя ранила?..

– Да. Это было предательство с ее стороны, я не ожидал этого. Особенно то, что она ушла в один из самых трудных периодов нашей жизни: мы только что приехали в новую страну, нужно было выживать, на меня как на мужчину лег основной удар, мне было и без того тяжело, а тут еще бац – такое предательство. Она объявила, что уходит от меня за десять минут до того, как оделась и ушла. Ее любовник уже ждал ее внизу. Она, как застрелила меня, – без всякого предупреждения. Я просто не мог в это поверить!

– Да… Ты и до сих пор от нее не очухался…

– Зря ты так думаешь. Я недавно ее видел, она приходила к своим родителям. Я подумал: как я мог ее когда-то любить? Она совершенно чужой мне человек. Я вспомнил, как-то раз Левка Медведев позвонил нам сказать хорошую новость, что он устроился на работу. Мы все приехали почти одновременно, в Италии вместе эмиграцию проходили. Это было примерно через год после нашего приезда в Нью-Йорк. Ты не поверишь! Она заплакала. Вместо того чтобы порадоваться за друга, она стала плакать. Мы приехали, нас было восемь семей, которые подружились в Италии. Левка был последний, кто нашел хорошую работу. Я остался один, который все еще подметал пол в мастерской. Так она плакала, что все устроились, а мы не устроились. Ты бы видела, к кому она ушла. К старику! Просто продалась за деньги. У него был свой бизнес. А я еще только приехал. Он ее в китайский ресторан сводил, на своем лимузине покатал… Она и растаяла. Тоже ходил к нам… в качестве друга семьи. Я, конечно, получил по заслугам… Я заслужил это наказание. Ну, да бог с Инной. Не волнуйся, малыш, я люблю – тебя.

Мне хочется верить Гарику. Все, что он говорит, звучит убедительно. Только проигнорировать такой сон может, разве что идиот. Здесь что-то нечисто. Неужели, он все еще любит Инну?

У тебя больное воображение. Ты чересчур умна. Ни один обычный человек не интерпретирует сны с точки зрения психологического анализа. Никто в снах не видит обнаженного подсознания. Сон себе и сон: мало ли что человеку снится! Было бы лучше, если бы ты была чуть поглупей. Зачем уж так занудно рассматривать каждый штрих, каждую мелочь? Уже столько лет прошло с тех пор, как они разошлись. Реально ли это?

Она маленькая ростом, у нее ноги, как колесо, и ей тридцать лет. К кому ты ревнуешь? А разве любовь зависит от кривых ног? Когда любишь кого-то, его недостатки достоинствами становятся. Ты себя травишь на пустом месте? Займись лучше чем-нибудь полезным.

Вдруг другая, не менее интересная разгадка осеняет меня. Инна предательски ушла от Гарика, несмотря на пять лет, прожитых с ним, несмотря на маленькую дочь, все бросила и ушла. В его глазах – она просто предатель. А почему ушла она? Представляю, как надо достать женщину, чтобы даже ребенок ее не остановил! Раз она ушла от Гарика, значит, была на то причина! Какая была причина?

Если жена его бросила, значит, что-то в Гарике было такое, что перечеркивало все его достоинства, что-то такое, с чем невозможно было смириться. Это что-то, она, как и я, не смогла рассмотреть сразу, потому изначально тоже, как я, запала на Гарика, даже замуж за него вышла, даже ребенка родила. Вот как все было серьезно. Чтобы разрушить всю эту основу, нужно было сильно Инну достать чем-то. Просто так, от делать нечего не ушла она. Если бы можно было это что-то терпеть, Инка, возможно, по сей день жила бы с Гариком. Какая же причина? Почему ушла Инна?

Единственное слабое место, которое я вижу у Гарика и на которое падает подозрение, это – его закрытость и холодность. Но это я… А она могла видеть все по-другому…

– Скажи, Гарик, а до Инны у тебя были проблемы с женщинами? Или это только началось после Инны?

– Ты имеешь в виду с эрекцией? – Гарик задумывается.

– Да нет, вроде. Не было проблем…

– Нет, вроде? Или не было? Ты как-то звучишь, слишком неуверенно.

– Черт его знает… Я не помню уже… С некоторыми были, с некоторыми – нет. Вообще, после ухода Инны все сильно осложнилось.

– Как можно такое не помнить?! А Инка когда-нибудь жаловалась на то, что ты плохой мужчина? Что ты, ну, холоден с ней? Было что-нибудь такое?

– А! Вот ты о чем! Ищешь себе соратницу…

– Нет, я пытаюсь понять: это ты сам по себе такой холодный или оттого, что все еще ее любишь?

Гарик смеется.

– Малыш, ты и Инна – два разных человека.

– И все-таки…

– Не жаловалась она на мою холодность, нет. Она вообще ни на что не жаловалась. Ушла, без всякого предупреждения, бац и все!

– А я помню, ты мне еще вначале нашего знакомства говорил, что Инна сказала твоим родителям, что ты для нее – не мужчина, что она впервые стала женщиной с тем, к кому она ушла. Теперь-то я понимаю значение этих ее слов…

Я знаю, что я делаю Гарику больно, знаю, что не должна говорить все это, но сейчас я сама зашла в такие дебри, что пора уже перестать думать только о благополучии Гарика, пора уже стать на защиту самой себя, потому что мне уже больше больно, чем ему, только вот он меня не щадит.

– Ты хочешь притянуть информацию за уши? Хочешь услышать выгодную для тебя историю? – говорит Гарик. – Нормально у нас с ней все было в сексе. Не поэтому она ушла.

– А почему? Ты же не станешь утверждать, что она это сделала так просто? Причина – какая?

– Ты совсем другой человек, чем она. Тебе это трудно понять. Мы приехали в новую страну. Все вокруг устроились, а я не мог найти себя. Было тяжело. А тут подворачивается этот человек, который здесь уже давно, устроенный, при деньгах. Он повел ее в китайский ресторан, купил ей пару шмоток, показал ей свою красивую квартиру – вот и вся любовь. Ею не руководили те чаянья, которые руководят тобой. Не секс и не любовь ее интересовали. Поверь.

– И все же она сказала, что с ним впервые стала женщиной. Почему она почувствовала с ним себя женщиной? Потому что у него были деньги? Нет здесь логики.

– Он водил ее в рестораны, покупал ей дорогие украшения, вот она и почувствовала себя женщиной.

– Ну что ж, возможно… Как знать, может, и так. Значит, с ней у тебя было все в порядке…

– Малыш, зачем ты травишь себя? Я люблю тебя, я уже сказал тебе. Инна – это далекое, черное прошлое. Перестань себя мучить. У тебя нет повода для волнений.

* * *

Ночь. Гарик спит. Я встаю, в одних трусиках и маечке босиком ковыляю на кухню. В барчике у Гарика батарея разных бутылок, из которых Гарик обычно угощает своих гостей. Я не злоупотребляю наличием тонны алкоголя в барчике Гарика: мне нужна только водка, и всего два глотка. Главное, не пить каждый день, чтобы не возникло привыкания. С тех пор как я последний раз заглушала тревогу, прошло более месяца. Все это время я и не вспоминала о водке. Не было сильных потрясений, водки не хотелось. Нет, алкоголизм мне не грозит. Какой алкоголик выдержал бы месяц, даже не вспоминая о водке? Я и сейчас вспомнила лишь потому, что Гарик меня своим сном расстроил. Так бы еще сто лет без водки жила.

Выпила. Мгновенно стало тепло в груди, сладостно в ногах и блаженно на сердце. Не зря, черт побери, водка так славится в качестве заглушителя горя, ой как не зря. Просто чудодейственный эффект!

Растянулась на кровати, в блаженном безразличии вытянула ноги. Все по фигу. Сейчас, еще минута – и я засну. Однако не спится, хотя так приятно жжет в животе и как будто укачивает в кровати. Я иду по качающейся темной спальне, выхожу в качающуюся кухню, со священным страхом и щекочущим удовольствием одновременно открываю ящики его письменного стола. Боже мой! Сколько в них фотографий! У Гарика и его бывшей жены, Инны. Сколько счастливых дней и минут прожито ими вместе. Пачки, пачки фотографий.

Вот он ее обнимает… он обнимал (!) ее… и не только обнимал… При мысли о том, что Гарик любил и ласкал другую женщину (а в случае с Инной – это неоспоримый факт, нет даже никакой надежды, что этого у них не было!), я бросаю пачки с фотографиями и кидаюсь к бутылке. В отчаянье, прямо из горла выпиваю три, четыре, пять глотков! Плевать на все! Только заглушить эту боль. Только отрубиться. Ничего не чувствовать – до утра. Утром, наступит новый день, я смогу взять себя в руки.

* * *

– Если бы причина действительно была в твоей неустроенности, Инка бы сейчас вернулась к тебе. Теперь же ты устроился. Причина устранена, отношения можно было бы восстановить. Вот у тебя свой бизнес, и в рестораны водить теперь ты можешь, – сказала я Гарику, несколько дней проносив в себе разъедающие сомнения и так и не находя для себя четкого ответа.

– Кто ж ее взял бы теперь! – фыркнул Гарик. – Она достаточно умна, чтобы понимать, что не пьют более оттуда, куда однажды плюнули.

Каким-то десятым чувством я улавливала все же, что если бы Инна вернулась, то Гарик бы ее принял назад. Хотя, кто его знает… Может, Гарик и прав… Не знаю, не знаю, я уже совсем ничего не знаю…

После Инкиного ухода, Гарик создал все свои «шедевры», так сильно подействовал на него ее уход. Он открыл свой бизнес, стал на ноги. Словом, он теперь уже другой, чем был при Инне. Все – благодаря ей. Страдания вдохновили его. Вот какой важной она была для него.

* * *

Я лежу на кровати, чувствуя свои горящие щеки и часики в шее, пульсирующие так сильно, что мне кажется, в шее у меня сейчас взорвется мина. Я лежу не двигаясь, но по всему телу моему ходят тысячи муравьев или каких-то других насекомых, которых я не вижу, но которые, двигаясь у меня под кожей, наполняют мое тело нестерпимым зудом.

Глаза мои недоверчиво уставлены в глаза Гарика, сидящего рядом и сверху вниз смотрящего на меня.

– Опомнись, малыш! В чем ты меня упрекаешь?

– Да? Да? А это что? Это? – говорю я, вскакивая с места и обеими руками хватая разбросанные на ковре кипы фотографий.

Запечатленные навеки минуты счастливой любви: он и она, улыбающиеся, он и она в обнимку, он и она с крошкой Олечкой…

– Я клянусь тебе, между нами ничего нет. Это старые семейные фотографии. Что же мне их, по-твоему, выбросить?

– Сколько! Сколько этих фотографий?! И так бережно их хранить!

– Я люблю тебя очень сильно. Что я должен делать, чтобы доказать тебе, что это правда? – говорит он без всякой интонации в голосе, без какого-либо выражения на лице, как докучную фразу, которую он принужден повторять, повторять, повторять. – Она, когда уходила, не забрала их. Вот они и остались у меня, – говорит он.

– Значит, они лежат у тебя по инерции? Значит, не потому, что это для тебя дорогая память? – говорю я резко и отрывисто, снова поворачиваясь к нему. – Тогда, дай, я разорву их!

– Малы-ы-ыш… ну что ты!

– А! Нельзя?! Стало быть, они тебе дороги! – говорю я, вырываясь из его пытающихся схватить меня рук и уже не умея сдержать закипающие слезы.

– Но, родная моя, пойми ты, что, кроме нее, на этих фотографиях еще я, Олечка. Это не она, это мое прошлое.

– Дай разорвать, дай разорвать! – говорю я уже не столько гневным, сколько умоляющим голосом.

– Делай, как хочешь, – говорит он, вставая с кровати и садясь в кресло. (Посмотрите на этот язык жестов! Сразу от меня!) – Рви (!), если тебе легче от этого. Безумная моя! Рви. Что я могу с тобой сделать.

В большой мусорный пакет летят фотографии. Пачки, пачки фотографий! Если фотографий столько, то, сколько было дней, сколько ночей! Он обнимал ее по ночам, как меня. Сколько его поцелуев знала она! И он ей был родным, как мне. И она, так же хорошо, как я, знала его запах.

С отравленным огнем, разлитым в моих жилах, я сваливаю мешок в раковину и поджигаю.

Выхожу в зал с чувством некоторого облегченья, облокотившись на дверь и скрестив на груди руки, смотрю на него пристально, пытаюсь понять, больно ли ему.

По его лицу трудно что-нибудь понять, но чутьем влюбленного (а это чутье редко ошибается) я чувствую, что он позволил мне сжечь их не потому, что ему все равно, а потому что я на него надавила. Ведь здесь – какие ни есть – реальные отношения, а там – как оно ни сладостно – уже прошлое. И тут, новая мысль осеняет меня…

«Как я глупа! Как я глупа! Ну разве тем, что я сожгу фотографии, я смогу сжечь его чувство, если оно есть? Если он с ней в тайной связи, то разве сожжение этих фотографий что-то изменит?»

Эту мысль я тут же выражаю вслух.

– Вот и я тебе то же самое пытался объяснить, – говорит он.

– Значит… ты с ней… в связи?! – со стынущей кожей спрашиваю я.

– И-и-нна! – говорит он искренним, нежным голосом, глядя на меня. – Тьфу, ты черт! Прости. Ты меня совсем скоро с ума сведешь! Постой! Постой, я тебе говорю! Чего ты обижаешься? Ты сама постоянно – Инна, Инна, Инна, Инна… – невольно собьешься на Инну.

Я останавливаюсь у дверей, синеющими, холодеющими губами едва слышно говорю:

– Я имя «Инна» ни разу не произнесла!

– Ну, так мы весь вечер о ней говорим! Постой, дай запереть дверь! – говорит он, выбегая за мной на лестничную площадку.

Меня уже нет, есть моя синяя холодная тень, все еще уверенно идущая вниз по лестнице, но вот-вот готовая рассыпаться и развеяться по миру как пыль.

– Постой! Постой, ненормальная! – кричит Гарик, сбегая вниз по лестнице, догоняя меня. – Я отвезу тебя домой. Я имею право тебя отвезти?

Засыхающие дороги, деревья, трава, кусты вдоль шоссе сморщиваются, уменьшаются в размерах, блекнут, поникая засыхающими головами. Воздух пересох.

– Куда ты едешь? – глухо говорю я в натянутой пересохшей пустоте, заметив, что он проехал наш съезд.

– Не спеши, проедемся, – говорит он, пристально глядя на дорогу.

В самом деле, куда спешить? Разве теперь уже не все равно?

Сизый, холодный, глухой океан показывается в окнах нашей машины, и вдруг при виде этого океана отдаленный просвет спасения образовывается в моей голове.

– Докажи мне, что я не права, – вдруг говорю я. – Выкупайся в этом океане, если ты меня любишь.

Он смеется.

– Какой сейчас месяц – декабрь? – говорит он.

– Именно. Именно потому, что сейчас декабрь, я хочу, чтоб ты в этом океане выкупался. Выкупаешься – значит, любишь. Значит, может быть, я прощу. Нет – значит, все.

Гарик молчит. Машина мчится вперед.

– Ну? Выкупаешься?

– Не-е-ет, – смеется он, ежась как бы от холода.

– А, ну понятно…

Я умолкла, словно меня придавило. Мы все едем, едем, едем. Вот уже объездили весь Квинс, вернулись назад, въехали в аэропорт Кеннеди, проехали мимо огромных вывесок: «Пан Американ», «Люфтганза», «Аэр Франс»… Постепенно состояние мое заметно изменилось. Мне становилось все необходимей влить в себя унции четыре-пять. Я попросила Гарика зайти в бар.

– Ты так скоро алкоголичкой станешь, – говорит он.

Надо же, какой заботливый.

– Тебе-то что? Делай, как тебе говорят. Не твое это дело, кем я стану.

Мы запарковались в аэропорту и вошли в огромное застекленное здание «Пан Американ». Здесь, еще совсем недавно мы провожали Машу назад в Москву. За месяц пребывания у нас в гостях, Маша умудрилась влюбиться и выйти замуж. Ее новый муж на двадцать лет старше нее и едва достает ростом до ее груди. Зато богатый, говорят. Из старых эмигрантов, приехавших еще в семидесятые. Я спросила Машу: «Скажи честно, ты это все затеяла, чтобы здесь остаться?»

– Нет, – обиделась Маша. – Я правда полюбила Пола.

– Неужели в Москве ты не могла найти никого получше?

– Не могла.

– Боже мой, неужели все так плохо.

Скоро Маша приедет сюда насовсем, как только получит все нужные документы. Еще одна жертва, не понимающая, на что идет!

Взлетали самолеты, их было видно в широкие стеклянные окна. Пассажиры спешили к своим гейтам.[89] Пестрели витрины. С каким бы удовольствием я сейчас взяла билет – уан уэй[90] – и покинула кромешный ад этой жизни, прямо так, не собираясь, не думая, не прощаясь ни с кем (потому что прощания бы я не выдержала), без багажа.

В баре, еще до того как я выпила, мне вдруг стало как-то легко-легко. Я вдруг почувствовала себя такой легкой, как сделанной из пуха, независимой, как будто крылья у меня выросли. Это состояние привольной крылатости так щекочуще радовало меня, что мне хотелось вскочить со своего места, смеяться, просто хохотать.

Я загадочно улыбалась официантке, принимавшей мой заказ, затем безудержно льющиеся из моих глаз струи энергии все полились на Гарика, сидевшего напротив, на джентльмена в спортивном костюме, сидевшего позади него, видного мне через его правое плечо, на стайку молодежи, сидящую за столиком справа, время от времени поглядывающую на странную сияющую, то похохатывающую, то откидывающуюся на спинку стула, то покачивающую согнутой ногой, заброшенной на колено ее серьезного стареющего друга, девушку слева от них. Наконец эффект водки проявился, и мой безудержный истерический восторг слегка притупился, как бы приглох. Я слегка успокоилась.

* * *

В машине он сказал: «Поехали!»

Он сказал это так решительно и злобно, что я не сразу поняла, куда.

– Поехали, мой деспот, буду для тебя купаться в океане. Все мои реакции были слегка притуплены только что выпитой водкой. Я не сразу поняла, что он говорит, не шутит ли.

– Что? Что ты сказал? – говорю я, оторвавшись от спинки сиденья, заглядывая ему в лицо.

Укол радости заливает заметно ощутимым (даже через новокаин водки) теплом мои окоченевшие внутренности. Человеку, которого уже возвели на эшафот, вдруг объявили о его помиловании. Первая реакция: вместе со вспышкой яркого света в душе, недоверие: не может быть! Я ослышалась!

– Ты врешь! – говорю я. – Я не верю тебе! – я трясу его за плечи. – Ты врешь, а? Врешь?

Машина глухо въехала на рыхлый песок и остановилась у самой воды. Холодное открытое серое пространство проглотило звук одной хлопнувшей дверцы, второй хлопнувшей дверцы.

Седой холодный океан мглисто синел вдаль и вширь. Огромные заплесневелые камни поблескивали на берегу, омываемые холодной водой. Дул пронизывающий ветер. Я спрятала руки в карманы и, ежась от ветра, повернулась, глядя на Гарика, подошедшего к воде.

– Ну?!

– Сейчас, сейчас, подожди, – сказал он, заметив мой взгляд.

Постояв с минуту, он действительно начал раздеваться. Снял куртку, бросил ее на холодный отсыревший песок, расстегнув рубашку, обнажил свои плотные массивные плечи и руки, мягкую волосатую грудь. Постоял немного, давая им привыкнуть к жадному холоду. Затем снял сапоги, носки.

«Главное, чтобы ноги в тепле были, – вспомнила я много раз повторяемые мамой в детстве слова. – Застудишь ноги – тут тебе и грипп, и ангина, и даже воспаление легких».

«Ну, хватит, все. Мне достаточно того, что ты готов был выкупаться, – хочу сказать ему, но, открыв рот, думаю: – А что если именно на это он и рассчитывает, раздеваясь так медленно, делая вид, что привыкает к холоду, а вовсе не собирается купаться, просто дурит меня?»

Вот он уже снял брюки, вот стоит в одних котоновых плавочках в пожирающем душу холоде, голыми ногами в сыром холодном песке. Вот он неуклюже ступает в холодные волны. И возникает ощущение, что мне снится сон.

Я смотрю не дыша на раздетого Гарика, ступающего в воду, из глубин которой веет ледяной, коченеющей стужей. Я смотрю, сомневаясь: снится мне это или все на самом деле происходит?

Вот он уже зашел в воду до самых массивных, мускулистых, волосатых бедер. Продолжает входить, массируя себе плечи своими большими руками. Все тело его покрылось гусиной кожей.

«Останови его! Что ты делаешь? Он заболеет! – мелькает у меня в голове. Но тут же начинает говорить другой голос: – Именно на это он и рассчитывает. Он дурачит тебя. Что ему стоит тебя обмануть? Ведь он не любит тебя!»

Хоровод, состоящий из его жены, дочери, его молоденькой секретарши, девушки в кинотеатре и прочих подозрительных девушек и женщин, начинает кружить в моей памяти; все они мелькают, кружатся, пестрят у меня перед глазами, я бросаюсь вслед то за одной, то за другой, я не знаю точно, в которой из них сокрыта для меня настоящая опасность, но я знаю, смутно чувствую: я тону, пропадаю. Кто-то отнимает его у меня. Но кто? Может, ее и нет? Мучительные сомнения сделали жизнь мою каторгой. И сейчас, в течение нескольких минут, я могу положить конец всем мучительным сомнениям, раз и навсегда узнать, действительно ли любит он меня или просто дурит.

Увидев, что он полностью погрузился в воду, я подбегаю к воде и опускаю в нее руки, дабы проверить, действительно ли она холодная. Она преледяная. Ни один нормальный человек не зайдет в эту воду, подвергая такому риску свое здоровье, пусть даже ради большой любви. Я не верю, я все еще не верю, что все мои подозрения, мучения, сомнения были лишь плодом моего больного воображения. Да и, в конце концов, выкупаться зимой в океане – так ли уж это доказывает его любовь?

– Купайся долго! – кричу ему я. – Не выходи!

Он купается, не выходит. Смотрит на меня с окаменевшей улыбкой.

Наконец я позволяю ему выйти: держать его в воде дольше, это уже рисковать его жизнью, и так неизвестно, какие могут быть последствия от этого купания.

Он выходит из воды, весь сверкающий, синий, трясущийся. А, вот наконец я вижу реакцию! Трясется. Значит, чувствует холод. Я встречаю его с большим, развевающимся на ветру полотенцем, которое мы купили накануне в аэропорту. Он выдержал испытание до конца!

Гарик энергично растирается. Тело его синюшное.

– Ой, смотри! Откуда это? – говорю я, указывая на вдруг появившиеся у него на теле свежие кровоточащие раны.

Он смотрит, сам не понимая, откуда они взялись.

– Наверное, о камни побил в воде, – говорит он, – даже не почувствовал.

– Одевайся быстрее, – говорю я ему.

Он смотрит на меня, спокойно, как будто сейчас вовсе и не зима, берет у меня из рук рубашку, надевает ее, не торопясь. Глядя на него, меня охватывает сомнение, действительно ли сейчас зима. Он уже даже не дрожит от холода, не приговаривает: «Бу-бу-бу-бу!» – как это принято на морозе.

– Быстрее, быстрее же, – подталкиваю я его. – Скорее, едем домой. Тебе надо принять горячую ванну.

* * *

Горячий пар валил от бежавшей с тяжелым шумом воды из крана над ванной. Гарик должен был париться в горячей ванне не менее двадцати минут. Тогда холод ему уже не страшен. Горячий чай с медом и с лимоном, шерстяные носки, махровый халат, постель с двумя пуховыми одеялами. Теперь он был спасен, так же как я была спасена.

Я хотела было пойти в ванну, чтоб спустить воду и убрать там, но вдруг почувствовала такую изможденную усталость, что мне показалось, что я сейчас упаду. Я вдруг заметила, что все силы в моем организме как будто вытянуты шприцем. Я легла рядом с ним, как была – в одежде, на краешек постели. Я не то что бы засыпала на ходу, я проваливалась куда-то. Сквозь туман я видела: двое страшно зависимых друг от друга людей, любящих друг друга, лежат в постели, истощенные только что пережитым сильным потрясением, замученные, но спасенные от смертельной опасности – разлуки.

* * *

Вспоминая этот день позднее, я не раз приходила в ужас: ведь двустороннее воспаление легких – это верная смерть. Это не шутки. Ведь он легко мог схватить двустороннее воспаление легких! Как же ни я, ни он сам тогда не думали об этом, не побоялись так играть? Что удивительнее всего: Гарик потом даже не заболел обычной простудой, даже легкого насморка у него не было. Говорят, что во время сильного стресса, мобилизуются мощнейшие резервы организма. Неужели и впрямь может человек во время сильнейших внутренних потрясений долго-долго купаться в ледяном, в полном смысле этого слова, океане – и даже не простудиться?..

Глава тринадцатая

Январь – февраль 1989 г.

18 января 1989 г.

Олечка и Сашенька хотят мне что-то рассказать по секрету. Мы заперлись в спальне, по их просьбе. Гарик остался в зале смотреть телевизор. Оля и Саша хихикают.

– Сначала давай выключим свет, – говорит Оля по-английски.

– Да, да, – подтверждает Саша, тоже по-английски. – Я при свете тоже не могу.

Выключив свет и оставшись в полной темноте, мы втроем плюхаемся на широкую мягкую кровать.

– Ну, говорите. Что вы там хотите мне сообщить? – говорю я им по-русски.

Оля и Саша снова хихикают.

– Начинай ты первая, – говорит Саша Оле по-английски.

– Нет, лучше ты начинай.

– Нет, ты-ы…

– Хорошо, я, – говорит Оля. Всю дорогу они говорят по-английски.

Она залазит почему-то под простыню и, накрыв себя с головой, так, что не видно ее лица, начинает рассказывать.

– Мы хотим тебе рассказать… – они оба снова хихикают, – ну все, Алекс, не мешай, а то сейчас ты пойдешь первым. Мы хотим тебе рассказать… про нашу сексуальную жизнь…

– Про что? – чуть не давлюсь я собственной слюной. Все наши разговоры, как этот сегодня, так и в любые другие дни, проходят так: они мне на английском, я им на русском. Как я ни стараюсь, я не могу их заставить говорить по-русски.

– У меня есть бой-френд.

– У тебя, есть бой-френд?!

– Да. Его зовут Роберт. Я уже два года, как с ним сплю. Ты понимаешь?

– Так-так-так… кажется, понимаю…

– Рассказать тебе, как все произошло?

– Ну давай, если хочешь. – Я стараюсь говорить спокойно и сообразить, что вообще происходит.

– В общем, Саше я уже все рассказала. Это было давно. Мы с ним остались одни дома.

– Как? Разве баба Сима и деда Дима оставляют тебя одну дома?

– Вообще не оставляют, но в тот день, так получилось… Бабе Симе срочно нужно было уйти. Она решила оставить меня один раз одну, в порядке исключения. Наверно, это судьба: он случайно пришел как раз, когда она ушла.

– Да??? Так-так-так… И что же произошло? – я ошарашена, но виду не подаю.

– Он пришел узнать, что нам задали, но когда увидел, что дома никого нет, подошел ко мне сзади, пока я там рылась в своих тетрадках, и сдернул с меня трусы.

– О-о-олечка!!! Ты что сочиняешь? – не выдержала я.

– Охота была сочинять. В том-то и дело, что не сочиняю. Потом он залез мне под маечку и стал щупать мои бубиз.

– Что щупать?

– Бубиз, – Олечка показала на свою грудь.

– А! Бубиз! – сказала я, не подавая виду, что не знала, что грудь на сленге это «бубиз».

– Потом мы оба полностью разделись, и он меня трахнул. С тех пор я его любовница. Только ты, смотри, папе не говори, а то он убьет меня.

– Где же вы трахаетесь? – спрашиваю я.

– А когда как. Иногда в школьном туалете. Иногда у него дома. Иногда даже в школьном дворе. У нас есть презервативы. Я не беременею. Если вдруг я забеременею, я буду рожать. Папа и деда с бабой очень расстроятся. Поэтому я прошу его всегда надевать презерватив.

Я полностью шокирована Олиным рассказом: не могу понять, сочиняет она или все это правда. Я стараюсь не выказать никакого возмущения, дабы не спугнуть желание детей откровенничать со мной. И все-таки я в замешательстве.

– Саша, теперь твоя очередь, – говорит Оля.

– У меня тоже есть любовница, – говорит Саша, и мне почему-то становится легче на душе, я начинаю догадываться, что все-таки они все сочиняют.

– Давно? – спрашиваю я.

– Вот уже скоро год и четыре месяца.

Такая точность в дате: а что, если не сочиняет, а правда? Неужели я могла пропустить?

– Она пришла ко мне в гости. Мы зашли с ней в туалет. Ну, там я раздел ее. Сначала я долго сосал ее соски…

– Постой-ка, постой-ка, – не выдерживаю я, – уж мои мама и бабушка точно никогда не оставят тебя одного дома. Саша, ты сочиняешь!

– Нет, зачем бы я сочинял? Их не было дома. Так случайно получилось. Не было их. Ты мне не веришь? – в голосе Саши отчаянье, он вот-вот заплачет от обиды, что ему не верят.

– Почему же? Я верю. Неужели они оставили тебя одного? – притворяюсь я, поняв уже для себя, что он все сочиняет.

– Оставили, оставили… Короче, я пососал ей соски, потом полизал ее клитор, вонзил свой язык прямо в самую ее писю, потом, когда она уже возбудилась, я вставил в нее свой член и оттарабанил ее как следует. С тех пор она моя любовница. Вот такая история. Я тоже закончил.

– Удивительно. Просто, восхитительно, – говорю я. – Так что вы этим хотели сказать?

– Ничего, просто хотели тебе рассказать, думали, тебе это будет интересно.

– Это, действительно, невероятно интересно, – говорю я. – Я и не подозревала, что вы оба такие крутые.

– Ерунда, обычное дело, – говорит Саша.

– Конечно, что ж здесь такого? – поддерживает его Оля.

– Все это делают.

Ошеломленная, по большому секрету, я все же передаю Гарику наш интимный разговор с детьми. После длительного и внимательного наблюдения за ними мы приходим к выводу, что они все придумали. Зачем? Это понятно только им. Оле десять лет, а Саше восемь. Ничего себе, какие разговорчики.

* * *

Маша переехала в Нью-Йорк на постоянное жительство. Ее десятилетний сын Антончик приехал с ней. Она теперь жена Пола, выглядит довольно счастливой. Пригласили нас в гости, в Нью-Джерси, Форт Ли, где теперь живут с Полом. Далеко от Бруклина, видимся редко. Такой роскоши я не только никогда не видела, но и не подозревала, что такое вообще есть. Квартира Пола расположена в многоэтажном доме, похожем на дорогой отель. Фонтан у входа. В подвале гараж для жителей дома и их гостей. Огромный бассейн. Сауна. Тренажерный зал. Лифты застекленные. Как будто в кино. Вот это Маша! Я в Америке столько живу, а не знала, что такое бывает. Маша же приехала на месяц в гости и сразу нашла Пола. Теперь с его помощью она мне Америку открывает. Откуда она его нашла? Неужели действительно полюбила? Меня-то ей незачем обманывать. Хотя, кто ее знает. Слишком уж примитивный этот Пол, хоть и такой богатый.

Я ей говорила о жизни в нищете, с тараканами… Оказывается, я была не права. Оказывается, вот как можно устроиться, перескочив ужасный первый период эмиграции.

* * *

Мастерская Гарика в Квинсе расположена у черта на рогах. Ни за какие коврижки на свете я бы не стала ездить каждый день так далеко на работу. Один-два раза, чтобы посмотреть, что там у Гарика за бизнес, и то мне жаль убитого зря времени.

Какая-то заброшенная Богом и людьми улица. Индустриальный район. У Гарика трое рабочих. Почему-то все с каким-то увечьем. У одного нет ноги, у второго выбит глаз, а третий похож на безумного. Оказалось, не просто похож, а, как я потом узнала от Гарика, действительно сидит на пособии для психически больных, а здесь подрабатывает на кеш.[91]

– Как так получилось, что у тебя работают исключительно одни инвалиды? – спрашиваю я.

– Мне сложно пока платить людям нормальную зарплату. Я еще не раскрутился, как следует. Эти ребята работают не хуже чем другие. Но при этом готовы работать за гораздо меньшие деньги, лишь бы их взяли. Людей с увечьем никто не хочет брать на работу. К тому же каждый из них имеет от государства пособие по инвалидности. Пособие и кеш вместе – вот и нормальная зарплата.

Мне рассказали, что еще совсем недавно рабочих было четверо. Был еще один молоденький парнишка, самый талантливый, по словам Гарика, художник. Он работал хорошо, никогда ни на что не жаловался. В один прекрасный день он просто не вышел на работу. Не позвонил, не извинился, ничего не объяснил. Через несколько дней узнали, что он повесился в своей квартире. Тихо и просто, никому ничего не объясняя. Парнишка был сиротой, никого у него не было, по крайней мере в Америке. Некому было его даже хоронить. Вот такая печальная история.

Что-то больно поражает меня в этой истории, помимо того что она ужасна сама по себе.

Не то что бы я чувствую вину Гарика за случившееся, нет… Но, пожалуй, Гарик был еще одной каплей, переполнившей чашу для того бедного парня. Будь работа у Гарика хоть сколько-нибудь удовлетворительной для него, этой страшной истории, наверное бы, не случилось. Гарик не заметил, не смог спасти, возможно, даже, добавил… Хотя, как знать… Трудно об этом судить. Почему-то во мне такая уверенность, что если бы я присутствовала в этой мастерской тогда, я бы его не просмотрела, я бы почувствовала… не допустила б беды. Хотя опять же, возможно, мне это только кажется. Есть люди очень закрытые, которым порой невозможно помочь.

Я смотрю на убогую обстановку в мастерской, на этих бедных людей, работающих в ужасных условиях. Я разочарована. Когда я слышала, что у Гарика свой бизнес, я представляла себе бизнес. А это – дыра какая-то. Во-первых, грязь вокруг несусветная. Все перевернуто, предметы и материалы все друг с другом перемешаны. У Гарика дома так чисто, такой порядок, а в мастерской настоящий дурдом.

Невольно замечаю пустой письменный стол: здесь, как видно, сидела его секретарша. Уволил – под дулом моего пистолета. Сам теперь на звонки отвечает. В самом деле, толку от этой секретарши не было никакого. Она только с умным видом говорила:

– Здравствуйте, «Мы – вывески». Чем могу вам помочь? Далее она не могла решить ни одного вопроса. Все равно, тут же звала Гарика. Так зачем ей было платить целую зарплату? Если, конечно, она не была тайной любовницей. Интересно еще и то, что на ответственную, настоящую работу он берет инвалидов на пособии, а бить баклуши по телефону он взял здоровую, молодую, к тому же студентку. Студентки, видишь ли, меньше берут. Дурно пахнет все это. Слава богу, уволил секретаршу.

– Малыш, я хочу тебя попросить… – говорит Гарик, – при моих рабочих зови меня Гэри. Хорошо?

– Не поняла! – хмурю брови я.

– Ну… Не Гарик, а Гэри. Гэри – звучит солидней. Рабочие должны уважать своего хозяина.

– Хорошо, – улыбаюсь я.

Мне кажется, это и смешно, и наивно такой ерундой укреплять уважение своих рабочих. Но, если Гарик так хочет… Нет ничего проще.

– Познакомься, это Милек. – Милек, оторвавшись от компьютера, приветливо улыбается и пытается встать, хватаясь за свои костыли.

– Что вы, что вы! – говорю я, удерживая его. – Не надо вставать! Сидите себе, ради бога!

– Милек отлично работает на компьютере, – продолжает рассказывать Гарик, когда мы отходим от Милека. – Отсутствие ноги на его работе никак не сказывается. Он, вообще, замечательный человек. Из моего родного Хмельницкого. – Мы проходим в другую, более просторную комнату. – Кстати, – продолжает Гарик, понизив голос, – не надо останавливать рабочих, если они встают в твоем присутствии.

– Но он же инвалид! – шепчу я. – Для него встать – это целая проблема. Потом, для чего? Чтобы поприветствовать меня?

– Ты здесь не просто девчонка. Ты – женщина хозяина. Они должны уважать.

– Ох, это ты, что ли, хозяин?! – смеюсь я. – Рабовладелец!

– Для тебя я просто Гарик, а для них – хозяин.

– Соблюдение глупых условностей и уважение – две разные вещи. Заставлять инвалида встать, чтобы поприветствовать девчонку, это не просто глупая, это жестокая условность.

– Малыш… – с укором говорит Гарик.

– Хорошо… я буду вести себя, как ты хочешь.

В большой комнате двое ребят работают над большой вывеской.

– Фима, отличный художник, – рассказывает мне Гарик. – Он рисует вручную то, что Милек не может сделать на компьютере.

– Как же он может рисовать без одного глаза? – удивляюсь я.

– Вполне нормально. А Робик работает на выездах. Он очень сильный. Когда дело касается того, чтобы поднять огромную вывеску или что-то тяжелое, Робик незаменим. Фима с ним ездит на подвеску, контролирует, чтобы все было правильно.

Робик и Фима почтительно кланяются, увидев, что мы вошли.

– Здравствуйте ребята, – приветствует их Гарик.

Начинается рабочий день. Мне выделяется письменный стол, предназначавшийся ранее для секретарши. Гарик начинает обзванивать всех клиентов. С каждым клиентом ему приходится говорить по три часа. А заказывают они все мелочевку какую-то. Плакатик нарисовать. Кафе «Биллиз» объявляет вечеринку для голубых. Или картонную надпись сделать для ланчеонета:[92] «Ланч с двух до четырех – полцены».

Покуда Гарик разговаривает по телефону, до посинения убеждая какого-то владельца прачечной заказать вывеску на дверь, гласящую: «прачечная», я оглядываюсь вокруг и засучиваю рукава.

В таком свинарнике мне не высидеть здесь до вечера. На письменном столе толстый слой пыли. Все валяется: ручки, карандаши, резинки, скрепки, груды бумаг, нарезанные материалы для изготовления вывесок… Уф!

– Это твоя секретарша работала здесь? – возмущаюсь я. – Интересно, за что она получала зарплату, если на ее рабочем месте царит такой уму непостижимый беспорядок! Если даже сильно постараться, трудно так все перемешать. Как она выдерживала, сидеть за таким столом целые дни!

Первым делом надо разложить все – карандаши и ручки в один высокий стаканчик. Сходила в кафе на углу, купила бумажных стаканчиков. Ручки и карандаши – в один стаканчик. Все скрепки – в другой. Резинки – в третий. Пошла в туалет намочить тряпку, чтобы вытереть повсюду пыль и чуть не упала в обморок от запаха. Похоже, ни туалет, ни раковину ни разу со времен сотворения земли еще никто не мыл. Вонь несусветная. Пришлось помыть. Я не могу вытерпеть такую грязь. Сходила в другой магазин по соседству, купила моющих средств, тряпок, метелку, совок.

– Как это у вас в мастерской нет даже метлы? – удивляюсь я. – Все время что-то режете, стругаете, все эти лоскуты и остатки валяются, накапливаются, вы скоро в них утонете.

– Нерационально тратить время на уборку. Пусть валяется. Когда груда накопится, они руками все в мусорные баки распихают.

– Это ты ошибаешься. Тебе кажется, что ты экономишь рабочее время, не убирая ничего и запуская так все, а на самом деле ты гораздо больше теряешь.

– Как же, так? – улыбается Гарик, ему смешно, что я его учу.

– Ты, к примеру, экономишь на уборке десять минут из рабочего часа, а эффективность рабочего часа может сократиться из-за этого беспорядка вдвое. Это я так утрирую для того, чтобы ты понял. Почему заведено по утрам мыться в душе, чистить зубы, завтракать? На все эти процедуры ты теряешь, как минимум, целый час. Почему бы не увеличить рабочий день на этот час? Глупо. Человек, который не умылся с утра, чувствует себя вялым и несвежим. За девять часов он будет успевать меньше, чем за восемь, но при условии, что он мылся с утра и завтракал. Это необходимо для качественной производительности труда. Беспорядок на столе – это стопроцентный беспорядок в голове. Поверь, я это по себе знаю. Условия, в которых ты работаешь, очень сильно влияют на производительность труда.

– Малыш, извини, меня клиент ждет.

В течение рабочего дня Гарику некогда даже позавтракать. Какое там, убирать мастерскую. Я убираю, что могу, сама. По категориям: бухгалтерия в один ящик, заказы в другой ящик, канцтовары-запасы – в третий ящик. Как можно, чтобы все это вперемешку валялось? У рабочих, небось, по полчаса уходит на поиски каждой ерунды, потому что все перемешано. Для записывания звонков заведем отдельную тетрадь, а не случайные листки, которые потом потеряются. Когда рабочий день подходит к концу, я прошу Гарика остаться и попросить остаться ребят, чтобы они помогли мне закончить наведение порядка в мастерской.

– Пластик должен весь лежать на одной полке. Рулоны с липучей бумагой – на другой. Причем по цветам. Красные рулоны – в одну сторону, синие – в другую, белые – в третью. Так на поиски материалов будет уходить втрое меньше времени. Рабочие будут меньше уставать. От одного этого базара вокруг голова уже распухает.

Все разложили по полочкам: по категориям, по цветам. Гвозди в другую секцию. Дрели отделили от гвоздей. Подмели везде пол, вынесли четыре больших мешка мусора. Зато в глазах сразу посветлело. Соответственно, в голове прояснилось. Небось, не только у меня. Это же совсем другое дело!

– С завтрашнего дня вы увидите, как вам будет легче работать, – пообещала всем я. – Вы увидите, что на обычные процедуры ваши будет уходить намного меньше времени.

Уставшие, мы покидаем офис около девяти часов вечера. Я испытываю удовлетворенье, которое всегда испытываешь после основательной, генеральной уборки чего-то сильно запущенного. А еще мне приятно осознавать, что от меня есть хоть какая-то польза.

* * *

Я езжу с Гариком к нему в мастерскую почти каждый день. Мне это очень нравится. Особенно мне нравится по утрам слушать радио в машине (это каким-то образом вселяет в меня творческую энергию) и, взяв с собой в дорогу кофе с бэйгелами,[93] балдеть весь путь. Во-первых, мы всю дорогу вместе. Во-вторых, эти поездки обязывают меня рано вставать и поздно приезжать домой. В моем распоряжении длиннющий рабочий день. Это меня организовывает. Я пишу на всех парах. Дома обстановка как-то расхолаживает: то приляжешь, то перекусишь, то книжечкой зачитаешься. Здесь – железная дисциплина. Лечь негде, заняться нечем, обед один раз в день. Остальное время хочешь не хочешь – пишешь.

Еще меня вдохновляет рабочая обстановка вокруг. Каждый человек в мастерской занят какой-то работой, все работают, и мне хочется работать. В офисе лампы дневного света, от которых в помещении светло, как на улице, и это тоже влияет на мое настроение. На стене висят большие часы.

Часы – это самый большой источник вдохновения: они ежеминутно напоминают мне, что время идет, что я должна работать, что-то создавать, что-то строить. За одним столом сижу я со своими тетрадками, за вторым столом – Гарик, который постоянно разговаривает по телефону. На столе перед ним лежат какие-то папки, какие-то листы, календарь-плановик, еще два телефона с мигающими на них стеклянными квадратиками. А это значит, клиенты ждут на линиях.

В его осанке, даже когда он сидит, есть что-то подтянутое, собранное и торопливое. Голос его тоже собран, деловит и тороплив. Его собранность, деловитость и подтянутость передаются мне на расстоянии так же, как передается на расстоянии зевота: невозможно этим не заразиться. Я сижу рядом с Гариком, как умирающая магнитола, подключенная к аккумулятору, чтобы подзарядить свои батарейки.

– Да. Да. Вы можете заехать к пяти часам, – говорит кому-то Гарик. – Всего вам доброго.

Не успевает он закончить разговор, звонит другой телефон. Повесив одну трубку, Гарик снимает вторую.

– «Мы – вывески»! Слушаю вас! Да… Десять на двенадцать? С чехлами или без? Конечно. Я буду у вас м-м-м… – смотрит на часы на руке, вздыхает, – около двух. Я все точно замерю. Да.

В это время опять звонит телефон.

– Сейчас, извините, одну минуту! – он переключается с одной линии на другую, нажав на какие-то кнопки:

– «Мы – вывески»! Слушаю вас! Да. Да. Конечно, сейчас, одну минуту, подождите, пожалуйста!

Снова переключился посредством нажатия кнопок.

– Алло, Мария? Ну вот, и тогда я скажу вам точную цену. О’кей. Записываю ваш адрес. Так. Номер 59? Хорошо. Увидимся в два. Всего доброго.

Почти в ту же минуту, повесив одну трубку и сняв другую:

– Да, Моррис? Я думаю, это вам обойдется в триста долларов. С мигающими буквами дороже, конечно! Я бы не советовал писать «холодная кока-кола» очень крупно. Да. Я бы выделил крупно только «Пицца», и все…

Он продолжает беспрерывно говорить по телефону, как подключенный к высоковольтному источнику, а я тем временем, на расстоянии заимствуя лишь маленькую часть его энергии, пишу на всех парах. Каким-то странным образом присутствие Гарика и его постоянные разговоры и активность не отвлекают, а, напротив, вдохновляют меня, заряжают силой. Гарик строит свою империю. Я – свою. Может быть, это дух конкуренции заряжает меня так?

В офис входит клиент: щупленький, кротко улыбающийся китаец. Я предлагаю ему присесть напротив Гарика, у стола. Покуда Гарик продолжает обсуждать с Моррисом есть или нет необходимость в том, чтобы еще нарисовать ломоть дымящейся пиццы, китаец сидит, положив натруженные, слегка подпухшие руки на колени, и с самым миловидным выражением лица осматривает стены и потолки. Его кроткая улыбка не окрашивается нетерпеливым раздражением, каким бы давно она окрасилась у любого самоуверенного американца.

Наконец, повесив трубку, Гарик обращается к китайцу (при этом оба встают и пожимают друг другу руки). «Подкупите сердце вашего клиента теплом!» – вспоминаю я слова из какого-то американского журнала.

– Чем могу вам помочь? – со спокойно-веселым выражением говорит Гарик, как будто это не он до паралитического тика только что говорил по телефону, а если это и был он, так нисколько не устал от предыдущих разговоров.

– Тя-тю-ти, – говорит китаец.

У Гарика собрались в пучок на лбу несколько морщин.

– Аи кии тя-тю-ти, – говорит китаец, еще прилежней улыбаясь, и в сердце своем я чувствую неприятный укол. Он настолько поражает меня, что я невольно отвлекаюсь от своей работы и задумываюсь.

Давно ли с такой же раболепной зависимостью общалась я сама со всем окружающим миром? Да и теперь, спрятавшись от всей ненавистной Америки в Гарикином офисе и в Гарикином доме или автомобиле, избавилась ли я от этого кошмара совсем? Теперь-то я понимаю, почему он так прилежно улыбается всю дорогу. Китаец, как и я, – эмигрант, а эмигрант – это человек второго сорта, неполноценный человек, он должен все время помнить свою неполноценность, оттого и осанка съеженная и выражение лица заискивающее.

Наконец сквозь тя-тю-ти мы с горем пополам смогли понять, что китаец хочет вывеску для своей прачечной.

В это время снова звонит телефон. Гарик просит прощения у китайца и снимает трубку:

– Слушаю вас! Да! «Мы – вывески»! – бодро говорит он.

…И так целый день, без перерыва.

После китайца приходит грек. Он говорит с Гариком по-гречески.

– Простите, не понимаю, – улыбается Гарик.

После того как грек упорно повторяет по-гречески одну и ту же фразу пять раз кряду, мы начинаем различать, что это он вовсе не по-гречески говорит, а по-английски, только звучит так, как если бы он говорил по-гречески. Он хочет вывеску для своего ресторана «Афины».

Когда ушел грек, пришел толстый большой человек с красным лицом, и во рту у него, несмотря на одышку, дымилась сигара. Передвигаясь, как большой полярный медведь, он усаживается важно в кресло и, запрокинув ногу на ногу, медленно выпускает дым.

– Как поживаешь, Джек? – дружески спрашивает его Гарик, сидя по другую сторону стола в своем кресле, как на троне.

Хриплым, утонувшим в слоях жира голосом толстяк, едва ворочая языком, говорит:

– Устал я сегодня.

– Да, – говорит Гарик, – у меня тоже сегодня тяжелый день.

– Мне нужно, – говорит толстый Джек, прерывая свою речь длинной самоуверенной затяжкой, – чтобы ты мне еще пару вывесок сделал.

Голос Джека звучит так, как будто он отдает распоряжения своему подчиненному. Со своей стороны, Гарик отвечает ему, как хозяин фирмы своему клиенту, пришедшему к нему с просьбой.

– Какие вывески тебе нужны?

Когда в офис заходят клиенты заказывать вывески, это немного отвлекает меня. Я волей-неволей смотрю, слушаю, и буквально через несколько часов мне начинает казаться, что я уже понимаю в этом бизнесе достаточно, чтобы дать Гарику советы, которые помогут ему здорово поднять свои заработки. Однако нет ни одной минуты, когда бы я могла поговорить с Гариком.

В половине второго Гарик собирается ехать на встречу с Марией. Торопливо сложив блокнот, ручку, сантиметр в свой дипломат, он проходит торопливой походкой в подвального вида зал, где работают ребята.

– Фима, к моему приходу нарежь и приготовь бэйс[94] для вывески пиццерии. Робика пошлешь – пусть принесет семь листов цветного картона и две банки цветного акрилика, – и, не дожидаясь, пока тот кивнет, Гарик поворачивается к Милеку. – Ты Милек нарезай буквы для неоновой вывески для парикмахерской. Все, я скоро буду.

– Не скучай, моя радость, – говорит он мне, чмокнув меня в голову, и быстрой походкой выходит из офиса.

Я остаюсь сидеть за своим столом, предназначавшимся изначально для секретарши, со своими книгами и тетрадями, и долго после того, как Гарик уже ушел, я все еще прислушиваюсь к эхом раздающемуся звону только что отгулявших по всем нервам моего тела колокольчиков. Сколько упоительной красоты было в рабочей размятости его черт, в этих, уже начинающих попахивать потом джинсах и рубашке, в этих сосредоточенных серых глазах, в которых светится работа мысли, в этом блаженном плетении веретена продуктивного рабочего дня, в этом ореоле успеха, витающем над широким деревянным столом с тремя телефонами, над креслом, в котором сидел он, положив обе руки на подставки и забросив одну ногу на другую, этакий король, пусть своей маленькой мастерской, но король! Пружина восторга подпирала мою печенку, мои легкие от вида его, моего властелина, так умело, так уверенно управляющего, помимо меня, еще целым этим островом.

Глядя на то, как умело и ловко оперирует он со своего пульта, протянутыми к нему со всех сторон нитями, я наполняюсь зудом вдохновения. Мне хочется тоже делать что-то умело и талантливо. Тоже, ежедневно делая по маленькому шагу вперед, приближаться к большому успеху. Кроме этого, рабочая обстановка, атмосфера офиса, присутствие живых людей сгоняют сонливую апатию лучше сильнейшего антидепрессанта. А победительский ореол над головой моего возлюбленного просто вдувает в меня жажду ощутить и собственную силу. Я занимаюсь с утроенной энергией. Когда бежишь наперегонки, совсем другие результаты, чем когда соперничаешь сам с собой.

Не успел Гарик вернуться с деловой встречи с Марией, как ему позвонила Линда, желавшая вывеску для своего бюро путешествий.

Через несколько минут после звонка Линды пришла Елена. Она хотела вывеску для своего косметического салона.

Странная тень темным пятном заслонила солнечный простор моего счастья. Я вдруг увидела, что уже долгое время мне угрожала опасность. Я вдруг осознала, с каким количеством женщин общается мой любимый в день! Цифра эта была просто угрожающей. В то время, пока я сижу в изолированной квартире, общаясь с тишиной и ожидая его прихода, он пропускает через свои оценивающие глаза бессчетное количество женщин, причем не каких-нибудь калек или пенсионерок, а улыбающихся, деловых, преуспевающих женщин, открывающих свои, полные очарования косметические салоны, полные приключений бюро путешествий. Оно-то, конечно, все они староваты, но, кто его знает… неровен час. Всякое может случиться.

Как могла я, не более чем просто смазливая девчонка, без положения, без работы, решить, что я для этого человека вне конкурса? Почему я так уверена, что его любовь ко мне – это нечто само собой разумеющееся? Как могла я так самоуверенно рассуждать?

* * *

Когда рабочий день наконец затихает и мы едем домой, я наконец рассказываю Гарику свои мысли о том, как помочь его бизнесу приносить больше прибыли при том, чтобы затрачивать меньше сил.

– Сколько стоит вывеска, которую китаец сегодня заказал? – спрашиваю я Гарика.

– Тридцать пять долларов, – отвечает Гарик.

– Тридцать пять долларов, – повторяю я. – А возился ты с ним, знаешь сколько?

– Знаю, но что же делать?

– Сорок минут! Сорок минут твоего времени, твоих сил, твоей энергии за тридцать пять долларов?! Вычти из них еще стоимость материалов, оплаты рабочих, что тебе остается?

– Двадцать процентов от стоимости. Это нормально для Америки. Так работают средний и малый бизнес. Двадцать процентов от оборота считается хорошо.

– Плевать мне на Америку и на то, что там у них считается. Тридцать пять долларов – это вообще не те деньги, за которые ты должен тратить даже минуту своего времени, не то, что сорок минут! Двадцать процентов от тридцати пяти – это семь долларов. Семь долларов в час получает уборщица. А ты за сорок минут. Ужас!

– Ты права. Но мне нужно каждый месяц платить рент, платить зарплаты. Я вынужден возиться с этими мелкими заказами, потому что на них я держусь. Их большинство. Если я буду ждать только крупные заказы, я вылечу в трубу.

– Потому что ты сам так поставил бизнес. То, на чем ты концентрируешься, растет у тебя. Это закон. Ты чересчур занят, обслуживая эту пузатую мелочь, поэтому крупные заказы не идут к тебе. А ты попробуй, высвободи себя от них. Не бери мелкие заказы. Сконцентрируйся на крупном. Как следует сконцентрируйся: дай другую рекламу, нацеленную только на крупняк, удели больше внимания качеству производимых вывесок. Если ты сделаешь одному хорошую вывеску, по его рекомендации придет другой. Эти здоровые билборды,[95] сколько они стоят?

– Разные цены. Две, три, четыре тысячи.

– Вот за это еще можно полчаса поуговаривать.

– Я бы сам рад, малыш. Но нет таких клиентов.

– Их нет, потому что ты ничего для этого не делаешь. Ты перегружен исполнением копеечных заказов. Пока ты так расточительно тратишь энергию на эту ерунду, ты не сможешь, как подобает, сконцентрироваться на крупном.

– Легко тебе говорить.

– Легко. Правда, легко. Если бы я не была уже продана своему писанию, я бы тебе показала конкретно, как это сделать. Сейчас могу давать только советы. Бесплатно.

– Да-а… – говорит Гарик, – хотел бы я на тебя посмотреть.

– А я бы хотела тебе продемонстрировать. Просто это не дело пяти минут или одного дня, как, например, заняла уборка. Этим надо заниматься долго, чтобы поставить все на рельсы. А посвятить свою жизнь вывескам, я не желаю.

– Ты пиши, пиши.

– Я буду. Но мне тебя жалко. Вот, смотри, десять вывесок в месяц по пять тысяч каждая, будет пятьдесят тысяч в месяц. Двадцать процентов от пятидесяти тысяч, это десятка. Десять тысяч в месяц, это более-менее хоть, ничего.

– Да что ты?! Это шикарный заработок. Я могу об этом только мечтать.

– Десять тысяч? – презрительно говорю я.

– Малыш, а сколько, ты думаешь, люди зарабатывают?

– Плевать мне на людей! Ты же не «люди». Работать целый день, каждый день, всю жизнь, при этом не зарабатывать даже десять тысяч в месяц?! Бросай ты такую работу, к черту! Пойми, ведь ты за эти деньги продаешь свою свободу! Разве твоя свобода стоит хотя бы и десяти тысяч в месяц?

– Бросить эту работу. И что делать?

– Искать другую, более перспективную. Но этот твой бизнес, он ничего. Я думаю, здесь можно заработать десятку-другую в месяц, если правильно все поставить. А если по сорок минут тратить на получение (только получение) тридцатипятидолларового заказа, это сколько вывесок нужно принять за месяц, чтобы заработать хоть ту же жалкую десятку?

– Я понимаю… Но где их взять, крупных заказчиков?

– Это примерно полторы тысячи заказов в месяц. В день это примерно пятьдесят заказов. Сейчас я тебе точно на калькуляторе посчитаю: шестьдесят три заказа в день. А ты тратишь по сорок минут на прием одного заказа. Выходит, тебе нужен… сорока-пятидесятичасовой рабочий день, чтобы выйти на нужный оборот, а в сутках всего лишь двадцать четыре часа. Десятка – выходит нереальная задача при такой постановке дела. Понимаешь? Ты белка в колесе. Бежишь, силы тратишь, а все же стоишь на месте.

– К сожалению, это реальность. Мечтать и фантазировать можно сколько угодно. Ты в этом бизнесе мало понимаешь, поэтому тебе все так легко кажется.

– Да тут понимать нечего! Это элементарная логика. Как дважды два четыре. Тратить сорок минут на тридцать пять долларов глупо. Мне не нужно знать специфики бизнеса, чтобы понимать элементарное. Поставь себе цель: десять заказов по пять тысяч в месяц. Положи на это все свое время и силы. Не отвлекайся на мелочевку. Ты увидишь другие результаты.

– А кто мой рент платить будет? Кто зарплаты будет платить?

– Неужели у тебя за год работы даже не накопилось запасов, чтобы несколько месяцев без заказов выстоять?

– Откуда? Мы же все тратим. Живем – ни в чем себе не отказывая.

– Так давай напряжемся какое-то время! Накопим запас.

– А как скопить запас, если мелкие заказы не брать?

– Делай, как хочешь! – говорю я наконец. – Если тебя устраивает все, как есть, меня и подавно устраивает. Мне деньги вообще не нужны. Я на тысячу долларов могу год жить. У меня другие приоритеты. Только, знаешь, как этот бизнес твой называется?

– Как? – улыбается Гарик.

– Мышиная возня.

– Ты витаешь в облаках. Ты попробуй, открой хоть такой.

– Я свою свободу ни за десять, ни за двадцать тысяч не продам! Чем за копейки порабощать себя, лучше совсем не работать! Работай, как я, один месяц в году. Будешь так же, как я, нищим, но зато свободным. Если уж отдаться в рабство, так только за большие деньги!

– За какие же деньги ты готова продать свою свободу?

– Нет таких денег. Я – ни за какие. Мне деньги вообще не нужны, я тебе уже говорила, но ты мне не веришь. Конечно, если бы речь пошла о том, чтобы за какое-то очень короткое время, заработать миллион… Тогда, пожалуй, я бы согласилась.

– Сколько? Сколько ты сказала? Фантазерка моя!

– Ну да миллион – это нереально. Вот я и не работаю.

– А за миллион бы работала?

– Но только при условии, что миллион этот заработать за очень короткое время. Год или два. Нет смысла тратить на жалкие деньги – свою жизнь.

– Не забывай, ты женщина. Ты можешь позволить себе так рассуждать. Я мужчина.

– И что?

– Я не могу, как ты, работать один месяц в году. Меня никто не поймет. Я буду выглядеть в глазах людей дегенератом.

– Плевать мне на людей. Я тебя пойму. В моих глазах ты выглядишь хуже, когда работаешь на всю катушку, а получаешь при этом гроши. Так, ты бедный и к тому же порабощенный мужчина. А так, ты бедный, но свободный. Какой лучше?

– Малыш, пойми ты. Это реальность.

– Ты сам себе эту реальность делаешь. Смиряешься с этим, вот и твоя реальность. А ты не смиряйся. Брось. Или большая рыба, или к черту.

– Фантазерка ты моя… – смеется Гарик.

– Да нет, ты просто меня не понимаешь, – отчаявшись убеждать Гарика, заключаю я.

– А ты меня, – говорит он. Мы друг друга не понимаем.

* * *

Через недели две-три мне надоело ездить с Гариком в Квинс. Утренняя дорога мне приелась, а затем стала в тягость.

Сидеть целый день в неуютном холодном офисе без еды, без телевизора надоело. Писать я могу и дома. Меньше часов пишу, но зато по количеству написанного – не меньше. Условия работы сказываются. Не для меня эта ежедневная езда. Я вообще не переношу рутины. К тому же, не прошло и недели, как в мастерской опять был беспорядок, которого я не терплю. Все, что я так четко разложила по категориям, опять было перемешано, перепутано. На полу опять валялись лоскуты и обрезки. Когда я жаловалась Гарику, что все опять запускается, он торопливо говорил мне:

– Малыш, но им некогда убирать за собой и следить за порядком!

– Что значит некогда? Это абсолютно необходимое, хотя и недостаточное условие для успеха твоего бизнеса!

Гарик меня не понимал. Он жил и работал так, как привык, и изменять что-то не считал нужным. Когда приходили клиенты со своими маленькими заказиками, Гарик по-прежнему самозабвенно тратил на каждого по тридцать-сорок минут своего времени, а иногда и по часу.

Ну и экземпляры приходили в его офис! Раз пришел владелец какого-то бара. Просил написать картонное объявление о том, что в его баре в среду будет конкурс, кто выпьет больше пива. Победителя ждет приз: портативный приемник с наушниками. Толстый такой, страшный мужик с хриплым голосищем. Он постоянно икал. Сидел два часа, никак не уходил. Другой раз пришел хозяин какой-то забегаловки. Ему нужно было сделать плакат, который бы гласил на всю улицу из окна: «Суп с одиннадцати до трех за полцены». От этого в офисе так запахло, что мне пришлось после него полчаса стоять на улице, прочищать легкие. Заодно помещение проветрила, когда он ушел.

В объявлениях, которые делают Гарикины ребята, по три ошибки в правописании английских слов на плакат. Я говорю, это же позор, как можно отпускать такую вывеску? А они все: нет времени переделывать, никто не заметит. Заказчик пришел, действительно не заметил. Взял. Он сам им текст с ошибками дал. Но ведь эта вывеска будет висеть перед сотнями людей. Это же антиреклама компании! Они:

«А кто знает, что это мы сделали?» Железная логика. Я им говорю, вы хоть в словарь смотрите, прежде чем другие работы делать, чтоб хоть впредь этого безобразия не было. А они мне: «Ты что! Знаешь, сколько в каждой вывеске слов? Не меньше чем двадцать, а то и тридцать! Все слова проверять по словарю? У нас нет на это времени».

– Так берите дороже за вывеску, но делайте качественно.

– Тогда клиент вообще уйдет от нас. Пойми, клиенту нужно, чтоб было дешево, а ошибки… они его не волнуют.

Вот это здорово!

Короче, надоело мне все это, я решила, работать, как прежде, у себя дома. Гарик продолжал ездить в Квинс каждый день. Ему не надоедало.

* * *

Я люблю писать крупно и жирно мудрые пословицы, которые вычитываю в разных книгах, и вывешивать их на видном месте, где-нибудь на стене. Это мне помогает.

«That – what you concentrate on, will grow in your life». А русский вариант этой пословицы, кажется, такой: «То, что не упражняется, умирает». Хотя дословный перевод здесь другой: «То, на чем ты концентрируешься, будет расти в твоей жизни».

Такая надпись над моей кроватью наполняет меня невыносимым дискомфортом: если я лежу целый день – значит, в моей жизни растет и приумножается маразм! Если же я пишу весь день – значит, я шлифую и развиваю свои писательские дарования.

Если я делаю гимнастику и занимаюсь своей красотой, значит, я совершенствую свое физическое тело и в моей жизни приумножится физическая красота. Помогает надпись, честное слово.

* * *

Оказывается, изменив форму бровей, можно существенно изменить все выражение лица! Экспериментирую с разными вариантами бровей, действительно, как будто у меня появился выбор выражений лиц. Вот удивительно!

* * *

Я и Гарик сидим в ресторане. Субботний вечер. Молодежи видимо-невидимо! Шумят, толкаются, веселятся аборигены-папуасики. У них на их безумном острове тоже свои будни, свои праздники. Ишь ты, тоже, видишь ли, у них выходной. Странные одежды, причудливые прически, у кого платок на голове (у мужчины!), а кто – совсем побрил голову налысо (хоть и женщина!), кто идет в цепях, а кто заковал себя в кольца. Одно слово, Grenweech Village.

Рядом, справа от нас, сидят две девушки, просто зашли пообедать, болтают. И вот эта-то совершенно ничем не примечательная картина тронула вдруг в дебрях меня что-то… Что это? Какая-то кусающая зависть… не то что бы мне не хватало подруги, нет, но почему-то, глядя на простую сцену, где две девочки обедают, болтают, я вдруг отчетливо почувствовала, что вот здесь, в двух шагах от меня, за столиком справа – жизнь. А я, живущая изо дня в день в колбе и привыкшая к этому состоянию настолько, что и не замечаю уже этого, не живу. Только лишь вот так, столкнувшись лицом к лицу с настоящей жизнью, какой она должна быть у простого нормального человека, я замечаю неполноценность своей.

Гарик сидит напротив меня. Я счастлива от его присутствия. Когда он рядом, мне все хорошо, ничего на свете больше не нужно. И все-таки, почему так заныло сердце при виде двух обедающих подруг?

Я встретила Любовь. Она заполняет меня до краев. Присутствие одного этого человека компенсирует все пробелы. Теперь нас двое – и ничего не страшно! И все-таки мы в тюрьме. Вдвоем. А с любимым и в тюрьме – счастье. Я даже совсем забыла, что мы с Гариком – в тюрьме.

* * *

Почему же столица мира, воспринимается мною, как тюрьма???

Глава четырнадцатая

Февраль – май 1989 г.

21 февраля 1989 г.

В субботу в Нью-Йорк приехал старый друг Гарика, живший теперь в Филадельфии.

– Мы с ним еще со школьной скамьи друг друга помним. Да, Фима? – сказал Гарик, хлопая друга по плечу. – На чьей машине поедем, на вашей или на нашей?

Фима сделал руками жест, означавший, что ему абсолютно все равно.

– Ну тогда поедем на моей, – сказал Гарик.

Мы все сели в машину; мужчины в костюмах и в галстуках, женщины в нарядных платьях. Жена Фимы Лиза была полнеющая искусственная блондинка. Ей, наверное, было немного за тридцать, но выглядела она как тетя. Она была сильно накрашена, и взгляд у нее был такой, как будто она собиралась ругаться с тем, на кого смотрела. Да что ругаться! Съесть живьем! Но это был только вид. Какой она была на самом деле, я не знала. Старый друг же казался спокойным и добродушным. Его брови были постоянно слегка удивленно приподняты. У него был нос с горбинкой и уже прилично разросшийся живот. Несмотря на это свое слегка отъехавшее выражение лица, он чисто внешне смотрелся лучше Гарика, потому что был выше ростом и шире в плечах. Представительнее, что ли.

Это была отвратительно блестящая и преуспевающая, по эмигрантским понятиям, пара. В особенности она: на лице сто пудов краски, крашеные волосы, на руках, шее и в ушах – четыре тонны золота и бриллиантов.

– Ну, рассказывайте, что в жизни произошло, пока мы не виделись? – сказал Гарик, после того как метрдотель итальянского ресторана посадил нас за столик.

– Как ты думаешь, что в нашей жизни может произойти? Работаем! Вот все наши происшествия. Ты слышал, наверное, у нас теперь свой бизнес. Свое травел айдженси.[96]

– Да, мне говорили родители.

– А они откуда знают? – весело удивился Фима.

– А им Нейманы все передают. У нас тут беспроволочный телефон. Ну что, вы довольны бизнесом?

– Да, неплохо… – сказал Фима, слегка склонив голову, запустив в карман шарящую руку и вынув пачку сигарет. – Сколько у нас в прошлом году было чистыми? – спросил он Лизу, зажав между зубами сигарету и зажигая спичку. – Восемьдесят?

– Восемьдесят, если не считать годовых тэксов. Но, кроме этого, еще же кеш! Кеш ты не считаешь? – возмущенно затрясла головой Лиза и при этом выкатила такие глаза, что я испугалась за безопасность Фимы.

– Совсем неплохо, – многозначительно сказал Гарик.

– Ну, а ты как? Я слышал, ты тоже свой бизнес открыл? Реклама?

– Да.

– Ну, как идут дела?

В это время к нам подошел официант:

– Не желаете ли чего-нибудь выпить перед обедом?

Все раскрыли свои меню и учтиво переглянулись, как бы уступая один другому право заказывать первым.

Слегка опустив закрывавшее мое лицо меню, я долгим внимательным взглядом посмотрела поверх меню на сидевшего напротив меня Фиму. Я смотрела на него, как будто о чем-то задумавшись, и вместе с тем так, чтобы невозможно было сказать – он или не он был предметом моих мыслей. Это не я такая умная, это мне журнал «Глэмор» посоветовал: как флиртовать, чтоб обращать на себя внимание мужчин. Глаза его, блуждая вокруг, скользнули по мне без всякого выражения, и тут – глаза наши встретились. В следующую секунду взгляд его, сказавший мне: «Ты – часть окружающей среды», скользнув по Гарику, по каким-то предметам, словно притягиваемый магнитом моего взгляда, снова устремился ко мне, но только уже с другим выражением. «Что это? Показалось ли мне?» – как будто спросили меня его глаза. Все это длилось не более минуты. В ту самую секунду, как глаза его спросили меня, я словно вышла из легкого оцепенения, оправилась, смутилась, сказала, что не хочу пить, и уткнулась в меню.

Они продолжают разговаривать, ничего, казалось бы, не изменилось, но взгляд Фимы уже не скользит по мне как по части окружающей среды. Нет-нет, и он посмотрит на меня, и взгляд его как будто спрашивает: показалось ли мне тогда?

А взгляд мой уже – совершенно обычный взгляд дружелюбного внимательного собеседника. Я внимательно слушаю и, когда говорит он, и, когда говорит его жена, и, когда говорит Гарик. Со временем взгляды Фимы становятся реже и спокойней. Ничего, кроме дружелюбной внимательности на моем лице, он не может прочитать. В какой-то момент, однако, задумчивый, пронизывающий, продолжительный взгляд мой снова останавливается на нем. Кто может с точностью сказать, о чем я думаю, глядя на него? Может быть, задумавшись, я засмотрелась на случайно оказавшийся перед глазами предмет, и этим предметом случайно оказался Фима. А может быть, глядя на него, я погрузилась мыслями далеко-далеко… Я задерживаю на нем взгляд секунд на пять-десять дольше приличного. Затем, словно сделав над собой усилие, как будто опомнившись, я поворачиваюсь к говорящему в это время Гарику. И все! Более ни на одну секунду, ни на полсекунды – взгляд мой на нем не задерживается. Ни разу – на протяжении всего оставшегося вечера. Мы говорим друг с другом точно так же, как я разговариваю с его Лизой, а он – с моим Гариком. Нет ничего неприличного или необычного в вопросах, которые я ему задаю.

– Кем вы были по профессии в Союзе?

– Почему вы выбрали себе такую профессию?

– Нравится ли вам жить в США? Почему?

Те же самые вопросы я задаю и его жене. После каждого его ответа на мой вопрос я обращаюсь к ней с такой же учтивой внимательностью: «А вы? А вам?»

Я продолжаю эту игру, увы, не потому что старый холоднокожий друг Гарика вызвал во мне хотя бы какое-то подобие интереса. Нет. Единственное, что меня интересует, способна ли я еще заинтересовать в себе какого-либо мужчину, а особенно друга Гарика, ходившего с ним в одну школу, разделяющего с ним многие вкусы, принадлежащего к той же возрастной и социальной категории. Останется ли и второй представитель того же мира столь же холоден к моему обаянию, как обладатель моего сердца? Смутно предчувствуя победу, я хочу показать Гарику, как он меня недооценивает, посеять в его душе неуверенность.

Однако я уже не так уверена в себе сама. Я уже не уверена, действительно ли я привлекательна? Может быть, мне тогда казалось? А может быть, я постарела за эти месяцы, утратила шарм?

Но вот приятели выпивают по третьей рюмке. Вопрос, который я ненавижу, когда мне задают, – чем я занимаюсь? – слава Богу, забыли задать. Хотя ответ у меня готов, и Гарик знает это и понимает: «Я студентка». Потом, когда мы остаемся одни, Гарик покровительственно и самодовольно притягивает меня к себе и целует, как отец целует ребенка, которого жалеет: «Иди ко мне, моя вечная студенточка! Что же ты будешь говорить, когда тебе тридцать стукнет? Тогда-то ты наконец подрастешь?»

– Я вам всем покажу еще! – с жаром и убежденностью говорю я. – Не волнуйся, я не останусь вечной студенткой.

Снова наполнили рюмки. Гарик, который никогда не пьянеет, держится молодцом. Фима же начинает ерзать на стуле, его язык начинает слегка заплетаться, его взгляды на меня становятся все откровенней.

– Везет же некоторым людям! Почему тебе, а не мне досталась такая девочка? – заявляет он во всеуслышанье после четвертой или пятой рюмки. – Гарик! Га-а-рик!!! Я хочу поцеловать твою девочку! Нет, ты скажи! Мне, как другу, можно ее поцеловать?

Либеральный Гарик не против, если девочка сама захочет. Качающийся Фима, блестя слюной, едва ворочая языком, встает, не сводя с меня масляных глаз.

– Можно я тебя позе-лу-ую?

Жена Лиза встает с места, взяв под мышку сумочку, и, грозно шипя, последний раз спрашивает, едет или не едет он сейчас же отсюда в гостиницу на такси.

– Я вас довезу, ваша машина ведь около нашего дома осталась, – говорит непоколебимо спокойный Гарик.

– В-да-а… около их дома… – говорит Фима.

– Я сказала: на такси… – шипит жена угрожающе.

– Официант, пожалуйста, счет дайте, – говорит Гарик.

– Так быстро? А кофе? Десерт?

– Нет, нам пора идти.

Мы едем домой вдвоем, оба молчим. Я торжествую; теперь хотя бы из ревности, хоть из чувства собаки на сене – тело и душа Гарика будут полностью мои, хоть на какое-то время, хоть на один вечер!

– Что это ты сделала с бедным моим другом? – говорит наконец Гарик. – Не может быть, чтобы он так одурел, совершенно не получив от тебя никакого повода? Признайся честно, кокетничала с ним?

– Гарик, – спокойно и томно отвечаю я, – ты, кажется, сидел вместе с нами за столом, ты не покидал нас ни на минуту. Когда я могла с ним кокетничать? Ты заметил, что я с ним кокетничала?

– Не знаю…

– Тогда и не говори.

– Ну, а что ты ему вопросы задаешь: скажите, пожалуйста, а какая у вас профессия? А кто вы? А что вы? Конечно, ему льстит, что им интересуются.

– Что же мне, по-твоему, нужно было молчать весь вечер? Это твой друг, мне интересно было с ним поговорить.

Больше Гарик вопросов не задавал.

«Умеет держать себя в руках, дрянь!» – подумала я.

Но вот, мы приехали домой. Чем же закончился этот незапамятный вечер?

* * *

Мы входим в подъезд дома, и тайно умирающий от ревности Гарик спрашивает меня, не буду ли я против, если мы зайдем с ним на несколько минут проведать его родителей. (Родители Гарика жили в том же доме, что и он, только на первом этаже.)

Разумеется, я не против.

Меня разбирает зудящее желание остаться с ним наедине. Галина Михайловна, мама Гарика, предлагает нам раздеться и посидеть у них, выпить чаю. Родители Гарика пенсионеры, а отец, дядя Гриша, вдобавок еще подрабатывает дворником.

Я смотрю на Гарика вопросительно: «Хочешь?»

Он смотрит на меня боязливо – как бы пытается понять, можно ли ему согласиться.

– А ты хочешь? – спрашивает он меня.

– Я хочу, как хочешь ты, – отвечаю я, стараясь придать своему лицу как можно более беспечное выражение.

Мы остаемся пить чай.

Я смотрю на его движущуюся большую фигуру в толстом вязаном свитере и вижу, как мы входим в его темную тихую квартиру, запираем за собою дверь и, не включая света, бросив вещи прямо здесь же, прижимаемся друг к другу. Я знаю, что этого не будет и не может быть. Я придвигаю к себе чай, сыплю в него ложечку сахара, сыплю другую, дую, отпиваю немного. Он жует печенье и разговаривает с матерью.

Гарикину мужественность до звона в коже подчеркивает присутствие мягкого и округлого существа: пусть это вовсе немолодая женщина, пусть даже это его мама. Чем меньше, нежнее, мягче эта особа, вошедшая в дремучий и крепкий мир Гарика, тем сильней, по контрасту, чувствую я его мужественное начало.

Он бесконечно, мучительно красив. Нужно иметь извращенный художественный вкус, чтобы понять эту его красоту, грубую, бесконечно мужскую красоту. Весь вылит из стали, шерстяной серый свитер, теплая вихрастая крепкая голова, влажные подвижные губы, утонувшие в мягких усах и бороде, твердый взгляд, серые глаза… сила в нем сквозит… все это отзывается во мне многоликим звоном. В его широкой, пронизанной толстыми жилами мускулистой руке трепещет маленькая нетерпеливая чашка.

Их разговорам с матерью нет конца. Он стоит, такой мощный зверь, напротив нее – пышногрудой и мягкой, с маникюром на руках, в тонких нейлоновых чулках и с тонким женским голосом против его густого и низкого, и от этого соприкосновения ее женского начала с его крепким мужским во мне вздрагивают и начинают дребезжать тысячу чертей.

Дядя Гриша с какими-то друзьями из их родного города Хмельницкого играет в зале увлеченно в шашки. Гарик с аппетитом поедает одно печенье за другим. У этого человека какие угодно аппетиты, интересы и желания, кроме одного. Я праздно сижу, достаю из коробки печенье, надкусываю его, запиваю чаем. Еще глоток. Нет, этому человеку весьма уютно здесь, за чаем. Надеяться отсюда выбраться бесполезно.

В конце концов мы уходим.

Войдя в его квартиру и поняв, что все безнадежно, я ложусь на диван лицом к стене и устало закрываю глаза.

Он поднимает с пола брошенное мною пальто, туфли, несет их в шкаф. Снимает свое пальто. Аккуратно вешает его на вешалку. Снимает сапоги, укладывает их на место. Заходит в кухню, вешает ключи на крючок.

Я лежу, закрыв глаза и, как ни стараюсь, не могу перестать внутренне сопровождать каждый его шаг, каждое его движение с каким-то болезненным напряжением.

Если он сейчас сядет читать или смотреть телевизор, – брошу его. Вот тебе самая святая клятва – брошу!

Раздается телефонный звонок. И вот начинается бесконечный разговор. О делах.

– Вы художник-оформитель? Сколько лет вы этим занимаетесь? А, ну, это чудесно…

Открыла глаза, балдею от вида его лица в морщинах и шрамах и мощной руки, скручивающей телефонный провод. Невыносимо люблю его. Ненавижу. Надо его бросать.

* * *

Позвонила Маша. Очень расстроена. Жалуется, что у нас здесь, в Америке, жизнь, как в трудовом лагере. Жалуется, что Пол слишком много работает, что она его совсем не видит, что он мало уделяет ей внимания.

Ничего себе! Такого поворота событий я никак не ожидала. Красавице Маше, образованной, стильной, утонченной – не уделяют внимания?! Быть того не может!

– Он уезжает на рассвете, а возвращается так поздно, что уже еле держится на ногах, – жалуется Маша. – Даже эти два часа, когда он дома, у него в одной руке вилка, в другой – телефон. Он даже поесть спокойно не может, вечно у него какие-то дела!

– Ты не слышала, – говорю я Маше, – как эмигранты называют Америку? Трудовой лагерь с усиленным питанием!

– А засыпает он – едва прикоснется головой к подушке! – продолжает Маша. – Что это такое? Я что, приехала сюда, чтобы сидеть одна в клетке?

– Как мне это знакомо! – удивленная, заявила я. – Неужели и твой Пол такой? Я тебя понимаю. Я знаю, что ты чувствуешь. Я просто не могу поверить, что и твой Пол – такой же.

* * *

Мы сидим в японском ресторане: Гарик и я. В окно видна наполняющаяся сумерками улица, по которой постоянно мелькают прохожие. Там зябко и холодно. А в ресторане уютно, на столиках, горят свечи. Гарик рядом. Играет японская музыка. Юная японка в кимоно подносит Гарику пиво, наливает в замороженную кружку. Через несколько минут она подает наши блюда, украшенные кустами свежей зелени, морскими водорослями, душистыми корнями. Как будто что-то отравленной стрелой пронзает мой уютный непроницаемый мир, и в пробитую дырочку начинает струиться тревога, чувство нарастающего дискомфорта.

Я начинаю анализировать: откуда пошла боль? Эта тоненькая юная официантка… Неужели… не может быть… Не могу ж я в самом деле уже к официанткам ревновать! Да тем более, она – японка, о чем он может с японкой говорить? Во мне происходит работа. Что-то подчиненное или готовое подчиняться в осанке юной девушки, постоянно услужливо склоняющейся перед Гариком? Ее нежная тонкая кожа, ее улыбка? Ее молодость? Что пронзает меня отравой? Почему?

У нее на халате – разрез доходит почти до груди. Она стоит перед ним в услужливой позе, готовая исполнить все его прихоти, приблизив свое юное нежное лицо к его изрисованному морщинами и шрамами, грубому, напоминающему быка лицу так близко, что он, наверное, испытывает сексуальное возбуждение, прямо здесь, сидя на своем стуле. Наверно, он созерцает ее обнаженное тонкое тело. Возможно, ее грудь красивей моей. Я далеко не такая хрупкая и тоненькая, как она. А что мешает Гарику как-нибудь прийти сюда без меня и снять эту нежную юную девочку? Ведь я даже знать не буду, если у него с ней будет запойный день секса. На отель у него деньги есть. На нее – тоже. А что, если так и есть? А что, если вот с такой какой-нибудь нимфеточкой он и развлекается втайне от меня, и уж не удивительно, что на меня ничего, совершенно ничего не остается…

Все это я не успеваю подумать, все это одним комом обрушивается на меня и придавливает. Я чувствую, что уж не могу дышать от сжигающей меня ревности.

Что со мной? Да я больна, меня лечить надо! Ревновать к официантке, которую он видит в первый и последний раз, да еще с такой силой, чтобы это могло испортить мне вечер? Нет, со мной явно что-то не в порядке…

Со мной? Или это интуиция? Или я чувствую запах чего-то нечистого, но, не умея понять, откуда конкретно он исходит, ревную ко всем столбам, как затравленный пес, который слышит запах, а найти, откуда он исходит, не может? Может быть, сидя напротив меня, как ни в чем не бывало, он, Гарик, источает определенные флюиды, которые я чувствую, а объяснить не могу? Может быть, это он, как будто ни в чем не повинный, меня такой делает?

– Что за гадость ты заказал! – морщась, говорю я Гарику, глядя на какие-то совершенно ужасные то ли кишки, то ли мозги, которые он с удовольствием поедает.

– Люблю кинки стаф![97] – улыбается Гарик лукаво.

– «Кинки»?

– Да, знаешь, что такое «кинки»? Это что-то совершенно необычное, извращенное, из ряда вон выходящее.

– Да, слышала, слышала.

– Это еще что… Разве это кинки? В Японии, я слышал, в древние времена, подавали настоящие кинки-вещи.

– Что же это?

– Мозги обезьяны, например, в то время как обезьяна еще жива.

– Как это? – не поняла я.

– А ее подавали на стол – живую. Связывали, подавали на стол и прямо при тебе, вскрывали ей череп. Она еще жива, а ты палочками достаешь ее еще теплые, живые мозги. Представляешь?!

Настроение мое померкло. Я не могла понять, издевается Гарик или говорит правду. Не может быть, чтобы то, что он только что описал, могло принести ему удовольствие. Однако мне этот рассказ настроение испортил окончательно. Долго еще после этого вечера воспоминание об этом «деликатесе» заставляло меня передергиваться и содрогаться. Я не могу переносить такие истории: слишком они меня ранят.

* * *

После ресторана пошли в кино. Думала, в кино немного отвлекусь, развеюсь. Не тут-то было! Как назло, мало, что весь фильм состоит из одних зверств, к тому же главный герой имеет двух жен. Одновременно живет с обеими, трахает обеих по очереди. Обе знают друг о дружке и кротко все принимают. «Последний император». Я и так уже дважды сегодня ранена. Вся испеклась на углях. Как мне научиться легче реагировать на все эти вещи?

Почему, почему именно такая тема должна была попасться как раз мне на больной мозоль?!

* * *

Ничего на свете не происходит так просто. Всему есть своя причина.

Ни один волос не упадет с головы человека без причины. В чем причина моего безумия? Корень зла – во мне? Я сошла с ума? Или это он, как будто ни в чем не повинный, исподволь влияет на меня так, что меня такой делает?

Много бы я дала, чтобы узнать, буду ли я так же ревнива и безумна с любым мужчиной, которого полюблю, или это только химия Гарика меня калечит, превращая в параноика? Как узнать? Как понять? Кто мне поможет разобраться???..

* * *

Каждое утро, провожая Гарика на работу, я испытываю странное чувство.

Как будто мы прощаемся навек, как будто я не знаю, что вечером он опять приедет.

Я стою, как приговоренная, под его поцелуями. От этих поцелуев еще тяжелей на сердце. Он целует меня торопливо, почти машинально, – как улыбающаяся кинозвезда раздает автографы направо и налево, при этом едва различая лица своих поклонников. Бодро побрякивает в его руках связка ключей. Он уже совсем готов сбежать вниз по лестнице, весело, энергично, как всегда он это делает, выйти в светлый мир и забыть обо мне… до самого вечера. И чем бодрее его взгляд, тем сумрачнее у меня на душе.

Какого невероятного напряжения воли стоит мне каждый день удерживать свои руки, чтобы они не цеплялись за уходящего Гарика, чтобы на лице не было следов зависимости, а было спокойное достоинство: «Иди!» Я стараюсь не смотреть, когда он сбегает вниз по лестнице: оживленный, независимый, туда, в свою насыщенную жизнь. Его грубые сапоги бесцеремонно и равнодушно стучат не по каменной лестнице, как он думает, а по самой уязвимой розовой мягкости моей груди.

Я независимо улыбаюсь.

Мое лицо словно из камня. Разве я не знаю себе цену? Разве я не знаю, что нет ничего хуже цепляющейся женщины? Я и «цепляющаяся баба» – понятия несовместимые.

Может быть, мне больно оттого, что я ревную? Он каждое утро выходит на улицу, видит небо над головой, видит человеческие лица, куда-то спешит, чего-то добивается.

Я же неизменно остаюсь одна, как в тюрьме, в своей, хоть и залитой утренним светом, а все-таки мрачной квартире. Несмотря на то что я тоже стараюсь заниматься делом (я читаю, изучаю историю литературы, работаю над романом…), что-то жутко угнетает меня в этом образе жизни. Я не могу понять – что.

Разве я не могу, как он, каждое утро выходить в мир и идти на работу? Я не хочу делать то, что не считаю делом своей жизни. Стало быть, я добровольно не выхожу в мир, а занимаюсь дома тем, чем я хочу. Я выбрала это сама. Так, в чем же дело?

Может быть, меня угнетает то, что до самого вечера я не увижу ни одного живого человека, не услышу звука человеческого голоса?

А может, то, что меня тяготит, – это страх? Страх, что там, в мире, куда он ежедневно уходит от меня, он рано или поздно встретит ту – живущую, так же как он, «реальной» жизнью в реальном мире, – и поймет, что нет смысла возвращаться в камеру одиночества со мной?

Мир книг, мир великих писателей, гениальных художников… Все это он любит, да… это нас объединяет… но у него, кроме этого мира, есть еще другой мир – реальный. Гарик чувствует себя совершенно уютно в реальном мире. У него есть шанс встретить другую. У меня – нет! У нас с ним неравные позиции. Он в более выигрышном положении.

Я возвращаюсь в помертвевшие комнаты, прохожу в светлую, как смерть, спальню, ложусь в залитую солнцем постель, а в душе моей – лабиринт из мрака, длинный непроходимый тоннель, в котором ни зги не видно.

Неразрешимая путаница здесь состоит в том, что я буду ревновать к работе любого мужчину, а того, кто по утрам никуда не спешит, вряд ли смогу полюбить.

Почему же я, в принципе, человек не пустой, так завидующий людям, занятым делом, физически и умственно как будто полноценный, – почему оказалась я в одиночной камере под названием «моя квартира»? Где, в чем допустила я роковую ошибку? Почему я продолжаю ее допускать? Как из этого заколдованного круга выйти?

Ответов на эти вопросы я не знаю. Я не знаю, в чем проблема, – и в этом моя проблема.

Уснуть не тяжело, это не стоит ни капельки труда, несмотря на то что сейчас еще нет девяти утра, а проснулась я чуть более получаса назад, проспав до этого всю ночь в объятиях Гарика. Теперь, без него, я впадаю в нездоровый, ужасный, страшный сон. Я впадаю в него с быстротой щелчка пальцами.

* * *

В течение дня Гарик часто звонит: по три, по четыре раза в день. Разговор у нас короткий и совершенно стандартный. Я могла бы, если бы захотела, записать ответы на пленку и, если бы каждый раз, как он звонил, вместо того чтобы отвечать, я включала бы запись, получался бы все тот же диалог:

– Как дела? – спросит он.

– Все хорошо, – ответит пленка.

– Ну о’кей. Я позвоню тебе попозже, – скажет он.

– Гуд-ба-ай, – предельно естественным, спокойным голосом ответит пленка.

Это равнодушное «гуд-ба-ай» каждый раз стоит мне огромного напряжения воли. Как если бы Гарик, каждый раз ударял меня плетью, а я, стиснув зубы, старалась не охнуть, не сморщиться, сделать вид, что я вовсе не заметила этого удара, и как ни в чем не бывало, улыбаясь, прощалась до следующего раза. И так каждый раз.

Отчего мне так больно всегда при звуке его спешащего, занятого голоса?

* * *

За окнами рассвет.

На слабо очерченных в бледном свете утра предметах еще лежит отпечаток какого-то особенного чуда, которое чувствуется во всем – в непроснувшихся шкафах, в молчаливо замерших чайниках, в таинственно светлеющих кронах деревьев за окном… Раннее-раннее утро.

Гарик моется в ванной, и я слышу плеск воды, доносящийся оттуда. В прихожей, на таком пронзительно досягаемом расстоянии – висит еще его куртка, здесь же красуются его туфли. В кухне горит яркий свет, и все, все в доме плещется, воркует, теплится, дымится, похохатывает, танцует, светится присутствием Гарика.

Ликующая острота этого ощущения продиктована сознанием кратковременности Гарикиного присутствия. (Сейчас он примет душ, быстро что-нибудь выпьет, может быть, поест и… укатит.) А пока в ванной журчит вода, радость жизни, как в калейдоскопе, крутит передо мной все свои рубиново-сапфировые грани.

Зачем думать о том, что будет после того, как он уйдет. Это будет еще не скоро. После душа будет еще одевание… потом – чай… еще не скоро… уйдет. А пока вода в ванной плещется, как духовой оркестр играет на военном параде. Утро-о!!!

Я наполняю тарелки и чашки, которые кладу перед ним на стол, не бутербродами, не шипящей яичницей с ветчиной, не чаем, не молоком, не кофе – я подаю ему тарелки, наполненные моей, комом в горле стоящей любовью, мучительной любовью, болезненно забившей все поры моего организма. С пронзительным звоном наслаждения, граничащего с болью, я наливаю в фарфоровую чашку струей из своих жил горячую, дымящуюся – свою нежность.

* * *

Мы стоим у дверей, я и Гарик.

Он торопится на работу, я остаюсь дома. Он в тяжелых поношенных туфлях, я – босая. Его стопа в четыре раза шире моей, его ноги – мускулистые и широкие, мои – худые и длинные. Он в протертых джинсах, на широком мускулистом заду и с тяжеленной связкой ключей на кожаном ремне, на моей попе одни лишь трусики. Он – в широкой брезентовой куртке на мощных плечах поверх рубашки и свитера, я – только в маечке на бретельках на голом теле.

Его редеющие, коротко постриженные волосы аккуратно причесаны и уложены феном. Мы стоим друг против друга: широкий, коренастый, невысокий, с пузиком и лысеющий, однако самоуверенный и жизнерадостный он – и худенькая, высокая, черноволосая и юная, но тем не менее страшно неуверенная в себе, страдающая я.

Почему с такой отекшей, распухшей рожей и торчащим животом он чувствует себя уверенно, а я, несмотря на свое гладкое лицо, узкую талию и впалый живот, смотрю на его поношенную, самоуверенную физиономию снизу вверх? Что это – что придает ему столько победоносной уверенности в себе? И почему я чувствую себя, как на пороховой бочке?

Что это, что у него есть, а у меня нет, что нас в такие неравные условия ставит? Ум? Это единственное, что напрашивается. Ничего подобного: я, может, даже во многом умнее его. Но, что же? Что это, что, несмотря на все мои преимущества перед ним, ставит меня в подчиненное положение по отношению к нему?

Ни густота моих волос, ни тонкое белье, ни изящество моих рук и ног, ни тонкость тела, ни озноб от эмоциональной зависимости от Гарика, ни жар, палящий из-под моей маечки… ничего не помогает. Ничто не выводит Гарика из равновесия, ничто не возвращает его с дороги. Мощной и уверенной рукой он ныряет ко мне под тоненькую майку, быстро щиплет за живот и, как ни в чем не бывало, зловеще, самодовольно усмехаясь… уходит.

* * *

Каждое утро, превозмогая боль, я сажусь за свой письменный стол и углубляюсь в писание своего романа, ожидая вечера. Весь день – это дискомфорт, напряженное усилие воли, как если бы я сидела голодная в холодной, не отапливаемой избе, с заледеневшими руками, ногами и носом и старалась, игнорируя холод и голод, работать: писать, читать, соображать. Надо заметить, что мне это хоть и с большим трудом, но удается, т. к. я к этому состоянию привыкла. К тому же мне помогает сознание, что дискомфорт нужно терпеть только до вечера. Вечером придет Гарик, затопит печку, сварит кашу, вскипятит чайник. Я отогреюсь, сниму пальто, наемся, напьюсь горячего чаю. Мне станет спокойно и хорошо.

На самом деле – это все условно, и в реальности это я «варю кашу» и «кипячу чай», просто ощущение такое. Почему? Бог его знает…

* * *

Что общего у меня с Анной Карениной?

Я наблюдаю поразительное сходство между всем, что испытывала она, и тем, что переживаю сейчас я. Настолько поразительное сходство, что не могу поверить, что Толстой все это пережил не сам, а описал по рассказам современницы. Так зайти внутрь человека!

Анна Каренина – это я. В чем же состояла трагедия Анны?

Умная я – не понимаю. Именно самую важную для меня книгу не понимаю. Скорее всего, потому, что трагедия Анны – это моя трагедия. А на себе не видно.

Понять проблему, значит наполовину победить ее. Я мучительно ломаю голову и не понимаю, не понимаю… почему она «сдвинулась» на этом Вронском, почему она сгорала от ревности тогда, когда как будто и повода не было. Была ли реальная почва для ревности? Любил ли он ее? Стоил ли он ее?.. Почему она сдвинулась?????!!!!

Во всем, что происходит со мной, – я слепа. Нет никого вокруг меня, кто бы мне объяснил, в чем состояла трагедия Анны. Это бы мне сильно помогло понять свою беду.

* * *

12 мая 1989 г.

Воскресный полдень. Я стою у подъезда родительского дома, Гарик привез меня сюда, чтобы я не скучала одна, выходной все-таки.

Поцеловав меня на прощанье, Гарик топливо идет к автомобилю.

В его осанке – ни тени какого-либо смятения или дискомфорта. Наоборот, он несется от меня с такой же стремительностью, с какой бурные воды несутся вперед, в неведомые дали. Сколько уверенности, сколько энергии! И это – оставляя меня на целый день.

Я стою, провожая глазами его твердо ступающее, литое, как из камня, тело. Сколько боли во мне вызывает эта его уверенная поступь, этот ясный, оживленный взгляд и этот вечный ореол занятости вокруг него. Даже в воскресенье он занят чем-то другим. Он идет, не оглядываясь, он никогда не оглядывается… Глуп тот, кто не придает значения языку тела.

Я бы и хотела, да не в силах закрыть дверь, покуда он еще открывает дверцу машины, садится, захлопывает дверцу, заставляет машину взреветь, как противящуюся, но все же подчиняющуюся пантеру. Через стекло мне видны его крепкие, изрисованные жилами руки, уверенно укрощающие руль.

Вот машина съехала с обочины и, мощно рыча, исчезла за углом.

Сколько бы раз ни задавала я один и тот же вопрос, ответа на него не нахожу. Почему так тяжело расставаться с ним: даже когда расстаюсь ненадолго, только до вечера?

С утра я была обижена на него. Но обижена не яростно, как прежде я еще обижалась, а покорно, как бы уже поняв всю бесполезность сопротивления.

Ночью он допоздна смотрел телевизор, и я, не дождавшись его, уснула. Заставила себя уснуть, назло ему. Смотришь телевизор? Смотри. Я не намерена тебя ждать.

Утром, проснувшись (как-то само собой так получилось), мы начали целоваться. Тепло начало растекаться по закоченевшей от холода постели. Не успел иней на моем закоченевшем теле оттаять, как раздался телефонный звонок, и он, конечно же, оторвался от меня и побежал снимать трубку. Это звонила его дочь.

– Конечно, Олечка, – сказал он, – приходи.

Она всегда звонила прежде, чем прийти, и в какой бы неурочный момент она ни позвонила, он всегда говорил ей: «Конечно, Олечка, приходи».

Не успел он еще до конца натянуть брюки, как шустрый ребенок уже вовсю ломился в дверь. Пришлось и мне вскочить с постели и лихорадочно натягивать на себя одежду.

– Мог бы сказать, чтобы она через пять минут пришла, чтобы я хоть одеться успела, – грубо пробормотала я.

Он виновато улыбнулся и пошел открывать. В эту минуту я ясно поняла, что мне и этому человеку не прожить вместе не то что всю жизнь, но и одной недели и даже одного дня более. Все. Точка. Всякому терпению есть предел.

И вот, полтора часа спустя, стоя здесь, у подъезда родительского дома, я не просто не могу сказать что-либо об основательной разлуке, но я даже не могу отпустить его на несколько часов без того, чтобы не сделать над собой невероятное усилие. Я даже не могу не сказать: «До вечера», потому что он хотя и сказал, что к вечеру приедет за мной, мне нужно еще, еще и еще услышать подтверждение этому. И хотя он отвечает мне: «До вечера», – такая ноющая тяжесть накатывает на мои руки, ноги, голову, туловище, что я должна постоять минутку, привыкая к ней, с тем, чтобы уметь с ней двигаться в продолжение всего предстоящего дня.

Дома мама, папа, сестра и бабушка сидят за завтраком. Сашенька убежал играть на улицу. Увидев все свое семейство в одной куче, я вдруг вспоминаю, как давно я их всех не видела. До странности болезненные отношения с Гариком так поглотили меня, что я как будто и вовсе забыла о существовании своих близких.

– Какие волки в лесу сдохли? Неужели это ты?! – восклицает мама, увидев меня.

На столе перед каждым на тарелочке стоит манная каша. Я беру себе тарелку, накладываю кашу и сажусь за стол.

Когда-то давно, когда дедушка еще был жив и лежал в госпитале после операции, продежурив около него весь день, я приехала сюда поздно вечером. Мама заменила меня в госпитале, а бабушка была здесь, дома. Бабушка усадила меня тогда ужинать вот за этот самый стол. Утомленная, весь день ничего не евшая, я не могу сказать, что я ела без аппетита, но еда, которую я тогда ела, прислушиваясь к тишине, с холодным ужасом боясь звонка из госпиталя, всякую минуту ожидая услышать весть о смерти дедушки, имела очень специфический привкус. Именно такой привкус узнавала я теперь в манной каше, которую стала есть.

– Ну, как дела? – спрашивает мама, подавая мне на тарелке хлеб, масло и мед.

– По-старому, – я машинально заглатываю комья манной каши.

– Как твой колледж? Ты все еще туда ходишь или опять бросила? – спрашивает папа.

Я улыбаюсь по-американски: растягиваю рот и показываю зубы.

– Хожу-хожу… – вру я (я забыла, когда я в последний раз была в колледже).

– А когда мы пойдем узнать насчет тех карточек, помнишь, ты обещала? – спрашивает меня Танька.

– А-а-а… да-да… – я припоминаю, что действительно что-то там обещала ей. – Ну хочешь, сегодня пойдем.

– Вчера вечером мы с Танькой были на свадьбе! – радостно сообщает мне мама свои последние новости.

Она начинает подробно описывать все, что там было интересного и веселого.

Я ем свою кашу, смотрю на нее, киваю слушая, и чувствую, как утомительно бесконечен ее рассказ. Тяжелее всего смотреть на нее, на маму, а не сквозь нее, потому что чуткая мама моментально разницу заметит.

Наконец она заканчивает свой рассказ, но тут же бабушка обращается ко мне с вопросом и непреодолимое раздражение закипает во мне с такой силой, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не заткнуть уши и не закричать: «Ах, да оставьте вы все меня в покое наконец!» Но это не более чем импульс. Почти в ту же секунду меня начинают мучить угрызения совести; мои трогательные, любимые люди, ведь я так редко здесь бываю, они рады мне, они заботятся обо мне, задают мне вопросы, спешат разделить со мной свои нехитрые радости…

Разве я все это не понимаю? Разве я сама не люблю их? – А мою бабульку отправили в дом престарелых, – рассказывает мама. – Она упала ночью с кровати и сломала себе руку. Ей теперь нужен круглосуточный уход. Так что я теперь нигде не работаю.

После завтрака мама просит меня помочь ей прибрать в квартире.

– Здесь вечность никто не убирал, – жалуется она. – Вот я болею, и никто, никто из вас не поможет…

– А почему Таня не уберет? – спрашиваю я.

– Потому что тоже ленивая, как и ты, мать совершенно не жалеете…

Все расходятся из гостиной по углам, и я начинаю убирать. Я сваливаю все тарелки в одну кучу в раковину, вытираю со стола, опрокидываю на стол стулья, вверх ногами. С шумом восходят на стол один стул за другим, я чувствую рьяную ненависть к этим стульям. Бабушка путается под ногами, и это выводит меня из себя. Я с трудом удерживаю себя, чтобы не орать на нее.

Включив пылесос, я начинаю чистить ковер.

– Что ты так бурно трешь этот бедный ковер? – говорит мне мама, входя. – Спешишь что ли куда?

В самом деле, что это я тру с такой силой, ведь я никуда не спешу.

– Нет, – говорю я, – я свободна до самого вечера.

Я стараюсь расслабить напряженность своих рук и работать спокойно. Моя посуду, однако, я не могу преодолеть раздражения, возбуждаемого во мне каждой ложкой, каждой тарелкой. Я начинаю работать быстро, чтобы избавиться поскорей от этой ненавистной работы.

Лихорадочным темпом вылизав всю квартиру и избавившись наконец от этого, столь раздражавшего меня бремени, я со странным чувством обнаруживаю, что тяжелое бремя, несмотря на законченную уборку, осталось со мной.

Мне непонятно, чего это я так спешила, так как теперь, когда я осталась без дела, тяжесть во мне стала более невыносимой, а день еще так далек от вечера. Я ловлю себя на том, что я как будто жду звонка с роковым сообщением. Я знаю, что никаких роковых сообщений не будет; никто не болеет, никто не умирает, с Гариком мы не в ссоре, вечером он приедет. Нет никаких сомнений в том, что он повез родителей в аэропорт встречать тетю, приехавшую в гости из Хмельницкого. Я сама, когда мы зашли к его родителям, видела, сколько еды наготовила его мать для гостей. Вечером ожидали «весь Хмельницкий». Я понимаю и то, что, привезя родную тетю, которую он не видел десять лет, Гарик, не может тут же попрощаться и уехать. А пока накроют на стол, посидят, поговорят, – наступит и вечер. Я все это понимаю… но отчего мною владеет такая тревога?

* * *

Я иду с сестрой по солнечной улице и, глядя на тени от листьев на асфальте, на светлое воскресное небо, на яркую зелень, переливающуюся на солнце, думаю о том, когда же наконец окончится ожидание жизни и начнется сама жизнь? Вот еще один бесценный день моей жизни безвозвратно уходит, умирает у меня на руках, и я ничего не могу с этим сделать.

Я иду в переливающихся солнечных бликах и слышу, как глухо бьется мое сердце: «бух, бух, бух!»

Сестра рассказывает мне о человеке, к которому мы идем и о своем деле. Я стараюсь вслушиваться в ее слова и успокоить сердцебиение.

Черт побери! Да что со мной такое? Ведь не должно быть так. Просто неврастения какая-то…

Я замечаю, что слишком тесно сжимаю в руке свою сумочку. Разжимаю судорожно сжатые пальцы и стараюсь расслабить и успокоить свое тело.

Увидев номер дома и поняв, что мы уже пришли, я испытываю такое облегчение, как будто я все это время спешила спасать кого-то и не была уверена, застану его в живых или нет. Увидев дом и вспомнив, что спасать никого не надо и что никто не в опасности, я с облегчением перевожу дух.

Избавившись от дела сестры и вернувшись к родителям, я начинаю изнывать от того, как утомительно долго умирает день и от тревожной неопределенности наступающего вечера. Чем ближе к вечеру, тем тревожней на душе. Отчего такие тревожные предчувствия… Ведь я почти точно знаю, что он позвонит…

Позвонил.

– Малыш? Как ты там? Скучаешь без меня? – голос оживленный, старается перекричать шум, плохо меня слышит…

– Я в порядке, все хорошо, говорю! – приходится кричать, он ничего не слышит.

– Ты хочешь, чтобы я приехал?

Нет ничего необыкновенного ни в этом вопросе, ни в голосе его, только каким-то образом я услышала его так: «Можно я не приеду, малыш? Я боюсь тебя спросить об этом прямо, потому что ты можешь обидеться».

– Если хочешь, можешь остаться, – говорю я.

– Точно, малыш, ты не обидишься?

– Конечно, не обижусь, глупый.

– Ну хорошо, моя родная, тогда я целую тебя, – голос радостный, освобожденный. – Я позвоню тебе завтра.

– Ага… – Только бы скорей бросить трубку и выйти из этого невыносимого дома.

* * *

Преодолев все препятствия – цепляющуюся с вопросами маму, надевание какой-то одежды, множество дверей и опять-таки в каждой двери маму, – я наконец оказалась на улице и почувствовала облегчение. Мама все еще стояла в дверях подъезда и в сотый раз спрашивала одно и то же: точно ли, что мы не поругались с Гариком, точно ли все в порядке? Уверена ли я, что я пойду прямо домой? Уверена ли я, что ничего не случилось?..

Наконец она закрыла дверь подъезда, но все еще продолжала стоять за стеклом. Осунувшаяся, постаревшая, заботливая моя мама, такая чуткая к малейшей моей боли и так пренебрегаемая мной. Она сверлит меня глазами, боясь докучать мне своей назойливостью и пытаясь без слов понять, что со мной произошло. Ее фигура излучает столько напряжения, что мне приходится найти в себе силы выжать из себя улыбку и помахать ей рукой. С каким-то странным чувством, хладнокровно, как о ком-то другом, я подумала, что единственное проявление моей любви к матери теперь, – это бесконечное чувство вины.

Вот исчезла стеклянная дверь и тревожные глаза мамы за стеклом.

Я иду по угасающим улочкам Бруклина. Сумерки легкими мазками закрашивают теплый воздух. Автомобилей почти нет, и в тишине слышно, как шуршит свежераспустившаяся листва. Людей тоже почти не видно; где-то там все гуляют воскресным вечером. Вот только какая-то американка, на вид, так, лет тридцати, прогуливается с собакой. Они идут, такие завидно спокойные, умиротворенные, совершенно не ведающие о дребезжащих внутренностях, как при землетрясении, внутри маленького человека, проходящего мимо них по райски благоухающим улицам Бруклина и несущего землетрясение плотно закупоренным внутри себя.

Воскресным вечером, в мае (!) она гуляет с собакой, а не с мужчиной. И не сходит от этого с ума… как ты… один вечер без него провести не можешь – разве это нормально? Он спокойно живет без тебя, вечер с родственниками предпочитает вечеру и ночи с тобой. Не знаю, не знаю – что нормально, а что не нормально. Еще даже до конца не стемнело; как же мне прожить еще целый вечер и целую ночь?

А вечер-то, посмотрите, какой! Запахи весны просто переполняют меня отчаяньем. Ну хоть когда-нибудь дождусь я в этой жизни Любви? Годами не удовлетворенное сильное желание уже переросло в одну сплошную боль.

Тихие улочки постепенно пропитываются болью до невыносимости. Совершенно больше невозможно выдерживать эту райскую тишину, из каждой поры которой, как из губки, сочится невыносимая боль. Я сворачиваю на светящуюся в неонах, оживленную Кингсхайвей, и при виде множества людей, движущихся машин, при равнодушных звуках жизни мне становится легче.

Вот машина, набитая девчонками и мальчишками, моими ровесниками, тормознула на светофоре. Они шумные, веселые, гудят мне вслед. Наверно, девчонок в их машине меньше, чем мальчишек. А что, если другими глазами посмотреть на них? Почему я так твердолобо исключила для себя американцев, арабов, индусов, китайцев – словом, всех людей, с которыми я могла столкнуться на улицах города Нью-Йорка? Всех – за исключением выходцев из России.

Откуда такая твердолобость? Ты погибаешь, но не садишься в машину к испанцам, только потому что они испанцы! Живя в России, о мальчике-испанце ты могла только мечтать. Почему теперь, в городе с населением в десять миллионов человек, ты посадила себя в вакуум?!

Все это говорит мне рассудок. Чутьем же я безошибочно знаю, испанец меня не согреет. Меня может согреть и успокоить только свой.

Тот, который знает все книги, все песни, все стихи… Как Гарик. Если я начну одну строку в любой песне, он тут же ее сможет продолжить. Если я начну читать стихотворение, он тут же узнает, что это и кто написал. С Гариком можно обсудить любую книгу… А без этого всего – что может меня связывать с человеком? Какие стихи я смогу обсуждать с арабами? Какие книги – с испанцами?

Молодежь здесь, кроме марихуаны и баров, ничего не знает и знать не хочет.

В Гарике сосредоточен тот мир, который мне жизненно необходим.

Здесь, вдали от родины, это становится критическим условием; хоть через мужчину питаться всем тем, чем я не могу питаться от окружающего мира. Живя в Союзе, я бы могла полюбить и испанца, и американца. Там, в Союзе, было сколько угодно этого всего, чему с трудом можно дать название, и один лишь «нерусский» мужчина был возможен, когда все остальное было «свое». Здесь, где я задыхаюсь без своей утерянной дома сути, мужчина, именно «русский» мужчина, и не просто «русский», а русский интеллектуал – катастрофически необходим для спасения.

Оказывается, можно умереть и физически из-за погибели души.

Моя душа умирает без пищи. Вследствие этого я физически умираю.

Улицы чужие, чужие люди, фильмы чужие, идеалы чужие, все чужое – родной мужчина только и может спасти!

Я иду, и меня знобит от холода, хотя все уже ходят в летнем. Меня просто колотит, и зуб на зуб не попадает от этого оживленного бурления кишащей людьми улицы. Меня колотит оттого, что я, максимально напрягая все внутренние силы, с отчаянием тонущего ищу спасения и – не нахожу.

Вот, вижу, идут навстречу сгорбленные, трясущиеся, еле-еле передвигая свои ноги и крепко держась друг за друга старичок и старушка. Эта картина неожиданно поражает меня: вот, когда можно уже совершенно не бояться потерять любимого! Здесь уже только смерть разлучит! Ну, что – согласна поменяться местами с этой старушкой? Зато ты приобретешь надежную привязанность Гарика. Хотела бы поменяться с ними местами? Да или нет?

Хоть я и задавала себе этот вопрос с сарказмом, к своему ужасу и изумлению, я чувствовала, что усталость от нестабильности моих личных взаимоотношений была уже настолько велика, что я, пожалуй, согласилась бы и на это. Только бы приобрести эту уверенность в нем, в Гарике.

* * *

В лихорадке отчаянно прыгающих неонов, словно спасательный круг, показалась на краю темнеющего неба переливающаяся вывеска: «Ликерз».

Дома, распечатав бутылку, я наливаю себе три унции водки, пью залпом, запиваю простой водой из-под крана, и, покуда я еще споласкиваю стакан и склоняюсь к холодильнику, чтобы отдать ему бутылку, я уже чувствую, как приятное тепло разливается у меня под ложечкой, растекается по телу, как приятно качаются на волнах продукты в холодильнике, пол на кухне, мысли в голове… Я иду в спальню, с наслаждением переставая чувствовать свои ноги. Я плюхаюсь на постель, и она, как челнок на воде, качается и плывет. Я ложусь, созерцая эту качку, и мало-помалу, тяжелая глыба в моей груди становится невесомой, как щепка на воде.

* * *

Телефонный звонок.

– Ну, как дела? – спрашивает Инка.

– Нет в жизни счастья, – вяло отвечаю я.

– Чехго так пло-охо?

– Не любят меня мужчины. Помираю без любви.

– А-а-а… Так этот вопрос решить очень просто. Я вот, например, по своему опыту скажу: мне помогхло. У меня раньше тоже с любовью проблемы были. Я решила этот вопрос.

– Серьезно? – заинтересованно спрашиваю я и сажусь на постели из лежачего положения.

– Сделай себе пластическую операцию.

– Пластическую операцию? – разочарована я.

– Что ты так разочарована?! Ты знаешь, как на мужика действует женская красота?! Они же мужики! Ты не суди о них по себе. Это тебе нужна, там, душа и все такое прочее. Мужикам нужно мясо. Им нужна твоя красота. Вот ты увидишь, как изменится его отношение к тебе! Поверь просто мне на слово.

– От пластической операции?

– Я себе три операции сделала. Нос выправила. Гхрудь увеличила. И… гхубам придала такую сексопильность, понимаешь?

– Три операции?!

– Да. Я женщина-гхерой!

– Ну и что, есть толк от этих твоих операций?

– А то же! Стала бы я их делать, если б толку не было. Я этому у жены Эдика научилась. Эдик ей изменял вовсю. А на нее никто смотреть не хотел, такая была страшная. С гхоря она понаделала себе пластических операций, и, что ты думаешь? Стала такой симпатичной, теперь мужики за нее дерутся. У нее теперь четыре любовника.

– Четыре любовника??? – выше моей способности понять, зачем одной бабе четыре (!) любовника.

– Да. Она ненасытная. Ей нравится. Вот и я себе решила сделать. Ты же видела мою гхрудь?

– Видела. Неужели это как-то изменило отношение мужчин к тебе?

– Стала бы я тебе врать! На х… нужно?

– А твоему Саймону о’кей, что ты матом ругаешься?

– Здесь все рухгаются матом. Здесь, как в зоне: хгод за пять идет, и все матом рухгаются. Такая здесь жизнь, все обозленные ходят. Ну так, короче…

– Короче… Что же изменилось в твоих отношениях с мужиками?

– Раньше они меня выбирали. Теперь я их. Я могу выбрать себе любогхо!

– Из-за пластической операции???

– А как же!

* * *

Позвонила Танька. Услышав о пластической операции, Танька раскричалась:

– Ты что, спятила! Какую операцию?! Да пойми ты, пойми наконец, что не во внешности твоей дело!

– А в чем? В чем – дело?

– Не знаю. В чем угодно, только не во внешности. У тебя нормальное лицо. Даже интересное лицо. Ох, встретила бы я этого Гарика где-нибудь в темном углу!

– Женская красота – один из главных факторов, возбуждающих мужскую любовь, – возразила я. – Испокон веков поэтами, писателями, художниками воспевалась женская красота. Именно красота. Не душа ее, не личность, а ее плечи, ее глаза, ее походка, ее волосы. Для мужчин чисто физическая красота гораздо важнее, чем мы думаем.

– Может быть. Я не спорю с тобой. Но у тебя нормальная внешность. Откуда у тебя появились эти комплексы? Ты очень симпатичная девочка.

– А что ты можешь еще сказать? Ты не из тех, кто мог бы в лицо сказать неприятную правду.

– Если уж ты хочешь услышать неприятную правду, тогда я скажу. Я думаю, тебе не пластическую операцию нужно сделать, а мозги поменять.

– Мозги – это единственное во мне, чем я могу гордиться. Только мозги не возбуждают мужскую любовь.

– Да-а… да… Может быть, ты и неглупая девочка, только твое это отношение к жизни. То, что ты полностью это… в облаках, не хочешь идти работать, ни о чем серьезном не думаешь, это, я полагаю, и отпугивает от тебя мужиков.

Тем более что у тебя еще есть ребенок. Кто все это себе на шею повесит?

– А-а… ты все о том же? Какие вы все, однако, рациональные.

– Кто, вы все? Видишь, значит, тебе еще кто-то об этом же говорил?

– Как же… Все мои психологи… Да вообще, все окружающие, только и норовят, чтоб меня за это укусить, унизить.

– Никто тебя не хочет унизить. Они, наверно, жалеют тебя, пытаются образумить. Пойми, это Америка! Здесь жизнь тяжелая, все пашут, как волы. Работая одному в семье, здесь не выжить. Мужик должен быть безумцем, чтобы повесить себе на шею полностью летающую в облаках бабу. А ты к тому же с ребенком. Причина, скорее, в этом.

– Жалеют меня? Вы все себя пожалейте, если живете с таким мировоззрением. Все так у вас рационально, так прозаично, а главное, американизировано.

Мало-помалу Танька устала меня переубеждать и в конце концов сказала:

– Черт с тобой, делай что хочешь!

Интересно, она действительно считает, что у меня «интересное» лицо или просто льстит? Наверняка льстит.

Разве скажешь человеку в лицо: «Да, твое лицо оставляет желать лучшего».

Дуреха, бережет меня, думая, что мне будет тяжело перенести операцию. Она не понимает, две, даже три операции – все лучше, чем неразделенная любовь.

Безусловно, у меня нормальное (не безобразное) лицо! Ну и отношение ко мне, соответственно, так себе. А если, скажем, у меня было бы потрясающее лицо – так, чтобы взглянул, – и дара речи лишился! Тогда хотела бы я посмотреть, как Гарик приходил бы и храпел в моем обществе.

* * *

Снятся мне сны, после которых я шальная. Ревность, ревность, ревность. Плохо помню содержание, но помню ощущение. Какая-то молоденькая девушка у нас в гостях. Сидит с краю на диване. Коротенькая юбочка, чулочки. Он ходит по дому в своих джинсах и толстой свободной рубахе, большой, сильный, ходит, словно принюхивается, присматривается к ней. Я чувствую это. Вся насторожена, как струна. Дети – Саша и Оля – сидят с ней рядом на диване. А справа полно места.

Гарик подходит и садится между нею и Олей, втискивается. Так тесно, что он натесно прижат к юным ногам незнакомки, к ее телу. Их тела прижаты друг к другу вплотную так, что я на расстоянии чувствую, как они возбуждаются от соприкосновения. Его огромная ножища почти задавила ее тоненькую ножку. Они сидят так, в то время как по другую сторону дивана полно места. Эта явная наглость выводит меня из равновесия. Я ору, кидаюсь на него (обычный вид наших ссор), я сгораю от негодования. Ведь это совершенно ясно, он сел так тесно к ней, тогда как справа полно места! Но ему не докажешь.

Он утверждает, что я больна. Что? Ему уже нельзя даже на диван рядом с женщиной сесть? Что? Ему нужно уходить из дому, если у него гости? И что? Ему вообще нужно сидеть в тюрьме, чтобы я была счастлива? (Обычное его поведение и слова.) Он раздражен и видно, что он действительно считает, что он прав.

Свободного места на диване он в упор не видит. Я показываю ему, в нос тычу, ору! Он считает, что это ерунда, ну не заметил свободного места, ну так это ж мелочь! А я так придираюсь к мелочам. И я сама уже не уверена: может, и вправду мелочь? Может, правда, он не заметил? А я придираюсь. Но моя злоба и боль не уменьшаются от этого. Я бью его изо всех сил, чем придется под руку. Бью по голове, по лицу, по спине. Я буду рада, если я разобью ему челюсти, покалечу его, – так я его ненавижу. Даже если бы я его убила – и то, мне кажется, это было бы маленьким отмщеньем за всю ту боль, которую он мне причинил.

Вдруг неожиданно я вижу, что он скрутился, ослабел. Его непробиваемое каменное тело вдруг сдалось. Он повалился на живот, и изо рта его вышла глыба или какой-то кровавый сгусток? То ли печенка его, то ли селезенка, что-то похожее на внутренности курицы. На меня находят паника, испуг – что я наделала! Ведь я его люблю!

Боже мой, неужели я его и впрямь покалечила? В раскаянье я кидаюсь целовать его, но ему уже не до моих поцелуев. Он безжизненно и покорно лежит под моими ласками, он даже не укоряет меня, но вдруг я шарахаюсь в ужасе. Все зубы у него шатаются! И пахнет от него неприятно, как от падали. И я впервые задумываюсь: что же теперь?

Уменьшится наконец моя любовь к нему? К нему – такому изуродованному и покалеченному? Ослабеет наконец хоть чуть-чуть моя страсть? Я и хочу этого, но и понимаю, что, потеряв эту любовь в себе, – я потеряю самое главное в своей жизни. Я сконфужена, чего же я хочу? Я просыпаюсь…

Глава пятнадцатая

Май – июнь 1989 г.

Кондиционер бесшумно вливал прозрачную струйку холода в воздух. На столике в приемной лежали журналы «Космополитан», «Тайм», «Медисин тудэй»… Из-за стеклянного окошка высунулась голова регистраторши, приглашавшей сидевшую со мной в приемной женщину с перебинтованным лицом пройти внутрь.

Я была следующей.

Я волновалась. Достала из сумочки журнал, который принесла с собой, раскрыла его на странице, где было напечатано крупными буквами: «Новинки пластической хирургии» и принялась уже в который раз рассматривать напечатанные здесь фотографии «до» и «после». Результаты были поразительные.

В дверь позвонили. Секретарша открыла, нажав кнопку, и в офис вошла еще одна пациентка. У этой, как видно, швы только что сняли, и на их месте на ее лице, непонятно почему сильно распухшем, сохранялась зудящая краснота. Я не могла определить, какую именно часть лица они хотели усовершенствовать. Пока смотреть на это лицо было страшно.

Регистраторша, пригласила меня пройти.

– Сама в таком месте работает, а себе помочь не может, – подумала я, проходя за ней.

Как видно, этой уж никакими операциями не поможешь… ей, как минимум, штук сорок их нужно сделать, чтобы увидеть хоть какой-нибудь сдвиг. Но, сможет ли пластическая операция (одна, две, три?) сделать меня ослепительно красивой?

– Доктор будет с вами через минуту.

* * *

– Пять часов под общим наркозом… – сконфуженно повторила я, – а это не опасно?

– Всегда, когда дается полный наркоз, есть риск летального исхода, но риск этот очень несущественный.

– Какие могут быть осложнения, побочные эффекты?

– Ну-у… побочные эффекты… их не должно быть. Вероятность побочных эффектов очень мала. И все-таки: все, что угодно, может произойти. Человек может умереть, ослепнуть, есть риск полностью потерять все зубы… но мы говорим сейчас о случаях крайне редких.

– Так вы считаете, что мне это не нужно? – переспросила я, вспоминая первые слова доктора, как только он меня увидел: «Такая молоденькая, симпатичная девушка хочет сделать пластическую операцию?!»

«Льстит», – мелькнуло у меня в голове. «Похвали клиента и тем самым расположи его к себе». Я сама видела, как они сыплют свои лживые комплименты полным уродинам, эти американцы.

Но теперь мне хотелось услышать даже лживое разуверение. Подвергнуть себя риску смерти, пусть даже маленькому, было страшно. Еще страшнее было остаться беззубой или ослепнуть. Когда идешь на такой риск, чтобы исправить какой-то явный дефект, это еще можно понять. А тут, подумаешь, не ослепительно красива. Что это в сравнении с возможностью остаться совершенно беззубой… или слепой…

А может быть, и не лживое разуверение. Как никак, сказав мне «нет», он лишался семи тысяч долларов, которые спокойненько сами лезли ему в карман.

– У вас есть такие деньги на операцию? – поинтересовался доктор.

Я кивнула утвердительно. Не стала объяснять ему, что для меня нет невозможного: если мне понадобятся семь тысяч долларов или семьдесят тысяч долларов для того, чтобы я смогла купить рецепт Любви или купить что-то, благодаря чему я добьюсь Любви Гарика, то эти деньги всеми правдами и неправдами будут мной добыты. Я пока не думала о том, как я их добуду. Я пока только думала о том, нужна или не нужна мне пластическая операция как средство безоговорочного покорения Гарикиного сердца. А уж деньги… Что может быть проще…

– Ну, нужно или не нужно можете решить для себя только вы сами. Я уже сказал, что нахожу вас очень привлекательной и без операции. Основная часть моих пациентов – это люди в возрасте, которые хотят устранить признаки старения, или люди с существенными дефектами, но! Бывают и такие, как вы, которые чувствуют (он сделал ударение на этом слове) себя недостаточно привлекательными, и для них сама мысль, что в их внешности есть пусть даже пустячный изъян, мешает чувствовать себя вполне счастливыми. Если вам так хочется… – доктор взглянул на меня и улыбнулся, – почему бы не устранить этот пустячный изъян?! Красивому ведь нет предела…

* * *

Я вышла из докторского офиса совершенно сконфуженной. С одной стороны, я понимала, что идти на эту операцию – очередное безумие, только далеко не такое невинное, как выбросить двести долларов у гадалки и помыть три раза пол тремя разными растворами. Здесь под риск ставилась моя жизнь. Я могла на всю жизнь остаться инвалидом. С другой стороны, отказавшись от этой операции, я лишалась своей последней надежды, последнего метода борьбы… Жизнь моя была в безопасности, но кому нужна такая жизнь?

Я бесцельно поплелась вдоль Мэдисон-авеню. Куда-то беспрерывно спешившие прохожие постоянно норовили сбить меня с ног. В полной растерянности я села в каком-то скверике, машинально наблюдая копошащийся муравейник людей. Пригревало солнышко, поблескивая и играя на роскошных витринах. Напротив меня, на лавочке, сидела немолодая, обрюзгшая женщина лет тридцати… с чем-то. Несмотря на дряхлую грудь и вполне заметные морщинки вокруг глаз, она сидела с лицом довольно жизнерадостным (для человека с такой внешностью) и уплетала мороженое. Не видно было на ее лице ни следов депрессии, ни отчаянья, ни даже грусти за то, как обделила ее природа. Она облизывала с наслаждением сливочное мороженое, вовсе не смущаясь тем, что у нее столько морщин, а на боках ее столько лишнего жира. Живут же и такие на свете: и ничего, еще сидит и ест мороженое, с удовольствием ест, солнце играет у нее на губах… По общепринятым меркам, она даже не считается уродиной. Ее внешность любой прохожий охарактеризовал бы как среднюю, обыкновенную. Ведь, если разобраться, то идеальные – и ростом и весом, да еще, чтоб при этом – молодые, да чтобы и лицо изумительное, – это же так редко встречается! А как же живут на свете остальные?!

Вот еще одна женщина с огромным задом и безобразными ляжками склонилась над коляской своего малыша и самозабвенно счастлива, агукая ему и играя с ним на солнышке. Мало, фигура безобразная, еще вкуса никакого, напялила с такой задницей короткие шорты! Любит же кто-то и эту женщину. Вон, раз малыш есть, значит, должен быть и муж. Она – с такими ляжками – замужем, а я вот хожу и не могу добиться любви (уж не говорю замужества), только любви – старого, лысого и толстеющего мужчины. Что бы я делала, если бы у меня были такие ляжки? Что со мной будет, когда у меня появятся морщины?! Что я буду делать? Может, в самом деле, не во внешности тут дело? В чем же, в чем же тогда дело?

Вот девочка-подросток, с лицом усыпанным прыщами, прошла, разговаривая с ядреным, богатырски сложенным парнем. Сколько идеально красивых женщин видишь ты в беспрерывно движущемся потоке прохожих на улице? Ни одной. Во внешности каждой есть какой-то изъян. И ни одной из них даже не приходит мысль о пластической операции. Их недостатки – посущественней моих. По крайней мере, у меня нет прыщей, морщин, отвисшей кожи, плоской груди, торчащего живота, кривых ног, лишнего веса. Отсутствие явного дефекта во внешности – это уже большое достоинство! Не так-то природа и обделила тебя внешностью. Не ослепительно красива! Но посмотри на других!

И все-таки объективно увидеть себя и оценить невозможно. Я помню, в учебнике психологии был такой термин: «защитный механизм». «Защитный механизм» – это когда вполне умный, интеллигентный человек в упор не хочет видеть объективную правду насчет самого себя, потому что это слишком больно.

А может быть, и другое. Откуда мне знать, что там за жизнь у всего этого «среднего» потока людей. Может быть, они просто смиряются с тем, что им бог пошлет. Ведь, если так поверхностно смотреть, то и я не одинока, у меня есть Гарик. А загляни ты поглубже в любые отношения – найдешь три вагона негатива.

Может быть, дело не в том, что я могу возбудить меньше любви, чем кто-либо, а в том, что я требую гораздо больше, чем кто-либо?

«Страстная любовь – или ничего», – говорю я.

Сколько женщин считает так, как я? Все мечтают о страстной любви, не все ее получают. Но никто не заболевает на этой почве. Или заболевают, а я просто не знаю?

И все-таки, как бы там ни жила основная масса, я знаю, страстная, сильная любовь бывает. Она часто бывает направлена далеко не на самых идеально красивых женщин. Почему ее нет у меня?

Что во мне отсутствует, что возбуждает такую любовь? Не пассивную, ленивую, зевающую любовь, при которой читают книги на сон грядущий или смотрят телевизор. А любовь живую, переливающуюся, горящую, тонколистую, трепещущую, неземную! Не-зем-ну-ю!.. У тебя, девочка, запросы нестандартно высокие, изволь и платить за это нестандартно высокой ценой.

Я застала себя остановившейся у витрины книжного магазина. На мгновение поток мыслей о пластической операции, о красоте, о любви остановился. Я с завистью смотрела на книжные обложки за стеклом витрины.

Сокровища книжного мира приветствовали меня на том берегу, за стеклом. Там были и Джейн Эйр, и князь Мышкин, и Айда, и три веселых поросенка…

…Так сладостно заныло под сердцем при виде имен: Гюстав Флобер, Чарлз Диккенс, Александр Дюма, Оноре де Бальзак…

Светлый мир, мир моих любимых сказок и историй, мир любимых персонажей, мир, единственно по-настоящему важный, потому что все другое тленно, а этот мир – бессмертен. Разве я когда-нибудь забывала о нем? Почему же я забросила то, что было самым важным? Почему позволила суете так всецело поглотить меня?!

Запах книжного магазина, свеженапечатанные страницы, иллюстрации художников, обложки, переплеты… – от этого мира подкашиваются ноги. Я вбирала его в себя зрительно, я вдыхала запах бумаги, трогала гладенькие новехонькие обложки. На минуту сознание мое, как бы со стороны смотрящее на мое тело, как будто удивилось и не поверило тому, что наполняло мою жизнь всего несколько минут назад. Пластическая операция как неприкрытый абсурд стала передо мной и усмехнулась. Все барабаны моей нервной системы забили тревогу о том, сколько времени угроблено зря!!! Но тут же – смирение, понимание, что изменить ничего нельзя.

Я стояла перед этими книгами как человек, которому болезнь сломала все его великие планы. То, что я когда-нибудь смогу создать хоть что-нибудь достойное, представлялось мне уже смутно. Я знала, что просветление это сиюминутное. Я знала, что, как только я выйду на улицу и этот мир останется за стеклянной дверью, все мои помыслы снова устремятся к Гарику, к тому, как завоевать его пылкую любовь и проч. Я чувствовала, что поезд моих мечтаний безвозвратно уходит, но уже принимала где-то эту мысль, понимая, что все мои барахтанья тщетны.

Лежит человек на плоту, отчаявшись выплыть на берег, хорошо поняв всю бесполезность борьбы с огромным океаном. И все же где-то в нем еще живет надежда, что каким-то чудом его может вынести на берег. А может, какой-нибудь корабль проедет мимо, заметит, вывезет. Как в сказках.

* * *

В вагоне метро я снова раскрыла журнал с фотографиями «до» и «после», пытаясь уже который раз ответить себе на вопрос: нужно или не нужно мне делать пластическую операцию.

– Это что? Та же самая женщина? – спросил меня сидевший рядом со мной джентльмен по-английски.

– Да, до операции и после операции, – ответила я. Потом, вздохнув, неуверенно покосившись на него, добавила:

– Вот, тоже хочу сделать себе пластическую операцию.

– Ты? Ты же такая молоденькая. Зачем это тебе? Разве от красивого лица зависит счастье? Ты и так очень миленькая девочка. Что тебе в твоем лице не нравится?

– Вот, видите, линия нижней челюсти? Лицо должно делиться на три равные части. А у меня нижняя чуть-чуть короче.

– Где короче? Не вижу.

– Как не видите? Вот! Видите, нижняя часть короче?

– Ну и что? А у моей жены нос с горбинкой. Тем не менее она счастливая женщина и мать. У нас с ней двое прекрасных сыновей. Мой старший сын в этом году поступает в колледж, младший тоже, через два года школу заканчивает. Хочет стать пилотом.

– У вас такие большие дети? – удивилась я.

– Хм! Как ты думаешь, сколько мне лет?

– Трудно так определить…

– Сорок пять!

– Что вы? Не может быть! Расскажите мне секрет своей молодости.

– Секрет? Женщины! Вот что продлевает мою жизнь! – он запрокинул левую ногу на правую. – Да-а, – протянул он, – столько женщин, сколько я повидал на своем веку, не снилось самому мэру нашего города.

– А как же жена? Ничего себе, счастливая женщина?!

– Жена? Она счастливая женщина! Жена ничего не знает о моих похождениях, – сказал он, и при этом лицо его приняло самое честное, благородное выражение. – С ней я – сущий ангел. Я веду себя с ней как отец семейства, который вообще не интересуется такими глупостями, как секс, женщины.

Он придвинулся поближе ко мне, его лоснящееся лицо снова расплылось в самодовольной улыбке, и глаза стали такие масляные.

– У меня свой бизнес, обувной магазин. Я любую женщину могу сделать счастливой. Ге-ге-ге. Хм. Да-а.

– Представляю себе, бедная ваша жена… – сказала я.

– Она же ничего этого не знает! И никогда не узнает. Моя жена – счастливая женщина. И счастливая мать, – убежденно повторил он.

– Ну вы хоть любите ее? – искала я хоть какое-то утешение.

– Любите… Что вообще значит слово «любите»? Она мать моих детей. Потом… – привычка! Сколько лет уже мы живем с ней в одном доме, она мне стирает, готовит. Она уже как мой родственник.

– Нет, я имею в виду как женщину, не как родственника.

– Не-е-а… – он сделал кислую рожу.

– Ну а раньше, когда вы были молодыми, когда вы только поженились, вы любили ее?

– Нет. Я никогда не любил свою жену.

– Зачем же вы тогда на ней женились?! – почти кричу я в отчаянье.

– Женился? Не знаю. Родители настаивали. Она из хорошей семьи была. А у меня в это время была другая. Я с первого дня своей жене изменял.

– А ваша жена – она красивая?

– Она была ничего, миленькая.

– А та, которую вы любили?

– Тоже ничего.

– Ну, а если бы вы женились на той, которую любили, вы бы ей изменяли?

Он зажмурил правый глаз и кивнул:

– Конечно, это не играет никакой роли.

– Но почему?! – взмолилась я, теряя терпение.

– Почему? Потому что такова мужская натура, не только мужская – человеческая; один и тот же человек надоедает.

– Вы хотите сказать, что все мужчины такие, как вы?

– И мужчины, и женщины. Просто ты еще молоденькая.

* * *

– Боже мой! Боже мой! Как мне тебя убедить?! Как объяснить тебе?! Я уже прямо посинела с тобой, – говорит мне Танька.

Я сижу, понурив голову. Мы пьем кофе в какой-то забегаловке на Кингсхайвей. Танька уже вовсю водит машину, приехала за мной. Я же, хоть и сдала на права, не вожу, т. к. машины у меня нет, да и нужды в ней тоже: если я куда еду, то только с Гариком. Танька уже закончила свой колледж и теперь работает медсестрой в госпитале на Кингсхайвей. Я живу в этом районе, а она работает здесь. Так что на обеденный перерыв, если удается, она прикатывает ко мне на своей зачуханной тачке, которую недавно купила, и мы выходим с ней куда-нибудь ненадолго.

– Если бы я могла, я взяла бы тебя за ручку и повела прямо. Ну, как мне тебя заставить понять?! – продолжает Танька.

– Ты считаешь, что все мои проблемы лишь оттого, что я не работаю… – угрюмо говорю я.

– Нет. Не так ты меня поняла.

– Ну, оттого, что я не зарабатываю денег, «несерьезно отношусь к жизни», как ты это называешь…

– Вот! Несерьезно относишься к жизни. Даже не столько сами деньги. Мужик не может тебя воспринимать серьезно. А ты вот пойди куда-то, почувствуй себя независимой, начни строить карьеру.

– Какую карьеру…

– Да любую. Хочешь медсестрой, как я. Хочешь, бухгалтером. Хочешь, бьютишеном. Да миллион вариантов. Было бы желание. Извини меня, твои эти работы официанткой, по одному месяцу в году – это несерьезно.

– Я же не прошу у Гарика денег на свое содержание. Я живу себе, его не тревожу просьбами. Мне хватает моего пособия и месячной зарплаты – на весь год. Я предпочитаю меньше тратить, но быть свободной. Что в этом плохого?

– Ты не просишь, может быть… Но он же не дурак, он понимает, если что, – то все на его плечах. Да еще у тебя ребенок. Дело не в самих деньгах. Дело в твоем отношении к жизни. Ты – не от мира сего! Мужчине трудно тебя воспринять.

– То есть, я должна стать трафаретной. Такой, как все.

– Да. А так, ты белая ворона. Я уверена, что именно в этом проблема! А какая ж еще? Посмотри на себя и посмотри на него. Ты, когда на ноги встанешь, ты на него смотреть не захочешь. А так, он еще носом вертит… Поверь! Вот попробуй, возьмись за ум! Ты увидишь, как его отношение к тебе сразу изменится. А пластическая операция – это бред. Ты и так для него слишком красивая. Ты взгляни на него! Тоже мне, Аполлон Бельведерский.

Я тяжело вздыхаю. Кто его знает, может, в самом деле Танька права? Должна же быть в конце концов какая-то причина…

Танька убегает на свою работу, а я остаюсь бродить по улицам.

Итак, если я стану одной из них, то есть конкурентоспособной по меркам этого реального мира, затем переплюну их всех, по их же меркам успеха, тогда – я стану завидной невестой. Меня станут воспринимать всерьез.

Как мне хочется доказать Гарику, что я могу гораздо больше, чем он думает! Утереть ему нос. Может, действительно, в этом все дело?

«А нужно ли тебе это? Любовь за успехи, за чисто внешнюю муру?» – спрашиваю я себя. – «Опомнись! Ту бескорыстную любовь, когда любят просто тебя, просто за то, что ты – это ты, никогда не найдешь. Неужели ты не поняла еще? Ты ищешь утопию. Фильмы про любовь тебя обманули. Нет такого в реальности», – отвечает мне же самой, другой голос, внутри меня.

Значит, остается два выбора: или приспособиться к мужчинам, которые есть, или отречься от мужчин вообще. Жизнь без мужчины, без любви для меня нереальна. Значит, я должна приспособиться.

Я должна дать мужчине то, что ему необходимо, для того чтобы он смог полюбить меня. Из всех мужчин, которых я когда-либо встречала в эмиграции, Гарик больше всех способен понять меня. Если я не смогу удержать его, значит, я никого не смогу удержать. Да мне самой никто другой не нужен. Нет таких денег, за которые я бы продала свою свободу, но ради любви… Ради любви – я готова на все! Даже идти в рабство. Конечно, потом я обязательно вернусь к творчеству. Возможно, сейчас мне нужно отвлечься на муру, чтобы доказать Гарику, что меня в общем-то нужно воспринимать всерьез.

* * *

Я иду по Кингсхайвей. Продуктовый магазин. Его держат русские. Одесситы. Муж и жена. Они даже по-русски разговаривать не умеют. Неужели я не осилю, как они, ведение продуктового магазина? Конечно, я не знаю специфики бизнеса, но ведь этому можно научиться.

Я захожу в магазин. Красивые витрины. Разные сорта колбас, сыров, хлеба… Вот аккуратно уложенные в ряд крупы, вот бутылки с минеральной водой… Каждый день нужно будет принимать товар, вести учет всем колбаскам, всем крупам, всем бутылочкам и баночкам. Это же голова совсем квадратная станет. Все эти продукты так, шутя, невозможно ежедневно контролировать. Этому нужно отдать все свое внимание, кучу своего времени. Придешь домой из такой лавки, будет уже не до творчества. Книги читать будет некогда. А ты и так их не читаешь. Постоянно пребываешь в маразме. Нет, так хоть есть надежда из маразма выбраться, а из этой лавки уже назад дороги нет. Проведи несколько лет, полностью погруженная в булочки и бутылочки, и в тебе умрут последние остатки духовного. И без того, ты уже сильно отстала в своем развитии.

Я выхожу из русского магазина и иду дальше. Прачечная. Это целый день заниматься стиркой белья. Одну партию постираешь, новую принесут, и эту постираешь, а тебе снова принесут, и так – бесконечно. Нет, мне это не выдержать. Я на третий день утоплюсь. Стричь волосы по сто раз в день, тоже не для меня. Что же, что же для меня? Для меня в этом мире – места нет. Мы ведь это уже сто раз проходили. Кругами.

На Кингсхайвей все та же Америка, что на Авеню Ю. Дело даже вовсе не в том, что мне не выдержать, просто я не могу не понимать элементарное: «то, на чем ты концентрируешься, – растет в твоей жизни». И наоборот: «что не упражняется – умирает». Наступит духовная смерть. Я уже буду не я, а овощ. Зато, работающая, как все! Преуспевающая. От мира «сего». Тогда меня будет невозможно любить из-за того, что я овощ. О! А как насчет большой аптеки? Здесь бизнес посерьезней. И доход здесь, похоже, внушительный.

Я вхожу в аптеку. Огромные ряды: шампуни, кремы, лекарства, зубные щетки, отдел конфет, электроприборы… Перечислять все, что продается в аптеке, не хватит года. А я буду должна все это контролировать. Следить за порядком. Выносить из подвала ящики с запыленным товаром, вытирать пыль и выставлять товары на полки. Или следить за тем, чтобы мои рабочие все это исправно делали. Моя жизнь утонет в этих пыльных ящиках, в складах, куда я должна буду ежедневно принимать товары, за кассой, где я должна буду постоянно считать деньги, проверять обороты, следить, чтобы не было недостачи. А я так люблю красоту…

И свободу!

Ну, напрягись. Не вся же жизнь удовольствие. Хочешь любви, пожертвуй ради этого чем-то!

Аптекой владеют американцы. Такую громадину, пожалуй, не один человек контролирует. Потом, разве я смогу с ними конкурировать? Здесь бизнес знают испокон веков, а я – явилась не запылилась. Что я о большом бизнесе знаю? Чтобы набраться опыта и знаний в этой области, нужны годы. С налету не получится. Я не могу тратить годы на муру. Я должна писать.

Что же получается? Откажись я от творчества, я труп. А ради любви, выходит, я должна отказаться от творчества. Жить без любви, я тоже не могу. Без любви не могу и без творчества не могу. Бесполезно выбирать: или любовь, или творчество? И без того, и без другого я – невозможна. Опять конфликт. И какой! Не на жизнь, а на смерть.

Я возвращаюсь домой истощенная. Ну не могу я отречься от самой себя! Даже ради Гарика!

– Но без любви, ведь ты тоже не сможешь жить…

Я ложусь на постель в полном изнеможении. Что мне делать?

* * *

Телефонный звонок.

– Ну, что, отъехавшая! Как дела?

– А, это ты? – спрашиваю я, разочарованно.

– Пыхнуть хочешь?

Я не отвечаю. Отчего этот Игорь так меня раздражает? – Как ты считаешь, – говорю я, – может быть, что Гарик не воспринимает меня серьезно, из-за того, что я не работаю?

– Вечно ты бараешь меня с этим Гхариком.

– Ну, ответь. Тебе, что, жалко?

– Откуда я знаю. Как он должен тебя серьезно воспринимать? Он живет с тобой. Что ты еще хочешь?

– Я хочу, чтобы он умирал от любви ко мне.

– Ох, отъехавшая! Умира-ал… Какая любовь… Ты уже с ним столько. Разве можно любить одного и того же человека так долго?! Каждый день, изо дня в день… одна и та же рожа! Постоянно трахать одного и того же человека… Это же можно импотентом стать! Твой Гхарик еще герой. О чем можно гховорить каждый день с одним и тем же человеком, если они не пыхнули? Если бы вы пыхали с ним, тогда другое дело…

– Так, Игорь, все понятно. Можешь дальше не продолжать, – прерываю я его с раздражением.

– Как скажешь. Ну, как дела, отъехавшая?

– Никак дела. Плохо дела.

– Пора тебе уже на женщин переключаться. Нет счастья с мужиками, переключайся на женщин. Хочешь, я тебя с лесбияночкой познакомлю? Ты ей понравишься. Ты такого секса в своей жизни еще не видала! Я тебе гховорю! Я их трахал двоих, ее и ее подружку. Телки просто классные. Сейчас ее подруга бросила. Она страдает, меня спрашивала, нет ли у меня хорошей девочки, чтобы с ней познакомить…

Отвязавшись наконец от Игоря, едва сдерживая себя, чтоб не нагрубить ему, я кладу трубку и чувствую, что от разговора с ним мне не стало легче, а стало еще хуже. Как всегда. Встаю с постели, иду на кухню. Четыре часа дня. Пить сейчас – безумие. Понимая это, я все-таки наливаю себе три унции водки. Не могу больше терпеть. Я пью только в моменты сильного душевного расстройства. Чтобы избавиться от боли. Неоднократно проверено, что когда у меня нормально на сердце, я на водку и смотреть не хочу. А в минуты тяжелые, водка – мое спасение.

* * *

Позвонила Маша.

– Я сейчас к тебе приеду. Ты дома? – голос прерывистый, полный отчаянья.

Она плачет.

– Что случилось? Машенька! Вы с Полом поссорились? Почему ты плачешь? Приезжай, конечно, приезжай!

Я не сразу узнала Машу, так она изменилась. Похудела, осунулась, стала как тень. На лице вместо выражения гордого сознания своей красоты, как прежде, какая-то затравленность, невротичность, что так Маше несвойственно. Одни глаза на лице, полные отчаянья. Боже мой, как она изменилась! А ведь это такой сравнительно короткий срок!

– Выпить есть у тебя что-нибудь? – спросила Маша первым делом, невзирая, что ее маленький сын Антончик, который приехал с ней, все видит и слышит.

Меня поразило, что Маша тоже спасается, как я от стресса, алкоголем. Ведь мы, не договариваясь, вели себя так схоже. Что это? Родственные гены? Или все женщины такие? Просто одна не знает о том, что другая переживает то же самое?

Выпивка у меня теперь есть всегда. Я достаю бутылку водки, минералку и лимоны. Невольно, поглядываю на маленького Антончика, который, хоть ничего и не говорит, но я вижу, все понимает.

Маша жадно хватает бутылку, даже не дожидаясь, пока я налью, наливает себе полную рюмку и тут же залпом ее выпивает. Руки ее трясутся, на лице лихорадочный больной румянец. Нет, не может быть! Я не могу узнать Машу.

Выпив, она начинает плакать и кое-как с горем пополам объясняет мне, что случилось.

А случилось все не вчера. Оказывается, Маша уже давно страдает и терпит. Страдает она, как вы думаете, чем?

Беспричинной, непреодолимой ревностью! Она сама не может понять, есть повод для ревности или нет? Голова у нее идет кругом! Она не знает: то ли Пол собирается вернуться к жене (ведь у них трое детей!), то ли у него есть любовница, то ли, он, Пол, просто Машу не любит…

– Я просыпаюсь по ночам от боли, – рассказывает она.

– Мне постоянно снится, что он мне изменяет! Я постоянно чувствую запах присутствия другой женщины, но не могу напасть на след. Я вся извелась от этого. Не могу больше этого выдержать. Я ревную его ко всем столбам! Это же безумие! Но я ничего не могу с собой поделать… Как мне понять, мерещится ли мне? Как мне его выследить?..

Я смотрю на Машу, слушаю ее, пораженная, смотрю, как Маша выпивает рюмку за рюмкой, как трясутся ее руки, как она вся на взводе, доведенная до ручки, потеряла контроль над собой… Я смотрю, слушаю…

Так… так, так, так… Что же это такое?

То, что я вижу, перечеркивает все мои теории о том, что Гарик во всем виноват, что у Гарика проблемы, и оттого я такой стала, что во мне что-то не то, и потому он меня не любит. Глядя на Машу, я вижу, что я и она переживаем одно и то же. У Пола ведь нет проблемы с эрекцией! Жена от него не уходила, не нанесла ему травму (он сам ее бросил). Маша слишком хороша для Пола, чересчур хороша. Почему же у нее те же проблемы, что у меня? В чем причина? Что у Маши и у меня общего, из-за чего мы двигаемся мозгами?

Мы сестры. Мы обе – из Нальчика. Возможно, это как-то влияет на нашу психологию.

А еще у Анны Карениной… то же, что у нас с Машей. Анна – не наша сестра, и она не из Нальчика. Что общего у меня, Маши и Анны Карениной? Ладно, я, возможно, недостаточно привлекательная женщина! Но Маша! И Анна была красавица! Пол не стоит Маши. Так же, как Вронский, на мой взгляд, не стоил Анны. Отчего же мы все сдвинулись по фазе на своих мужчинах?

Что причиной?

Маша достала Пола своей постоянной «беспричинной» ревностью. Они поругались на этот раз так, что уже, наверно, не помирятся. Дело дошло до драки, Маша разбила все дорогие вазы и тарелки у него в доме, он поднял на нее руку, поднялся такой шум, что соседи вызвали полицию. Весь дом теперь знает о их проблемах. Какой позор! Пол сказал, что не придет домой больше. Маша в отчаянье.

Я поражена. Я просто не знаю, что думать! Однако, какой до боли знакомый сценарий…

Одно мне теперь ясно: не один Гарик во всем виноват.

В ком проблема – во мне, в Маше и в Анне Карениной? Или мы все жертвы? А проблема в Гарике, в Поле и Алексее Вронском?

В ком из нас – проблема???!!!

* * *

Через два-три дня снова позвонила Танька.

– Ну, что, нашла себе сферу деятельности?

– Нет. Не могу я переломить себя. Не могу.

– А что Гарик?

– Гарик ничего. Все так же.

– Скажи ему! Если ты ему ничего не скажешь, он тебе до второго пришествия не сделает предложения! Уж поверь моему опыту. Сколько ты будешь с ним встречаться? До своего девяностолетия?!

* * *

Женщина, уважающая себя, не вешается на шею, не требует, чтобы на ней женились. Наоборот, это он должен бороться, чтобы я согласилась стать его женой.

Вот еще новость: я должна как-то ухищряться, чтобы он захотел жениться на мне? Ни-ког-да! Я свистну – и таких, как этот старый Гарик, будет у моих ног несколько десятков.

– Малыш, что это ты такая задумчивая?

– У меня была подруга в гостях. Ты знаешь, что она мне сказала?

– Что?

– Что если бы она встречалась с кем-то более года, а он бы все еще не сделал ей предложения, она бы этого человека бросила.

– Ну и что?

– Ничего. Просто рассказываю тебе, что мне сказала Танька.

– Малыш, если ты хочешь, я готов на тебе жениться. Хочешь, пойдем распишемся?

Я чувствую, как краснею до самых ушей: как я могла сказать то, что сказала?! Напрашиваться на предложение унизительно. Самой за себя противно. А он, тоже хорош, ленивенько так и спокойно: хочешь, пойдем поженимся?

– Нет, – говорю я, – такое предложение мне не нужно. Если бы ты хотел, ты бы сделал предложение сам, без подсказки. Теперь я ненавижу тебя. За то, что ты довел до того, чтобы я сама об этом заговорила. После этого я не смогу уже выйти за тебя замуж.

Вы думаете, Гарик расстроился? Или проявил какое-то упорство: стал уговаривать, просить? Ничего похожего. Забыл о разговоре в следующую минуту. Преспокойненько пошел жить себе дальше. Серьезное желание жениться! Просто распирающее!!!

* * *

– Постой! Вернись. Постой, говорю. Постеснялась бы людей! Ты опозорила меня перед друзьями.

– Уже все, все видят, что это ненормально так долго встречаться! Даже твои друзья!

– Я же тебе сто лет назад сказал: если хочешь, давай поженимся.

– Если хочешь??? Если хочешь??? Засунь себе такое предложение в задницу!

– А что ты хочешь? Чтобы я тебе под окнами серенады пел? – смеется Гарик.

– Убирайся вон!

– Там в машине ждут люди. Ты хоть людей постесняйся.

– Пошел вон вместе со своими людьми!

– Я сейчас уеду один. Последний раз спрашиваю: ты идешь назад, в машину?

– Нет! Нет! Нет! – ору я неистово.

Гарик разворачивается и быстрым шагом возвращается назад в машину, где сидят его друзья. Они уезжают, оставив меня одну посреди Манхэттена ночью.

Я растеряна и в первую минуту совершенно не знаю, что делать.

* * *

Издали я увидела бар и обрадовалась, как тонущий, завидевший вдали бревнышко. Причудливо освещенные улицы были пустынны. Я ускорила шаг в предчувствии облегченья. Какого облегчения я ждала? Водки? Людей?

Войдя в бар, я заметила, что мучительно не знаю, куда деть свои глаза, свое лицо. Вот уж наши комплексы! Казалось бы, мне в тот момент должно быть наплевать на то, что обо мне подумают. А я помнила, что сейчас далеко за полночь, что в эти бары и в дневное время ни одна уважающая себя женщина не заходит. Низко опустив голову, я быстро подошла к стойке, внутренне съеженная от дискомфорта из-за обращенных на меня взглядов.

– Двойную порцию водки и стакан воды отдельно, – сказала я и положила двадцатидолларовый билет на стойку (его деньги).

Бармен приветливо улыбнулся мне и повернулся к своим бутылкам. Что-то искреннее, теплое померещилось мне в его улыбке, и на мгновение легкое крыло надежды коснулось меня. Когда же бармен с точно такой же теплой улыбкой обратился к другому клиенту, я поняла, что надежды нет и не было, а мне только показалось. Сидевший слева от меня мужчина пытался заговорить со мной, но я делала вид, что не замечаю. Я не видела его лица, я не видела ничьих лиц, я стояла, зажатая со всех сторон направленными на меня, как мне казалось, взглядами, и не знала, куда провалиться от ощущения дискомфорта. Вот как странно устроен человек! Даже когда он стоит на краю гибели, вбитые с детства комплексы могут соперничать с катастрофой настоящего. От смущения даже боль и безысходность как-то на задний план отступили.

Я наклонила голову ниже, чтобы волосы прикрыли мое лицо. Сейчас, еще минута – и мне будет легче. Я взяла стакан, глотнула ледяной воды, потом, перестав дышать, чтобы побороть отвращение, выпила всю водку до дна, снова запила ледяной водой. Все это время я не переставала чувствовать на себе неотрывный взгляд мужчины слева (представляю себе, что он обо мне думает!) Как странно, что я сейчас думаю о том, что кто-то обо мне думает. Сосед мой теперь что-то говорил над моим ухом, я делала вид, что не слышу. Только теперь я заметила, что в баре стоял шум. Я быстро взяла со стойки сдачу, отделила от нее доллар (на чай официанту) – потрясающе ведет себя человеческий автомат! – и быстрым шагом, все еще пряча лицо за волосами, вышла из бара. Темный асфальт, пыльные темные здания, пыльное темное небо. Пустынно. Водка не подействовала молниеносно, как это бывало прежде.

Я пошла по улице быстрым шагом, мне казалось, что джентльмен из бара выйдет и пойдет за мной. Оглянувшись, я увидела, что у освещенной двери бара никого не было.

Я пошла медленней. Какая-то доза онемения все-таки произошла, но она была так незначительна, как маленькая доза новокаина, когда тебе рвут зуб: легкое онемение есть, а всю боль чувствуешь.

Каждый миллиметр моего тела – изнутри и снаружи – как будто рвали и полосовали тысячи тупых ножей. Это была паническая, неуправляемая, животная боль. Я внутренне корчилась, как недорезанный поросенок, и одновременно пыталась придумать какое-либо возможное спасенье. Союз? Это было что-то далекое, что, в лучшем случае, будет не скоро. Полуреальное. Я с трудом представляла, что меня там ждало. И никакой ясной картины не вырисовывалось, при слове «Союз».

Другой мужчина? О, нет! Не-е-ет. Любой мужчина обманет. Нет такой любви, потребность в которой внушили мне с детства. Нет такой любви, где не предают, не изменяют, не бросают в беде. Вот и он бросил меня, оставил одну, на произвол судьбы… ведь он видел, в каком состоянии я находилась, и тем не менее равнодушно сказал: «Я поеду домой один, без тебя». И он может спокойно поехать домой, спокойно спать один. Нет, того единения, срастания друг с другом, которого я так ищу, мне никто не даст! Такой любви просто не бывает в реальном мире. Кино и книги все наврали. А если такой любви не бывает, то ради чего тогда жить?

Я шла, всматриваясь в темноту, пытаясь различить, нет ли где-нибудь входа в метро, но входа не было. Куда я шла? Что я собиралась предпринять? Зачем я так настойчиво просила остановить машину, где были люди, которые хотели подвезти меня домой? Зачем хотела выйти? Мне казалось, что в ночном Манхэттене, где ночью бурлит жизнь, не так страшно, как в пустынном ночном Бруклине. Как я ошиблась! В Манхэттене еще более страшно, чем в Бруклине, а во всем оставшемся мире – еще страшней.

Уж не на погибель ли свою я так спешила? Что я наделала! Зачем я вышла? Что со мной сейчас будет?!

Я не знала, что именно сейчас произойдет со мной: разорвется ли аорта, или я что-нибудь с собой сделаю, и что именно я могла с собой сделать… Какой-то шнур оборвался и, оступившись, я сорвалась с края, на котором стояла. Я летела вниз со все убыстряющейся скоростью, зажмурив глаза, в животном ужасе предвкушала, что вот-вот – и я врежусь вдребезги в земную твердь.

Сквозь невменяемый ужас, сквозь панику, сквозь боль, сквозь шесть унций водки, которые куда-то провалились во мне, как будто не я их выпила, сохранялись еще какие-то отголоски сознания. Мое состояние угрожает сейчас моей жизни. Я еще достаточно молода, может быть, все еще образуется… Это всего лишь нервный припадок… В огне безумия я могу натворить такое, чего, обдумав, не совершила бы. Как уберечься от этого, когда я вот – уже в самом разгаре этого состояния? И никого нет, кто бы взял меня за руки и держал.

Даже в этом ужасном состоянии я помнила, не памятью, а звериным инстинктом, что жизнь мне дана только одна и, раз лишив себя ее, второго шанса не будет. За пределами жизни, вероятнее всего, пустота. Небытие. Могила, черви, мамины слезы. Куда же исчезла в моем организме выпитая водка? Нужно было облегчить свое состояние водкой и уже не в такой интенсивной боли решать, что делать. Выпей. Закончить все и потом не поздно. Может, еще как-то образуется. Выпей.

Впереди, шагах в пятидесяти от меня, светился, как в сказке, неоновый бар. Все-таки это хорошо, что в Нью-Йорке на каждом шагу бар или ресторан. Снова – прилив надежды.

Я оказалась в толпе людей, в удушающем запахе пота и спиртного. Оглушительно дребезжала музыка, вернее, то, что эти дикари называли музыкой: звуки жестянки, ударяющейся о корыто, и улюлюканье с похлопываньем ладони по рту. Среди свиста и смрада, в адски красном освещении неона стояли, толкая друг друга уроды-мужчины и уроды-женщины. У них были корявые носы, торчащие зубы, слюнявые рты, косые глаза. Они хохотали, дико разевая пасти, говорили друг с другом, ухаживали друг за другом, обманывали друг друга, курили сигареты и наркотики, пуская в воздух адски клубящийся серый дым, посасывали свои «дриньки», выходили из бара, чтобы трахнуться друг с другом с той же легкостью, с какой совокупляются кошки и собаки, оставляли друг друга с той же легкостью, с какой оставляют друг друга кошки и собаки. Это был цивилизованный обычный американский бар, где собирались обыкновенные американцы и где – я теперь это окончательно поняла – никогда, никогда мне не только не встретить близкого человека, но даже не согреться душой настолько, чтобы перестать умирать от невыносимого одиночества. Я поняла еще раз со страшной, пронизывающей ясностью, что Гарик Ландман был моим единственным шансом и что, если я действительно его потеряла, – я потеряла свой единственный шанс. Вот, оказывается, почему так ошеломляюще действует на меня разрыв с ним. Как в песне, «свет сошелся клином…»

Я смотрела на освещенного неоновым мертвенным светом бармена и начинала понимать, что можно уже и не пить, что выхода никакого нет, а я навсегда останусь вся, целиком, в жизненной зависимости от равнодушного холодного Гарика, который будет мучить меня, мучит, мучит…

Однако, официант спросил, обращаясь ко мне:

– What would you like to drink, miss?[98]

Машинально, я ответила:

– Double shot of vodka with water on the side, please.[99]

Залпом выпив оба стакана и задержав во рту прохладную льдинку, я вышла из адски освещенного бара. После второго приема двойной порции водки приятное тепло растеклось в моих руках, ногах, груди. Льдинка во рту приглушала жар внутри меня. В то же время мне было холодно. Меня начало колотить от холода. Дрожь волнами ходила по телу: волны были то холодные, то горячие. Пот выступил у меня на коже. Вдруг я почувствовала – во мне словно волдырь прорвало – полились, полились слезы. С удовольствием чувствуя, как заплетаются мои ноги, как приятно растекаются мои внутренности, как приятно двоится в глазах, я, как на пленке замедленного действия, запрокидываю голову и вижу: ярко, сотней ламп освещенный небоскреб, уходящий под самое небо. Я стою у подножия гигантского здания. Оно кажется мне хрустальным, роскошным, недосягаемым, и при виде его бурные слезы вдруг вырываются из самой глубины меня. В какое-то мгновенье, я как бы хочу пощупать себя, удостовериться, что это я, что все, что происходит, происходит действительно. Я вижу, что это я, но не верю!

Как совсем еще недавно я была маленькой девочкой, с косичками и бантиками, примерной ученицей средней школы № 6. Тогда жизнь казалась такой ясной, такой полной возможности счастья. Читая стихи на школьной сцене, танцуя в хореографическом кружке, я и не подозревала, как круто изменится жизнь, обнажив совсем другое лицо.

Как случился тот переход от ясности и гармонии к полупомешанной истеричке, нечеловеку, животному, истекающему слюнями и соплями???

Ответа на этот вопрос я не знала. Вид ярко освещенного, казавшегося хрустальным от обилия ламп, роскошного здания приводил меня в полное исступление, иссушал мою душу. Я слышала, как во сне, рев, дикий, заглушенный, скулящий рев животного, и в этом реве я узнавала свой голос, свою боль, свой конец.

Плюнь на гордость. Позвони ему. Что есть на свете важнее жизни?

А между тем я не могла позвонить ему. Только его любовь могла спасти меня, его физическое присутствие ничего изменить не могло, лишь принесло бы новые мучения. Как равнодушно, как спокойно он бросил меня, и ушел…

И тут счастливая и звенящая от дрожи догадка осенила меня: а что, если он поехал ко мне? А что, как он сейчас стоит у моего дома, волнуется и ждет?

Не помню уж, как нашла я метро, как добралась до вагона своей ветки. Войдя в вагон, я увидела, что одна в вагоне с каким-то бомжом, излучающим зловоние и о чем-то горько плачущем. Он тоже был пьян, как и я.

Неожиданно для себя я совсем другими глазами увидела сейчас этого бомжа.

Мне всегда казалось, что бомжи – это не люди или, вернее, какие-то второсортные, неполноценные люди. Сейчас я вдруг увидела, что между ним и мной – расстояние – один шаг. Неожиданно я обнаружила, что почти уже там же, где этот бомж: опустившаяся, потерянная, никому не нужная, ни на что непригодная, пьяная, не достойная называться человеком. Я вдруг поняла, что нормальные, хорошие, талантливые люди волею судьбы, при определенном стечении обстоятельств могут опуститься до того, чтобы стать такими, как этот бомж. Если бы мне это кто-нибудь сказал раньше, я бы не поверила, но, на собственной шкуре испытав, как деградирует человек, когда на него наваливаются несчастья, против которых он бессилен, я впервые поняла: бомжами не рождаются, а становятся. Главное же – бомжами становятся не обязательно по собственной глупости или вине, а в силу обстоятельств…

Неужели, «обстоятельства» могут случиться с каждым… даже со мной?!

Я чувствовала, что попала под какую-то мощную равнодушную машину, в борьбе против которой мои все силы, мой ум, моя воля, все, на что я так рассчитывала в жизни, превращались в ничто. Я была, как муравей против ураганной стихии, против этой силы, названия которой я не знала, но порабощающую силу которой хорошо чувствовала на себе.

В каком-то оцепенении, я села рядом с бомжом, мне было глубоко наплевать, войдет ли кто на следующей остановке, что этот кто-то подумает… я и этот бомж были оба одинокие, никому не нужные люди, оба упившиеся в дупель, оба махнувшие на себя рукой. Мы платили людям презреньем за презренье. Если враждебный мир так жесток к нам, то и нам насрать на него.

Я сижу, пьяная, рядом с бомжом и реву вместе с ним. Он сидит, издавая зловоние, он по жизни не моется, не следит за собой… Мы бросаем миру вызов: нам тоже насрать на тебя – мир!

Я плачу о том, что мне остался последний шаг: перестать мыться и одеваться нормально, во всем остальном я ничем не отличаюсь от этого бомжа. О чем плачет он? О своей загубленной жизни, разумеется. Как он до этого дошел? Я не знаю, да и нет у меня желания им интересоваться. Мне не до него. И не до гуманизма. Помимо своего желания, я теперь понимаю, он дошел до этого своего состояния не просто так. Вот как мы все начинаем понимать, когда на своей шкуре через что-то проходим.

* * *

Как же случилось, что я, видевшая себя чуть ли не гением, теперь вдруг застала себя превратившейся в хорошо одетого и помытого бомжа? Как случился этот переход? Незаметно, исподволь, маленький шаг за маленьким шагом вниз. В течение уже не одного года я, наблюдая очень внимательно за своей внутренней жизнью, вижу, как вместо того, чтобы развиваться и самосовершенствоваться, я – дегр а д ирую.

Я прикладываю нечеловеческие усилия, чтобы плыть вперед, а мощная стихийная сила относит меня назад. Разве против мощи океана, реально бороться человеку, пусть даже очень сильному? Уносит стихия, как щепку, и все титанические усилия человека, просто смешны…

Глава шестнадцатая

Июнь – август 1989 г.

Выплакавшись до опустошения, я выхожу на одной из остановок. Долго петляя и блуждая, наконец я выхожу на своей станции.

Помню ощущение, когда подошла к дому – волна успокоительного тепла. Мгновенный переход пульса от триллиона ударов в минуту к нормальному, спасенному, согревшемуся биению. Я увидела его теплую, родную фигуру, и жизнь затеплилась во мне.

Уверенным и равнодушным шагом я подошла и, презрительно окинув его взглядом, сказала:

– Чего нужно? Опять ты здесь!

– Малыш, ну хватит, а? – сказал Гарик, – пошли домой.

– Че-го-о-о?! – неестественно визгливо усмехнулась я.

– Домой?! Куда домой? Твой дом далеко от моего. Давай-ка, дорогой, дуй! Я спать хочу.

– Малыш, ну, хватит…

– Мне все понятно. Я не позволю тебе больше мучить меня! Тебе понятно?

Гарик засмеялся.

Бешеная ненависть к нему вздрогнула во мне.

– Ну, что ж, мне ехать домой?

Я смотрю на него.

– Ты можешь остаться, – тихо и очень серьезно говорю я, – только при одном условии.

Гарик хохочет еще громче, запрокидывая голову.

Этим зловещим хохотом он подписывает себе приговор.

– При каком же?

– При условии, что я изобью тебя. Ремнем, до крови. Я буду бить тебя, пока ты не упадешь в обморок. За всю ту боль, которую ты причинил мне… расплатись болью. Расплатишься, тогда можешь остаться.

Гарик смеется пуще прежнего. Этот смех делает меня непоколебимой в моем решении.

– Хорошо, – говорит он сквозь смех. – Пойдем, будешь меня бить.

– Нет, я тебя все равно выгоню, если ты меня обманешь, – говорю я, недоверчиво глядя на Гарика и, с трудом удерживая равновесие, следуя за ним в свой подъезд. – Ты хорошо понял условие? Я буду бить тебя ремнем! Ты понял? Я буду бить тебя, пока не слезет вся твоя шкура! Она у тебя то-о-лстая. Пока постель моя не утонет в твоей крови! Ты должен заплатить за все, сколько ты меня мучил. Гнида вонючая!

– Хорошо, хорошо, – говорит Гарик. Он уже не смеется. Пытается взять меня за руку, успокоить. Я отдергиваю руку.

– Нет, мой любимый! Не примазывайся. Условие – непоколебимо.

Мы входим в квартиру, прямой наводкой в спальню. И за холодную спальню – получи!

– Раздевайся, – говорю я, внимательно глядя на него. Действительно, Гарик начинает расстегивать рубашку.

Что-то обреченное появилось в его улыбке. Оставшись в одних джинсах, он ложится на постель, животом вниз, опустив голову лбом в подушку и скрестив руки за головой в защитной позе. На минуту при виде такой покорности в сердце моем пробуждается отчаянная нежность, любовь, жалость. Почти в ту же минуту, все это смывается недоверием.

На это все и рассчитано, думает, я не дойду до этого. А он тебя жалеет? Играет с тобой, как кот с мышью. Жалей его, продолжай этот обман!

С этими мыслями, волоча за собой заплетающиеся ноги, я подхожу к шкафу, снимаю с каких-то его брюк кожаный пояс…

– Да ты что, пряжкой! – говорит он, – пряжкой ведь и в казармах не били.

– А я буду. Не умрешь, вытерпишь… Хотела бы я поменяться с тобой местами: чтобы ты меня пряжкой бил, а я тебя могла мучить, как ты меня. Без ремня, без единого грубого слова, ласково. Ла-ско-во! У-ух, ты змея-я!

И с этими словами я с размаху, что есть силы, бью его по голой белой спине так, что в ту секунду, как черный ремень отрывается от его спины, на ней остается красная полоса, вспухающая на глазах.

Он вскакивает, как ужаленный и, задохнувшись на минутку, говорит:

– Да ты что! Ну, не бей же пряжкой!

Но я наношу второй, третий, четвертый удар, как во сне, и мне становится легче, легче, легче.

– Постой, постой! – шепчет он, ловя губами воздух, лицо его стало бледным, как моя постель. – Дай мне передышку, это очень больно, постой, дай мне собраться с силами…

Я на минуту останавливаюсь, но не потому, что слушаю, что он говорит, а как бы пораженная странностью его лица и голоса. Пожалуй, впервые в жизни я видела, как с этого лица сошло невозмутимое спокойствие и вечный контроль. Потом я замечаю, что я все еще стою, уже ничем не пораженная, а просто тупо глядя сквозь него. И стою, и стою… На какую-то минуту я отключаюсь, но, спустя недолгое время, снова чувствую способность двигаться. Пусть на последнем издыхании, я должна изувечить его! Я должна бить его, пока не упаду от усталости.

Красные полосы вспыхивают на его спине, вырисовывая самые разнообразные узоры. В некоторых местах уже взбухли волдыри. И по волдырям, разбрызгивая кровь!

– Подожди, п-жди… стонет он, лицо его теперь красное, как свекла. – Подожди! Дай передохнуть, стерва! Бей, бе-еей! Другого такого мудака ты не найдешь больше…

– Стерва?! Стерва?!!! Неужели я слышу от тебя грубое слово? Ага! Вот как меняется твое поведение, когда тебе больно! Когда ты наконец что-то чувствуешь!

Реагирует! Вот как ты, мой сильный, мой выдержанный, реагируешь, когда тебе больно! Ну-ка! Ну? Я хлещу его по светящейся алой спине, по рубцам, по волдырям, по крови. Брызги крови уже испачкали мою подушку. Он охает, корчится, что это с ним? Он никогда обычно не корчится! Притворяется! Наверняка преувеличивает свою боль, чтобы разжалобить меня. Не-е-ет, мой любимый. Тебя и убить мало! Убить мало, убить мало, убить мало…………….

Я размахиваюсь еще… но вдруг сгибаюсь к самому полу. Чувствую, что перестала, не могу дышать. Как в кошмарном сне, хочу закричать, а звук не идет. И вдруг, звук прорвало, и я увидела со стороны свое тело, которое уже давно потеряло связь со мной, корчащееся, бьющееся, ревущее. Гарик, вскочив, хватал меня за руки, а я уже даже не смотрела на все это со стороны. Меня, уже казалось, просто нигде не было.

Сквозь туман и огонь до меня все же доходили звуки его мягкого, пусть притворно, но ласкового голоса: «Тише, тише, мой ребеночек, родная моя, тихо! Я здесь… Я люблю тебя… тихо, тихо»… И хоть я смутно чувствовала, что уже сорвалась в пропасть, все же при звуках этого голоса я понимала, что в ближайшие, по крайней мере, часы – со мной ничего не случится.

* * *

Открыв глаза утром, прежде чем я увидела его в постели рядом с собой, я почувствовала, как эхо, во всем своем теле: он здесь, он здесь, он здесь….

Как будто он был мощный дубовый сук, на котором я, зацепившись, повисла, когда, сорвавшись в пропасть, летела вниз. Но ведь он такой нечуткий: скинет меня в любую минуту.

Пока он здесь – я защищена. Даже один день отсрочки этого надвигающегося на меня, чего-то ужасного, даже один час, даже каждая минута… как много они значат!

На балконе щебетали птицы. С улицы доносился шум машин. Мне странно было узнавать все ту же жизнь. Как будто я, не веря себе, от радости все-таки признавала: ничего не произошло! Город шумит, как обычно. Гарик здесь. Я – жива.

Голенький, тепленький, мягонький, мускусный, бородатый – он лежал рядом, и от его голых рук и волосатой груди тянуло нестерпимым блаженством и нестерпимой болью одновременно. Отчего снова эта нестерпимая боль? От преизбытка нежности к этой мускусной плешивой голове? От воспоминания кошмара вчерашней ночи? Осторожно, мягким движением, я приспустила одеяло с его плеч и с отвращением и ужасом увидела изуродованную ранами спину, всю в темно-лиловых подтеках, в красных, перламутровых рубцах. Он спал.

О, Господи! Первое, что я почувствовала при виде этой спины, еще прежде, чем успела подумать что-то, было сожаленье, что я не избила его так, чтобы живого места не осталось. А тут еще оставались целые магистрали неповрежденных участков. Была ли эта боль достаточным испытанием для него? Следовало ли его простить и принять опять из-за такой ерунды?

Прежде чем я смогла, поймав это молниеносно промелькнувшее ощущение, что-то ответить себе, так же молниеносно промелькнуло другое, совсем ясное ощущение, что все, что я перед собой вижу на его спине, нормальный человек сделать не мог.

Никогда прежде у меня не возникало сомнений в своей нормальности, какое появилось теперь, когда я лежала солнечным утром в постели, рядом с Гариком, который, почувствовав мое пробуждение, потянулся большими мягкими руками ко мне. Моя нагота таяла в его волосатости. Называть это можно как угодно: но только нормальный человек не мог бы сделать такого, как бы второй ни был не прав или виноват.

Впервые, почуяв запах ненормальности в своем собственном существе, с которым я не могла уже расстаться, которому не могла отомстить, которое не могла наказать и – самое ужасное, – которым я не могла управлять, хоть не теперь, но вот вчера, например, – я лежала, не двигаясь, и понимала, что все это заходит слишком уж далеко, что все очень серьезно, что надо бы срочно что-то предпринять.

Я мягко плавала в его сильных объятиях, в тепле его близости. Тончайшая, нежнейшая утренняя возня. Серые глаза, окруженные сетью морщин. В зрачках отражается солнце. Сейчас, по крайней мере, мне ничего не грозит.

«Это все на очень короткий срок, – как будто силился сказать мне какой то голос. – Надо, надо, обязательно надо что-то предпринять». – «Что же я могу предпринять? – бессильно отозвался другой голос, я перебирала в уме все возможные варианты. – Что же я могу предпринять?» – говорит тот же голос, не дождавшись ответа.

И я нырнула в мускусную густоту его бороды, в запах жизни, исходящий от его крепкого, скалоподобного тела.

Это были упоительные минуты… но над всем уже висело чувство какой-то неминуемой обреченности. Я пыталась не думать об этом. Это «что-то ужасное», если и должно было случиться, то, во всяком случае, не в ближайшие часы и, скорее всего, не сегодня. А может, и вовсе ничего не случится. Может быть, поможет Бог… все образуется?

* * *

Давай порассуждаем. Как учил Моисей? Проанализируем. Вариант первый: допустим, я действительно больна.

Допустим, что-то неладное с моей психикой. Тогда возникает вопрос: почему я двинулась? Что послужило причиной? Ведь ничего не происходит просто так. Почему???

Если верить тому же Моисею, то в 1982 году, когда я впервые пришла к нему, он сказал мне, что я абсолютно психически здоровый человек. Почему-то мне хочется верить Моисею: зачем было ему мне врать? Итак, еще в 1982 году, всего семь лет назад, я была еще нормальным человеком…

Я снова задумываюсь…

Была или не была??? Ты уже ходила к Моисею… это уже само по себе говорит о том, что, как минимум, предрасположенность к сдвигам уже была. Но он, Моисей, сказал: «Вы абсолютно психически здоровы. Вы не больны, просто вы гиперчувствительный человек».

И еще он научил меня, что все мои реакции – это лишь следствие какой-то причины, на которую я реагирую на уровне подсознания, а сознание объяснить, на что именно я реагирую, может далеко не всегда.

Возможно, что я, как «гиперчувствительный» человек, улавливаю какие-то сигналы, которые Гарик мне посылает, которые сознание мое не может уловить, а подсознание своими сверхчувствительными локаторами эти сигналы улавливает. Вот и выходит, что объективных причин для моего безумия, как будто бы нет, а на самом деле они есть, только уловить и объяснить их себе я не могу.

Может быть, изменяя мне, Гарик излучает некую энергию, которую я чувствую, но ни разу не поймав его, объяснить себе никак не могу?

Я задумываюсь снова.

Мне кажется, что Гарик не изменяет мне. Мне даже кажется, что я знаю, что он любит меня. Ведь, если бы не любил, то зачем я ему нужна? Что я – дочь его начальника? Или я миллионерша какая-нибудь? Зачем я ему? Зачем ему терпеть все эти мои причуды? Умом я все это понимаю, но есть нечто более тонкое и чувствительное, чем ум и логика. Моисей называл это «нечто» подсознанием. Подсознание во мне просто жарится на сковородке. Отчего? Почему? Объяснения, как ни ищу, на обозримом горизонте не вижу.

* * *

Сознание мое способно идти только чисто логически: оно подозревает нескольких скрытых врагов. Однако подозреваемый еще не есть обвиняемый. Подозреваемый первый: тайные сексуальные похождения Гарика. Подозреваемый второй: Гарик тайно любит свою бывшую жену, и его так заклинила нанесенная ею травма, что он не может уже раскрыться ни для какой другой женщины. Третий враг… С третьим врагом дело совсем не для простого сознания. Любой нормальный человек, послушав меня, содрогнется и скажет: сумасшедшая. А не сумасшедшая! Только все это очень трудно поймать за хвост.

Среди его старых рисунков очень много на одну и ту же тему: бородатые мужики истязают, избивают, пытают голых женщин. Он сам рассказывал, что еще в школе, на уроках, любил рисовать мужиков, насилующих и мучающих женщин. Случайность? Ничего не случайность. Видно, это доставляло ему особенное удовольствие. Она испытывает боль, а он от ее мучений – оргазм или что-то близкое к этому. Есть такие извращенцы. Даже, помню, был какой-то фильм на эту тему.

У нас все это не физически, а морально. Он мучает меня морально, и вполне может быть, это доставляет ему глубокое наслаждение. Простым глазом не различить, не увидеть, как именно или чем он меня мучает, ничего не видно, а я это только чувствую.

Гарик смеется надо мной. Он говорит: «Цукца цуствует, – это не почва. А реально ничего нет. Вот какие ты мне реально можешь выдвинуть упреки? Никаких. Ты меня поймала на измене? Нет. Откуда эта бешеная ревность? Это все твоя больная фантазия».

Я часто задумываюсь еще и над тем, что мою «больную фантазию» и «больную голову» он все-таки терпит не зря. Я понимаю и сама, что все, что происходит, это уж слишком… и терпит он это все, увы, не потому, что, несчастный, так сильно меня любит, а потому что в глубине души, понимает, что виноват в этом сам. Знает собака, чье мясо съела.

Размышляешь, размышляешь… так размышлять можно сколько угодно, а ведь реального ответа я не знаю.

Мне иногда кажется, что он скрытый садист. Все эти его рассказы о деликатесах в виде живой обезьяны, которую подают на стол связанной, и вскрывают ей череп, то, какое наслаждение ему приносит моя реакция на подобные рассказы, все эти фильмы, которые он, возможно, специально выбирает так, чтобы меня ранить… С виду посмотришь: я садистка, порю его ремнем. А я только одна и знаю, что садист он, и до маразма доводит меня – он!

Только объяснить этого я никому не смогу. Даже себе не могу. Я и сама сомневаюсь. Надо признать, что если он и садист, то на редкость утонченный и изощренный садист. Такого не поймаешь.

В Нальчике у меня была в детстве подружка Томка. Когда мы с ней играли, если я не уступала Томке игрушки, которые она хотела, она ухитрялась так незаметненько, но пребольненько ущипнуть меня, что никто не успевал увидеть. Я же с детства была прямая и простая в своих реакциях. На ее тихое щипанье я отвечала, громко нападая на нее с кулаками. Всегда выглядело, что я нападаю на бедную, ни в чем не повинную Томку, и наказывали в конечном итоге меня, т. к. все видели, как я нападала, но никому не удавалось заметить, на что реагировала я, нападая.

С Гариком все гораздо тоньше и неуловимей. Здесь я сама не знаю, на что я реагирую. Я только чувствую… Недавно, когда были в музее, я стала у одной скульптуры и по той степени эмоциональной реакции, которая нагрелась в воздухе, опять же отчетливо почувствовала: это про нас.

Скульптура какого-то не очень известного скульптора начала века: большой тигр с мощной мускулатурой схватил в зубы молодую хрупкую лань. С какой силой, с какой мощью и наслаждением впился он в ее горло своей хищной челюстью! Это я и Гарик. Я почувствовала это по степени «горячо-холодно». И потом, раз кто-то создал такую скульптуру, значит, тема эта все-таки имеет место быть.

Самое интересное, что, когда я перевела взгляд со скульптуры, так больно поразившей меня, на Гарика, я увидела на его лице ту особенную лукаво-самодовольную улыбку, которую я вижу у него всегда, когда он чувствует себя виноватым, а его застукали. Эта дерзкая лукавая улыбка – в некотором смысле его самозащита.

Есть еще одна деталь: я для Гарика превосходная жертва. Не каждая женщина позволит тигру-Гарику впиться хищной пастью в свою тонкую шею. Ведь речь идет о моральном и очень утонченном истязании. Чисто внешне Гарик самый галантный, вежливый и мягкий человек. Он ничего не делает такого, за что можно было бы его упрекнуть. Нужно быть тонкокожей, как я, для того чтобы так остро реагировать на столь «неуловимые» маяки, которые он, сознательно или неосознанно, но все же посылает. Я уверена, посылает! Не может быть столько боли просто так, без причины! Должна быть причина!

* * *

Давай рассмотрим и другой вариант. Возможно, никаких маяков и сигналов Гарик тебе не посылает, а просто ты сама двинулась мозгами. Валишь все с больной головы на здоровую.

Что ж, может быть и такое.

Себя трудно судить объективно. Какой дурдомовец считает себя дурдомовцем?

Как, почему, на какой почве я стала настоящей пациенткой дурдома? Ведь если возникла болезнь, значит, что-то послужило причиной.

Какая причина?

Прежде чем я даже успеваю сформулировать и четко поставить себе этот вопрос, первое, что мгновенно приходит мне в голову, это – наш переезд в Нью-Йорк. Эмиграция.

Это первый импульс, но тут же логическое мышление осаждает и усмиряет ликующую догадку: «Полноте, матушка! В эмиграцию приехало около миллиона человек! Все живут, и никто не тронулся».

Не тронулся? Или ты о них просто не знаешь?

Отчего, отчего, отчего у меня съехала крыша???!

Здесь же другой ответ перехватывает поток моих мыслей: «Если ты сама размышляешь и анализируешь, по какой причине у тебя съехала крыша, то, наверно, она у тебя, все-таки не настолько съехала, чтобы сильно волноваться об этом. Люди, у которых крыша по-настоящему съехала, этого не видят и не осознают».

Я снова вспоминаю все события последнего времени, даже последних лет – явно что-то нездоровое. Так что же это? Крыша съехала или гиперчувствительное подсознание улавливает сигналы?

Я, как слепой кот, которого посадили в roller-coaster,[100] суть которого состоит в том, что он сначала взмывает круто вверх – так, что мозги взлетают, – а затем резко и круто падает вниз – так, что от сидящего остается мокрое место, так страшно. Словом, все строится на острых ощущениях – все чувствую, но ничего не понимаю!

* * *

Анна Каренина тоже параноид? Был ли у нее реальный повод так ревновать Вронского? Мы повода не видим.

Толстой его не показывает. И Анна не видела… Почему она сдвинулась? Что общего в ее истории и в моей? Она тоже, как я, Любви уделяла все свои внутренние силы, а Вронский, как Гарик меня, корил ее, что хватит уже о любви, сколько можно, что, кроме любви, ее ничего не интересует.

* * *

Жизнь наша пошла по-прежнему. Я поднималась с постели по утрам как будто здоровая, как будто любимая. Снова я чувствовала себя как будто вполне нормальной. Снова чувствовала у себя под ногами твердую почву. Снова писала. О последней ссоре, а главное – о ее причине, которая, несмотря на страшное доказательство любви, осталась по-прежнему неразрешенной, я старалась не думать. Я чувствовала слишком большое внутреннее истощение, чтобы к этому возвращаться. И не возвращалась.

Но вот прошла неделя. Все шло по-прежнему, но что-то, что должно было наступить, не наступало. Тревога, помимо моей воли, стала расти. Она делалась заметней и гуще с каждым наступавшим днем.

Наступила следующая неделя. По утрам он уезжал на работу. Вечерами, встречая его с работы, я молча избегала его взгляда, я уходила от разговора, отворачивалась от ласки. Он не спрашивал, почему я угрюма. Он не замечал моих состояний. Или делал вид, что не замечал.

Вот наступил еще один день. Уехал на работу, как ни в чем не бывало. Неужели он забыл? Не мог он забыть. Был слишком серьезный скандал, чтоб забыть. Но почему же он молчит? Чего он ждет?

Вечером потащил меня в кино, и мое внимание отвлеклось дурацким фильмом. Тревога отошла с центрального на задний план. Но, как только фильм кончился и мы вернулись домой, она снова черной чернильной кляксой растеклась по центральной странице моего сознания.

Вот прошла еще одна неделя.

Это было в воскресенье. Уже бог весть, сколько времени мы жили без грамма ласки. Я все время дулась, а ему только того и надо, чтоб была причина от меня отдохнуть. Я проснулась утром и увидела его давно одетым, работающим над своей скульптурой, и чувство ненависти переполнило меня! Я лежала, сдерживая в себе ненависть. Мне хотелось встать и отчетливо сказать ему:

– Убирайся! Убирайся вон!

Я сдерживала себя. Как-никак, прошло всего только три недели. «Надо подождать, ты очень нетерпелива», – говорил мне трезвый рассудок.

К моему удивлению, я почувствовала, как моя шея намокла от слез. Мне необходимо было шмыгнуть носом, но я почти не дышала. Я слышала позади себя его возню. Однако не жди, не обольщайся, он к тебе не подойдет.

– Любимая моя, – наконец, через тысячелетия, обращается ко мне мягкий, низкий голос, и большие мягкие руки обхватывают меня сзади, погружая в тепло. – Чего ты нарядилась в эти майки? Ты же знаешь, я люблю тебя голенькой.

Я, буркнув что-то невнятное, продолжаю лежать, как лежала. Садист! Зачем ему, чтоб я была голенькой?!

Обхватив мои плечи руками, он, мягко нажимая, силой поворачивает меня к себе, но прежде чем успевает увидеть мое заплаканное лицо, я изо всех сил наотмашь бью его обеими руками по голове, по щекам, по шее, по обороняющимся рукам. И останавливаюсь, задыхаясь.

– Ты что? – говорит он, с недоумением глядя на меня.

– Что с тобой? Ты опять?

– Ничего! Пошел вон! Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни. Я ненавижу тебя. Вон!

Он отходит от меня с совершенно растерянным видом, подходит к окну.

– Опять? – говорит он вполголоса.

– Опять! Опять! Опять! Вон! Вон отсюда! – выпаливаю я, прыгая с постели на него и изо всех сил стараясь растрясти его скалообразное невозмутимое тело.

Несмотря на все усилия, мне не удается даже слегка пошевелить его. Он проворно и легко обхватывает меня и через секунду я намертво сжата в его ненавистных железных руках. Как я ненавижу теперь его силу!

– Отпусти меня! Отпусти меня! – с шипением говорю я, ударяя его молниями из своих глаз.

– Успокойся… Ус-по-кой-ся! – цедит он, стиснув зубы. Вдруг, я вижу, как в лицо ему летит огромный, злостный плевок и остается разбрызганным на его ресницах, носу, щеках, губах. С минуту он стоит не двигаясь, и я чувствую, как сердце мое летит в пропасть: боже мой, что я наделала!

Затем он отпускает меня (я остаюсь стоять на месте), подходит к креслу, вытягивает из кучи вещей, сваленных на нем, какую-то рубашку, вытирает лицо. Минуты бегут. Быстро-быстро бежит сердце. Молчит.

– Я уже вижу, что ты неисправима. Мне бы следовало забыть тебя, – наконец говорит он.

Я перевожу дыхание.

– Уходи, – говорю я тихо и отчетливо.

– Ты знаешь? – с внезапным взмахом в голосе говорит он. – Если я уйду, это будет уже навсегда. Я устал! Уходи! Приходи!

– Я хочу, чтобы ты ушел навсегда, – тихо и отчетливо говорю я.

Он смотрит на меня, словно старается понять, не шучу ли я.

– Не уйду! Завтра уйду. Мне неохота сейчас.

– Нет, ты уйдешь именно сейчас. Сейчас!

– Но, что же случилось?! Что сейчас?! – взмолившимся голосом говорит он. (Ах, неужели тебя наконец заинтересовало, что случилось!) – Ведь все было хорошо. Наш последний скандал еще не стерся из памяти, а ты уже опять?

– Разуме-е-ется, мы же все проблемы так хорошо разрешили тогда! Ты позволил нанести себе две царапины и теперь можешь обманывать меня всю оставшуюся жизнь!

– В чем я обманываю тебя?! Тебя беспокоит, что мы все еще не женаты? Но ведь я сказал тебе, пожалуйста, я женюсь на тебе. Хочешь, пойдем распишемся.

Нет, вы только обратите внимание на построение фраз: пожалуйста, тебе нужна моя услуга, мое одолжение? Я окажу тебе эту услугу, пожалуйста, я женюсь на тебе. Если ты хочешь, я ради тебя с тобой распишусь. Если ты хочешь.

Но проедем это. Вслух я сказала:

– Я тебе тоже что-то сказала тогда!

– Что? Чтобы я предложил тебе это не во время ссоры?

– Сам. И не во время ссоры.

– Да нормальных состояний у нас не бывает. Ты не даешь мне опомниться. Я не успеваю очнуться от одного бешенства, ты ввергаешь меня уже в другое. Я хочу по-ко-я… Покоя, любимая моя! Ты не даешь мне его!

– Гарик, поди вон.

– Хорошо, я уйду, – процедил он с притворной злостью (можно подумать, ему не наплевать), – только это уже будет навсегда.

– Хорошо, хорошо.

– Собирай мои вещи!

Я постояла минуту, как бы собираясь с духом. Двинулась к шкафу. Его вещей было немного: несколько рубашек (он постоянно ездил домой, увозил грязные рубашки, привозил чистые, так что в доме было около двух-трех его рубашек, которые он привез на ближайшие дни), было несколько книг, которые он привез, чтобы читать после работы, были две его неоконченные скульптуры, над которыми он попеременно работал. Вот и все. Все, что нас связывало.

Я запихала все это в целлофановые пакеты и бросила у двери.

– Все. Ты можешь идти, – я задыхалась, прислонилась к стене.

– Малыш…

– Иди, иди! Не говори ничего!

– …Малыш…

– Иди, я сказала! – вдруг заорала я так, что сама испугалась собственного голоса.

– Ты уверена? – резко спросил он. (Сколько ненависти в этом лице! Да как же я раньше не видела: конечно, он не любит меня! Вот он – настоящий.)

– Да, я уверена!

– Навсегда?

– Навсегда.

– Ну и черт с тобою! Все – так все. Надоело!

Он надел пиджак, посмотрелся в зеркало. Решил, что недостаточно красив. Причесался. Конечно, главное – не забыть причесаться. Приче-е-е-сывайся…

Я внутренне сжалась, как перед последним, окончательным ударом, когда он подошел к двери. Но это было еще не все.

– Ты подумала? – повернулся он ко мне опять.

– Да, я подумала, – сказала я, закатив глаза, изнывая от медленности происходящего. Это было невыносимо уже.

– Ну хорошо. Как хочешь. Помоги мне вынести все это, – сказал он. – Нет, подожди, – остановил он меня.

Я остановилась и увидела свои руки вокруг его неоконченной скульптуры.

– Ты возьми пакеты, а это – я сам.

Внешне все было по-прежнему. Я машинально кивнула. Если пропасть до сих пор была под сомнением, то теперь она открылась с такой неминуемой ясностью, что все существо мое ослепло от пронзительного света этой ясности. Теперь исчезла последняя, самая маленькая частица надежды. Ужасная истина была обнажена, как нерв больного зуба.

Не любит! -ит! -ит! -ит! -ит! -ит! -ит! -ит!

Несмотря на всю ясность того, что я видела, что-то во мне не верило этой ясности. Мне все казалось, что даже то, что я видела так ясно, – в этом моем состоянии – не может быть правдой, что это просто не может быть так, как я это вижу теперь…

Он между тем старательно, стараясь не задевать детали, упаковывал свои скульптуры в бумагу. Обернув и перевязав одну, он принялся за вторую. Трезво, спокойно, бережно, он заворачивал свои скульптуры, как будто ему и дела не было до того, что происходило, как будто единственное, что волновало его, – это сохранность скульптур.

Мы спустились вниз. Я приволокла пакеты с его рубашками и книгами и, бросив их в багажник, направилась к подъезду. Как злые собаки, вырвавшие друг у друга по клоку волос, мы расставались, не прощаясь, не глядя друг на друга.

У дверей подъезда я не выдержала, оглянулась, с болью созерцая тепло его следов на асфальте.

Дверца машины была еще открыта, и луч солнца играл на ее стекле. В глубине, на сиденье, виднелась бережно уложенная работа. Он стоял, склонившись над открытым багажником, всецело поглощенный укладыванием второй скульптуры. Он не смотрел сюда. Как обычно. Он никогда не смотрел в мою сторону.

Я летела к холодильнику, как подавившийся костью бежит за водой. Еще минута, и наступит конец! Но вот добежала. Дрожащими руками схватила бутылку. Булькая, полилась в стакан прозрачная ненавистная жидкость. Отмерив себе вдвое больше обычного, я выпила все залпом, и в следующую минуту поняла, что пропала безвозвратно, что водка мне уже не поможет.

Необходимы были более серьезные меры спасенья. А нужно ли оно вообще – спасенье? Снова во мне были две меня: одна – безумная, властная, доминирующая, любой ценой жаждущая избавления от боли; другая – в отдаленье, вытолкнутая первой, но трезвая, осознающая, что первая сейчас в припадке может совершить непоправимое, роковое, понимающая, что другой жизни не будет, лихорадочно ищущая меры, как утихомирить и обуздать безумную.

Столкновение этих двух отбросило мое тело к телефону. Меня колотило так, что приходилось несколько раз набирать уже хорошо известный мне телефон «скорой помощи». По многократному опыту предыдущих ссор я уже хорошо понимала – лучше сразу, подобру-поздорову, отдаться в надежные руки медперсонала, чем все равно рано или поздно позвонить ему или, потеряв контроль над собой, натворить что-нибудь ужасное.

Я что-то говорила. Голос что-то отвечал, что-то спрашивал. Я что-то отвечала. В продолжение всего этого времени я с неумолимой скоростью летела в пропасть.

Повесив трубку и поняв, что рядом со мной все еще никого нет, я вдруг вспомнила о маме. Это был единственный человек, способный прилететь быстрее «скорой помощи». Но позвать ее сейчас было все равно, что убить ее. Однако не позвать ее сейчас было гораздо опасней.

Телефон не отвечал.

Значит, так суждено. Случайностей не бывает. Я повесила трубку, но тут же снова сняла ее и стала набирать еще какие-то телефоны. Мне страшно было повесить трубку, как будто после этого ждала меня страшная, неумолимая бездна, над которой на лету повисла я, зацепившись за волосок телефона.

Какие-то голоса, записанные на пленку, говорили мне, что их сейчас нет дома, но если я оставлю свое имя и номер телефона, они обязательно перезвонят. Какие-то голоса просто отвечали: «Алле!» – и я понимала, что все это уже бесполезно. Бросив трубку, я встала и, чувствуя, как все предметы в комнате дребезжат и шатаются, как во время землетрясения (не то эффект водки, не то состояние души), как все кружится, страшно, адски, увлекая меня во что-то холодное и ужасное, откуда назад уже возврата нет, я, все еще двигаясь по какому-то необъяснимому инстинкту, выскочила в коридор. Лифт стоял здесь же, на шестом этаже. Я спустилась вниз и выбежала на улицу.

Вобрав в себя пустоту того места, где еще несколько минут назад стояла его машина, я полетела вперед по улице. Светило солнце. В воздухе было легко, как в сновидениях! При виде пустого паркинга я снова отчетливо увидела его спокойную, равнодушную голову, склоненную над своей скульптурой, и еще раз окончательно поняла, что надежды нет, что все кончено. По залитой солнцем дороге неслись с деловитой скоростью нескончаемые автомобили: в одну и в другую сторону, мимо друг друга. Солнце, чудесный воздух, наводящая ужас каша моего отмучившегося тела, разорванная одежда, вываленные кишки, мухи, Гарик, пробирающийся через неправдоподобно освещенную солнцем толпу… плачущая, безутешная мама… мама… мама…

Вдруг, я повернулась и с еще большей скоростью побежала назад в дом, не доверяя себе, желая спрятаться поскорей от ужасного импульса.

У входа в подъезд кто-то остановил меня, преградив мне дорогу.

Я подняла глаза и увидела двух полицейских.[101]

Они что-то спросили меня; наверное, о том, не я ли вызывала «скорую помощь». Я сказала, что я.

– Проведите нас в свою квартиру, – хозяйски официальным тоном сказал один из них.

На шестом этаже я увидела, что двери своей квартиры я оставила незапертыми, а ключи оставила внутри.

Я смутно чувствовала, что не представляю сейчас привлекательного зрелища. Я была отвратительна сама себе, пьяная, как свинья, злая, как осенняя муха.

Полицейский о чем-то спросил меня: по-видимому, он хотел заставить меня говорить. Я сказала, что у меня нет сил о чем-либо говорить и что, если они не желают оказывать мне помощь, они могут идти.

– Ах, так! – сказал полицейский и встал. И они оба вышли, хлопнув дверью.

В первую минуту я было не поверила, что они ушли. Как-никак, это были официальные работники «скорой помощи».

Я постояла с минуту, прежде чем осознала, что они действительно ушли. Затем… я уже знала, что делать. Медленно, спокойно подошла к холодильнику и выпила еще более приличную дозу, чем прежде. Без этого я не могла решиться на что-либо радикальное.

После этой дозы я почувствовала, как мир тонет, как свет меркнет, и уже возвращалась в саму себя обрывками: минутами я и мир присутствуем, минутами ничего нет. Помню еще обрывками путь из кухни в спальню, через зал. Помню обрывки гигантских стен в зале. Помню манящую мягкую белизну воздуха, влекущего из окна шестого этажа. Помню, что, несмотря на все это, о Господи, несмотря ни на что, я все-таки помнила, что жизни больше не будет и что я сейчас в невменяемом состоянии. Помню невольное примериванье глазом, сможет или не сможет тело беспрепятственно упасть через извилины пожарной лестницы. Помню бурую, пеструю смесь, хлынувшую на белую занавеску, помню запах и пудру пыли, переходящей с досок пола ко мне на лицо, помню страшные судороги, боль, которая, наверно, бывает в агонии…

* * *

…Я очнулась от ощущения нестерпимой боли.

Первое, что я почувствовала, очнувшись, была все та же невыносимая, прожигающая боль. Во рту у меня пересохло, и в висках стучало так, как будто отряды военных били меня сапогами по голове. Я с трудом приподняла голову, чтобы увидеть, где я. Я лежала в постели. Это была моя комната. Я была укрыта одеялом. Рядом в кресле сидел Гарик. Взрыв боли прожег меня с новой силой при виде его. Внутри меня болело так, как будто меня жгли там раскаленными ножами. Мне хотелось кричать, я заметалась на постели.

Гарик встал, положил книгу и подошел ко мне.

– Что ты, малыш?

Я отвернулась. Ох, как больно было мне видеть это лицо, эти глаза, еще так недавно заключавшие для меня жизнь.

– Дай воды, – попросила я.

Я услышала за спиной звуки его спокойных мягких шагов, шум воды в ванной.

Лицо мое, казалось, было стянуто, как кожа на барабане, все внутри горело, как будто избитое, в волдырях. Снаружи и изнутри мне хотелось холодной воды.

– Что ты делаешь! – закричал он, когда я вылила себе на голову недопитую воду.

– Почему ты здесь? – я опустилась на подушку и закрыла глаза.

– Почему я здесь? Потому что ты меня позвала. Так упилась, что ничего не помнишь?

– Я… тебя позвала?..

– Да, звонила всем моим друзьям и, узнав, что меня там нет, вешала трубку, не прощаясь и не отвечая на вопросы. Мило с твоей стороны так меня позорить перед моими друзьями. Меня Надюшка нашла у Толика, сказала, что ты звонишь всем, разыскиваешь меня.

– Что ты делал у Толика?

– Что делал… что делал… Он переезжает сегодня. Он позвал меня помочь. Ты же не думаешь о том, что мне тоже развеяться иногда надо! – добавил он, как бы оправдываясь.

– Послушай, можно я тебя изобью?

– Нет.

– Я прощу тебе все, если ты позволишь мне до потери сознания избить тебя. Если нет, ты уйдешь, как только мне чуть полегчает. Сейчас я просто не в состоянии тебя выгнать.

– Нет, дорогая моя. Нет. Ты не будешь больше бить меня. Никогда. Это абсурд. Я не желаю больше жить в этом абсурде.

– Значит… ты отказываешься?

– Любимая моя, прекрати это, у тебя нет резона так себя убивать. Я люблю тебя! И если ты меня не прогонишь, я никогда не уйду от тебя, когда же ты наконец поймешь это?

Я снова отвернулась и прекратила разговор. Что толку было говорить? Все было и так ясно. Вот только я чуть-чуть поправлюсь, – все. Это конец.

Он вышел. Вернулся с бутербродами.

– Съешь, пожалуйста, что-нибудь.

Я лежала не двигаясь. Меня тошнило от запаха съестного. Я попросила убрать их подальше от моего носа.

Он отошел к столу и стал есть сам. В тишине слышно было, как он жевал.

Глава семнадцатая

Август – сентябрь 1989 г.

Зловеще мигающий свет и сирена «неотложки» прямо у нашего подъезда на Кингсхайвей. Обычно такие амбюлансы[102] приезжают за пожилыми, попавшими в автокатастрофу, переживающими инфаркт или инсульт. Самоубийцы – явление крайне редкое, во всяком случае, в Бруклине. Самоубийцы, умоляющие спасти от навязчиво преследующего самоубийства, пожалуй, совсем невиданное явление.

Соседи собрались вокруг «неотложки», интересуются, кому это стало плохо, кто умирает. Внутри, на носилках лежит молодая, а вовсе не старушка или старичок, у молодой не инфаркт и не инсульт, и она не после катастрофы, однако, бог весть вследствие какой болезни, она на волоске от смерти. Справа и слева стоят люди, оказывая медицинскую помощь. На носу у больной, черт знает зачем, кислородная маска. Сестра, сидя на стульчике здесь же, записывает информацию. Минуты уходят. Жизнь человека висит на волоске. Доктор висит на связи с госпиталем, ему дают инструкции, а он их выполняет.

Летний день. Конец августа.

Только что прошел сильный дождь, и в природе стало свежо и тихо. Примерно около четырех часов дня. Вот и все: никогда не думала, что такой короткой будет жизнь. Полной мучений. Стоило ли приходить в этот мир? Как удивительно спокойно я воспринимаю: сегодня – последний день моей жизни. Вот эти улицы, эта зелень, эти лица людей, эта беспрерывно куда-то несущаяся жизнь вокруг… жаль ли мне хоть чего-либо? Я трезва, совершенно трезва. В прямом и переносном смысле этого слова. Я не верю в поступки, совершенные под воздействием водки или наркотиков, под влиянием какого-то аффекта или в невменяемом состоянии. Все это я пережила, и неоднократно, и нашла в себе силы не совершить никаких глупостей под воздействием минутного сумасшествия. Сейчас другое. Сейчас – спокойное, трезвое, окончательное созревание: нет смысла более жить.

Не могу, не хочу больше мучиться.

Зачем в конце концов так бороться и цепляться за эту жизнь, если она – это одни сплошные мучения, если, несмотря на нечеловеческие усилия, на многолетние старания, ничего невозможно изменить и исправить. Оступившись невзначай, я покатилась вниз с обрыва, билась о камни, царапалась о кочки, впивалась ногтями в землю, испытала весь спектр острых ощущений: страха, ужаса, боли, испепеляющего желания выжить, выкарабкаться… Этому процессу борьбы уже много, мно-о-о-го лет. Больше карабкаться и биться у меня нет сил.

Я устала. Не могу больше бороться. Главное – осознала бесполезность борьбы. Я готова разжать пальцы и уступить. Я готова умереть. Трезво. Осознанно. Выстраданно.

– Год вашего рождения? – спрашивает сестра, записывая.

– Тысяча девятьсот шестьдесят пятый – улыбаюсь я.

Мне смешно и грустно, что даже в такие минуты, они не забывают выполнять все по правилам, со всей своей бюрократичностью.

– Кем вы работаете?

– Никем, – отвечаю я, сотый раз, по кругу, пожалуй, уже сто первому представителю из тех, кто помогает таким, как я, – оступившимся. Что я могу ей объяснить? Я устала объяснять. Не буду больше объяснять. – Никем.

– Вы студентка?

– Нет, я не студентка. Тунеядка, тунеядка, я знаю. Можете не наводить меня на этот вывод своими вопросами. Я сама знаю.

Сестра смотрит на меня немного растерянно.

– Я не считаю, что вы тунеядка. Просто, мне кажется, что если бы у вас была какая-то своя жизнь, то вы бы не цеплялись так за мужчину.

– Ага. Знаю.

– Что вы знаете?

– Знаю, что вам всем так кажется. А вот, представьте, мне кажется по-другому. Я урод! Недоделок! Больная на голову! Вылечите меня! Вылечите меня! Я не могу жить без мужчины! Я не хочу жить без мужчины! Мне ничего не надо, кроме любви! Можете вылечить меня от этого?

– У вас есть родные и близкие?

– Есть.

– Где они сейчас?

В этот момент медсестру прерывает другой медработник и говорит, вот пришел он, мы можем ехать. В «амбюланс», еле-еле передвигая ноги, вскарабкивается по лестнице с помощью других какой-то седой горбатый старик, и тут же двери захлопываются, и машина, оглушая всех сиреной, трогается и едет. Возможно, в госпиталь.

– Доченька! Любимая моя! Что ты с собой делаешь! Что с тобой? – говорит старик на чистом русском языке, до боли знакомым голосом и, приподняв слегка голову, я узнаю своего папу.

– Папа?

Последний раз, когда я видела отца, он был, как мне казалось, не таким старым. Меня поразило так, вдруг, что ведь папка мой, оказывается, совсем старик. Неужели это он за несколько дней так постарел?! Или это я прежде не заметила? Он постарел, а я не заметила??? Не могу поверить своим глазам – совсем старик!

При виде папы я, совершенно не понимая почему, начинаю плакать. Даже несмотря на уколы, которыми меня одурманили. Я прощаю папе все: он же искренне любил меня. Он действительно хотел, как лучше, а вышло наоборот. Так бывает. Он не виноват. Потеряв любимую старшую дочь, он сам окажется жертвой. Разве он мог этого хотеть? Жизнь так распорядилась.

– Как ты здесь оказался? Зачем ты пришел?

– Доченька! – говорит папа, и впервые за всю свою жизнь я вижу, как плечи его трясутся и он плачет.

Папа не может какое-то время говорить. Даже в день нашего приезда в Америку, в самый заветный день его жизни он не плакал. Я думала, папа не умеет плакать.

– Доченька, не убивай нас! Подумай о своих стариках. Подумай о Сашеньке. Тебе же еще даже нет двадцати пяти лет!

– Ну и что? – равнодушно спрашиваю я, лежа на носилках.

– Да если бы мне сейчас было – двадцать четыре или даже двадцать пять лет!!! Я бы мир перевернул! Я бы всю Америку наизнанку вывернул, а потом вниз головой опрокинул! Тебе же еще нет и двадцати пяти!!! Опомнись, девочка моя!

– Легко тебе говорить. Ты попробуй один камень в фундаменте Америки на миллиметр сдвинь. Думаешь, если двадцать пять лет, то все сможешь? Было время, и тебе было двадцать пять, что же ты Советский Союз вниз головой не опрокинул?

– Все образуется. Я обещаю тебе. Я сделаю все, что ты хочешь. Если хочешь… Ну хочешь, мы все вернемся в Советский Союз?!

– А не поздно, папа?

– Не поздно. Совсем не поздно. Твоя жизнь только начинается. Что мне, старику? Я же все это для вас затеял. Я хотел, чтобы вам было хорошо…

– Я знаю.

– Поехали домой. Не нужен тебе госпиталь. Давай подпишем бумаги. Они тебя здесь по настоящему свихнутой сделают. Ты будешь в порядке. Правда?

– Я не могу больше мучиться, – устало говорю я. – Я дошла до ручки. Больше не могу. Я не могу приспособиться к этому миру. Этот госпиталь – моя последняя попытка. Если они мне не помогут, я хочу прекратить свою жизнь. Не могу больше мучиться.

– Доченька! Лишить себя жизни в двадцать четыре года!!! Из-за какого-то Гарика?! Опомнись! У тебя еще двадцать таких, как он, будет!

– Нет, папа. Нет. Никого у меня не будет. Гарик – был мой последний шанс. Такой, как Гарик, – в Америке один. Я не смогла адаптироваться в этой стране. Я не смогу здесь встретить никого другого. Я не смогла здесь найти применения себе, не нашла своего места. У меня ничего нет: ни работы, ни творчества, ни друзей, ни-че-го! Гарик был последним шансом, и даже это – не получилось. Я ни на что не гожусь. Никому не нужна. Для чего мне жить, если это никому и ни для чего не нужно? Я признаю свое поражение, готова покинуть поле битвы.

– Ты нужна нам! – взмолился папа, подскакивая на месте. – Мы уедем обратно. Обещаю тебе. Там у тебя все получится. Ты поступишь во ВГИК, как ты мечтала.

– Во ВГИК… – я улыбаюсь. – На то, чтобы уехать обратно, представь, нужны силы: внутренние и физические. Я этого не учла, когда до посинения боролась здесь. Теперь уже и назад ехать сил нет. Я полностью израсходовала все резервы, которые во мне были, – вяло говорю я, с трудом ворочая языком. – У меня нет больше сил. Ни на что! Даже говорить с тобой сейчас я заставляю себя из последних сил. Не потому, что не хочу. Нет сил.

– Доченька!

– Раз вы все сбежали оттуда, наверно, там были свои прелести. Я не готова к новым испытаниям. Я, пожалуй, готова сдаться.

– Нет!

– Каждый день, каждый час жизни – это мучение. Я готова на все, я готова даже умереть, чтобы только избавиться от постоянного, беспрерывного мучения. Я устала… Я ничего больше не хочу…

– Последнюю попытку, любимая моя! Потерпи еще немного. В Союзе будет все по-другому. Попробуй еще Союз. Кто его знает, может Бог тебя спасет! Я сделаю все, что ты скажешь. Мы можем все вернуться с тобой. Ради тебя. Мы все готовы вернуться, честное слово! Последнюю попытку. Это же другое. Союз ты еще не пробовала. Любимая моя, доченька… Последнюю попытку. В Союзе будет по-другому….

– Ты же говорил, что Союз дерьмо! Что же пытаться?

– Ну, если ставить вопрос: твоя смерть или возвращение в Союз, тогда Союз спасет. Попробуй. Умереть и потом будет не поздно.

* * *

В госпитале то один доктор приходит, то другой, то одна сестра приходит, то другая. Подпишите эту бумагу, подпишите ту. Зачем я сама все это затеяла: зачем позвонила? Иду по улице: непреодолимо тянет закончить мучение – жить. Столько машин едет, выбирай любую. Это один миг. Надо набраться смелости… и все прервется. Конец мучениям. Каждую машину примеряю глазом и духом, а не могу. Вхожу в подъезд: на каждом пролете лестничной клетки, помимо своей воли, соображаю – если спрыгнуть с этого этажа, достаточно ли высоко, чтобы смерть наступила, или будет лишь продолжение боли, разбитые кости, инвалидная коляска? А что, если вот с этого этажа? Так на каждом этаже. Вхожу в квартиру: навязчиво – а что если выпить весь флакон с таблетками снотворных или тайленола.[103] Если выпить весь флакон, любые таблетки годятся. Может так, а может, и не так. Можно закончить с сильным отравлением, а потом остаться жить калекой. Можно еще газ пустить на кухне, но могут примчаться на запах соседи…

Словом, варианты бесчисленны… они навязчиво меня преследуют… У меня остается выбор: или выбрать наконец что-то, или позвонить в «скорую», чтобы меня от этого излечили. Кто знает, насколько сильна современная медицина? Тем более, в самом-самом из городов – в Нью-Йорке.

И вот уже через полчаса я жалею, что позвонила. Мало, что они меня, совершенно физически здоровую, на носилки насильно уложили, мало прилепили к носу кислородную маску, как умирающей от инфаркта, отца, бог знает, зачем приволокли, а теперь продолжают мучить допросами.

Я понимаю, что медицина мне, скорее всего, не поможет. Здесь не болезнь. Здесь другое. Что лечить? Ведь я не больна. Но я медлю, медлю с окончанием жизни. Я вяло хватаюсь за последние прутики и соломинки: а вдруг все-таки спасут. Я знаю, что я приехала, нужно выходить. Но, Боже мой, как же нелегко это, такое простое сделать.

* * *

– Я уезжаю в Союз, Гарик.

Гарик смотрит на меня, он понимает, что это серьезно.

– Попробую построить свою жизнь там, – продолжаю я. – Если у меня там получится, я увезу своих. Нет смысла сразу всех тянуть, а вдруг Союз действительно – моя иллюзия. Сейчас это все легко стало. Поеду пока я одна.

– А если не получится? – спрашивает он, и я понимаю, что Гарик останавливать меня не будет, принимает мой отъезд.

Понимание это очень тяжело для меня, но я держу себя в руках. Мучиться мне осталось совсем недолго. Поэтому я терплю относительно спокойно.

– Единственное, что меня все это время держало здесь, – это ты. Теперь, когда я вижу, с тобой ничего не получается, я наконец могу уехать.

– Уезжай… – говорит Гарик (лицо его бледно). – Да поможет тебе Бог.

Я начинаю плакать, не могу сдержаться. Настоящий невротик.

– Я очень люблю тебя, – говорит Гарик.

Что ему еще сказать плачущей девочке? Если бы любил, разве отпустил бы? Но, что ковырять больную рану. Я уезжаю. У меня уже есть билет. Что бы Гарик ни сказал мне, я все равно уезжаю. А все-таки больно, когда вижу, что он меня отпускает.

– Когда твой билет?

– Послезавтра.

– Так скоро?

– Да. Я не могу больше ни дня оставаться здесь. Я очень больна.

– А там ты выздоровеешь?

– Я постараюсь.

– Почему ты не можешь выздороветь здесь?

– Не могу. Я пыталась. У меня не получается. Девять лет бесполезных попыток! Девять лет! Я не могу больше.

– От себя разве убежишь? Что изменится от того, что ты поменяешь страну? В себе нужно искать причину. В себе, малыш.

– Возможно… Я не могу найти.

– Ну, приедешь в это гнилое, поганое болото, откуда люди бегут. Ты полна иллюзий насчет Союза. Ты будешь разочарована.

– Если и там не получится, тогда я выпью много-много таблеток и избавлюсь от мучений.

– Дурочка!

– Дурочки те, которые согласны до бесконечности мучиться, лишь бы не умереть. А умные, когда понимают, что все неисправимо, прекращают мучение. Клеопатра, когда поняла, что ей кранты, с достоинством прервала свою жизнь сама. Не позволила римлянам сделать из себя посмешище, лишь бы пожить на этой бренной земле еще тысчонку-другую дней.

– Как же ты будешь там, одна?

– Там Илюша, тетя Валя, все наши родные. Как будет, так будет. Это мой последний шанс.

– Все едут сюда, а ты туда поедешь?

– У меня два выбора: или на тот свет, или в Союз. Здесь я уже все.

– Я отвезу тебя в аэропорт.

– Хочешь продлить мучения?

– Не говори глупостей. Я отвезу тебя.

* * *

В офисе у моего психолога.

– Я пришла попрощаться, – говорю я. – Я больше не буду ходить. Год и три месяца моих посещений результата не дали. Вы – миллион первый психолог, которого я посещала. Я попала в госпиталь, вместо того чтобы стать на ноги. Никуда эта ваша терапия не ведет.

– Что же ты собираешься делать? Ты нуждаешься в помощи. Твое состояние критическое. Ты долго не вытянешь. Ты не можешь прерывать лечение.

– Толку от этого вашего лечения – никакого. Только все хуже и хуже.

– Без лечения будет еще хуже.

– Может быть. Я… Я решила вернуться к себе на родину. В Союз.

– В Союз?! – у миссис Полет такое выражение лица, как будто я сказала что-то неприличное.

– Да. В Союз.

– Все оттуда убегают, а ты туда поедешь?

– Да, поеду. Я должна сама посмотреть.

– Что же там смотреть? У тебя что, есть время, которого не жалко потерять? Чего ты добьешься? От себя убежишь? От себя не убежать. Ты хоть в Гималаи поедешь, хоть в Сибирь… Твои проблемы везде останутся с тобой….

Я смотрю на миссис Полет: наверно, она права. От себя не убежишь. На минутку я сомневаюсь: может, действительно, не стоит ехать?

Меня поразило, что миссис Полет, слово в слово говорила то же, что и Гарик. Если два человека, не знающие друг друга, не сговариваясь между собой, говорят одно и то же, наверно, пожалуй, то, что они говорят, правда. Надежда, которая затеплилась во мне все эти последние дни, окочурилась, задрав окоченевшие лапки.

Неужели я так сильно ошибаюсь? Почему же, почему меня преследует ощущение, что там я смогу наконец жить счастливо??? Откуда во мне так плотно сидит это, наверное, все-таки заблуждение?

– Ни пуха ни пера! – говорит миссис Полет. – Вернешься из Союза, приходи. Придется начать все сначала.

– К черту, – говорю я. – Счастливо оставаться.

Выходя из ее кабинета, я понимаю, что никогда в жизни я больше миссис Полет не увижу. Я не вернусь. А уж тем более, не приду сюда начинать «все сначала».

* * *

Маленький Сашенька, как всегда, радостно бросается мне на шею. Мы с ним так редко видимся. Он уже ходит в третий класс. Будущей зимой ему исполнится восемь лет. Все-таки придется оставить его одного. Он, конечно, не один, с моими предками. И все же без меня. Я всегда испытываю чувство ноющей тоски при виде этого ребенка, а теперь при виде его счастливых, ни о чем не подозревающих глаз… Мне надо выпить. Сейчас экстремальная ситуация, обычно я никогда не пью среди бела дня.

Все уже перепробовано. Здесь уже не мой выбор. Я не выбираю. Если я не уеду в Москву, Сашенька останется вообще сиротой: из двух зол приходится выбрать меньшее. И такое бывает, вот, пожалуйста. Вот уж никогда не думала, что стану перед таким выбором.

Как знать, может, еще все образуется, может быть, позднее я заберу его…

Нет! Я никогда не сделаю своему ребенку того, что сделал мне мой папа. Сашенька – американец: он навсегда останется жить здесь. Даже если судьба распорядится остаться ему без матери. Лучше об этом не думать…

Тайком хлебнув несколько глотков водочки, запив водой, чувствую приятное тепло, растекающееся внутри, и уж как-то меньше больно. Потом еще несколько глоточков. Я научилась: пить надо потихоньку, тогда опьянение дольше длится и не укладывает наповал.

Ребенок прыгает ко мне на колени, и мы начинаем с ним подвывать песни, которые всегда разучивали вместе:

По-ока-аа-а земля-я-я еще вертится-я-я,

Пока-а-а-а еще я-я-ярок све-ет,

Го-о-осподи, дай же ты каждому-у-у,

Чего-о-о у него не-е-ет…

* * *

Как же ему объяснить, что я уезжаю?

Что ему сказать???..

* * *

– Я уезжаю на три месяца к себе на Родину! – Вот! Вот что я скажу! И я так и сделаю. Поеду на три месяца.

Там видно будет.

* * *

9 сентября 1989 г.

У подъезда родительского дома я встречаю Милку, маникюршу. Впервые она стоит у подъезда, не пилит ногти на своем рабочем месте. За девять лет жизни в Америке я впервые вижу ее в полный рост, не сидящей в салоне за пилением ногтей. Это меня так поражает, что я решаюсь поделиться с ней, и на ее вопрос, что в жизни нового, говорю:

– Вот, еду в Союз.

– В Союз??! – спрашивает она, как будто подавившись от такой новости.

– Да… – говорю я и неуверенно смотрю на нее.

– Ты, наверно, с ума спятила?! Тебе, что, делать нечего? В Союз! – выражение лица у Милки такое, как будто ее сейчас вырвет.

– А что? Что Союз? – спрашиваю я, уже сама понимая, не могут все на свете – в буквальном смысле слова – все – ошибаться.

Наверно, ошибаюсь, я. Наверно, в самом деле я себе идеал нарисовала. Я уже не могу не видеть, что я еду за иллюзией. Не могут все вокруг так плеваться и шарахаться при слове «Союз» без всякой на то причины. Люди все разные, из разных социальных слоев, разного возраста, с разным опытом, и у всех одно мнение. Наверно, не зря. Того, чего я жду, я уже понимаю, не будет.

Ну, что ж, по крайней мере, увижу все, что я так люблю, перед смертью. Ведь моя любовь к моей родине – реальная! Поеду во ВГИК, схожу в театры, пройдусь по Старому Арбату, погуляю по Москве… Моя любовь ко всему этому, уж она-то не иллюзия! Так, хоть увижу все это напоследок! Обниму свою родину после долгой разлуки. Согреюсь от тепла ее улиц, ее людей. Буду похоронена в родной земле, в стране, которую так люблю. А может, даже найдутся люди добрые: отвезут мое тело в Тулу, поближе к Ясной Поляне, похоронят меня где-нибудь поближе к моему любимому Толстому. Хоть он-то, Толстой, – не иллюзия?..

Конец второй книги.

Алексей Тихонов

Редкое литературное явление

Показательно: наша знаменитая писательница Виктория Токарева редко оценивает современных писателей. Но вот ее отзыв: «Читать это по-настоящему интересно… Книга написана искренне, стремительно. Из нее хлещет энергия таланта…»

И вновь она же:

«И. Д. ничего не скрывает. Она выворачивает душу, как карман, и вытряхивает наружу все, что в нем есть. Это очень русская манера. Я считаю, что искренность – основная ценность романа».

Да что же это за книга? Автора! С автором – сложно. Известно, что это дама. Дама молодая. Знаем, что это известный в России человек. И, наверное, именно поэтому она прячется за не совсем обычным псевдонимом, подписывая свои произведения лишь инициалами – И. Д. Что ж, литература знавала множество различного рода мистификаций и тайн. А не напоминает ли эта новая история случай со стремительным взлетом популярности Б. Акунина? Гадали тоже – кто автор? Оказалось, вполне литературный и известный человек – Григорий Чхартишвили, переводчик, долгое время работавший в журнале «Иностранная литература».

Итак, И. Д. предлагает нам многокнижный роман с несколько, может быть, претенциозным названием «Опыт моей жизни». Да полно, всякий ли жизненный опыт заслуживает того, чтобы облекать его в многотомную эпопею и ею осчастливливать человечество?

Название книги первой сразу же объясняет ее суть – «Эмиграция». Но книга все-таки не об этом. Это – начало.

В чем же заключается опыт человека, так масштабно взявшегося за тему очень непростую? А вот в чем. Пятнадцатилетний подросток, выросший в небольшом советском городке, в 1980 году уезжает с родителями в США. Понятно, что в таком возрасте, еще не обремененном грузом привычек, болезненно реагирующих на любые изменения, легче адаптироваться к смене обстановки. Но обстановка обстановке рознь. Не забудем, что человек оказывается словно на другой планете! Вспомните, чем были СССР и США друг для друга и для всего мира в годы противостояния социализма и капитализма. Из знаменитого тогда лозунга «Два мира – две системы» возьмем первую часть. Это действительно были два совершенно разных мира. Но вспомним еще и подростковую особенность – обостренное восприятие действительности. Тут нам на помощь придет знаменитое произведение Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» и его герой, юноша Холден Колфилд, глазами которого затем смотрели на мир многие поколения не только американских читателей. Так происходит первая переоценка ценностей.

Но биография И. Д. на этом не заканчивается. Более того, претерпевает головокружительные изменения. В 1989-м, когда советская страна открылась миру, И. Д. возвращается на родину. И в течение буквально нескольких месяцев ее имя входит в десятку самых крупных предпринимателей России!

Но радикально изменилась и сама Россия. Вот вам вторая переоценка ценностей. Из мира капиталистического попасть в постсоветскую страну – столь же серьезное испытание для мировосприятия, как и первый отъезд с родины. А история продолжается. Прожив в России восемь лет, И. Д. вновь покидает ее и возвращается в США.

Согласитесь, даже не будучи профессиональным литератором, человек со столь уникальным опытом уже имеет право на высказывания по теме, заявленной в названии первой книги из задуманных восьми. И теперь уже общее название серии «Опыт моей жизни» отнюдь не воспринимается претенциозным. Более того, в свете прочитанного начинает казаться, что это название даже несколько заужено.

Судите сами. Ведь такое масштабное и сложнейшее явление, как эмиграция, автор исследует не только на основании собственного опыта. Взгляд на проблему претерпевает на протяжении книги разительные перемены, словно перед нашим взором переворачивают подзорную трубу. Тут и всеобъемлющий аналитический подход к осмыслению происходящего, но предлагается и подход на уровне микроскопическом – через судьбы различных людей. И тут уже автор дает волю психологическому подходу, заглядывая в самые потаенные уголки человеческой души, испытывающей столкновения от совершенно нового окружения.

Нет, Америка в изображении И. Д. вовсе не является той сказочной страной абсолютной свободы и райского изобилия, о которой грезили в закрытой советской стране «кухонные диссиденты». Объективности автора веришь не только потому, что книга начисто лишена какого-либо рода украшательства, но и потому, что автор слишком хорошо знает два мира, у него было немало времени для взвешивания всех их плюсов и минусов, и однозначных выводах о преимуществах той или иной стороны на страницах произведения не делается. Автор прежде всего озабочен изображением картины достоверной, а значит, только этим и полезной читателю.

Особенности композиционного построения «Эмиграции» заключаются в постоянном стремлении автора резко, с захватывающей дух крутизной, менять вектор повествования, пронося его через многочисленные коллизии.

Отдельно следует отметить интонацию рассказчика – благодаря невероятному темпераменту автора читатель погружен в целую бурю страстей и эмоций. И в этом мире, на каждой его странице, безумно интересно жить и читать.

И ведь мы пока говорим только о первой книге, об «Эмиграции». Напомним, первой из восьми, задуманных в серии «Опыт моей жизни».

В дальнейшем же читателя ждет повествование «В мире чудес, в стране дураков». Оно посвящено как раз той части жизненного опыта И. Д., который она приобрела на пространстве вновь обретенной родины, вернувшись в Россию в 1989 году. Разумеется, ностальгические годы эмиграции рисовали героине новой книги чересчур светлый образ оставленной отчизны. И теперь ей предстоит пройти через понимание того, что действительно стоящего было в СССР, а что остается лишь плодом вымысла.

События, происходящие «В мире чудес», безусловно исторически более значимы, нежели эмиграция. Ведь мы, и как граждане, и как читатели, оказываемся на развалинах некогда великой советской империи, где с таким трудом, а порой и с отчаянием нарождается новое государство.

В гуще этих событий и оказывается героиня.

Да и в какой еще гуще! Мы уже знаем, что сама И. Д. годы на вновь обретенной родине прожила очень интенсивно, сумев буквально ворваться в ряды тех, кто считался самыми крупными предпринимателями новой России. В Штатах она не могла удержаться и двух месяцев даже на должности простой официантки. И вдруг российский ошеломительный успех, и она оказывается среди финансовой, промышленной и культурной элиты, среди министров и олигархов. Фантастика? Отнюдь нет. За изложенным – мощная фактологическая основа.

Хотя и сама героиня не перестает задаваться вопросом: «Заслужен ли мной такой невероятный успех? Или это я попала в какой-то нереальный мир, где со мной происходят невероятные события? Что происходит? Или я не что иное, как ничего не значащая сама по себе простая марионетка судьбы?»

Итак, перед нами, повторю, уникальный, художественно сконцентрированный опыт постижения мира в самых разных его проявлениях. Опыт, достойный самого пристального внимания со стороны отечественных читателей.

Сноски

1

Факультет, где обучают писательскому мастерству.

2

Комната… (здесь и далее англ.).

3

Вам помочь?

4

buildings – здания.

5

Ты уволен! Уволен! Уволен! Жалкий кусок дерьма!..

6

Этот пример взят из жизни, как и все остальные, ничего не придумано.

7

Привет! Люди! Внимание. Я бы хотела почитать вам свои стихи! Слушайте, люди! Слушайте!

8

«Грин-карта» – документ на право жительства в США.

9

«Я смогу себе позволить купить такой корабль», – не совсем правильно грамматически сформулированное предложение, но передаю дословно.

10

Ну и что?

11

бренди со льдом.

12

Калька с англ. – to pick up – поднять, забрать, заехать за кем-то.

13

Paradise – рай.

14

Carpet – ковровое покрытие полов, ковролин.

15

О Господи!

16

Я не заслужила, чтобы меня пригласили в…

17

To enjoy ones life – наслаждаться жизнью.

18

Белый одинокий мужчина.

19

Еврейский.

20

Разведенный.

21

Здесь имеется в виду драматический театр.

22

Врачам, принимающим оплату от государственной мед. страховки Medicaid, не нужно платить.

23

Государственная помощь малоимущим, беженцам или матерям-одиночкам, оплачивается около пяти шестых стоимости квартирной платы.

24

Купоны, выдаваемые государством малоимущим, беженцам или матерям-одиночкам, на которые можно покупать еду.

25

Rocky, Rocky II, Rocky III – голливудские фильмы с участием С. Сталлоне, пользовались большим успехом у зрителей в 1980-х.

26

tips – чаевые.

27

to pay high – платить много.

28

train – поезд.

29

Меня зовут Сэм. Я звоню от Людмилы. Ты знаешь?

30

Я не говорю по-русски, я американец.

31

Я родился здесь.

32

Я родился здесь снова, второй раз родился, пять лет назад.

33

Это не важно! Я американец теперь.

34

Ты можешь говорить по-русски со мной, но я буду говорить.

35

a date – тот, кому назначают свидание.

36

medallion – эмблема регистрации такси.

37

Моя мама здесь, моя мама здесь…

38

Мороженое «Хорошие времена».

39

aftershave – жидкость, употребляемая после бритья.

40

за одну ночь.

41

sexual psychology – психология сексуальности.

42

государственная школа.

43

Большое дело!

44

Здесь: Ты шутишь!

45

truck – грузовик.

46

Жетоны для поездки в метро (сабвее).

47

account – счет в банке.

48

To make an accident.

49

I was ten when I came to America.

50

бухгалтер.

51

Обычная работа.

52

указатель: «Съезд три».

53

appetizer – закуска.

54

To go out – ходить гулять, выезжать в бары, рестораны.

55

Fur coat – шуба, sweater – свитер.

56

To lift up my mood – поднять мне настроение.

57

Смесь англ. с русским: to be very upset – быть очень расстроенным; to get – получить; я очень расстроена, что не могу получить шубку.

58

Lets go – пошли.

59

date – встреча.

60

To use – использовать.

61

писательский ступор.

62

concubine – наложница.

63

Traffic – пробка на дороге.

64

Калька с англ.: I will make an accident.

65

Girls talk – девичий разговор.

66

Строка из стихотворения А. Городницкого.

67

Pound – фунт (450 г).

68

rates – расценки.

69

mortgage – закладная.

70

lease – внаем.

71

loan – заем.

72

orange juice – апельсиновый сок.

73

lawyer – адвокат.

74

insurance – страховка.

75

cases – дела (юридические).

76

location – район, местонахождение.

77

refinanceial – перефинансировали.

78

monthly payment – месячные платежи.

79

account – счет.

80

builder – строитель.

81

income tax – налог на доходы.

82

Бакалея Джона.

83

девять девяносто девять и выше.

84

aids – спид.

85

Исковерканное go shopping – «делать покупки».

86

dinner – обед.

87

fortune cookies – печенье в виде маленького пирожка, куда вложена бумажка с предсказанием – отсюда и название – «печенье судьбы»; подается во всех китайских ресторанах.

88

drink – напиток.

89

gates – ворота, выходы к самолету.

90

one way – в одну сторону.

91

cash – наличные.

92

luncheonette – закусочная.

93

bagels – один из видов бубликов, рогаликов.

94

base – основа.

95

billboards – рекламные щиты.

96

travel agency – туристическое агентство.

97

kinky stuff – товар для извращенцев.

98

Что бы вы хотели выпить, мисс?

99

Двойную порцию водки и воду отдельно, пожалуйста.

100

аттракцион «американские горы».

101

В Америке при вызове «скорой» сначала приезжают полицейские.

102

ambulance – «скорая помощь».

103

Tylenol – широко распространенное в Америке болеутоляющее.

104

Повернись налево.

105

Повернись направо.

106

Отклонись немного назад.

107

Нецензурное английское выражение.

108

Fun; to have fun – веселье, веселиться.

109

Ночной клуб.

110

Lots of food – много еды.

111

трахает.

112

To enjoy – наслаждаться.

113

Sorry – извините.

Content

И.Д.
Опыт моей жизни. Книга 2. Любовь в Нью-Йорке

Виктория Токарева Откровенность свободного человека

Глава первая Январь – май 1985 г.

Глава вторая Июнь – декабрь 1985 г.

Глава третья Январь – июль 1986 г.

Глава четвертая Август – декабрь 1986 г.

Глава пятая Гарик Апрель – июль 1987 г.

Глава шестая Апрель – июль 1987 г.

Глава седьмая Август – октябрь 1987 г.

Глава восьмая Ноябрь – декабрь 1987 г.

Глава девятая Январь – февраль 1988 г.

Глава десятая Март 1988 г.

Глава одиннадцатая Апрель 1988 г.

Глава двенадцатая Апрель – декабрь 1988 г.

Глава тринадцатая Январь – февраль 1989 г.

Глава четырнадцатая Февраль – май 1989 г.

Глава пятнадцатая Май – июнь 1989 г.

Глава шестнадцатая Июнь – август 1989 г.

Глава семнадцатая Август – сентябрь 1989 г.

Алексей Тихонов Редкое литературное явление

Сноски