Шалашов Евгений Васильевич

Эдгар По в России

Евгений Васильевич Шалашов

© Шалашов Е.В., 2021

© ООО «Издательство „Вече“, 2021

Об авторе

Евгений Васильевич Шалашов родился в 1966 году в Вологодской области. В 1983 году поступил на исторический факультет Вологодского государственного педагогического института. Так как отсрочек для студентов в те годы не было, в 1984–1986 годах проходил службу в войсках ВВС Северо-Кавказского военного округа.

Еще будучи студентом, активно занимался научной деятельностью. Опубликовал несколько статей по источниковедению. По окончании института поступил в аспирантуру историкоархивного института РГГУ (кафедра источниковедения, научный руководитель д.и.н., проф. Е.И. Каменцева), работал научным сотрудником Череповецкого музейного объединения.

Из-за политических и экономических изменений в стране аспирантуру пришлось оставить и искать другое место работы. В 1990-х годах работал следователем УВД г. Череповца, экономистом банка, журналистом. После некоторой стабилизации в стране вернулся в науку, начал заниматься преподавательской деятельностью в школе и вузе. В 2000 году поступил в аспирантуру Череповецкого государственного университета, выбрав специализацией историю литературы.

В 2004 году защитил диссертацию по теме "Творчество А.А. Кондратьева 1899–1917 годов". Написал более 70 научных работ, опубликованных в России, Израиле, Сербии, Украине. Особые предпочтения — историческое краеведение, вспомогательные исторические дисциплины и история русской литературы Серебряного века.

Кроме того, из-за своего "милицейского" прошлого автор сохранил дружеские связи со своими бывшими коллегами и стал "летописцем" правоохранительных органов города Череповца.

Первое обращение автора к художественной литературе пришлось на конец 1990-х годов, когда он начал писать и публиковать сказки. Позже пришла идея романа в жанре альтернативной истории "Что бы было, если бы декабристы победили?". Идея романа вынашивалась несколько лет, потом обрела контуры и в 2010 году была опубликована издательством "Вече". Так состоялось рождение литератора Евгения Шалашова.

В дальнейшем автор обращался к различным жанрам литературы, но главным для себя считает исторический роман. В настоящее время продолжает заниматься преподавательской деятельностью и пишет новые книги.

Избранная библиография:

Череповецкая милиция: история и современность. Череповец, 2002; Издание дополненное — 2006.

Очерки по истории Череповецкого Воскресенского собора. 1777–1961 гг. Череповец, 2007.

Кровавый снег декабря: роман. М.: Вече, 2010.

Хлеб наемника. М.: Астрель; Астрель-СПб., 2012 (переиздано в 2013 г.).

Слово наемника. М.: ACT; СПб: Астрель, 2013.

Десятый самозванец. М.: Вече, 2013.

Лихое время. "Жизнь за царя". М.: Яуза; Эксмо, 2013.

Цитадели. СПб.: Издательский дом "Лениград", 2014.

Парламент Ее Величества. М.: Вече, 2015.

Призраки Черного леса. М.: Центрполиграф, 2018.

Лихолетье. СПб.: Крылов, 2021.

Евгений Шалашов и Эдгар По

Кто тропку к двери проторил,

К дыре, засыпанной крупой,

Пока я с Байроном курил,

Пока я пил с Эдгаром По?

Б. Пастернак

Эдгар Аллан По и Россия. Богатая смыслами и нарративами параллель. То, что фигура, биография, творчество американского писателя оказали мощное воздействие на отечественные литературные и культурные реалии, очевидно и в доказательствах не нуждается. Интересующихся можно отослать к классике русистики — книге профессора университета Беркли Д.Д. Гроссмана "Эдгар Аллан По в России. Легенда и литературное восприятие", еще в 1998 году вышедшей в переводе М. Шерешевской на русском языке. Кроме этого, можно найти десятки, если не сотни, литературоведческих статей, посвященных самым различным нюансам влияния фигуры и творчества Эдгара По на российских авторов и целые литературные направления отечественной словесности.

Куда менее очевиден интригующий вопрос личного присутствия По в нашей стране, конкретно в Петербурге… Согласитесь, греет сердце ценителя российской литературы и истории мысль, что мы можем включить Эдгара Аллана По в не такой уж большой список побывавших в нашей стране звезд (пусть будущих) мировой словесности. Ну, как это было с де Кюстином, Дюма-отцом, ну или хотя бы как с Проспером Мериме, который в России физически не был, но в воображении и творчестве российского Парнаса присутствовал. Ведь он — один из первых французских писателей, оценивший российскую словесность, овладевший русским языком для чтения в подлиннике Пушкина и Гоголя и выступивший переводчиком Пушкина на французский…

Этот случай, кстати, ближе к кейсу Эдгара По. Проспер Мериме — великий мистификатор, создатель Клары Гасуль или другой выдающейся мистификации в пушкинском переводе вошедшей в "Песни западных славян" и подарившей нашему народу "Что ты ржешь, мой конь ретивый"..

И вот здесь как раз самое время вернуться к Эдгару Аллану По и эпизоду его российского путешествия.

Сестра выдающегося литературоведа С.А. Венгерова, Зинаида Венгерова, в точнейшем и полнейшем Словаре Брокгауза и Ефрона однозначно принимала авторскую версию биографической коллизии: "Изгнанный из унив. за бесчинства, П. поссорился с Аллэном из-за неуплаты последним его долгов и отправился в Европу с целью сражаться в рядах греков против Турции. Блуждания по Европе, без денег и друзей, были полны приключений и кончились тем, что П. очутился в Петербурге, слоняясь по кабакам и живя как бродяга и нищий. Его разыскал американский священник Миддльтон и помог ему вернуться в Америку, где П. помирился с Аллэном и на его счет поступил в военную академию". (Энциклопедический словарь. Т. XXIV-A: Полярные сияния — Прая. СПб.: Изд. Ф.А. Брокгауз — И.А. Ефрон, 1898. С. 830.)

Позиция Зинаиды Венгеровой наверняка придется по душе большинству ценителей отечественной культуры. Однако фактографический анализ ситуации вызывает обоснованные сомнения в ее достоверности. Знаток русского символизма исследователь Александр Лавров солидализируется с биографическими изысканиями, проведенными исследователями наследия По, в соответствии с которыми писатель не покидал территорию Нового Света (кроме детских лет, проведенных в Англии и Шотландии), а вся история с петербургскими приключениями — мистификация, использующая двухлетнюю лакуну в биографии писателя, когда он под именем Аллана А. Перри "служил в составе артиллерийской батареи в фортах Моултри (остров Салливана, Южная Каролина) и Монро (Виргиния), уволился из армии в апреле 1829 г.". Рутина солдатской жизни спровоцировала в воображении путешествие и приключения в Петербурге, экзотическом крае для современников и земляков По. Поэтому он и подписывал письма из армии обратным адресом — Санкт-Петербуг.

Казалось бы, все просто. Есть фактографический аспект истории и есть мифологический. Но в отношении собственно истории, а тем более истории литературы и культуры, все не так просто. Потому что для последних очевидно, что, как писал Г. Башляр, "Изучать можно лишь то, что прежде будило воображение".

Поэтому с точки зрения истории культуры всегда остается большой вопрос: что есть исторический феномен — некий документально подтвержденный, существовавший в "объективной реальности" факт, либо помысленный, воплощенный, но принятый многими за реальность, с которой нужно считаться и на которую нужно ориентироваться "симулякру". Согласно Бадрийяру именно симулякр замещает "агонизирующую реальность".

Поэтому и остается вопрос, что же является историческим фактом и предметом исторического изучения — только ли документ? Но ведь и огромное количество документов — от летописей до новейших источников — суть симулякры, подчищенные, откорректированные в угоду поздних власть предержащих. Или мы должны рассматривать как исторический, историко-культурный факт событие, документально не подтвержденное, но оказавшее существенное влияние? Мы же не можем отрицать, что версия Зинаиды Венгеровой стимулировала российских символистов к прочтению По под особым, петербургским, углом зрения? Кстати, целая историкокультурная школа тропологии, берущая свое начало в классической работе Хайдена Уайта, занимается исследованием "исторического воображения" и устанавливает параллели между историей, риторикой и литературой.

Петербургский сюжет Эдгара Аллана По может с полным основанием рассматриваться как исторический феномен, а следовательно, его авторская интерпретация в книге Евгения Шалашова как результат художественного осмысления фрагмента "исторического воображения".

Александр Чернов, доктор филологических наук, профессор, заслуженный работник высшей школы РФ

Вместо предисловия

Рассуждения мистера Джона Аллана, бывшего опекуна Эдгара Аллана По

Вы уверяете, что мистер По провел некоторое время в России? Хм… Хотелось бы в это верить, но где же он раздобыл деньги на билет? От меня мальчишка получил решительный отказ — я и так слишком часто и поспешно открывал ему свой кошелек, позволяя сесть себе на шею. Вряд ли он научился зарабатывать сам — для этого ваш поэт слишком ленив и неорганизован. Скорее всего, мистер По вновь влез в долги. Значит, мне снова придется ждать писем от разъяренных кредиторов, вести неприятные беседы с адвокатами о просроченных или поддельных векселях.

Нет-нет, господа, если бы я был уверен, что мистер По потратит деньги именно на билет в Россию (в один конец!), я бы их с удовольствием ему дал. Но где уверенность, что он не истратит полученные средства на выпивку или игру в карты?

Думаю, это очередная мистификация. Помнится, он присылал письма мистрис Фрэнсис, надписав на конверте обратный адрес: "Россия. Санкт-Петербург". Вот только конверты имели почтовый штемпель Бостона. Кто знает, не провел ли мальчишка все это время в каком-нибудь захудалом борделе?

Откровенно говоря, я устал. Устал постоянно оправдываться, устал доказывать, что я вовсе не то бездушное существо, каким хотят меня видеть поклонники э-э… таланта моего воспитанника; устал уверять, что я тоже любил Эдгара По. Подумайте, если бы я не любил этого юношу, разве я потратил бы столько сил и средств на его воспитание, образование, а также на хлеб и кров? Разве позволил бы ему взять в качестве второго имени свою фамилию? И что я получил взамен? Одни лишь упреки в бездушии и жадности.

Мне не хочется выглядеть старым брюзгой, поливающим желчью молодого мистера По. Я рад бы сказать о нем что-то доброе, но увы… "Красивый трехлетний крепыш с большими глазами, с ангельским личиком, в обрамлении каштановых волос", — как пишут биографы, превратился в хладнокровного монстра, способного ради удачной строчки облить грязью ни в чем не повинного человека. Впрочем, давайте сопоставим факты.

Когда я с семьей пребывал в Англии, Эдгар был определен в пансион преподобного Брэнсби. Это был добрейший человек, прекрасный знаток детских душ, настоящий мастер своего дела. Преподобный вложил немало сил в то, чтобы его школа стала одной из лучших в королевстве. В бытность свою учеником мистер По отзывался о школе и учителях только в преувеличенно-восторженных выражениях. А что дальше? В гнусном рассказике, написанном ради жалких двух долларов, мой бывший воспитанник выводит свою школу и директора в самом нелицеприятном свете. Посему, господа, у меня резонный вопрос — когда Эдгар По лгал? В школьные годы, когда он радостно делился со мной и покойной мистрис Фрэнсис своими успехами, хвалил учителей и директора, восхищался лекциями, или теперь, когда он изобразил этого же директора в образе невежественного существа, озабоченного получением наживы? Вы скажете, что это всего лишь художественное преувеличение? Но почему автор не догадался заменить фамилию преподобного? Разве это так сложно? Неужели на берегах Старого и Нового Света нет иной фамилии, кроме Брэнсби? Если Эдгару По безразличны чувства покойного директора, он мог бы задуматься о его детях. К слову — я очень благодарен писателю По, что он, хоть и вывел меня во множестве отрицательных персонажей (обычно жадных и глупых), но хотя бы нигде не упомянул фамилии Аллан. Верно, не из-за учтивости и элементарного уважения, а из-за своего второго имени.

А как он смог извратить факты и события! Подумайте сами: у некоторых почитателей творчества Эдгара По бытует представление, что интерес к мистике у молодого человека возник еще во время учебы в школе. Дескать, из-за отсутствия классных комнат учитель проводил занятия на старом кладбище! А там, слушая лекции среди могильных холмов и обветшавших надгробий, будущий поэт черпал свое вдохновение! Что за бред! Хочу вам твердо заявить, что в Великобритании и в Северо-Американских Соединенных Штатах мой воспитанник учился в таких учебных заведениях, где достаточно просторных закрытых помещений как для занятий, так и для отдыха. А если он считал возможным вместо посещения уроков разгуливать по заброшенным негритянским кладбищам, то это его личное дело. У меня не было оснований приставлять к нему слугу, чтобы тот следил за передвижениями мистера По.

Меня обвиняют в том, что я поспешил избавиться от воспитанника, отправив его в Виргинский университет. Не скрою, толика правды в этом есть. Я действительно отправил мальчика учиться, чтобы избавить его от постоянной опеки моей супруги, потакавшей любому капризу своего любимца. Эдгару По пора было становиться мужчиной. Мне хотелось, чтобы молодой человек научился-таки считать деньги, которыми я наделял его в период учебы. Я рассчитывал, что по окончании университета мой воспитанник займет достойное место в обществе. А что мы имеем в сухом остатке? А мы имеем время, растраченное на оргии и карточные игры, вместо посещения лекций; счета за предметы роскоши вместо университетских конспектов. И пусть меня повесят, если я соглашусь, что карточный долг — это долг чести, который обязан оплачивать тот, кто к этим долгам не имеет никакого отношения. Между тем мой бывший воспитанник не преминул упрекнуть меня в том, что именно я являюсь главным виновником его собственных долгов — он вынужден был играть в карты, в надежде заработать недостающие деньги. Каково? Почему ему не пришла в голову идея получить средства иным способом? Например, подготовкой школяров к экзаменам по французскому языку, по латыни? Я уже не говорю о том, что молодой и здоровый юноша мог бы подрабатывать физическим трудом. Времени, свободного от учебы, было вполне достаточно. Чем именно? Ну, право слово, не могу сказать вам так сразу, но отыскать приличную работу несложно… Ну, хотя бы ночным наборщиком в типографии. Почему мистер Франклин мог заниматься этим трудом, а мистер По нет?

Я вздохнул свободнее, когда мой воспитанник поступил на службу в армию. Обычно вооруженные силы впитывают в себя всех, кто не смог ужиться в цивилизованном обществе, делая их пустую жизнь наполненной содержанием, а их самих превращают в общественно-полезных субъектов. Поначалу так оно и было. Мистер По (он почему-то не захотел служить под собственной фамилией, взяв фамилию Перри) вполне успешно осуществлял армейскую карьеру, в короткий срок став главным сержантом полка. Думается, причиной тому были не военные успехи (да и с кем нам было воевать в ту пору?), а прекрасный почерк моего воспитанника. Но он не сумел даже выдержать пятилетнего срока, предусмотренного контрактом. И опять мне пришлось улаживать расстроенные дела господина По, платить по его многочисленным счетам.

Что меня больше всего удручало — так это непостоянство Эдгара По, его неумение доводить до конца ни одного дела. Даже в отношениях со мной он не сумел выбрать единой линии поведения: мог устроить скандал и торжественно объявить, что отныне будет обходиться без моей помощи, а знакомство со своим воспитателем считает лишь досадным недоразумением, а спустя несколько дней мог прислать покаянное письмо, в котором он просил о денежной помощи. Собственно говоря, его нисколько не интересовало мое отношение к нему, а интересовали лишь мои деньги. Деньги, деньги и еще раз деньги. И фамилия Аллан, ставшая его вторым именем, — это не дань уважения человеку, воспитавшему его, а всего лишь уловка, с помощью которой он рассчитывал отыскать для себя место в моем завещании.

Я сделал для воспитания этого мальчишки все, что мог, и даже более того. Моя совесть чиста перед Богом, перед людьми. А главное — перед памятью моей несчастной супруги, которая любила его так, как не могла бы любить его родная мать.

То и дело я слышу речи, что Эдгар Аллан По с детства хотел стать поэтом. Позвольте, а кто ему мешал? Тысячи юношей берутся за перо, но только единицы способны прокормить себя за счет собственного таланта. Если господин По не сумел прокормить себя ни поэзией, ни прозой, стало быть, он был неважным поэтом и писателем и ему следовало более критически отнестись к собственным притязаниям, соизмеряя их со своими талантами.

Что же касается его признания и литературной славы после его смерти… Что я могу здесь сказать? Мода — вещь приходящая и уходящая, будь это мода на женское платье, на породистых собак или на творчество Эдгара Аллана По. Я согласен с мнением критиков, считающих, что творчество моего воспитанника стало популярным лишь потому, что Соединенным Штатам был необходим свой собственный Байрон, равно как и собственный Бальзак вкупе с Вальтером Скоттом. Нужно было доказать миру, что мы не хуже, а в чем-то даже и превосходим Великобританию, следовало перерезать пуповину, соединявшую нас со Старым Светом, заменить старые фигуры на новые. В роли Вальтера Скотта выступил мистер Фенимор Купер, в роли Бальзака — мистер Вашингтон Ирвинг, а роль Байрона была отведена Эдгару По с его унылыми стихами.

Из неопубликованного письма мистера Руфуса Уилмота Грисуолда, издателя, поэта и критика

Возможно, я один из немногих, если не единственный друг покойного Эдгара Аллана По. Позволю напомнить, что мистер По избрал меня на роль литературного душеприказчика, более того — на роль хранителя своего архива, хотя я всегда говорил о нем нелицеприятные вещи. Я говорил их при жизни Эдгара Аллана и не считаю, что после его смерти должен что-то скрывать, замалчивать, потому что не разделяю устаревшее правило: "De mortuis aut bene, aut nihil"[1], тем более что поклонники Эдгара должны — нет, просто обязаны знать правду!

Вы спрашиваете — какое отношение имеют нравственные качества Эдгара По к вопросу о его пребывании в России? — отвечаю, что самое непосредственное.

Природа иной раз любит пошутить, вложив творческий дар и художественный талант недостойному человеку. Эдгар Аллан По имел все задатки стать истинным гением, но на что он растратил отпущенный Богом и природой талант? На хождение по кабакам, азартные игры, разврат! И разве может распущенный человек стать властителем умов? Что же, расплата пришла неотвратимо — выхолощенный талант, психическая деградация и кабак — жалкое утешение изгоя.

Но позвольте задать вопрос: как же так случилось, что талантливый юноша, выросший в любящей, хотя и приемной семье (а может быть, из-за этого любящей его вдвойне?), превратился в чудовище? Вряд ли метаморфозы, произошедшие с некогда милым молодым человеком, случились сами по себе. Но кто или что стало отправной точкой падения? Кто научил Эдгара По не расплачиваться с долгами, сжигать себя в оргиях, а на увещевания друзей отвечать циничной насмешкой? Конечно же, не любящая семья в лице миссис Фрэнсис и мистера Джона Алланов, не университет Виргии — питомник лучших умов Америки, и не военная служба — надежный щит Северо-Американских Соединенных Штатов. Зерно его характера, содержащее в себе не самые лучшие качества, чтобы вырасти в огромное дерево, могло прорасти только в благоприятной почве, где нашли свое место лень и зависть, алчность и честолюбие. Если вы сомневаетесь — освежите в памяти рассказы Эдгара По, ознакомьтесь с его героями — "альтер эго" любого автора — беспринципными эгоистами, алкоголиками, нравственно ущербными людьми! И этой почвой, безусловно, стала Россия — огромная страна, чьи просторы прямо пропорциональны ее невежеству и косности, где попирают элементарные нормы общественного поведения и морали, где разврат возведен в культ, а правила хорошего тона либо отсутствуют напрочь, либо существуют лишь у приезжих иностранцев.

Глава первая, в которой наш герой принимает важное решение и узнает, что "Владычица озера" способна пересекать океаны

Еще со времен Александра Дюма-отца считается правильным начинать повествование с какого-то интересного действия, окуная читателя в события, а потом, не давая ему опомниться, вести по страницам романа, делая из него альтер-это главного героя. Но где же взять оное действо, если в осенний погожий день (кажется, октябрьский, но я в этом не уверен) одна тысяча восемьсот двадцать девятого года в порту города Балтимора ничего интересного не происходило? Что бы сказал по этому поводу великий романист? Вероятно, осудил и предложил бы придумать что-нибудь этакое, способное взять читателя за душу, а еще лучше — за кошелек, чтобы он (читатель, не романист!) выложил за книгу некую сумму денег. Утешает, что в одна тысяча восемьсот двадцать девятом году Дюма-отец еще только-только начинал свою литературную карьеру и еще не был великим романистом, к мнению которого стоило прислушиваться.

Впрочем, всё по порядку. Даже если кто из зевак и обратил внимание на трехмачтовую шхуну "Lady of the Lake"[2], то вряд ли надолго остановил на ней взгляд. На что тут смотреть, если в порт каждый день входит с десяток, а то и больше судов? Вот если бы трехмачтовик с романтичным именем врезался в пирс, в чайный клипер, или (тьфу-тьфу) с него высадились пираты, как это было лет сто назад, то даже самый ленивый обитатель города оторвал бы задницу от кресла и поспешил бы поглазеть на зрелище, да еще бы принялся заключать пари с соседом. Например, удастся ли восстановить порт после набега или лучше перенести город в более безопасное место?

По трапу неспешно сошли несколько пассажиров, воспользовавшихся случаем размять ноги на твердой почве, негры принялись деловито выкатывать из грузовых трюмов бочки и бочонки. К вящему неудовольствию чистой публики, грузчики слишком громко переговаривались, веселились непонятно чему и скалили белоснежные зубы. Один из гулявших — толстяк, с лицом цвета начищенного кофейника, не выдержал, набросившись на носильщиков с бранью, принявшись раздавать пинки. За негров вступился хозяин — приземистый владелец пакгауза, наблюдавший за разгрузкой. Следом за словами, сотрясавшими воздух, в ход пошли кулаки. Вокруг драчунов собралась толпа зевак, делавших ставки, а пара неизвестно откуда вынырнувших неприметных персон побежала вдоль кораблей, предлагая букмекерские услуги. Пари усложняло то, что противники были примерно равны по весу и по опыту, оставалось лишь уповать на их выносливость и ловкость.

Но молодому человеку, отиравшемуся около связки старых канатов, не было никакого дела до разразившегося скандала. Он стоял, благоговейно разглядывая надпись и, слегка шевеля губами, читал и перечитывал название — "Lady of the Lake". Медные, покрытые темной патиной буквы звучали музыкой небесных сфер, обещая непонятно что. Владычица озера! Фея, соблазнившая Мерлина и подарившая меч самому королю Артуру! Это ли не перст судьбы? Да, именно на этом прекрасном паруснике он и должен отправиться в плавание. А куда идет судно? Да какая разница!

Решительно одернув крылатку, поправив шляпу и твердой рукой отодвинув в сторону одного из зевак, юноша отправился на поиски капитана. Зевака, оценивший силу под маской хрупкости, не рискнул прошипеть оскорбления, проглотил обиду, а вскоре забыл о ней — пялиться на драку куда безопаснее, чем ввязываться в нее самому.

Капитан Бишоп, проходивший под парусами "Lady of the Lake" добрых двадцать лет, до сих пор не удосужился узнать — что означает название корабля. Понятное дело, что владычица озера. Впрочем, какая разница — что за владычица и кому принадлежало это озеро. Забавно, разумеется, что "Владычица", коей следовало пребывать в озере, пересекает моря и океан, но так уж было угодно назвать владельцам. Могли бы обозвать корабль "Старая черепаха" или "Быстрый тюлень". Их право. Меч короля Артура?! Боже Всевышний, какая ерунда! Кто нынче ломает голову о том, что было давным-давно? Меч истлел от ржавчины, драгоценные камни (если они и были), поглотил донный ил. Бишопа волновало другое — как возвращаться в Ливерпуль, если пустует добрая половина пассажирских кают? Конечно, трюм забит мешками с кленовым сахаром, тюками с табаком и плавание в любом случае принесет прибыль. Более того, прибыль ожидается изрядная: обычно "Владычица озера" совершала рейсы по маршруту Ливерпуль — Квебек и обратно. В Балтиморе шхуна оказалась по чистой случайности — капитану подвернулся оч-чень выгодный фрахт, из-за которого стоило рискнуть двумя днями пути из Нового Света в Старый и толикой компенсации пассажирам. Да и в Балтиморе капитан не оплошал — прикупил пару ластов[3] табака по цене, гораздо ниже, нежели в Квебеке. (Еще бы ей быть не ниже, если в Квебек табак привозят из того же Балтимора!) И если выручкой за табак придется делиться с судовладельцами, то прибыль за фрахт осядет в его собственном кармане! Но все равно при мысли о том, что большинство кают будет пустовать, Бишопу становилось дурно. Поэтому он решил взять на борт юношу, готового заплатить двадцать долларов за проезд.

Поначалу капитан хотел запросить больше. Но мистер Бишоп был знатоком, умеющим увидеть одновременно и душу и кошелек (попробуйте обойтись без этого в торговом флоте!), оценивая стоимость первого и тяжесть второго. Окинув внимательным, если не сказать — оценивающим взглядом багаж, а потом самого юношу, слегка скривился. Багаж воодушевления не вызывал — сундучок, старый зонт да связка книг. Сундучок — не для морских путешествий (тот должен быть добротным, широким снизу для большей устойчивости, обитый медными листами), а насквозь сухопутный (тонкие дощатые стенки не выдержат ни шторма, ни соленой воды), юнец тащил сам. И одежда — черный плащ, суконные панталоны, белый воротник, выбивающийся из-под черного сюртука, — вещи некогда дорогие, но уже вышедшие из моды. Но все было чистым, опрятным, как и полагалось платью джентльмена из хорошей семьи, оказавшейся в бедственном положении. К тому же капитан определил, что совсем недавно юноша носил совсем другое платье — скорее всего, военный мундир. Выдавала прямая спина и руки, слегка согнутые в локтях, как при команде: "Вольно!"

"Ну пусть будет двадцать долларов! — уныло решил капитан. — Двадцать серебряных монет лучше, чем ничего".

Если бы речь шла о плавании из Ливерпуля, за эти деньги юноше светило бы место в трюме, рядом с ирландцами и поросятами. Но из Америки в Европу пассажиров по-осеннему мало — Атлантический океан не баловал теплом, а пассажиры наслушались россказней об айсбергах (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!), предпочитали переправляться в более теплые и безопасные месяцы.

Отогнав муху, пытавшуюся забраться в чернильницу, капитан открыл регистрационный журнал.

— Ваше имя, сэр?

— Эдгар Аллан По.

— Мистер Аллан По? — переспросил Бишоп.

— Мистер По, — уточнил юноша, давая понять, что Аллан — это второе имя, а не фамилия.

— Аллан… Аллан… — задумчиво изрек капитан. Фамилия казалась знакомой. О, точно — на тюках с табаком стояло клеймо "АЛЛАН и К^0". — Джон Аллан, не ваш ли родственник?

— Воспитатель, — с некоторой горечью произнес юноша.

— Ах ты, тварь такая… Простите, мистер По, это я не вам.

Эдгар улыбнулся краешком рта, а капитан попытался убрать с пера нахальную муху, но только перепачкал пальцы, а заодно и журнал, где должна была стоять роспись пассажира. Решив, что сойдет и без подписи, Бишоп присыпал кляксу песком, посетовав, что не знал о родстве пассажира с табачным магнатом — запросил бы на двадцать долларов больше, но теперь уже поздно. Приняв монеты, внимательно ощупал каждый доллар, поинтересовался:

— Как будете столоваться, сэр? По первому классу — десять долларов, по второму — пять. Можно по третьему, с матросского камбуза. Если с доставкой в каюту — два доллара.

Кормить пассажира из матросского котла не полагалось, но каждый вечер, когда камбуз-бой вываливал за борт полную корзину объедков, сердце капитана обливалось кровью. Будь плавание дольше, обязательно бы завел пару свинок.

Подняв глаза, капитан чуть снисходительно улыбнулся. Хотел бросить какую-нибудь соленую шуточку, но передумал, еще раз оценив выправку молодого человека и мрачноватый взгляд, которым тот одарил его. Не сказать, что Бишоп испугался пассажира — видел он парней и покрепче, только зачем скандалить в самом начале пути?

Приняв от По еще две монеты, Бишоп позвал юнгу и махнул тому трубкой — проводи, мол, молодого джентльмена, а когда за ними закрылась дверь, вспомнил, что следовало бы стребовать у пассажира какой-нибудь документ вроде новомодного ныне паспорта. Ну, до конца рейса еще немало дней. Кто знает, не отдаст ли юноша Богу душу и тогда уже никакие паспорта ему не понадобятся. Морю и Богу без разницы, кем ты был в этой жизни. Потеряв интерес к пассажиру, обратил взор на завершение драки. Судя по кислой физиономии старшего помощника, ставившего на толстяка, капитан остался в выигрыше.

Прикинув еще немного, капитан просветлел душой: ежели прямо сейчас купить табака, а потом продать, то двадцать два доллара могут обернуться хорошим наваром. Даже в Ливерпуле цена на виргинский табак раза в три выше, чем в Новой Англии, а если дождаться Лондона, так и в четыре. Как говорил один из судовладельцев "Владычицы озера" — сэр Соломон, будет "приличный профит".

Пока мистер Бишоп считал, сколько денег он заработал (а надо было еще перевести испанские доллары в шиллинги и фунты), юнга проводил нового пассажира вниз, не дав тому заблудиться в хитросплетении лестниц (теперь это следовало называть — трапы!), открыл дверь каюты. После чего ушел, не удостоив подопечного парой слов. Юнга, как и хозяин, успел оценить внешний вид юноши и понять, что чаевых не будет. К слову, напрасно так думал — юноша нащупал в кармане какой-то медяк, но раз мальчишка ушел так поспешно, не стал настаивать.

Молодой человек принялся обустраиваться на новом месте. Тесная каюта, где даже в самой высокой точке приходилось нагибать голову, крошечный иллюминатор. Две двухъярусные койки, поверх которых лежали тощие матрацы, с пятнами непонятного происхождения. Подушка, набитая перьями, слежавшимися до крепости камня.

Когда-то Эдгару довелось путешествовать по океану — мистер Аллан увозил семью в Шотландию, где она пробыла пять лет — самые счастливые годы! Но каюта в тот раз была просторнее и, не в пример нынешней, роскошнее, а белье улыбчивые стюарды меняли раз в неделю.

По праву "первооткрывателя", Эдгар выбрал себе кровать у самого иллюминатора, постелил наименее замызганный матрац, выбрал подушку помягче. Тряхнув одеяло, громко чихнул — надо бы сходить выбить накопившуюся пыль, но сойдет и так. Пристроил под койку сундучок и книги. Немного удивился, что в каюте установлены кровати, а не рундуки. Вздохнув, снял с себя плащ-крылатку, расстелил ее на койке, прикрывая следы чужого пребывания, скинул ботинки и улегся, решив немного поспать. Выходить на палубу, махать на прощание некому, зато голова полна самых разнообразных мыслей, которые следовало привести в порядок. А что лучше всего приводит мысли в порядок? Либо глоток крепкого кофе (его в ближайшее время не предвидится), либо хороший сон.

Проснулся Эдгар только на следующий день, когда "Владычица озера" бодро рассекала волны Атлантики. Возможно, он проспал бы дальше, но подошло время завтрака. Тот самый юнга (откуда взяться другому?) притащил с камбуза немудреную снедь — жареную рыбу в глубокой миске, кусок кукурузного хлеба и кружку чая.

Из-за отсутствия подходящей мебели пришлось есть прямо в кровати. "Завтрак в постель!" — усмехнулся Эдгар. Еще хорошо, что корабль шел ровно и чай расплескался самую малость, почти не замочив крылатку. Юноша предпочел бы кофе, но кто его станет варить для неимущего пассажира? Впрочем, чай — тоже неплохо. И, на удивление, вполне приличный — в меру крепкий, хотя и непривычно было пить из жестяной кружки. Даже в бытность солдатом у него была глиняная кружка.

Простой и сытный завтрак улучшил настроение, навел порядок в расстроенной душе юного поэта. Появилось желание сделать что-нибудь важное. Великих дел не предвиделось, оставалось провести ревизию вещей. Книги лучше убрать повыше, все равно соседние койки пустуют. Эдгар вытащил из-под койки сундучок, открыл его. М-да, пожитков немного. Сверху лежал стального цвета мундир, со стоячим воротником и тремя широкими нашивками на левом рукаве. Бережно побаюкав китель, механически отметил, что медные пуговицы следовало бы почистить и, сам же усмехнувшись собственному желанию — зачем, на строевой смотр выходить не нужно, — отложил в сторону. Что там еще? Почти новый сюртук, фрачная пара (воевать во фраке?), три пары чистого белья, запасные панталоны, четыре рубашки, воротнички (их бы еще открахмалить!), с полдюжины носовых платков, щетка для волос. Маловато, разумеется, но лучше, чем ничего. А на самом дне толстая тетрадь и серебряный карандаш (то и другое — посмертный подарок матушки).

Вытащив главное богатство, Эдгар с наслаждением понюхал чистые листы, бережно полистал страницы. Потом решительно вывел на первой: "Дневник Эдгара Аллана По, составленный в его странствиях и приключениях". Следовало бы еще написать — в каких странствиях, но решил, что дополнение можно внести и потом.

Из дневника Эдгара Аллана По

Сегодня я убедился, что морская качка мне не страшна. Помнится, когда мы с покойной матушкой (прими, Господи, ее невинную душу!), мистрисс Валентайн и г-н А. (не хочу называть его отцом!) впервые пересекали Атлантику, матушке и мистрис Валентайн было плохо. Кажется, в первый день я отдал дань морской богине, но скоро оправился. Как говорят моряки, у меня появились "морские ноги". Впрочем, сейчас я был бы рад, если бы мне пришлось бегать на палубу, выбирая подветренную сторону. По-крайней мере, было бы чем заняться, вместо того, чтобы стенать по поводу собственной участи. А мне предстоит еще целый месяц плавания! Это в том случае, если повезет. Если нет, то придется провести в море добрых сорок дней.

Впрочем, как говаривал мой шотландский кузен Джэймс — whatever happens happens for something good! Если бы меня сейчас кто-то спросил — что делать в безвыходной ситуации, я бы ответил: "Достопочтенный сэр, воспользуйтесь подсказкой великого писателя! Кто, как не Даниэль Дефо, даст нам подсказку в мире неизвестного и опасного". Но прежде чем давать советы другим, следует самому воспользоваться методом Робинзона Крузо. По примеру потерпевшего кораблекрушение, я разделил свой лист на две части, чтобы вписать в правую часть все плохое, что я пережил или мне предстоит пережить, а в левую соответственно все хорошее.

Плохое

Хорошее

Я потерял свою приемную матушку, милую мистрис Фрэнсис. Я так одинок! У меня нет близких!

Но я еще достаточно молод, чтобы обрести близкого мне человека. Но разве было бы лучше, если бы меня окружала толпа чуждых мне людей? Нет одиночества страшнее, чем одиночество в толпе…

Я окончательно поссорился с мистером А., лишившись надежды на достойное содержание.

Я нахожусь в начале своего творческого пути. Я думаю, что мой талант литератора будет оценен по достоинству и, тогда я не буду до конца дней своих считать, что я обязан своему благополучию старому торговцу табаком!

В моем кошельке осталось не более сорока долларов.

Мои мосты сожжены, а я должен и просто обязан найти выход! Ия его обязательно найду! А сорок долларов при экономных расходах можно растянуть на несколько месяцев.

Я плыву в неизвестность.

Но разве это не счастье — плыть в неизвестность? Многие молодые люди, чье будущее определено и выверено с точностью до дюйма и секунды, позавидуют мне.

Закончив составление, Эдгар По задумался. Герои, включая любезных сердцу Робинзона Крузо и лорда Байрона (какая разница, что один из них вымышленный персонаж, а второй совершенно реальное лицо?), хотя и любили стенать, проклиная судьбу, но быстро успокаивались и принимались за насущные дела. Они были конкретны в своих поступках и действиях. Мистер Робинзон отправлялся на поиски богатства, занимался физическим трудом, чтобы выжить, а лорд Байрон мчался на освобождение Греции от турецкой неволи.

Хмыкнув и, почесав карандашом черные, едва наметившиеся усики, Эдгар добавил еще одну фразу в правый столбик:

Покончить с неизвестностью очень просто. Не следует ждать знаков судьбы, а самому задать себе цель! При выборе цели знаки придут сами — собой. Лорд Байрон, например, отправился на помощь грекам.

Боже ты мой! Наверное, будь он в каюте не один, Эдгар непременно всплеснул бы руками или красиво ухватился ладонью за голову. Но позировать было не перед кем, поэтому он схватился не за голову, а за тетрадь и сделал новую запись.

"Со времени смерти лорда Байрона прошло уже пять лет, но его место на литературном Олимпе, освободившееся после смерти великого поэта, до сих пор свободно! Уж не это ли перст судьбы? А почему бы мне не последовать примеру лорда Байрона? Джордж Ноэл снарядил на свои средства корабль, закупил оружие, нанял солдат! У меня нет денег, нет имени, за которым пойдут люди, но я могу отправиться в Грецию как простой солдат. Нет, не как простой солдат, а как один из командиров. Ведь недаром я получил чин майор-сержанта армии Севера-Американских Соединенных Штатов! Я мог бы стать офицером. Почему бы майор-сержанту не возглавить полк или хотя бы батальон?

Я могу войти в историю как один из руководителей восстания, а если нет — то кто мне мешает погибнуть за правое дело?!

Думаю, мистер Аллан очень бы удивился моему поступку".

Глава вторая, убеждающая читателя, что путь от Бостона до Ливерпуля может быть очень скучен, если не заниматься делом

Дня три Эдгар любовался океаном, разглядывая волны и определяя их цвет. Увидел сине-зелёные, ядовито-синие и что-то между зелёным и синим, приукрашенное серым — не то морская пена, не то какашки. На четвертый день Эдгар пришел к выводу, что дело не в цвете самой воды, а в том, как ее освещает солнце, под каким углом находятся глаза наблюдателя и так далее. Любоваться морем (виноват, океаном) порядком осточертело, а русалок, кракенов и иных мифологических существ на горизонте не попадалось, и он начал знакомиться с окружающими. Для начала попытался наладить отношения с немногочисленными офицерами и нашел их скучнейшими людьми. Старший (он же единственный!) помощник капитана страдал расстройством желудка, и стоять рядом с ним было очень неприятно. Штурман разговорчивостью не отличался, а на вопросы молодого американца о морских течениях, звездах и способах прокладки курса отвечал презрительным молчанием. Был еще юнец, недавно сдавший экзамен на младшего офицера и выполнявший огромное количество дел — он был обязан днем и ночью следить за скоростью корабля, присматривать за рулевым, осуществлять посредничество между старшими офицерами и командой. Несчастный парень так уставал, что ему просто не хватало ни сил, ни времени, чтобы поговорить с пассажиром. Единственным членом экипажа, трудившимся больше, чем мичман, был Джордж — корабельный кот неопределенной масти, получивший имя в честь его величества короля Великобритании и Ирландии Георга IV. Ночью королевский тёзка прореживал разросшееся поголовье безбилетных путешественников, обитавших в трюме (несмотря на стальные щитки, установленные на швартовых, портовые крысы постоянно забирались на "Владычицу озера", словно там своих не хватало), а днем присматривал за командой. Джордж со своими обязанностями справлялся прекрасно — вахтенные, подсчитывающие ночной "улов", разложенный в аккуратный ряд под фок-мачтой, обычно насчитывали не меньше шести-семи трупиков. Команда, благодаря пристальному надзору, тоже была в порядке — никто из матросов до сих пор не упал за борт и не оступился, сходя с реи.

Кот, помощник капитана, штурман и мичман — это был весь командный состав "Владычицы озера", не считая капитана. Но капитан показывался на шканцах два раза в день — утром и вечером, а в остальное время пребывал в каюте, доказывая, что на хорошем корабле капитана должно быть не видно и не слышно.

Эдгар страшно скучал. Читать было сложно, писать почти не о чем. Ну, о чем же писать? О том, что через неделю пути случился небольшой шторм? Ночью сломался бушприт, в каюте первого класса оказалось открытым окно. Из соседней каюты сквозь тонкую стенку пробивался вопль: "Да снимите же с Тома штаны — ему опять плохо!"; этому воплю вторил мужской баритон, умолявший, чтобы его не бросали в море, а довезли до Британии. Кто-то требовал немедленно доктора, но где его взять, если обязанности лекаря исполнял первый помощник, имевший на все болезни одно лекарство — кровопускание и грелку с горячей водой?

Но всему на свете приходит конец, настал и конец шторма, стало еще скучнее. Был лишь один светлый день, когда капитан приказал стюардам подать настоящий английский завтрак не только в каюты первого и второго класса, но и всем морякам, включая тех пассажиров, кто наподобие Эдгара питался из общего котла. С чего это капитан Бишоп так расстарался и что на него нашло, никто не понял, но отказываться, понятное дело, никто не стал. Моряки и все прочие с удовольствием потребили ростбиф, бараньи котлеты, чай — черный до неприличия, поданный с жидким молоком, и жареные тосты. Эдгар не разделял пристрастия англичан ко всему крепкому, едкому и острому, но чай пил с удовольствием, не мешая его с молоком (удивительно, как оно до сих пор не превратилось в простоквашу?).

Завести дружбу с пассажирами пока не представлялось возможным — большинство из них еще сражались с морской болезнью (кое-кто так и будет сражен до конца пути!), а те, кто уже был способен выходить на палубу, совсем не годились для собеседников. Ну, о чем разговаривать с дюжими братьями-скотоводами, отправлявшимися в Британию за лейстерскими свиньями? О том, приобретать ли пару-другую самцов и самок или ограничиться хряком-производителем?

— Представьте себе, мистер По! — воодушевленно вещал старший из братьев — порывистый Берти. — Лейстерская матка может давать два приплода в год, по десять поросят в каждом! Если купить хрюшку и хряка, то и цена будет о-го-го! Но двадцать голов только в один год, а каждый весит почти тысячу фунтов!

— Тысячу фунтов мяса? — зачем-то поинтересовался По.

— Чистого веса много меньше. Не забудьте про кости, про содержимое желудка, которое никому не продашь, — укоризненно обронил младший из братьев — спокойный Аарон, снисходительно посмотрев на Эдгара. — И мяса там мало. Лейстерская хрюшка дает сало.

Эдгару стало стыдно, что он не знает очевидных вещей. Как можно жить, не зная, сколько сала дает хрюшка?!

— Н-ну, сало тоже неплохо, — протянул он. — Хотя лучше всего бекон. С яичницей.

— Конечно же! — обрадовался Берти. — Самое лучшее — это бекон!

— Наши заказчики требуют только бекон, — вздохнул Аарон. — А свинки дают чистое мясо и немножко сала.

— Тогда зачем вам свинья, дающая сало? — удивился Эдгар. — Или вы собираетесь делать сальные свечи?

— Сальные свечи уже не пользуются спросом, — помотал головой Аарон. — Все хотят свечи из воска, да еще из отбеленного! Сальные берут только бедняки. А велика ли от этого выручка?

— Продавать сало и требуху на мыло — это еще хуже, — вмешался старший брат. — А сколько развелось конкурентов! Нет, только бекон!

— Вы решили вывести породу свиней, которая будет приносить бекон? — догадался Эдгар. — Скрестить английскую свинью с нашими американскими свинками?

— Именно! — просиял Берти, но потом с подозрением спросил: — Вы не свиновод, мистер По?

Младший брат лишь махнул рукой:

— Какой же из него свиновод!

— Совершенно верно, свиновод из меня никакой, — поспешил согласиться По, потеряв интерес к братьям. Наверное, Берти и Аарон молодцы и когда-нибудь они добьются своего. Но, право слово, свиньи интересовали Эдгара только в виде бекона. Эх, от поджаренного бекона с яичницей Эдгар сейчас не отказался бы — повар кормил их рыбой и солониной.

— Скажите-ка, господа, — вспомнил вдруг Эдгар. — А правда ли, что свиньи не тонут в воде?

— Тонут, — разочаровал его Аарон. — Плавать-то они, как и любая скотина, умеют, но тонуть — тонут. А то, что жирные, так это ерунда. Вон сосед наш — мистер Вэйс, уж на что был жирным, что твоя свиноматка-трехлетка, а потонул, только пузыри пошли.

— А когда всплыл, разнесло, точно хряка кастрированного! — хохотнул Берти.

Эдгар притворился, что ему нужно срочно уйти по важному делу, и тихонечко, бочком оставил братьев решать проблемы скрещивания английских хряков с американскими свиноматками.

Следующей кандидатурой для знакомства оказалась супруга плантатора из Нового Орлеана — сухопарая тетка не первой молодости, везущая в Бристоль сына — шкодливого ребенка лет десяти, предназначенного для обучения в пансионе. Узнав, что молодой человек учился в Британии, она полдня докучала его расспросами об условиях проживания. Больше всего ее волновало — как часто детей наказывают розгами? Происходит ли наказание регулярно, когда дети накопят провинности, или за каждую шалость секут отдельно? И можно ли вместо любимого сына отдать для порки какого-нибудь негритенка? У нее при себе имелось целых два. Пришлось объяснять, что порют за каждую конкретную шалость, а не накапливают, мальчика для битья предоставить нельзя, потому что в английских школах порют даже детей сэров и лордов. Более того — в плату за обучение входит и плата за розги, коими будут сечь разлюбезное чадо. Плантаторша вздохнула и предложила Эдгару позаниматься с ее ребенком латынью и французским, благо, делать юноше все равно нечего. Но на вопрос — сколько она готова платить за уроки, дама скривилась так, будто занятия с наследником сахарных плантаций — сама по себе награда. Отвернувшись, плантаторша ушла и более уже не заговаривала.

Не найдя достойных собеседников, По обратил внимание на экипаж. Как ни странно, среди матросов оказалось больше интересных людей, нежели среди господ.

На любом корабле, будь то линкор, недавно сошедший со стапелей, или чайный клипер, доживающий последние дни в каботажном плавании, непременно найдется старый морской волк, просоленный двумя-тремя океанами и невесть сколькими морями. Без него на судне, как без корабельного кота — обойтись можно, но будет чего-то не хватать.

По заведенному правилу, морской волк немногословен и слегка флегматичен. К его советам (он их дает редко и неохотно) прислушиваются все — от юнги до капитана. Впрочем, морские волки бывают и болтливыми. В этом случае их уважают гораздо меньше, но все равно слушают и ценят.

На "Lady of the Lake" в роли старого морского волка (болтливого!) выступал мистер Смит. Сколько людей носит фамилию Смит, никто до сих пор не удосужился подсчитать. Да и зачем? Считать Смитов в Англии и Новом Свете — это всё равно что Мюллеров в германских землях, Гонсалесов в Испании или Смирновых в России, не говоря уж про Ли в Поднебесной империи. Теоретически можно, но кому это надо?

Впрочем, мистера Смита вполне устраивала фамилия. А вот имя… Имя, казалось бы, тоже не самое редкое. Томас. Но на самом-то деле старого моряка звали не Томас, а Томази-на[4]. Услышав его, кое-кто пожимал плечами, а кто-то откровенно потешался. В конце концов, когда Томазине надоело объяснять, что его папочка — правоверный пуританин из Глазго, нарекший первенца в соответствии с вероучением, переименовал себя в Томасы. Тем более что изначальное имя никак не соответствовало выбранной стезе.

Мистеру Томасу-Томазине было далеко за пятьдесят, ближе к шестидесяти. Возраст очень даже почтенный. К тому же моряк неважно видел в темноте, подволакивал ногу, поврежденную не то при погрузке сахара на Кубе, не то в битве при Трафальгарде, а может, в портовой драке и уже не годился ни на роль впередсмотрящего, ни для лазания по реям во время бури. Капитан Бишоп не раз подумывал, что пора бы рассчитать старика, но останавливали два обстоятельства. Во-первых, никто из матросов не мог так ловко штопать рваные паруса, а во-вторых, при ясной погоде Смит прекрасно добирался до самого клотика. Было и третье. Помимо того, что старый Томас был самым старым и опытным моряком, он знал чертову прорву историй и небылиц, способных скрасить жизнь экипажа хоть в дни штиля, хоть в часы несложных, но монотонных работ, вроде того же штопанья парусов или сращивая канатов. Одним словом, старый Том стоил каждого шиллинга своего жалованья.

За тридцать шесть лет морской карьеры Томас Смит поменял множество судов — дважды тонул, один раз горел и чуть было не столкнулся с пиратами. Побывал в четырех кругосветных плаваниях, возил рабов в обе Америки, контрабанду во Францию и опиум в Китай. Был знаком со всеми портовыми крысами, не говоря уже о проститутках и скупщиках краденого от Глазго до Бомбея. Верил в судьбу, в приметы, но зато напрочь не верил в то, чего сам никогда не видел — в дьявола, например. Зато он мог порассказать о диковинных морских животных, дальних берегах и странных людях.

Эдгар ходил за ним по пятам, записывая рассказы, задавая вопросы. Иногда ответы мистера Смита приводили его в уныние, иногда — в восторг.

В рассказах Томаса причудливо сплетались морская романтика и здравый смысл.

— Да что вы мне чушь порете, мистер По! — хохотал Смит, перекатывая из одного угла рта в другой табачную жвачку. — Какие бутылки, найденные в море? Верно, книжек начитались? Нашли, мол, на берегу бутылку, а в ней карта с пиратским кладом? Или записка — потерпели кораблекрушение, ищите нас там-то и там-то, на палец ниже Саргассова моря, на два плевка выше Мадагаскара. Чушь все это!

— Почему чушь? — обиделся Эдгар. — Я читал, что в Англии даже должность была — Королевский откупорщик бутылок. Королева Елизавета получала по морской почте донесения об испанцах!

При упоминании рыжей Бетси старый Смит уважительно приподнял шляпу. Однако же предпочел скептически хмыкнуть:

— Должность была. Мало ли придворных бездельников ошивается, им свой хлеб с ветчиной кушать надо. Может, что-то когда-то и находили. Если с течением угадать, бумажки по несколько штук писать, да чтобы в разные бутылки — чтобы хоть одна из дюжины приплыла, то, может, и было такое. Недавно еще — лет двадцать назад, ходили два бездельника по берегу, бутылки искали, врать не стану — слышал, что находили.

— Видите, мистер Смит, все-таки находили! — возликовал Эдгар.

— Мистер По, — подвел матрос юношу к планширу. Сплюнув жвачку в воду, кивнул. — Вон сколько мимо нас всякой всячины плывет. Тут вам и ракушки всякие и водоросли. Или судна кусок, которому не повезло. А уж дерьма-то всякого! Поди разбери теперь. Может, вон тот кустик и есть бутылка? А что? Ракушками обросла, водоросли пристали. В теплой воде это мигом.

Пока Эдгар в растерянности созерцал воду, Томас вытащил из кармана плитку табака, откусил кусочек и заправил за щеку свежую порцию.

— На каждую откупоренную бутылку приходится сотня, а то и больше, которых никто и никогда не раскупорит. Я, слава богу, по морю хожу уже добрых полета лет, но только один раз бутылку видел, когда белую акулу поймали.

— Акулу? — удивился По.

— Так они же, твари такие, вечно голодные. Все жрут, что в пасть пролезает, — усмехнулся Смит. — Пузо ей вскрыли, думали — вдруг да чего интересное найдем? Много там всякой дряни, даже подкова лошадиная откуда-то взялась. Там вот и бутылка была. Вскрыли мы ее, конечно, а что толку? Была там бумажка, да только промокла, все буковки расплылись.

Посмотрев на сникшего юношу, моряк сжалился.

— Нет, я не говорю, что такого не может быть вообще. В жизни, а особенно в море, все бывает. Возможно, когда-нибудь и вам повезет — выловите из моря бутылку, а там карта капитана Кидда. Слышали о таком?

— Ну, кто же не слышал о сокровищах капитана Кидда! — широко улыбнулся По. Подумав немного, погасил улыбку и спросил: — Думаете, можно найти карту? — Еще подумав, сам же и ответил: — Только, кто же будет чертить карту собственного клада, а потом кидать ее в море? Проще где-нибудь на суше прикопать.

— Ну, карта-то может, и есть, — усмехнулся Смит. — Только сокровища — если они и были, давным-давно сплыли. Вы же знаете, молодой человек, как кончил свою жизнь капитан Кидд?

— Повесили. Кажется, в первый раз веревка лопнула, пришлось вешать во второй раз. А тело провисело много лет в клетке над Темзой, на страх всем прочим пиратам.

— Вот-вот, — кивнул Смит. — Только перед повешением Кидд целый год просидел в тюрьме. Думаете, не спросили его лорды Адмиралтейства, куда он спрятал сокровища? Спросили. А спрашивать они умеют. И не хочешь отвечать, а придется… Если там что и было, все выбрали. А еще, молодой человек, я вам вот что скажу — не за то капитана повесили, что пиратом был, а за то, что попался. И за то, что награбил мало. В плавание его серьезные люди снаряжали, они каждому пенсу счет ведут. Я хоть и темный человек, но знаю. За любым пиратом стоят такие серьезные люди, что против них Чёрная борода, Морган или Флинт что килька против мурены. Коли ты им денежку с прибылью не вернешь, они тебя хоть на Карибах, хоть в Патагонии отыщут.

Разговоры с мистером Смитом ужасно расстраивали Эдгара, лишавшегося множества иллюзий. Зато они давали много полезных и нужных сведений, о которых не прочитаешь ни в одной книжке.

— А еще знаете что вам скажу, мистер По. Выбросьте вы из головы эту дурь — клады, сокровища. Деньги надо честным трудом зарабатывать, а не удачу пытать. На каждом кладе столько крови налито, что никакому золоту не рад будешь. Коли с золотом в рай захочешь идти, будет оно за ноги к земле тянуть, а каждая неправедная монета весит втрое, а то и вчетверо тяжелее. Нет, мистер По, не нужны человеку чужие сокровища.

— Не знаю, мистер По, как вам и сказать… — почесал Смит затылок. — Меня самого Бог миловал — два раза тонул, но подбирали нас быстро. А про других, которые друг дружку ели на море, — не видел, врать не стану. Может, бывало и такое. И так я скажу — не в вправе мы никого осуждать. Нам-то хорошо — в тепле, в сытости головой качать, приговаривать — ай-ай-ай, грешники да людоеды. Но кто знает, как сам-то ты там бы себя повел? Все мы задним умом хороши — вот я, дескать, не такой, как все, я другой. Уж я-то на такое не способен! Но ты вначале в чужую шкуру влезь, походи в ней, пусть она к тебе присохнет — тогда и поймешь. Не судите никого, так и вас не осудят. Но, мистер, если ты в шлюпке посередине моря остался, тебе не есть хочется, а пить. Без еды, коли воды вдосталь, можно и неделю прожить, а то и две. Сколько в шлюпке воды бывает? Анкерок, два. Если шлюпка полная — так по четыре глотка на каждого, если воду дня на три, на четыре тянуть. А потом? Без воды, дня через четыре у тебя все внутренности пересохнут, помрешь. Не успеет человек голод испытать. Говорите, если на острове родник есть, а еды нет? Что тут вам сказать… Если есть родник, значит, там и звери и птицы водятся. У берега рыба плавает, черепахи. Дураком надо быть, чтобы ничего не найти. Но, опять-таки, мистер По, редко какая шлюпка в открытом море до берега доплывет. Был у нас случай такой — встретили шлюпку, на буксир взяли, а там скелеты, кожей обтянутые. Вахтенный журнал нашли — капитан прочитал, что две недели они на плаву всего и были.

Мистер Смит был кладезем знаний. Жаль только, что поговорить со стариком удавалось редко. Моряки, в отличие от пассажиров, всегда были заняты, а если не было дел, то боцман их быстро находил. Вот и сегодня матросы сидели на палубе, дружно латая не то грот-стень-стасель, не то грот-бом-стень-стаксель, поругивая капитана за жадность — такелаж у "Владычицы" был годен разве что на ветошь. Но поругивали вяло. Не потому, что боялись, а потому что прекрасно понимали, что не все тут зависело от капитана. Владельцами "Lady of the Lake" числились целых три арматора, а Бишоп был наемным работником. Судовладельцы же, как водится, старались экономить на всем, на чем только можно. От того на борту не было полного штата офицеров, потому что их неоткуда было взять. Но коль скоро сэкономить на жалованье и довольствии матросов трудно (Британия как никогда нуждалась в опытных моряках, и если судовладелец сегодня урежет жалованье матросу, завтра останется без экипажа), то экономили на чем-то другом — парусине, канатах и даже на кренговании. Капитан, разумеется, имел право купить новую оснастку, но на собственные средства Бишоп бы не купил и половой тряпки.

Итак, матросы латали старые паруса, тихонько поругивая капитана и громко — толстые парусные иглы, то и дело впивающиеся в кожу, слушая историю мистера Смита, не замечая или делая вид, что не замечают, что за их спинами примостился пассажир с записной книжкой и карандашом.

— Про "Летучего голландца" разные байки травят, — между тем говорил старый матрос, руки которого ловко сновали в лохмотьях парусины, собирая рвань в единое целое. — Говорят, мол, старый капитан Ван дер Деккен продал душу дьяволу, чтобы обогнуть мыс Доброй Надежды, хотел побыстрее домой вернуться. Ерунда это. Было бы из-за чего душу продавать. Сколько раз огибали мыс, так еще бы не раз обогнули. Сутки туда, сутки сюда, какая разница? У хорошего капитана всегда в запасе два дня найдется!

— Говорят, на корабле плыл сам дьявол, а капитан решил сыграть с ним в кости, — высказался матрос Чарли. — Дескать, Ван дер Деккен поставил на кон корабль, а потом и свою душу. А теперь дьявол его по морям водит.

— Ну, проиграл он корабль вместе с душой, и что? — скептически дернул ноздрей Томас. — А матросы куда? Капитан лишь над нашими телами властен, но душу каждый сам по себе хранит. Не мог капитан чужие души на кон ставить, не его они.

— А куда морякам деваться? — не унимался Чарли. — Без капитана в море — погибель. Им тоже пришлось души продавать. А тот, кто не продал, того за борт выбросили, вот и вся недолга.

— Дьяволу куда выгоднее было, если бы капитан в порт пришел. Сколько ж можно на суше напакостить, да? На море столько не выйдет!

— Это точно, — согласился Чарли со вздохом. — На суше — одна сплошная пакость.

— А я слышал, — вклинился в разговор один из молодых матросов, — что у Ван дер Деккена на судне была молодая пара, а капитану жена приглянулась. Он мужа убил на глазах у жены и предложил ей тут же выйти за него замуж. Бедная женщина испугалась и бросилась за борт. С тех пор корабль не мог пристать ни к одному из берегов.

— Глупости! — сурово оборвал рассказчик юнца. — Зачем капитану убивать мужа на глазах у жены? Он бы его втихую выбросил в море, никто бы о том не узнал. Мало ли кого волна смыла? Да и не тот человек капитан, чтобы рисковать своей шеей из-за чужой бабы. "Летучий голландец" был не пиратским кораблем, а торговцем вроде нашего. На берегу кто-нибудь бы распустил язык.

— А как оно было? — осторожно поинтересовался юнец.

— А было это совсем не так. И ни дьявол, ни демон морской тут ни при чем. Коли суждено кораблю плавать — будет он плавать. Суждено утонуть — потонет. Все по-другому было… Ван дер Деккен свой корабль до порта довел, а повесили его совсем за другое — за то, что с англичанами снюхался, те как раз с Голландией воевали. Вот тогда-то на него всех собак навешали — и сухопутных, и морских. "Летучий голландец" — это не название. Это сама природа кораблей.

Из дневника Эдгара Аллана По

Все вдруг смешалось — мачты, реи.

Косые лестницы, как портупеи. На планшире лежит цветок мимозы, А в сердце моряка — заноза!

Стихи написал не я — услышал их от кого-то из матросов и решил записать. Очень простые, если не примитивные, но поучительные. Как велико нынче значение поэтического слова, если простые матросы пишут стихи. Впрочем, ничего удивительного, что матросы пишут стихи, ведь они живут в удивительных условиях, в которых только и стоит писать.

Удивительные истории можно услышать, если просто внимательно слушать разговоры. Оказывается, где-то очень далеко — не то в Южном полушарии, не то, напротив, там, где ось вращения Земли пересекает её поверхность в Северном полушарии, существует живое море. Это море рождает все, что обычно живет и размножается в воде, — водоросли, моллюсков, рыбу и даже подводные скалы и рифы. Более того — оно способно создавать настоящие корабли. Вначале на поверхности воды появляется "нечто", похожее на щепку, затем оно растет и, увеличиваясь до размеров игрушечного кораблика, принимает форму шлюпки. Месяц-другой лодка плавает по волнам, впитывая от своей матери-воды живительные силы. В шлюпке, словно деревья в лесу, прорастают мачты. Вначале они крошечные, затем становятся все больше и больше. Тем временем шлюпка наращивает палубы и превращается в настоящий корабль — не то в галеон, не то во фрегат. Но у этих странных созданий нет души, потому что душа корабля — это его матросы.

Редко, но в это море заплывают тела погибших моряков. Чаще всего их успевают подобрать корабли, а если нет, то тела леденеют в соленой воде, увеличиваются в размерах и превращаются в айсберги — огромные глыбы льда, плывущие в океане. Мертвые моряки мстят живым, поэтому встреча с айсбергом бывает смертельна для любого корабля. Даже если не происходит столкновения, от которого корабль мгновенно идет на дно, то все равно айсберг выпивает душу матросов!

Говорят, море обладает собственным разумом. Он отличается от разума человека так же, как наш разум отличается от разума телесной твари (если, разумеется, допустить, что у них есть разум!). Но каков этот разум? Могущественнее ли нашего?

Древние философы говорили, что человеку уготовано место между богами и животными. Может быть, разум моря стоит между нашим разумом и разумом нашего ТВОРЦА?

Иногда кораблям удается прорваться в настоящие — обычные моря и океаны. Но тогда они вынуждены всё свою корабельную жизнь бороздить воды. Из-за того, что они созданы совсем из другого материала, а не из дерева, корпуса судов — порождений живого моря светятся в ночной тьме, будто их облепили светлячками. Вот их-то и встречают на своем пути экипажи торговых кораблей, принимая за корабли-призраки.

Но почему же все рожденное в этом живом море стремится его покинуть? Возможно, им просто не хватает места, как выросшим детям становится тесно в родительском доме? Родительский дом всегда ждет своих оперившихся птенцов.

Море ждет. Море всегда ждет своих мертвых матросов.

Глава третья, в которой Эдгар По узнает, что в России любят поэтов и юродивых

Иностранцы, волей обстоятельств или из любопытства прибывающие в Россию со стороны Балтийского моря, описывают узкую полоску земли, загибающуюся вверх, словно стремящуюся выскочить к небу. Именно так встречает европейцев столица Российской империи Санкт-Петербург. Вероятно, Эдгар Аллан По мог бы сравнить шпили Адмиралтейства и соборов с образом корабельных мачт, если бы не туман. В белесой полосе юный американец не мог рассмотреть не то что открывавшуюся панораму, но даже Кронштадтскую крепость, куда причалило судно.

Эдгар устал. Шестинедельное путешествие через Атлантику изрядно утомило, а последующие за этим дни и ночи выдались крайне тревожными. Из Ливерпуля, куда его доставила "Владычица озера", не было прямых рейсов в Россию. Капитан рыбацкого баркаса, согласившийся за два доллара доставить американца до Любека (все равно по пути), заставил пассажира трудиться наравне с командой — вычерпывать воду. Когда же Эдгар возмутился, то его провели в трюм, где юноша бросил взгляд на уровень воды, скинул сюртук и заработал рукояткой помпы.

Из Любека каждый день отходил почтовый пароход, бравший на борт пассажиров до Кронштадта. Пришлось уплатить еще два доллара за билет третьего класса, но при этом потратить время на обмен — проклятые немцы, со свойственной их нации педантичностью, брали только монету, отчеканенную в германских землях! Зато в стоимость билета входил довольно сносный обед.

И вот наконец Россия! Финский залив, за которым прячется загадочная страна. Ее еще нужно пересечь, чтобы попасть в Грецию. (Как он туда попадет, имея в кармане тридцать долларов, Эдгар не думал.)

Путешественники, прибывающие в Россию морским путем, увидят столицу не сразу. Им приходится делать остановку в Кронштадте, отдавая себя в руки таможенникам. А те, уж будьте уверены, сумеют вытащить из иностранцев не только контрабанду, но и душу. По их мнению, пассажиры созданы для того, чтобы тревожить покой чиновников, и те оказывают им одолжение, перерывая их сундуки и чемоданы, выворачивая белье и платье.

Проверка багажа, документов была долгой, но и она закончилась. Часа через два пассажиры занимали места на пакетботе, идущем в столицу. Единственный, кто остался в тесном помещении таможни, был юный американец.

Русские таможенники уже привыкли к гостям из Франции, Голландии и германских земель. А вот появление американца их не обрадовало. Не из-за того, что чиновники питали какие-то предубеждения к представителям Нового Света, а просто потому, что среди них не нашлось знатока английского языка. Эдгар пытался общаться на французском, но без успеха. Не то его французский был плох, не то русские руководствовались какими-то загадочными инструкциями.

В ожидании переводчика таможенники не теряли времени зря. Вывернули вверх дном сундучок с одеждой и, отложив в сторону мундир, принялись внимательно изучать книги и записные книжки.

К изумлению Эдгара, наслушавшегося о строгостях русской таможни и русской цензуре, ничего предосудительного в его книгах не было найдено. Один из чиновников, с легкой гримасой брезгливости отложивший в сторону "А Journal of the Plague Yea"1 (букинистическая редкость, выигранная в карты у сослуживца), бережно, словно младенца, взял в руки "Qventin Durward"[5] и с уважением покачал головой. Стало быть, английский язык был не чужд русским, но они почему-то это скрывают.

Ближе к вечеру, когда Эдгар уже был готов упасть замертво от голода и усталости, прибыл переводчик — тучный господин, одетый в дорогое шерстяное пальто и модную широкополую шляпу, взирающий на окружающих с неким высокомерием. Вместе с ним явился и важный чиновник — немолодой, в хорошо сшитом мундире с непонятными для американца эполетами. Судя по тому, как забегали прочие таможенники, это был какой-то начальственный чин.

— Доктор Ишервуд, — отрекомендовался тучный, небрежно приложив палец к полям шляпы.

Важный господин представиться не соизволил. Вероятно, не счел нужным.

— Вы, как я понимаю, американец? — поинтересовался переводчик.

— Да, сэр, — нарочито кротко отозвался Эдгар, представляясь. — Эдгар Аллан По.

— Хорошо, — склонил голову доктор и кивнул одному из русских — самому младшему по рангу. — Запишите: Эдгар Аллан По.

— Эдгар Эллейн Поу, — высовывая язык от усердия, начал писать таможенник.

Доктор, проверив написание имени, махнул рукой — сойдет, обратился к По.

— Предъявите ваш паспорт, молодой человек, — потребовал он.

— Паспорт? — удивился Эдгар. — А что это такое?

— Документ, удостоверяющий личность, позволяющий вам пересечь границу Российской империи, равно как и любого другого государства. Или, — презрительно усмехнулся Ишервуд, — в Новой Англии он называется по-другому? Аусвайс? Нет, это по-немецки… Ну, давайте же быстрее, ночь скоро, — протянул доктор руку, нетерпеливо перебирая пальцами.

— Удостоверение личности? — удивился Эдгар. — У меня его нет.

От удивления у доктора отвисла челюсть:

— У вас нет ни паспорта, ни удостоверения личности? А как вы решились отправиться в путешествие без документов? А виза?

— А разве для этого нужны документы? — парировал По. — Я свободный гражданин свободной страны. Разве я похож на негра? Разве я не волен ехать туда, куда захочу? Зачем мне бумаги, если я сам в состоянии объяснить, кто я такой и что мне нужно?

Доктор не стал вступать в дискуссию, а лишь в растерянности сдвинул щегольскую шляпу набок.

— И что же теперь с вами делать? — раздумчиво произнес Ишервуд. — По российским законам лицо без паспорта является бродягой.

— Я бродяга? — возмутился Эдгар. — Я гражданин Северо-Американских Соединенных Штатов. Я служил в армии, защищал интересы страны. Вот…

Юноша подошел к столу, куда таможенники сложили его книги и бумаги, принялся лихорадочно искать послужной список, выданный по окончании службы. Не обнаружив, вспомнил вдруг, что оставил его у мистера Аллана. Да и чем мог помочь документ, выписанный на главного сержанта Перри? Пожалуй, только сейчас до По начала доходить нелепость ситуации.

— А как поступают с бродягами? — дрогнувшим голосом произнес он.

Начальственный чин, внимательно прислушивавшийся к разговору, любезно сообщил на хорошем английском:

— Беспаспортных иностранцев отправляют в полицейский участок, после чего направляют запрос в их посольство. Будет установлена личность, выдана соответствующая бумага, выправлен паспорт.

— А как долго?

— Сегодня пятница. В понедельник таможенники отправят рапорт о случившемся своему начальству — то есть мне. Через неделю-другую — не позже, точно вам говорю, последует запрос вашему консулу. Я его неплохо знаю, он все делает вовремя, но даже ему потребуется время. Пока мистер Миддлтон напишет письмо в Государственный департамент, пока в Соединенных Штатах ищут ваших родственников, могущих подтвердить вашу личность. Потом, соответственно, обратно. А до тех пор они будут пребывать в полицейском участке.

Эдгар не понял, что такое "участок", но догадался, что это что-то вроде тюрьмы или гауптвахты. В тюрьме ему пока сидеть не доводилось. Может, это даже интересно? Как там у Байрона: "Свободной Мысли вечная Душа, всего светлее ты в тюрьме, Свобода!" Вопрос только, сколько времени он там проведет? Прикинув, спросил:

— Месяца три?

Ишервуд утробно захохотал, закашлялся, а таможенник, сочувственно посмотревший на американца, вздохнул:

— Нет, молодой человек. Хорошо, если месяцев шесть, а то и все семь.

— И как же мне быть? — едва не разрыдался Эдгар. — Как же Греция?

— Какая Греция? — едва не в один голос спросили таможенник и доктор.

— Я еду в Грецию, чтобы участвовать в борьбе эллинов за освобождение!

— М-да, — произнес русский таможенник. Покачал головой, сказал что-то по-русски, перешел на английский: — Вынужден вас огорчить, юноша. Месяц назад турки подписали мир с Россией. Оттоманская империя признала автономию Греции. Возможно, если бы вы прибыли с полгода назад, война закончилась бы еще раньше, но увы. Мы не могли ждать, да и греки вряд ли знали о вашем прибытии.

Стерев улыбку с лица, важный господин что-то сказал доктору по-русски, и тот пошел просматривать бумаги. Вероятно, искал что-нибудь способное подтвердить личность американца. Не нашел ничего нужного, развел руками и, взяв путевой дневник По, принялся внимательно читать. Да как он смеет?! Мерзавец!

— Stay where you are, Mr. Poe!1 — прозвучал резкий, как удар хлыста, приказ русского таможенника, и Эдгар, ринувшийся на доктора, замер на месте, ощутив на плечах сильные руки.

— Успокойтесь, молодой человек, — уже мягче произнес русский начальник. — Вы же не хотите попасть под суд за нападение на должностное лицо? Do you want to be arrested?[6]

— No, I don't[7], — скрипнул зубами Эдгар.

Таможенный начальник лишь повел подбородком, и руки, удерживающие плечи юноши, разжались.

— Кстати, а как вы сумели проехать без документов через всю Европу? — заинтересовался таможенник. — В Англии, я еще понимаю, вас могли признать за бывшего соотечественника, но в Любеке? У господ германцев по части документов гораздо строже, чем у нас.

— Когда мы ожидали таможенного досмотра в Ливерпуле, капитан оказал мне любезность — предложил воспользоваться услугами шлюпки, а та доставила меня на рыбацкую шхуну.

— Понятно, — развеселился начальник. — Английский капитан не захотел неприятностей. Ведь это была его обязанность — проверить ваши документы перед отправлением парусника. А как вы сумели нелегально въехать в земли Германского союза?

— Почему нелегально? — обиделся По. — Я заплатил за свою доставку в Европу четыре доллара и меня высадили неподалеку от пассажирской пристани, где я купил билет на пароход. Никто не спрашивал документов. А разве это запрещено?

Русский начальник уже окончательно развеселился. Пробормотал под нос загадочную фразу: "Dyrakam veset!", обернулся к доктору, продолжающему увлеченно читать дневник. Тот, оторвавшись от тетради, махнул рукой начальнику, произнеся русское слово, напоминающее английское "poet"[8].

Таможенный начальник задумался. Но думал недолго. Переговорив с подчиненными (снова прозвучало "poet" — с какими-то снисходительно-пренебрежительными интонациями), с Ишервудом, дал указания и наконец обратился к американцу с небольшой речью.

— Мистер Поу! Я распорядился своей властью выдать вам временный вид на жительство, дающий вам право пребывать в пределах Российской империи в течение месяца. Однако, — сделал начальник паузу, — по истечении этого срока вы обязаны покинуть пределы России.

Эдгару пришлось ждать еще добрых полчаса, пока чиновник заполнял огромную ведомость, в которую он заносил сведения о новоприбывшем. Русских интересовало все — когда родился, какого вероисповедания, кто его мать и отец, чем занимается опекун и какое учебное заведение американец закончил. Они даже поинтересовались — не выполняет ли юноша чье-то дипломатическое или иное поручение и нет ли у него писем к подданным Российской империи?

Юноша отвечал на все вопросы, но краем глаза косился на англичанина, продолжавшего читать его дневник. С одной стороны это несказанно бесило американца, а с другой… С другой стороны, поэты пишут дневники именно для того, чтобы их читали.

Но все-таки процедура опроса (или допроса?) завершилась, и в руках у По оказался лист бумаги, в которой он сумел разобрать только свое исковерканное имя да сургучную печать с двуглавым орлом, небрежно шлепнутую на огромной и нечитаемой подписи.

Начальник был столь любезен, что приказал матросам со своего катера доставить павшего духом иностранца и его багаж до Английской набережной, откуда, собственно-то говоря, уже начиналась Россия.

Доктор Ишервуд, которому было нечего делать в Кронштадте, занял место рядом с Эдгаром. Какое-то время оба молчали, наблюдая за работой гребцов. Первым не выдержал Эдгар По.

— Скажите, мистер Ишервуд, — спросил он, — почему меня не отправили в тюрьму, если, по законам России, я бродяга?

Кутая лицо в отвороты пальто, доктор зевнул:

— Потому что вы сказали, что ехали сражаться за свободу греков.

— Ну и что? — не понимал Эдгар. — Какая связь между моей свободой и свободой греков?

— Самая прямая, — усмехнулся англичанин. — Ваше желание умереть за Грецию вызвало уважение.

— Уважение? — переспросил По. — Я считал, что это может вызвать усмешку.

— В любой другой стране, но не в России. Русские являются рабами, но любят думать, что сражаются за чью-то свободу.

— А русские являются рабами? — удивился Эдгар и наивно заметил: — Они же белые.

Доктор расхохотался, а потом покровительственно потрепал юношу по плечу:

— Вы думаете, раб обязательно должен быть черным? Эх, юноша, вы плохо знаете историю своей страны. Первыми рабами на вашем континенте были белые — ирландцы, посмевшие поднять восстание против английской короны, потом туда начали завозить шотландцев и англичан. Цветные появились значительно позже.

— А русских откуда-то завозят? Я знаю, что русских постоянно кто-то завоевывал. Или, — догадался Эдгар, — татары, захватившие Россию, стали господами, а русские — рабами? Кажется, так было во Франции, когда франки завоевали галлов? Потом франки стали дворянами, а галлы служили своим господам.

— Абсолютно верно. Среди русской аристократии нет русских людей. Вначале это были викинги, потом татары. Очень много германцев, есть потомки англо-саксонских родов. Но дело даже не в этом. Даже самый влиятельный князь, не говоря уже о простом крестьянине, раб русского короля. Или, как они именуют его последние сто лет, императора. Русское общество похоже на пирамиду. Тот, кто наверху, может сотворить с нижестоящими все, что ему угодно. Русского крестьянина можно продать, запороть до смерти, отправить в солдаты, сослать в Сибирь.

— А как же закон? — робко возразил По. — Разве закон не защищает простых людей?

— Закон в России? — еще больше рассмеялся доктор. — Вы только что стали свидетелем нарушения закона. Более того — вы сами вызвали это нарушение.

— Каким образом? — оторопел Эдгар.

— Ну как же… Вы прибыли в Россию без документов. По закону вас положено содержать в тюрьме до установления вашей личности, потом выдворить за пределы империи. Возможно, вы не поэт из Северной Америки, а турецкий шпион (среди турок немало людей европейского типа!) или польский революционер. А начальник корпуса Таможенной стражи, действительный статский советник — генерал! — выдал вам вид на жительство. Представить такое в европейской стране невозможно! Где, кроме России, поверят, что воспитанник богатого человека — как я понял, ваш опекун очень богат, отправится в какое-то сомнительное путешествие? Кстати, настоятельно рекомендую вам быстрее отправиться в консульство, чтобы ваш консул — как там его, Миддлтон? — оформил запрос на выдачу паспорта. Если истечет срок вашего вида на жительство и вы попадете в полицию, могут быть большие неприятности. Не все русские начальники так снисходительны к поэтам, как действительный статский советник Кривошеев! Пусть даже вы и иностранец. Пять лет назад, когда в Петербурге было восстание, среди мятежников было много поэтов. Теперь они кто в могиле, кто на каторге.

— А какое имеет значение, что я поэт? — не понял Эдгар.

— В России особое отношение к поэтам. К ним относятся как к больным, — пояснил Ишервуд. Задумавшись на мгновение, помотал головой: — Нет, неправильно. К больным относятся по-разному, в зависимости от болезни. Тут другое… В английском языке нет аналога русскому слову — blajenni или yrodiviy, — с трудом выговорил доктор. — Смесь сумасшедшего со святым. Или дурак, устами которого говорит Бог. Еще, прошу меня простить… — Доктор вытащил из кармана дневник Эдгара и передал его владельцу. — Нехорошо читать чужие дневники, но у меня есть оправдание. Вы очень талантливы!

Из дневника Эдгара Аллана По

Я наконец-то в России. Но, как выяснилось, опоздал. Русские разгромили турок и отправляться в Грецию не нужно. Что ж, настоящий поэт должен уметь смиряться с ударами судьбы.

Смириться с ударами судьбы можно и нужно, но гораздо труднее смиряться с унижением, с которым я сегодня столкнулся. Обыск — рутинная процедура. Но этот самоуверенный англичанин читал то, что не предназначено для чужих глаз. Я бы еще понял, если бы он читал стихи, но он сунул нос в мои личные записи! Сложно описать мои чувства. Возможно, так чувствует себя женщина, которую обесчестили.

Но с другой стороны, если применить метод Робинзона Крузо, то в моих несчастьях есть и свои плюсы. Если бы англичанин не прочитал мой дневник, то вместо гостиницы я бы сидел в вонючей тюрьме.

Есть еще одно соображение, которое лучше не высказывать вслух. Думается, это удача, что война за освобождение Греции завершилась. Если бы я отправился в Грецию через Россию, скорее всего, я бы туда не доехал. В таможне я видел карту: оказывается, Российская империя гораздо больше, чем я ее представлял дома, а Турция и Греция находятся дальше от Санкт-Петербурга, чем мне казалось.

Меня удивила еще одна вещь. Во время плавания я вел отсчет времени. В. Любеке, перед тем как сесть на пароход, сверялся с датой. Сегодня должно быть двадцать восьмое, но почему-то только шестнадцатое. Как это понимать? Я пытался узнать об этом у хозяина гостиницы, понимающего французский язык. Он ответил как-то странно — мол, схизматики вперед бегут, верно, на Страшный суд раньше хотят попасть.

Еще. Ужасно стыдно признаться, но мне ужасно хочется обратно домой. Кажется, я готов терпеть брюзжание мистера Аллана, с терпением выносить нравоучения соседок и даже исправно читать псалмы во время воскресной службы, не заглядывая под шляпки миловидных прихожанок. Здесь все чужое — и люди, и земля, и еда, и даже воздух. Здесь очень холодно. Я бы сейчас с удовольствием отдал последние деньги, чтобы вернуться в Бостон.

Стыдно за проявление слабости. Но хочется поделиться с кем-то своим настроением, а оно у меня ужасное. Хочется только надеяться, что моя меланхолия пройдет. Так уже бывало — и когда я поступил в университет в Ричмонде, и когда записался на военную службу. В первую ночь новое место кажется чем-то ужасным, а старое — едва ли не раем небесным. Но мне думается, что через день-два, может быть — через неделю, я привыкну к России.

Не исключено, что мое малодушие объясняется просто — я за целый день выпил только стакан чая и съел кусок хлеба. Нужно как следует выспаться, позавтракать. Утром многое предстает в совершенно другом свете. Я неслучайно приехал в Россию, преодолел множество трудностей. У меня есть пища для ума и основа для множества рассказов. А если я пробуду в этой стране месяц, как мне предписывают, то тем и идей будет значительно больше.

Искренне верю, что в мои записи больше никто не заглянет — ни наглый английский доктор, ни русские таможенники, ни прочие, кому нравится совать носы в чужие тайны и слабости. Очень боюсь, чтобы не случилось того, что произошло много лет назад, когда я написал письмо мистрис Фрэн-cue. Письмо попалось на глаза моему воспитателю. Господину Аллану даже в голову не пришло, что читать чужие письма неприлично, зато он разразился огромным посланием, наставляя меня на путь истинный. Думается, м-р Аллан не столько хотел объяснить мне, что проявление слабости недостойно мужчины, сколько любовался в это время самим собой — мысленно аплодировал своему педагогическому таланту и своему благородству по отношению к сыну безвестной актрисы.

Что делать, если я тоже человек, а любой человек имеет право как на талант, так и на слабость? Или на то и другое сразу.

Глава четвертая, где наш герой сталкивается с юным мошенником, а заодно знакомится с монстрами и раритетами

Гостиница, где поселился Эдгар, была не самой плохой, но и не лучшей. Не отель Кулона, что неподалеку от Михайловского замка, но и не пропитанная потом ночлежка для ямщиков. Все сообразно имеющимся в кармане долларам (спасибо доктору, который был столь любезен, что посадил американца в коляску и назвал извозчику адрес!). Номер был чуть больше каюты на "Владычице Озера", но кроме постели там имелись платяной шкап и стол, похожий на конторский. Непривычным было отсутствие камина, но одна из стен оказалась на удивление теплой, а по утрам даже горячей. (Позже Эдгар узнал, что это печь, обогревающая сразу четыре нумера да еще и общую гостиную на втором этаже, куда выходило устье.)

На первом этаже расположился небольшой ресторан (или как там по-русски?), где брали деньги любой страны (лишь бы небумажные!). При заказе блюд языковой проблемы не возникло — в меню все яства были прописаны не только по-русски, но и по-французски, а его-то Эдгар По знал неплохо. К неудовольствию юноши, сегодня наличествовали только рыбные блюда и отсутствовало мясо. Видимо, день был постный. После долгих дней плавания рыба осточертела, но выбора не было. К собственному удивлению, все оказалось довольно вкусным — совсем не таким, каким его потчевали в пути. Верно, повара были искуснее, нежели корабельный кок. Кроме того, к еде дали еще и два куска хлеба, которых американец не заказывал. Эдгар с удовольствием съел густой рыбный суп, уничтожил солидный кусок рыбы, закусил хлебом и запил винной настойкой.

Поняв, что жизнь — не такая уж плохая штука, юноша отправился спать. Спал как убитый, не замечая знаменитых русских клопов, на которых жалуются гости России — верно, во Франции и Пруссии клопы кусают нежнее. Но Эдгар По не читал записок иностранцев, а клопы в его родной стране были нисколько не миролюбивее русских собратьев.

В любой северной столице, будь то Копенгаген или Стокгольм, осень самая замечательная пора, но Петербург — совершенно особый случай. Эдгар не мог понять — почему это время года в России именуют осенью? По меркам родины, оставшейся за океаном, здесь царила глубокая зима — ветер продувал крылатку, заползал в штаны и норовил сорвать шляпу.

Петербург показался ему огромной стройкой, не закончившейся со времен императора Петра, основателя города. Все здесь было огромным. Мертвая старина — огромные дворцы работы великих архитекторов, огромные храмы, уживалась с современными постройками — также огромными. Конечно же, американец оценил красоту Невского проспекта (почему его так назвали, если проспект идет не вдоль, а поперек реки?), постучал тростью о деревянные мостовые — шестиугольные, словно пчелиные соты, восхитился работой столичных дворников, набрасывающихся на конские яблоки так быстро, что воробьи не успевали поживиться.

Если ты оказался на Невском проспекте, можно обойтись без иных достопримечательностей — достаточно просто бродить и смотреть, смотреть и бродить. Огромные витрины кондитерских, в которых коробки со сладостями перемежаются яркими фантиками конфет и разноцветными шкурками засахаренных фруктов, разложенные в неком художественном беспорядке; огромные окна галантерейных магазинов, искрящиеся тканями разнообразных расцветок, перед которыми меркнет чешуя самых роскошных рыб. В магазинах Парижа хозяева нанимают артистов или художников, обязанных каждое утро являться, раскинуть радужным, пышным каскадом новые товары, составить роскошные бусы и гирлянды, чтобы прохожие остановились перед этим окном и купили товар. В Петербурге с расстановкой товаров справляются приказчики, а то и неграмотные ученики, еще вчера носившие лапти и не знавшие о своем тонком вкусе.

А сколько соблазнов и для родителей, и для детей, заходящих в лавки детских игрушек, похожих на выставки, где румяные русские куклы соседствуют с итальянскими арлекинами, голландские пушки нацеливались на немецких оловянных солдатиков! Эдгар едва не купил кораблик, засунутый в винную бутылку. Как его туда поместили? Может, он бы его и приобрел, но стоила такая игрушка два рубля — целую неделю жизни в чужом городе.

Что ни шаг — прилавки с пряниками и печеньем, блины и вафли, что пекут у вас прямо на глазах, которые, перед тем как купить, можно попробовать.

Чинные витрины, где содержимое говорило само за себя, витрины, рядом с которыми простаивали зазывалы, едва не тащившие прохожих к себе — надсадно крича, они раздирали глотки, словно бы мечтали умереть, но продать товар! С продавцов градом льет пот, но они стараются так, как не старался еще ни один из актеров, умерших прямо на сцене!

Общий вид русской столицы портили только нищие, слетавшиеся, как голуби, к храмам и соборам, облеплявшие подходы к дорогим магазинам. Порой, по недосмотру половых, нищие проникали в кабаки и ресторации и, преданно уставившись в рот жующим, просили оставить им доесть и допить… От греха подальше им выставляли стаканчик водки, давали хлеб и тихонечко выталкивали взашей.

Если свернуть с Невского, сделать несколько шагов, дорогие витрины сменяются узкими окнами, форточками немецких булочников, которые русские называют "васисдас". Торговля идет уже не в магазинах, а с лотков (иногда товары разложены прямо на земле или на перевернутых бочках). Пряники поплоше, краски платков тусклее, игрушке дешевле, но все равно — вы можете приобрести товары на любой вкус или кошелек.

Здесь же можно было зайти в цирюльню — побриться или вырвать зубы, наточить ножи и подправить пилы, починить ружье и приобрести лучшую дамасскую саблю.

На углу — напротив огромной стройки, среди чахлых деревьев, притулился уличный художник, делающий мгновенные рисунки не с помощью кисти или карандаша, а посредством ножниц и черной бумаги. Художник ставил желающего увековечить себя в соответствующую позу, хищно посматривал на него и, орудуя маникюрными ножницами, в пять минут извлекал из черного клочка бумаги чужой профиль, накладывал его на лист белой бумаги. Эдгар, замешавшись в небольшую толпу, в изумлении взирал на появление портрета "а la Silhouette". В Европе "силуэт" уже вышел из моды, но в России и в Америке о нем почти не слышали, равно как о министре, в честь которого он был назван[9]. Стоило такое удовольствие недешево — двадцать копеек, но стоило ли оно того? Присмотревшись к портрету и сравнив его с оригиналом, американец усмехнулся — теневой портрет имел сходство с прототипом такое же, какое он имел бы с Нострадамусом или с Наполеоном.

Уходить далеко от проспекта Эдгар По не решился — карты города у него не было, был риск заблудиться. И, пройдя туда-сюда по непривычно широким улицам, предпочел возвратиться на Невский.

Так он и шел и, разумеется, вышел к Неве, прогулялся по набережной, посмотрел на памятник основателю города, оценил крепость гранита, мощь коня и силу всадника. Не особо проникнувшись (в Англии памятников больше, а лица у королей решительнее), посетовал, что в Бостоне не удосужились поставить что-то подобное основателям города (хотя статуй понадобилось бы много!), и перешел на один из множества мостов. Полюбовавшись на реку и обступившие ее здания с середины моста (соборов здесь много!), отправился дальше. Свернув налево, увидел оборванного мальчугана.

— Месье, ашетез вотре билет! — бойко заголосил оборванец, признав в юноше иностранца. Заметив, что тот не понимает его "французского", перешел на "английский": — Сэр, купи ванн тиккет в кунцкамеру. За грош отдам! Мани ванн грошен, смекаешь? Кунцкамера, говорю. Ферштеешь, хер нерусский? Монстеры тут собраны.

Эдгар хотел пройти мимо, но предложение его заинтересовало. Он много слышал про Кунсткамеру — собрание редкостей, имеющуюся в Саксонии. А вот в России? Любопытно. К тому же все равно хотел укрыться от ветра. Не пожалев гроша — четверти копейки, взял у мальчугана замызганную бумажку, где красовалась какая-то надпись, сделанная от руки.

Держа билет в поднятой руке, словно знамя, Эдгар вошел внутрь, но не встретил никого, кому можно было бы его предъявить. Решив, что билеты проверяют на выходе, пошел любоваться русскими "монстерами".

Здесь было на что смотреть. Эдгар бродил по залам добрых три часа, переходя от одного уродца к другому. Огромные головы с непропорциональными чертами лица, глазами на лбу, недоношенные младенцы, двухголовые телята, двухголовые лисята, двухголовые скелеты, дети, сросшиеся телами…

От обилия монстров и банок рябило в глазах, но все равно было интересно.

— Приветствую вас, мой юный друг! — услышал Эдгар знакомый голос.

Конечно же, это был английский доктор — единственный знакомец в русской столице. А кто еще, кроме англичанина, мог обратиться с такой бесцеремонностью, при этом, будучи уверенным, что говорит вежливо?

— Добрый день, сэр, — поприветствовал американец. Подумав, приподнял шляпу.

— Любуетесь? — поинтересовался Ишервуд и, не дожидаясь ответа, сказал: — Да, вы правы. Это собрание лучшее, что есть в России.

Эдгар хотел возразить, но не стал. Не придумал — что бы такое сказать. В конце концов, доктор живет в России и лучше знает ее достопримечательности. Вместо этого спросил:

— Не подскажете, кому надо отдавать билет?

— Билет? — вскинулся доктор в изумлении. — Какой билет?

— Вот этот вот, — вытащил Эдгар из кармана бумажку, приобретенную у мальчишки.

Брезгливо, словно дохлую лягушку, Ишервуд взял клочок, рассмотрел повнимательнее и густо расхохотался. Эдгар недоуменно посмотрел на англичанина, но вежливо подождал, чтобы тот прекратил смех.

— Вас обманули, — вернул доктор билет. — Оставьте этот "билет" на память. А в следующий раз имейте в виду, что вход в Кунсткамеру абсолютно бесплатен.

— А что там написано? — полюбопытствовал Эдгар, почувствовав некую досаду. Не то чтобы жаль монетки, но всегда неприятно, когда тебя обманывают.

— А так и написано: "безплатно", — перевел доктор. — Кажется, писал малограмотный ребенок, но предприимчивый. — Похлопав юношу по плечу, Ишервуд покровительственно сказал: — Русские любят обманывать иностранцев. Если хотите — это их национальный вид спорта. Привыкайте.

Эдгар посмотрел на билет, скомкал и сунул в карман. Неожиданно досада прошла, а вспомнив, что его провел сопливый мальчишка, расхохотался.

Смех, раздающийся среди мертвых уродцев и мрачных экспонатов, привлек-таки внимание смотрителя — мрачного старика, одетого в серую шинель и мятую фуражку. Служитель что-то сказал, а доктор ответил. Что именно, Эдгар не понял, но по интонациям догадался, что старик сердится. Дело кончилось тем, что Ишервуд вытащил монету, которую старик неспешно осмотрел, положил в карман и, прокаркав что-то, удалился.

— Вот так всегда, — с легкой горечью сказал доктор. — Русские всегда норовят получить с нас деньги ни за что.

— А зачем вы их ему дали?

— Смотритель сказал, что если мы не перестанем ржать, то он нас выгонит или вызовет полицию, — сообщил Ишервуд.

— А разве смеяться — это преступление?

— Нет, — покачал головой доктор. — Но гораздо проще дать старику на водку, чем объясняться потом, что мы не хотели оскорбить царя Петра.

— А при чем тут царь Петр? — удивился американец.

— Кунсткамера основана Петром Великим, — сообщил Ишервуд. — По мнению смотрителя, наш смех — признак неуважения к царской особе. Азиаты довольно ревниво относятся к умалению чести своих сюзеренов и не любят шуток со стороны иностранцев на их счет. А Петр — это их кумир.

— Кажется, куда ни посмотришь — везде Петр, — усмехнулся Эдгар.

— Так оно и есть, — кивнул доктор. — Все, что в России цивилизованного и европейского, занесено Петром. Петр не жалел денег, чтобы скупить лучшие анатомические экспонаты со всей Европы. Мне рассказывали, что первым посетителям предлагали угощение: джентльменам — чашку кофе и булочку, а простонародью — рюмку водки и огурец с черным хлебом.

Эдгар, вспомнивший, что последний раз он ел еще утром, прислушался к бурчанию в животе:

— Было бы неплохо, если бы и сейчас в музеях угощали булочками и кофе.

— Вы, наверное, проголодались? — догадался доктор. — Здесь неподалеку есть неплохой ресторан.

"Неподалеку" означало на другом берегу Невы. Эдгар рассчитывал, что доктор возьмет извозчика — не потому, что ему было жалко денег, а просто не знал, как обращаться к русским извозчикам, но Ишервуд предпочел пойти пешком.

Ресторан был действительно неплох. У входа стоял швейцар в ливрее, а шляпы и плащи гостей принимали лакеи. Зал украшен большими зеркалами. Эдгар знал, что такие стоят по тридцать долларов, а если добавить позолоченные рамы, то и все сорок. Очень дорогое зеркало, стало быть, ресторан не из дешевых. Американец предпочел бы пойти обедать в другое место, попроще, но перед англичанином показать скудость кошелька было неловко.

— Что вы хотите заказать? — деловито поинтересовался Ишервуд, листая толстенное меню.

— Полагаюсь на вас, — церемонно кивнул Эдгар, в тайной надежде, что англичанин выберет что-нибудь подешевле.

— Надеюсь, вы обойдетесь без жареной кукурузы и кукурузного виски, — хохотнул Ишервуд. Подозвав официанта, сделал заказ, удививший По, — затребовал говяжий бульон, ростбиф с овощами и пиво. По мнению юноши, для знакомства с чужой страной следовало бы брать кухню этой страны.

— Мастер Эдгар, — начал было доктор, но, заметив, как юноша обиженно скривил губы, поправился: — Прошу прощения, мистер По. Не сочтите, что я хотел вас обидеть. Вы так молоды, что у меня невольно вырвалось…

— Ничего страшного, — процедил Эдгар, хотя его задело, что к нему обратились как к мальчишке, а не как к взрослому человеку.

— Еще раз прошу простить, — чопорно сказал Ишервуд, давая понять, что на самом-то деле ему все равно — обиделся на него собеседник или нет, а извиняясь, он делает большое одолжение.

К счастью, принесли обед, сгладивший неловкость. Говяжий бульон был неплох, а вот мясо с кровью, так любимое англичанами, не очень нравилось Эдгару. Наблюдая, как доктор зажмуривает глаза, отправляя в рот очередной кусок недожаренной говядины, решил, что он просто не разбирается в пище. Съев мясо и овощи, сотрапезники принялись за пиво.

— Конечно же, здешнее пиво — это не эль, но это единственное место в Санкт-Петербурге, где я могу вспомнить старую добрую Англию, — вздохнул доктор, — так это здесь.

— Почему?

— Здесь расположен Английский клуб, — пояснил Ишервуд. — В России много англофилов. Русские, да и не только они, считают, что если они будут завтракать, как англичане, обедать, как англичане, одеваться, как англичане, то станут похожими на англичан.

— А на самом деле?

— Чтобы стать англичанином, надо им родиться, — небрежно ответил Ишервуд, слегка зевая. — Туземцу никогда не стать похожим на британца. Но у вас, молодой человек, британо-шотландские корни. Аллан — шотландская фамилия?

— Это фамилия моего опекуна, — признался Эдгар, слегка покраснев. — Он родом из Шотландии.

— Прекрасно, — одобрил доктор. — Обожаю шотландских поэтов.

— Я тоже, — радостно подхватил По. — Я сам несколько лет жил в Шотландии, в Эршире.

— Вот как, — заинтересовался доктор. — В графстве Эршир? Не в Ирвине ли?

— Именно там, — кивнул Эдгар. — Мы прожили там пять лет, потому что у моего опекуна были торговые дела в Ирвине. Я пять лет учился в местной школе.

— Ирвин… — в который раз вздохнул доктор. — Прекрасный город, море.

— И старинный мост, — добавил Эдгар, вспоминая, как он стоял и смотрел на корабли, выходящие из реки в море.

— Я учился в Эдинбурге, — сообщил доктор. — А в Ирвине живет… жила моя бабушка. Она была англичанкой, но очень любила все шотландское. Когда я навещал ее, спрашивала — почему я не ношу килт?

— Я сам, пока жил в Шотландии, видел килт всего два или три раза, — задумчиво произнес Эдгар. — Странно…

— Килты были запрещены почти сорок лет, — сообщил доктор. — Их носили лишь горцы, потому что в горах трудно уследить, что носит человек — штаны или юбку. Ну, а когда их вновь разрешили, большинство шотландцев поняло, что брюки удобнее.

— А зачем было нужно запрещать килты? — не понял Эдгар. — Они кому-то помешали?

— Шотландцы выступали против законной власти. Поэтому им запретили иметь оружие и все, что с ним связано.

— Мне кажется, это довольно глупо, — покачал головой Эдгар.

— Запрет на ношение исходил от Королевского суда, — высокомерно отозвался Ишервуд.

Эдгар не понял — что имел в виду доктор, но снобизм англичанина начал его раздражать. Чтобы не вспылить, решил перевести разговор на другое.

— Мистер Ишервуд, как я понял, вы увлекаетесь поэзией. Не подскажете, кто в России сейчас самый влиятельный поэт?

— Самый влиятельный — господин Жуковский, — пожал плечами Ишервуд. — Он назначен учителем наследника престола, награжден орденами. С его мнением считается император и, соответственно, вынуждены считаться и все остальные. Конечно же, если Жуковский такой влиятельный вельможа, он может позволить себе хобби. Неважно, будут ли это стихи или коллекционирование старых камней.

— Нет, я имел в виду другое, — смутился По. — Я имею ввиду литературное влияние. Если, скажем, уместно такое сравнение — кого можно назвать русским Байроном?

Ишервуд посмотрел на юношу и затрясся от смеха.

— Откуда в России возьмутся Байроны? Невежественная страна, глупый народ. Моя кухарка до сих пор не может понять, что мясо следует жарить с кровью. Хаггис она называет "няней", а пудинг — запеканкой! Я живу в России уже двадцать лет. Все эти двадцать лет два раза в месяц я хожу покупать сигары в одну и ту же табачную лавку. Заметьте — хозяин не удосужился выучить ни одного слова по-английски!

— Но такого не может быть, чтобы в России не было литераторов, — не унимался По. — Вы сами мне говорили, что в России уважают поэтов. Помните, когда мы плыли с вами из Кронштадта? Ну, пишут же в газетах, наконец.

— Я не читаю русских газет, — отрезал доктор. — А про уважение к поэтам я говорил исключительно со слов своих русских знакомых. Мне вполне хватает Шекспира и Поупа, Байрона, наконец. Байрон был гений, которого невозможно превзойти! Все говорят о лорде Байроне — в Британии, во Франции, в Пруссии. Я уже начал привыкать, что о нем говорят и в невежественной России, но если о нем заговорили в Новом Свете, то это уже помешательство. Любой лентяй говорит о преследующем его роке, вместо того чтобы заняться достойным делом!

— Вы считаете, что представителям других национальностей писать стихи не следует? — процедил Эдгар сквозь зубы, осматривая кружку. Кажется, там оставалось еще изрядное количество пива…

— Не только стихи, но и прозу. Зачем американцам писать книги, если их проще везти из Англии? Всего каких-то сорок дней — и вы получаете настоящий шедевр — вместо дурных романов о жизни индейцев.

Из дневника Эдгара Аллана По

Я не жалею, что оскорбил доктора. Единственное, чего мне жаль, так это само пиво, которое следовало допить, а не плескать в его самодовольную физиономию. В лицо доктора можно было запустить и кружкой — она довольно массивна, вряд ли бы разбилась. Но что уж теперь… Пиво пролито, дверь в Английский клуб для меня закрыта. Осознаю, что в чем-то Ишервуд прав. Зачем американцам писать романы, да еще и посвящать их своей родине? У нас, в Америке, нет почвы для написания книг. Исторический материал скуден. Нет старинных замков, в которых столетия подряд томятся призраки прекрасных дам или их палачей; нет безумных поступков; безрассудства, дающего пример для горячих сердец. О чем же писать?! Об английских каторжниках, сосланных в Новый Свет? О гугенотах, вынужденных покидать Францию после отмены Нантского эдикта? Это вам не рыцари, идущие на подвиги ради Прекрасной Дамы или, в крайнем случае, на освобождение Гроба Господня от сарацин. Это всего-навсего люди, желающие спасти свои никчемные жизни или желающие обрести богатство.

Сегодня в Европе превозносят романы Джеймса Фенимора Купера. Его издают в Лондоне, Париже. Думаю, причина такой популярности — любопытство европейцев, в большей степени — англичан, в отношении их бывшей колонии. Персонажи мистера Купера — картоны. Описание природы — неправдоподобны, а диалоги героев приторны до смешного. Его индейцев легко отыскать в любом второразрядном романе. Простая подмена, когда седовласого благородного герцога превращают в благородного лысого индейца! А Ункас, юный герой, он же — последний из могикан? Этот индеец словно бы вышел из школы для проповедников! Мне приходилось видеть индейцев наяву, а не на страницах книг, чтобы сказать о том, что этот персонаж нереален!

Когда интерес европейцев к Америке иссякнет, то иссякнет и их интерес к Куперу. Что же тогда останется? Останется Америка. Останутся ее идеи.

Но что такое Америка? Я не знаю, когда я вернусь домой и вернусь ли вообще. Но знаю одно, что будь то в Бостоне, будь то в Ричмонде, за это время мало что изменится. Мои соотечественники будут гоняться за деньгами, а по улицам будут бродить свиньи, в грязи будут копошиться пьяные индейцы, столь любимые мистером Купером.

Идеи американского общества — это идеи, высказанные в свинарнике и разнесенные по свету.

Истина не всегда лежит на дне колодца. Иногда нужно посмотреть вверх. Почему я должен соответствовать представлениям об американской литературе? Почему я должен добиться славы, как американец? Как известно, местная слава приходит с большим опозданием. Да и нужна ли мне слава в Америке? Зачем терять время, покоряя литературный Олимп жалкой страны? На мой взгляд, нет ни американской литературы, ни английской, ни французской. Есть одна только — ВЕЛИКАЯ ЛИТЕРАТУРА!

P.S.

Я нашел в европейских — прежде всего французских, газетах сведения о русских поэтах. Встретил там имена уже известного мне Жуковского, нашел Гнедича — переводчика "Илиады" и другие. Пишут, что самым лучшим русским поэтом, кто мог бы сравниться с Байроном, был Николай Веневитинов (или Веневитинов?). Однако поэт скончался в двадцать два года, а на освободившийся пьедестал взошел Александр Пускин. Или Пушкин? Хозяин книжной лавки г-н Шин сообщил, что адрес Пушкина можно узнать в адресной книге. Книга была где-то в его лавке, но вот беда — не сыскать, потому что погребена под завалами более нужных книг. Говорит, что адресные книги обязаны быть в любой гостинице. Непременно поинтересуюсь у хозяина.

P.P.S.

Забавно, но мой хозяин знает адрес мистера Пушкина (да, именно так) без всякой адресной книги. Что это такое? Уважение и почитание к Пушкину со стороны обычных обывателей, или же в России так мало поэтов, что их знают не только по именам, но и по адресам?

Глава пятая, в которой основоположник русской литературы прогуливается с основоположником американской поэзии

— Вот это наше окно в Европу! — весело сообщил Александр, указывая тростью куда-то вдоль Невы.

— Ок! — только и сумел выдавить Эдгар, заставляя себя перегнуться через гранитную набережную и посмотреть на поверхность реки.

Эдгар По мог целыми часами наблюдать за бегом ласковой волны в Чесапикском заливе. Но от созерцания Невы — тяжелой, как свинец, ему стало не по себе. Вода была мрачной, навевавшей тоску, а грязно-белые буруны лишь усиливали эффект безнадежности.

Со стороны Финского залива дул противный ветер, забиравшийся под верхнюю одежду. Пушкин, одетый в теплый суконный плащ с подкладкой, не замечал ни холода, ни ветра. Казалось, он даже получает удовольствие. Медному всаднику, созерцавшему с высоты реку и набережную, было все равно. А вот бедному американцу, чья крылатка и сюртук годились только для теплых вечеров Бостона, было не по душе.

Пушкин и По гуляли по Петербургу уже несколько часов. Александр успел показать американскому гостю некоторые достопримечательности города — домик Петра, дворец Меншикова, Петропавловскую крепость. Эдгар уже устал от обилия впечатлений, но сознаваться в том не хотел.

Александр, искоса глянув на американца, забеспокоился:

— Вы не замерзли, друг мой? Может, пройдем куда-нибудь в тепло? Если хотите, можно пройти в Аглицкий клуб.

— Нет-нет! — горячо запротестовал Эдгар. В Английский (или, как выражается русский — в "Аглицкий") клуб идти совершенно не хотелось. Возможно, если он придет туда с Александром Пушкиным, его и пустят. А может, нет. Не стоит позориться перед русскими. Чтобы уйти от неприятного разговора, спросил, указывая на воду:

— Мне говорили, что в Петербурге часто бывают наводнения.

— Не так уж и часто, но бывают, — усмехнулся Пушкин.

— Расскажете?

— Всенепременно! — кивнул русский. Огладив пышные бакенбарды, Александр предложил: — Я обязательно расскажу вам о самом страшном наводнении, но давайте вначале зайдем в кондитерскую. Не спорьте со мной! Такие рассказы лучше слушать в тепле, с чашкой кофе или с бокалом вина в руке. К тому ж я уже и сам устал.

Когда Александр уже влек слабо упирающегося спутника к гостеприимной двери, случилась маленькая заминка — откуда-то из-за, крыльца выскочила черно-белая кошечка. Встав на задние лапки, она уперлась передними в Пушкина и требовательно мявкнула. Русский поэт слегка опешил, попытался что-то ей объяснить, разводил руками, но хвостатая попрошайка не унималась. Александр вздохнул, повел плечами и, виновато кивнув Эдгару, скрылся внутри кондитерской.

Недоумевающий По в растерянности остался у двери, слегка досадуя, что русский его бросил, но скоро появился Александр, державший в руках тарелку с мясными обрезками. Посмотрев на кошку, потом на тарелку, Александр перевел взгляд на Эдгара:

— Мистер Поэ, у вас не найдется носового платка? Я свой забыл, — виновато пояснил русский поэт.

Платок, хотя и не особо чистый, у Эдгара был. Американец протянул кусок некогда дорогого батиста русскому поэту, но Александр повел подбородком — мол, расстелите, а когда Эдгар развернул ткань и положил ее на булыжник, Пушкин высыпал на импровизированную скатерть содержимое тарелки. Эдгару Аллану было немного жаль платка, вышитого еще мистрис Фрэнсис, но не есть же славной кошечке с грязной петербургской улицы?

В кондитерской, втиснутой между двумя помпезными зданиями, было немноголюдно, очень уютно, а главное — тепло! Чувствовалось, что Пушкин был тут завсегдатаем, потому что к столику, за который уселись поэты, подошел не официант, а сама хозяйка заведения — пышная особа средних лет, одетая в темное платье с белоснежным передником. Расцеловав Александра в обе щеки и с любопытством оглядев его спутника, защебетала о чём-то на непонятном языке. Некоторые слова были русскими, а некоторые — похожими на русские. Пушкин что-то ответил. Когда хозяйка отошла, пояснил:

— Элишка знает русский язык, но часто вставляет, в свою речь родные слова. Она чешка.

— Чешка? — наморщил лоб Эдгар, пытаясь понять — что означает это слово? Какую-нибудь религию?

— Чехи — это нация, — любезно пояснил Александр. — Они похожи на русских, потому что славяне, но живут в Австрии. Элишка именует кофе кавой! Мне нравится.

Про Австрию Эдгар Аллан По знал еще с колледжа. А как иначе, если мистер Блум — преподаватель музыки (а заодно и французского языка) почитал своими кумирами Моцарта и Бетховена? Но разве в Австрии живут не австрийцы? Вызвав в памяти карту Европы, Эдгар явственно представил себе зеленое пятно Англии, желтое — Франции, с синим вкраплением Ла-Маншем между ними и желтую Пруссию, вкупе с многоцветием Саксонии, Баварии и еще каких-то германских княжеств или королевств. Вспомнился еще самый низ карты, окрашенный в коричневое — Османскую империю, угнетавшую Грецию. А вот остальное вспомнить не смог. Россия, переходящая в Татарию, была белой, с черными прожилками рек. Еще помнил, что Россия завоевала Польшу, но поляки вроде бы тоже славяне. Может, Австрия завоевала чехов?

Пока Эдгар размышлял об исторических казусах, хозяйка принесла огромный поднос с рогаликами.

— А разве мы пришли сюда не пить кофе? — озадаченно проговорил По.

— Подождите, будет и кофе, — улыбнулся Пушкин.

И, действительно, скоро на столе появились кофейник, сливочник, а хозяйка принялась разливать божественный напиток по чашкам. Разлила, еще раз звонко чмокнула Александра повыше бакенбарда и удалилась. Пока Эдгар грел руки о чашку, наслаждаясь теплом, Пушкин успел выпить свою "каву" и съесть рогалик. Потянувшись до хруста в костях, взялся было за кофейник, но передумал. Утвердив на столе локоть, подпер подбородок рукой, начал рассказ о самом страшном наводнении:

— Считается, что рассеянные жители столицы не имеют понятия о многих впечатлениях, но этих впечатлений им хватит на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, начну по порядку. С утра лил дождь, а со стороны залива дул ледяной ветер. Вода в Неве стала прибывать. Но как это часто бывает, никто не принял во внимание надвигающуюся беду. Более того — зеваки столпились вокруг каналов, наблюдая за тем, как прибывает вода. Кое-кто даже заключал ставки! К двум часам пополудни ветер усилился, а уровень воды поднялся на два человеческих роста! Толпа, глазевшая на каналы, обратилась в бегство, но многие не успели выбраться на безопасное место. Вода сминала деревья, выбивала стекла! Казалось, само Балтийское море пошло войной на Петербург. По улицам плыли корабли, сорванные с якорей. Огромная баржа вошла в Невский проспект, ставший судоходным, добралась до Екатерининского сада, а потом с размаху ударилась в колоннаду Казанского собора. Дворцовая площадь представляла собой огромный водоворот. По воздуху летали листы железа, сорванные с крыш. Вода заливала подвалы, портила паркеты на первых этажах. Жильцы спасались на крышах! Медный всадник стоял, словно утес во время шторма, а волны разбивались о его постамент!

Говорят, в этот день погибло около тысячи человек, но точные цифры неизвестны — трупы уносило в Финский залив! На следующий день вода успокоилась. Но спала не сразу. По улицам, превратившимся в каналы, плавали мальчишки в корытах. Казалось — сбылась мечта Петра Великого превратить столицу в Северную Венецию.

— Вам нужно написать о наводнении, — с решимостью сказал По.

— Я уже думал об этом, — пожал плечами Александр. — Но в дни наводнения меня не было в столице. Домашние обстоятельства, — русский поэт слегка улыбнулся, — принудили меня той осенью жить в деревне[10]. Стало быть, я не являюсь свидетелем случившегося.

Теперь настал черед пожать плечами Эдгару По.

— Ну и что, что вас не было? Вы так красиво рассказывали, что я словно бы сам все увидел — улицы, залитые водой, Медного всадника, о постамент которого разбиваются волны. Нет, мистер Александр, обязательно напишите! Фантасмагория! Волны переполняют улицы, а Медный император скачет по гребням волн!

Александр задумался. Кажется, он уже принялся сочинять. Чтобы привлечь внимание русского поэта, Эдгар спросил:

— А как же львы?

— Львы? — не сразу понял Пушкин. — Ах, которые на набережных! Ну, львы уже привыкли.

Отошедши от рассеянности, Александр щелкнул пальцами, подзывая хозяйку, а та уже догадливо повторила заказ.

На какой-то момент разговор притих. Русский и американский поэты дружно грызли вкуснейшие рогалики, запивая их ароматнейшим напитком.

— Я завидую русским поэтам, — сообщил вдруг Эдгар.

— Завидуете? — удивленно переспросил Пушкин. — С чего бы это?

— Вот вы, господин Пушкин, располагаете досугом. Стало быть, имеете время для написания стихов.

— И что с того? — пожал Пушкин плечами. — Я знаю немало людей, которые служат, а пишут стихи после службы. Да и сам я, было время, служил.

— Вот и я так хочу, — заявил юноша. — Хочу, чтобы у меня был постоянный кусок хлеба. Ну, скажем, чтобы отдаваться делу до четырех часов пополудни, но чтобы вечер был в моем полном распоряжении. Я хотел бы, — мечтательно прижмурился юноша, — поступить учителем в государственную школу.

Услышав такое, Пушкин едва не подавился кофе. Успел поставить чашечку на стол, откашлялся, аккуратно прикрывшись салфеткой. Удивленно воззрившись на американца, покачал головой.

— Я, мистер Поэ, Царскосельский лицей закончил, — сообщил Пушкин не без гордости. Видя, что это наименование ни о чем не говорит американцу, уточнил: — Что-то вроде вашего Гарварда или аглицкого Оксфорда. Только учеба там с малых лет. И школа, и университет — все вместе. Ну, Итон и Оксфорд, вместе взятые. Как вспомню, что мы там вытворяли, так до сих пор перед наставниками стыдно. Я бы на месте наших преподавателей всех лицеистов из пушки перестрелял. А что в обычных школах творится? Или в Америке сорванцов меньше?

— О нет, — засмеялся Эдгар, вспоминая собственные проказы. — Вспоминаю, как мы стул учительский клеем мазали, а как-то раз в его табак перец добавили.

— А мы классную доску воском натерли, — вспомнил Пушкин. — Так натерли, что мел по ней скользил, но не писал. Скребли-скребли, так и не отскребли. Пришлось доску менять.

— Выпороли? — с пониманием спросил По.

— В карцер отправили, — вздохнул Александр. — А самое главное — на целый месяц без выезда в город оставили.

— А меня выпороли.

Оба поэта засмеялись и от этого стали даже как-то ближе друг к другу. Еще немного, и можно будет переходить на обращение по имени, без этих пресловутых "мистеров".

— Я все понимаю, — сказал Эдгар. — Трудновато придется, но что поделать? Зато буду возвращаться домой к четырем, писать стихи!

Пушкин покачал головой:

— Есть у меня друг… или был… Вильгельм Кюхельбекер, тоже поэт, преподавал языки в пансионе. Так увлекался учительством, что про стихи забывал.

— А что, сейчас он уже не преподает? — полюбопытствовал американец.

— Уже нет, — помрачнел Пушкин, и Эдгар решил, что друга-поэта, верно, уже нет в живых. Расспрашивать Александра не стал. Зачем? Тем более что жизнь и смерть постороннего человека (пусть и близкого для русского поэта) его не особо интересовала. Будь этот Вильгельм действительно великий поэт, он бы о нем слышал. А нет, так верно, что-то вроде самого Пушкина — поэт известный, но не знаменитость.

Допивая "каву", Эдгар сосредоточенно копался в карманах, пытаясь на ощупь определить серебряные монетки — извлекать на свет свое "богатство" казалось неловким. Вот, вроде бы нашел и уже приготовился вытащить, но Пушкин дружеским движением остановил его руку:

— Мистер Поэ, у нас так не принято. Я пригласил — стало быть, я угощаю. Не как у Гёте.

Эдгар хотел возмутиться, но Александр уже вытащил серебряный рубль. Верно, с такой монеты полагалась сдача, но Пушкин предпочел получить ее поцелуем, чему хозяйка осталась довольна.

Слуга помог поэтам одеться, они вышли на улицу. После тепла кондитерского заведения, пронизывающий холод был еще страшнее.

— Вы что-то сказали о Гёте? — поинтересовался Эдгар, пытаясь запахнуть крылатку поплотнее.

— А, ну да… — заулыбался Пушкин. — Князь Шаховской — кстати, не чуждый литературе, встречался с автором "Фауста". Не то в Дрездене, не то в Берлине, не упомню. Господин Гете жил с князем в одной гостинице и вечером пригласил его на чашку чая. Шаховской, удивленный, что подали "голый" чай, приказал принести бутерброды. Гости и сам Гёте отдали должное бутербродам, а утром князю представили счет. Мол, херр Гёте отказывается оплачивать бутерброды, так как он приглашал исключительно на чай. Шаховской удивился прижимистости великого поэта, но счет оплатил.

Из дневника Эдгара Аллана По

Сегодня я познакомился с Пушкиным. Это было нелегко, потому что вход в его квартиру преграждал старый Цербер. Если бы я понимал по-русски, слуга вряд ли меня пустил, а рукоприкладствовать он не решился.

Мне говорили, что Пушкин самый выдающийся поэт России. Что ж, возможно. Хотя он не произвел на меня впечатления ни как поэт, ни как человек. Пушкин неглуп, но его суждения довольно поверхностны, а большинство сведений кажутся мне устаревшими.

Пушкин получил неплохое, по русским меркам, образование. Лицей, где он учился, — это не Итон, и не Регби, но тоже неплохо.

Человек он уже немолодой и довольно-таки некрасивый. Более того, чувствуется изрядная примесь негритянской крови. Лицо смуглое, длинный нос, толстые губы. Странно только, что волосы поэта были русыми, с уже заметными залысинами, а не курчавыми. Но хочется отдать должное — на таком некрасивом лице были чудесные глаза — темно-серые, очень умные. Квартерон? В Бостоне или Ричмонде мистер Александр считался бы негром. Кажется, я даже позволил выразить свое удивление вслух, потому что его взор нахмурился. Я уже приготовился к тому, что Цербер будет спускать меня с лестницы, но, к счастью, мистер Пушкин сменил гнев на милость. Надеюсь, что никто меня не осудит за то, что я совершал прогулки в его обществе и даже посещал вместе с ним общественные места. Впрочем, в России прогулка с чернокожим не считается чем-то предосудительным.

Но что мне понравилось у Пушкина — его кабинет, обставленный с безупречным вкусом и простотой, достойной истинного поэта — огромный стол, где в кажущемся беспорядке сложены листы бумаги — как чистые, так и уже исписанные. На некоторых листах я заметил рисунки — у Пушкина есть такая же привычка, как и у меня, — непроизвольно делать зарисовки к своим сюжетам. Чернильница и письменные принадлежности самые простые. Вокруг стола расставлены простые плетеные стулья, прикрытые вязаными салфетками. А главное — книги, книги, книги! Думается, что Пушкин человек небедный, если он может себе позволить купить столько книг.

Я не читал произведений Пушкина, но думаю, что его литературная репутация в России сильно преувеличена. Слыть великим поэтом среди невежественного народа несложно. В России не было литературной традиции, как это существует в Новом Свете, где Северная Америка впитала в себя легенды о короле Артуре, поэмы Шекспира и Байрона, а Южная — "Песню о Сиде", романы Сервантеса и пьесы Лопе де Вега. Думаю, это не вина России, а ее беда. Россию постоянно кто-нибудь завоевывал — татары, шведы и французы. Страна, находящаяся в постоянной борьбе с врагам, не может создать ничего стоящего. Там, где постоянно идет война и приходится чем-то жертвовать, нет времени на написание настоящей литературы. Разве что исторические романы. Но исторические романы сегодня уже мало кого интересуют. История — это выработанная жила, где для настоящего художника нет ни одного грана золота. Но о чем писать в России, где нет собственной истории, а та, что имеется, покрыта налетом страха?

В России легко быть гением. Для этого просто достаточно познакомиться с великой литературой Древней Эллады и Рима, освоить старофранцузскую поэзию и англо-саксонские легенды, впитать в себя главные идеи, освоить чужие литературные стили, а потом облечь все это в привычные для слуха и глаза славянина слова.

По моему разумению, Гёте был прав. Действительно, почему он должен расплачиваться за чужой заказ? И дело не в жадности. Князьям положено платить за поэтов, а не поэтам за князей. Вельможа, имеющий много денег, просто обязан делиться ими с поэтами. А иначе какая польза от этих вельмож? Возможно, в человеческой памяти от князя Шаховского останется лишь одно воспоминание — вельможа как-то пил чай с самим Гёте.

Я не стал высказывать своего мнения Пушкину. Ведь и сам Александр в некотором отношении вельможа, хоть и нетитулованный. Вдруг он обидится? Кем же сам числит себя русский поэт — литератором или аристократом?

Из неопубликованных воспоминаний Александра Сергеевича Пушкина

Осень осьмсот двадцать девятого года была чрезвычайно памятна для меня. Еще не забылись впечатления от поездки в армию генерала Паскевича, и жизнь казалась мне пресной. Балы, рауты, прогулки по Невскому казались глупейшим времяпровождением, после того как я лишь слегка прикоснулся к свисту пуль, лязгу штыков и грохоту барабанов. Верно, из-за того я понаделал немало глупостей, кои совсем не хочется вспоминать.

Из головы не шли две встречи со старыми знакомцами — с двумя Александрами. Мёртвое тело Грибоедова влачили волы, а Марлинский сам мчался навстречу смерти.

Сегодня кое-кто говорит, что Пушкин придумал эти встречи, чтобы украсить свои путевые заметки. Не стану спорить. Придумал ли я, нет ли, но когда закрываю глаза, то явственно вижу старую рассохшуюся арбу, запряженную парой мосластых волов, тащивших через бурную реку тело моего несчастного собрата. Верно, под одно из колес попал камень, телегу тряхнуло, и тело едва не свалилось в воду. Бог им судья. Меня уже в чем только не упрекали из-за этой поездки! И где-то я уже говорил, что приехать на войну с тем чтобы воспевать будущие подвиги, было бы для меня, с одной стороны, слишком самолюбиво, а с другой — слишком непристойно. Как объяснить людям, что я отправился на Кавказ только затем, чтобы туда отправиться? Почему все обязательно ищут какие-то "подводные камни", "глубинные течения"? Почему я, русский человек, живущий в России, не могу просто съездить за пределы своей родины? Или поэт обязан бродить по свету только за вдохновением? Помилуйте, я живой человек, желающий полюбоваться красивым пейзажем и прекрасными пейзанками. Искать вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепой причудою: вдохновения не сыщешь; оно само должно найти поэта; я смогу почерпнуть его и сидя за собственным письменным столом. Грустные осенние луга подле Болдина ничем не хуже ярких летних ярких садов вблизи Бахчисарая. Вдохновение нужно носить в собственной душе, а не озираться по сторонам. Впрочем, о чем это я? Да, осенью двадцать девятого года был еще и приезд в Москву, неудачное сватовство к Наталье Николаевне и мой спешный отъезд в Петербург. Право слово, та осень была не самой лучшей осенью моей жизни. Посему я с трудом воспринимал прежних знакомых, не спешил обзаводиться новыми друзьями и уж тем паче не удерживал в памяти их имена и лица. Имена и лица менялись, не находя во мне ни отклика, ни воспоминаний. Перо не хотело оставлять следы, а только царапало бумагу. Сам не знаю, как я сумел заставить себя пересилить сплин и заняться делом. Но сумел-таки и потому, наверное, кое-что из той осени я запомнил. Прежде всего — встречу с юным американским поэтом. К счастью, в отличие от наших домашних гениев, которые тащат мне всякий вздор, он ничего не принес. Я вполне допускаю, что молодой человек пишет гениальнейшие стихи, но в то утро не стал бы слушать и самого Байрона!

Мне вспоминается еще один мой знакомец. Кажется, он появился в моей жизни примерно в то же время, что и господин Поэ. Он всем хорошо известен и достаточно знаменит. Боже мой, как же они похожи и одновременно непохожи — юный американец и молодой малоросс! Даже внешне в них было что-то общее — нервное лицо, тонкие усики, нос. Оба были чрезвычайно увлечены всякими мистериями и мистификациями, тратили свое и чужое время на нелепые сказки и побасенки. И оба боялись быть заживо погребенными. Но если один сорил деньгами (когда они у него были) и идеями (их у американца было не десятерых), то второй скрупулезно считал каждый рубль и тянул к себе мало-мальски пригодный для сочинительства сюжет.

А еще глаза… Если посмотреть в глаза двух молодых гениев, то можно сквозь них увидеть нечто страшное и притягательное одновременно: так, словно вы заглянули в открытое окно, выходящее на ночное кладбище. Но кладбища будут абсолютно разными. У одного это будут теснившиеся друг к другу надгробия, зажатые обветшалыми стенами, а у второго — бескрайнее поле, покрытое могильными холмами с деревянными крестами.

Касательно американца, то много позже мне говорили, что в его стихах можно заметить мое непосредственное влияние, а его проза отчасти напоминает мою. Но так же можно сказать, что и моя проза, мои стихи также напоминают чью-то иную. Возможно, даже и самого юного американца. Каждый из нас стоит на плечах предшественников. Оговорюсь лишь, что американец не читал моих произведений, а я не читал его стихов ни тогда, ни потом. Впрочем, не мне судить. Всякой талант неизъясним. Как ваятель видит в куске мрамора богиню Венеру и выводит ее на свет, действуя только грубым резцом и молотом? Загадка… Но кусков мрамора раскидано по свету немало. Дело ваятеля — всего лишь отыскать свой кусок и как следует обработать его резцом. А уж насколько хороша получится Венера — судить критику. А он, критик, может углядеть в вашей Венере и не Венеру вовсе, а Гестию или того хуже — хромого Вулкана. А уж кто на кого оказал влияние — это интересно лишь самому автору изысканий, паре филологов, осиливших его опус, а большинству читателей интересен сам текст, а не почва, из которой он вырос.

Впрочем, все по порядку. Однажды утром я чувствовал то благодатное расположение духа, когда мечтания явственно рисуются перед вами и вы обретаете живые, неожиданные слова для воплощения видений ваших, когда стихи легко ложатся под перо ваше и звучные рифмы бегут навстречу стройной мысли.

Вдруг дверь кабинета скрипнула. В такие минуты никого не хочется видеть, а уж меньше всего — слуг, докладывающих о посетителе. Но это были не слуги, а сам посетитель.

В проеме двери стоял незнакомец. Первоначально юн показался мне ровесником, но, приглядевшись, я понял, что ему не более двадцати лет. Он был невысокого росту, худощав и казался лет двадцати. Черты смуглого лица были выразительны: высокий лоб, осененный черными клоками волос, черные сверкающие глаза, орлиный нос, небольшие усы, впалые щеки — желто-смуглые — даже оливковые, обличали в нем иностранца. На нем был черный фрак; панталоны летние (хотя на дворе стояла уже глубокая осень). Будь мы в Италии, я приняло бы его за карбонария; в России же он больше напоминал неаполитанского музыканта, что собирается дать несколько концертов и развозит по домам свои билеты. Уже хотел вручить ему рубль, а то и пять рублей и поскорее от него избавиться, но незнакомец сказал: "Гуд монинг, мистер Пусшкин. Ай эм америкен поет…" и что-то там еще.

Не скрою, мое знание аглицкого языка оставляло желать лучшего. Я довольно сносно читаю на нем, но очень скверно говорю, а еще хуже понимаю.

Юнец впялился в меня, оттопырил нижнюю губу и пробормотал что-то. Не на французском, а на аглицком, но слово "ниггер" я узнаю без перевода. Хотел уже звать Никиту, чтобы тот помог отыскать незнакомцу выход — желательно, без лишнего членовредительства, но юнец снял шляпу и виновато улыбнулся; "Айм сорри, мистер Пусшкин. Эскьюз ми. Ай эм америкэн поет!"

Незнакомец добавил еще что-то, но, видя мою беспомощность, спросил по-французски:

— Vous parlez français?[11]

Произношение юноши было настолько чудовищно, что мне захотелось ответить: "Désolé, je ne parle pas français"[12]. По крайней мере таким французским я не владею. Но не желая казаться грубияном, скромно кивнул. Юноша просиял и продолжил:

— Mr. Pouchkine. On m'a recommandé de vous, comme un grand poète. Je m’appelle Edgar Allan Poe. Je suis un poète américain.

Поэт? Да еще и американец? Мне стало любопытно. Допреж я не слышал о существовании поэтов-американцев. Да и о самих американцах знал лишь из путевых очерков г-на Свиньина да со слов Толстого-американца. Но Федор Иваныч, как известно, соврет — недорого возьмет!

Итак, мы познакомились. Звали юношу Эдгар Эллейн Поэ. Возможно, правильнее будет писать его фамилию по-другому, не могу судить. Эллейн, как оказалось, это второе имя. Ему едва исполнилось двадцать лет. Ни служба, ни семья не обременяли его. И, как это часто бывает с нашим братом-литератором, деньги его тоже нисколько не обременяли.

Мой юный знакомец прибыл в Россию, чтобы из Петербурга отправиться к Черному морю, а оттуда на Средиземное, где он собирался сражаться за свободу греков от турецкого владычества! Конечно же, тут чувствовалось влияние лорда Байрона! Но кто будет осуждать Поэ за его увлечение? Во всяком случае, не я. Мне до сих пор жаль, что я опоздал на последний корабль, увозивший из Одессы греческих волонтеров. Да и мой друг, граф Броглио, бывший в лицее "последним по успехам и первым по шалостям", в ту пору сражался в Греции. Увы, в ту осень я еще не знал, что Броглио уже нет в живых, а его прах закопан в руинах близ какой-то неизвестной деревни.

Я завидовал моему американскому приятелю. Он беден, его будущее неопределенно, но он свободен! И в Новом Свете и в Европе любой человек волен ехать туда, куда хочет, мне же не дозволяется путешествовать даже в пределах своей собственной империи, не говоря уже о сопредельных странах! Впрочем, об этом я уже так часто говорил и писал, что повторять собственные сетования не хочется.

Конечно же юноша опоздал на войну. Греков прекрасно освободили и без его участия. Господину Поэ оставалось лишь вернуться обратно в Северо-Американские Штаты, где его никто не ждал.

Мы разговаривали очень долго. Чудовищный акцент уже казался вполне приемлемым. Я забыл о письменном столе, где были разбросаны чистые листы, о высыхающих чернилах и даже о том, что Муза — это женщина, которой нужно оказывать уважение, а не отвлекаться на болтовню.

Молодой человек имел на все собственное мнение. Касалось ли это политики, театра, новейших открытий археологов в Османской империи или эпидемии тифа в Самарской губернии. Где находится Самара, он не знал, но резонно заявил, что любая болезнь происходит от чрезмерного воображения человека и нервного расстройства.

Господин Поэ показал себя прекрасным знатоком поэзии Байрона и немецкой литературы — особенно Гофмана. Впрочем, кто в наше время не увлекается Гофманом и Байроном? О русских литераторах мой юный друг имел лишь самое поверхностное представление. Точнее — никакого. Я редко спорю о том, чего не знаю, а молодой человек пытался меня уверить, что в России не может быть литературы, подобной Гофману. Взял с господина Поэ слово, что он прочтет Антония Погорельского, как только его книги переведут на аглицкий язык.

Юноша много и жадно расспрашивал. Особенно его интересовала всякая чертовщина — явления мертвецов, переселение душ и прочее. Я представил себе, как к гробовщику являются те, кого он похоронил, пересказал сюжет рассказа Эдгару. Он долго смеялся, но ответствовал, что сей рассказ скорее юмористический, чем мистический. Ладно, решил я, напишу о том сам.

Расспрашивал он меня: а не бывало ли средь русской аристократии какой-то вражды? Что-нибудь душераздирающее, с вековыми распрями. И чтобы непременно была любовь! Словом — какой-нибудь Роман Горкин и Юлия Капустина на русский лад! Что ж, извольте, ответил я и повествовал г-ну Поэ о том, как в одно утро некий помещик — назовем его г-н Б. — выехал прогуляться верхом, взяв с собою борзых, стремянного и мальчишек с трещотками. В то же самое время его давний недруг — М., также соблазнясь хорошею погодою, велел оседлать собственную кобылку. Подъезжая к лесу, увидел он соседа своего, гордо сидящего верхом. Если б М. мог предвидеть встречу, то, конечно б, он поворотил в сторону. Но вот беда — в сие время заяц выскочил из лесу и побежал полем. Б. и стремянный его закричали во все горло, пустили собак и следом поскакали во весь опор. Лошадь М. — весьма куцая кобылка, не бывавшая никогда на охоте, — испугалась и понесла, а доскакав до оврага, прежде ею не замеченного, вдруг кинулась в сторону, и М. упал. Его давний недруг тотчас же бросил охоту, приказал стремянному помочь соседу вкарабкаться в седло, а затем пригласил его домой. М. не мог отказаться, ибо чувствовал себя обязанным. А далее, как водится, соседи позавтракали, разговорились. А после второй или третьей рюмочки стали друзьями. Как следствие, их дети поженились и принесли потомство, на радость дедушкам. Таким образом вражда старинная и глубоко укоренившаяся, прекратилась от пугливости куцей кобылки. Мне было не жаль отдавать этот сюжет, потому что рассказ по нему я уже успел напечатать и возвращаться к подобной теме не стану.

Господин Поэ был разочарован — он ждал чего-то иного — смертельной вражды двух родов или, как говорят итальянцы — vendetta. Но больше всего его возмутило мое мнение, что в примирении двух враждующих сторон роль миротворца сыграла какая-то куцая кобыла. По его мнению, коли вражда, то все должно гореть ярким пламенем, кровь литься ручьями, а место кобылы должен занять жеребец. Такой, чтобы бил копытом и метал искры из глаз. Конечно, кобыла тут совсем ни к чему. Кобыла — миролюбивейшее создание, не способное причинить человеку вред. Жеребец же может укусить, наддать копытом, да и то, если человек сам нарвется на неприятность. Как ни говори, но во многих бедах виновны люди, а уж никак не бессловесные твари. Ну, коли так, так пусть сам Эдгар и придумывает такой сюжет — душа поверженного вселилась в коня, дабы отмстить обидчику… Рассказик мог бы получиться неплохой. Главное, чтобы американец не перепутал — не поместил бы лошадиную душу в человека. Вот был бы казус!

Как объяснить молодому человеку, что коли в наших краях случается вражда, то настоящая vendetta происходит не на поле брани, а в присутственных местах, копья и пистолеты нам заменяют кляузы, а вместо секундантов выступают стряпчие? Тяжбы такие могут тянуться годами и в конечном итоге судебные заседания выпьют из человека куда больше крови, нежели дуэли, а чернила страшнее клинка или свинцовой пули.

Юноша оказался прекрасным рассказчиком. Когда наш разговор зашел о творчестве Даниэля Дефо, у которого я читал лишь "Робинзона" да пару пасквилей, переведенных на французский язык, мистер американец принялся пересказывать содержание романа, о котором я допреж не слышал. Книга эта — "Дневник чумного года" — повествует о лондонской чуме. Мне было не по себе, когда я слушал, как становились мертвыми дома, как вдоль узеньких улочек проезжала телега, заполненная мертвецами. Иногда трупов было столь много, что они застревали между стен, а вознице приходилось перетаскивать их на руках.

Подъезжая к зачумленным домам, возница кричит во весь голос:

— Покойников берем! Покойников берем!

А если никто не появлялся, он снова кричал:

— Выносите своих мертвецов!

Если уже некому было выносить тела, возчик ехал дальше, к старому кладбищу, вокруг которого был выкопан длинный и узкий ров. В него-то и сбрасывали тела.

Я так живо представил себе умирающий город, где все люди — мертвецы, что по спине пробежался легкий морозец! Каюсь, после такого рассказа я крикнул Степана, велел ему тащить на стол наливку (шампанское у меня не водилось в ту пору) и мы выпили с мистером Поэ не чокаясь — поминая мертвецов, отдавших Богу душу в далеком чумном городе, а потом еще и лорда Байрона, умершего за идею. Верно, в таком мертвом городе оставались еще островки жизни, где собирались люди, пытавшиеся отогнать собственную смерть веселыми песнями и шумной гульбой. Или же спрятать собственный страх под бравадой и буйством.

Вот, наверное, и все. Если бы я имел возможность ознакомиться с творчеством американца, то рассказал бы гораздо больше. Но увы — мистер Эдгар читал свои стихи на аглицском языке, и я мог оценить лишь их мелодичность, но никак не смысл. Рассказывать о наших прогулках с господином Поэ не вижу особого смысла. Я попытался показать американцу Санкт-Петербург, но не особо в этом преуспел. Кроме того, господин Поэ оказал мне услугу, которую способен оказать только верный и преданный друг (или сумасшедший поэт, легко откликающийся на дурные просьбы и не задумывающийся о последствиях своих поступков!). Да, юноша был секундантом на одной из моих дуэлей. В последнее время все стали жутко благоразумными. За два-три часа, проведенные на свежем воздухе, заплатить потом годом или двумя духоты и тесноты не хочется никому.

Позже я слышал, что у мистера Поэ были какие-то сложности, связанные с женщиной и полицией. Но я, увы, в ту пору отсутствовал в столице и ничем помочь юноше не мог. А жаль.

Мне думается, наше знакомство может стать сюжетом для повести или рассказа. Хорошо бы, чтобы об этом написал тот литератор, что так мастерски рассказал о Кюхле: разумеется, добрую половину он выдумал, вторую приврал, но все, что осталось, — истинная правда.

Глава шестая, когда книжная лавка становится центром русской столицы

— А у вас странная фамилия, мистер Шин, — заметил Эдгар.

— А что в ней странного? — пожал плечами хозяин лавки, в которой американец уже чувствовал себя как дома.

— Я заметил, что большинство русских фамилий заканчиваются на "оф", "еф" или "ин" — Пушкин, Егороф, Васильеф.

— Моя фамилия тоже заканчивается на "ин", — резонно заметил торговец. — Вслушайтесь: Ш — ин.

— Слишком короткая. Вероятно, ваши предки были китайцами? — настаивал юноша. — Наверное, предок имел фамилию Чин или Син, ставшую у русских "Шин".

— А я похож на китайца? — засмеялся мистер Шин.

— Не очень, — честно отозвался Эдгар. Слегка задумавшись, предположил: — Вероятно, ваши предки переехали в Россию из Китая очень давно, у них было много браков с европейскими женщинами.

— Тогда уж из Кореи. Син или Чин — корейская фамилия.

— А какая разница? — хмыкнул юноша. — Китайцы, корейцы. Мне кажется, что они все на одно лицо.

— Луноглазые, или, как у нас говорят, узкоглазые, — окончательно развеселился хозяин.

Кто такие "yzcoglazie", Эдгар не понял, но на всякий случай решил обидеться. Уже начал оттопыривать нижнюю губу, но тут ему стало стыдно. А если хозяину неприятно, когда его сравнивают с китайцем? Ему самому, например, было бы обидно, если бы его посчитали потомком китайца или, упаси бог, негра. (И как это Пушкин может жить с такой внешностью, да еще и подшучивать над этим?)

Хозяин не обратил внимания на перепады настроения юноши, а если и обратил, то не придал значения.

— Моя фамилия — сокращение от другой, более знаменитой, — пояснил он. — У нас так принято, что ежели у знатного человека рождается бастард, сиречь незаконнорожденный, то отец может дать ему кусочек своей фамилии. Ну, например, у генерала Румянцева бастард получил фамилию Мянцев, у Репнина — Пнин, у Трубецкого — Бецкий. У покойного генерал-аншефа Троекурова половина рекрутов были записаны как Куровы.

— А как фамилия вашего отца? — заинтересовался Эдгар.

— Самая простая фамилия — Кашин, — вздохнул торговец.

— Каша? Русское кушанье из крупы?

— Вот-вот. От этого самого кушанья фамилия и произошла — Кашин. А так как я выблядок[13], то мне угораздило стать просто Богданом Шином. Богдан — стало быть, Богом данный.

За те две недели, что Эдгар провел в России, половину своего времени он проторчал в книжной лавке мистера Шина и буквально влюбился в хозяина — маленького пожилого горбуна, со сросшимися пальцами левой руки.

Несмотря на увечья, мистер Шин, или, как называли его посетители, Богдан Фаддеевич, был чрезвычайно подвижным человеком. Он сновал по своей лавке (немаленькой!) с легкостью здорового юноши, добираясь до самых верхних полок не карабкаясь, а словно бы взлетая по стремянке. Добрый и деликатный хозяин принимал каждого посетителя как родного. Тем, кто, подобно юному американцу, не имел денег для покупки книг, разрешал читать даром. Даже с воришками, пытавшимися спрятать в одежде приглянувшуюся книгу, хозяин лавки поступал деликатно — останавливал и вытаскивал из-под полы или из рукава украденное. И еще казалось, что хозяину совершенно нет дела до прибыли — постоянным посетителям лавки, пользующимся доверием, он охотно давал нужное издание на дом, не беря при этом ни заклада, ни денег за чтение. Однажды Эдгар поинтересовался — почему бы мистеру Шину вместо лавки не открыть публичную библиотеку?

— Библиотеки навязывают читателю свои условия, — ответил Шин. — Длинные столы, жесткие лавки. В Англии некоторые книги до сих пор приковывают цепями. Я рассматриваю библиотеки как клетки для книг.

— Зато книги всегда остаются на месте, — резонно заметил По. — Любой читатель может прийти и отыскать все, что ему нужно.

— О, мистер Поэ, далеко не всегда можно отыскать книгу, если вам это хочется, — покачал головой горбун. — Однажды я решил отыскать первоиздание "Travels into Several Remote Nations of the World, in Four Parts. By Lemuel Gulliver, First a Surgeon, and then a Captain of several Ships"[14]. Поначалу хотел купить у автора, но у самого декана лишнего экземпляра не оказалось…

— Постойте-ка, мистер Шин, — перебил Эдгар старика. Спохватившись, что поступает невежливо, извинился: — Простите, я не ослышался? Вы хотели купить книгу у самого автора?

— Ну да, а что тут такого? — удивился Шин. — Обычное дело, чтобы авторы издавали книги за свой счет, а потом продавали их либо в книжные в лавки, либо случайным покупателям. Свифт давал объявления о продаже книг и просил дешевле, нежели у торговцев. Я находился в Дублине, решил навестить старого знакомого. Увы, все экземпляры господин Свифт уже распродал.

— Нет, я не про это. Я про Свифта. Это тот самый Джонатан Свифт?

— Ну да, а кому же еще им быть? — в некотором раздражении подтвердил Шин. — Возможно, в Британии был и другой человек по имени Свифт, тоже писатель, но лично мне он неизвестен. Я говорю о декане собора Святого Патрика в Дублине. Книга о Гулливере вышла в последний год его деканства.

— Еще раз простите, но Свифт умер… — Здесь Эдгар замешкался, потому что он не помнил, когда умер писатель. — Лет сто назад.

— Мистер Джонатан Свифт умер восемьдесят четыре года назад, — поправил юношу Шин. — А что вас смущает? Не вышел ли из ума странный старик? Я вам отвечаю — нет, не вышел. Я познакомился с Джонатаном Свифтом в тот год, когда государь Петр Алексеевич прибыл в Англию. А было это, — прищурился старик, — в семь тысяч триста седьмом году от Сотворения мира. Или, — перевел он взгляд на юношу, — в одна тысяча шестьсот девяносто восьмом от Рождества Христова. Мне было в ту пору девять или десять лет.

— Подождите, — совсем растерялся По. — Сколько же вам теперь?

— Кто его знает… — улыбнулся Шин. — В те времена было не принято делать записи о рождении. Мне меньше ста сорока, но больше, чем сто тридцать девять.

— Но так не бывает!

— Еще как бывает! В юности мне довелось видеть человека, помнившего царя Ивана Грозного. А сколько в деревнях мужиков, у которых в восемьдесят лет рождаются здоровые дети?

— Ну и ну, — покачал головой Эдгар, посматривая на старика. Ему, в его двадцать лет, даже тридцатилетние казались не очень молодыми, а сорокалетние — глубокими стариками. Мистер Джон Аллан, которому недавно исполнилось сорок пять, казался настолько древним, что Эдгар не мог понять — почему его воспитатель до сих пор не умер от старости, оставив ему состояние? Возраст в сто сорок лет казался чем-то немыслимым.

— Если вам интересно, я был знаком еще и с Даниэлем Дефо. К слову — Свифт терпеть не мог Дефо, считая его недоучкой. Я учил мистера Дефо русскому языку.

Упомянутые Свифт и Дефо казались Эдгару чем-то далеким, сродни философам Древней Эллады.

— Значит, вы застали самого императора Петра! — загорелся Эдгар. — какой он?

— Какой? — задумался горбун. — Петр Великий, он был разным.

Богдан Фаддеевич не хотел ворошить былые обиды. Родной отец — боярин Кашин, не пожелавший признать маленького горбуна родным сыном, отдал его на царский двор как уродца, на потеху молодого царя и его пьяных друзей. Если вспомнить, как его унижали, смеялись и поминутно давали то затрещину, то пинка, то никаких слез не хватит.

— Я читал, что царь Петр отправлял молодых людей учиться в разные страны, — вспомнил Эдгар. — Вы тоже попали в их число?

— Можно сказать и так, — ушел от ответа горбун. — Государь мне и фамилию придумал. Сказал, что вот, мол, у Кашина сын байстрюк половинчатый, так пусть и фамилию половинчатую носит.

Богдану Фаддеевичу не хотелось вспоминать, что его взяли в Великое посольство как маленького шута, а потом просто забыли в Лондоне. Спасибо боярину Матвееву — русскому послу в Лондоне, не позволившему умереть с голоду. Не позволившему умереть, но и только. Спасибо природному уму и сметке, позволившей маленькому горбуну не просто выбиться в люди, но и сколотить кое-какой капиталец. Чтобы уйти от неприятной темы, он решил вернуться к рассказу о книге Свифта.

— Давайте лучше поговорим о книгах, — предложил торговец.

Эдгар, которому хотелось расспросить Шина о самом знаменитом русском царе, кротко кивнул.

— Помните, я вам говорил, что искал книгу о приключениях Гулливера? — дождавшись кивка, Шин продолжил: — Не найдя книгу у книготорговцев, я отправился в библиотеку Дублина. Там очень объемный каталог книг. Библиотекарь долго искал "Приключения Гулливера" в художественной литературе, затем — в сказках и легендах, в разделе юмористических книг. Знаете, где она оказалась? В социальной сатире.

— И чем все закончилось? — полюбопытствовал По.

— Я прочитал книгу, а потом, уже будучи в порту, увидел, как торговка рыбой собирается заворачивать в страницы из "Гулливера" свежую сельдь. У нее оказалось аж десять экземпляров. Сказала, что сдавала комнату какому-то торговцу, а тот умер, не заплатив за последнюю неделю. Библии и прочие книги она очень удачно продала, а вот эти — страшные и огромные — оказались никому не нужны. Я купил десять экземпляров за бесценок. Один экземпляр остался в личной библиотеке, остальные я выставил на продажу.

— Надеюсь, вы их удачно продали? — заметил Эдгар.

— Ну что вы! Кому в России нужны книги на английском языке? Если бы это были французские романы или немецкие научные трактаты, они не простояли бы и года. "Путешествия Гулливера" пылились на моих полках пятьдесят лет, зато потом я выручил за них по рублю.

— Значит, они все-таки кому-то понадобились! — резюмировал По.

— О да! — рассмеялся Шин. — В правление нашей матушки Екатерины стало модным иметь собственную библиотеку. Придворные принялись скупать все подряд — от рыцарских романов до пособий по ветеринарии и трактатов по Каббале. Я опасался, что в моей лавке останутся одни голые стены с полками, но меня спас торговец мебелью. Он предложил покупать полки, на которых стояли кожаные переплеты, набитые ватой.

— Не понимаю, — снова задумался Эдгар. — Если вы торговец, вам должно быть выгодно, чтобы товары покупали. Разве не так?

— Разумеется, — кивнул Шин. — Но не забудьте специфику моей торговли. Кто пойдет покупать товар в лавку, где нет товаров? Потом — мне гораздо приятней, если моя книга окажется у того, кому она действительно нужна. А прибыль… Знаете, мистер Поэ, у меня столько денег, что хватит не на одну жизнь. Зачем мне столько?

— Вот потому я и рекомендовал бы вам учредить библиотеку. Представьте себе — через двадцать, а то и через сто лет ваши книги станут читать, вспоминая добрым словом мистера Шина…

— Маленького уродливого старика, прожившего сто с лишним лет непонятно зачем? — подхватил хозяин. Вздохнув, Богдан Фаддеевич печально изрек: — Я видел множество разных библиотек, учрежденных спесивыми хозяевами. Они также думали, что оставят о себе память. И что же? Некоторые библиотеки разворовали, другие сгорели, третьи продали за долги. Помните, что говорит Гамлет о Цезаре?

— Помню, — печально кивнул Эдгар. — "Истлевшим Цезарем от стужи затыкают дом снаружи". Или, — хмыкнул юноша, — не затыкают, а заделывают.

— А, это неважно: затыкают, заделывают, — отмахнулся торговец. — Главное, чтобы был понятен смысл. Но Цезарь, в отличие от большинства, известен и сейчас и, смею надеяться, будет известен и через двести лет. А все потому, что о нем написали книги, да и сам он был писателем. Человек всегда хотел победить смерть, расстояние, чужую глупость. Чем бы мы были, если бы не неизвестный изобретатель письменности? Он одним ударом разрешил все сложности.

Торговец вытащил откуда-то красно-серый квадратик, напоминающий кусок черепицы. Передавая его в руки Эдгара, не преминул попросить:

— Будьте осторожны!

— А что это такое? — с удивлением переспросил юноша, взяв в руки раритет. На ощупь квадрат напоминал то же самое, что и на взгляд — обожженную глину.

— Этой табличке две тысячи лет. А может, и все три. Мне его продал персидский купец. Он нашел эту табличку неподалеку от Вавилона. Здесь изображены слова, которыми пользовались строители Вавилонской башни.

Эдгар уже более почтительно посмотрел на глиняную табличку, но, кроме вдавленных клинышков, похожих на гвоздики, разобрать ничего не смог.

— Вдумайтесь! Кусок обожженной глины куда надежнее, нежели человеческая память. Мозг наш не в состоянии сохранить все, что записано на бумаге или пергаменте. К тому же нет необходимости иметь рядом с собой запоминающего информацию. Любой может прочесть знаки, оттиснутые в глине.

— Наверное, это послание вавилонского Ромео к его Джульетте! — предположил Эдгар, возвращая раритет продавцу.

— Ну что вы, — усмехнулся тот, с явным облегчением забирая редкость обратно. — Скорее всего, хозяин таблички считал свой скот — быков или лошадей. Или этот текст свидетельствует о торговой сделке. Если вам продали пару волов, а вы заплатили сполна, то сделка будет записана. И продавец уже не сможет сказать, что вы не внесли деньги. Вон, обратите внимание — сбоку вдавлены два отпечатка пальцем. Думается, продавец и покупатель поставили их вместо печатей.

— Фи, — наморщил нос юноша. — Как это скучно — скот, сделка. Если так думать, то можно решить, что изобретение письменности случилось из-за человеческой подлости и жадности.

— Почему бы нет? — улыбнулся книготорговец. — Зато параграф закона, оттиснутый в глине, выбитый в камне, не позволит трактовать его произвольно. Представьте — сколько жизней спас этот предмет, если на нем какой-то важный документ? А те, кому спасли жизнь, могли уже писать на глине свои комедии и трагедии.

— Позвольте мне взглянуть еще раз, — попросил Эдгар. Бережно взяв глиняную табличку, юноша задумчиво сказал: — Наверное, вы правы. Глина или бумага куда надежнее человеческой памяти и крепче понятия чести и долга. Я теперь стану смотреть на птиц совершенно по-другому.

— При чем здесь птицы? — не понял торговец.

— Всмотритесь, — предложил По, поворачивая табличку так, чтобы на нее упал лучик света. — Вот эти клинышки похожи на следы непонятных птиц, отпечатанные на мокрой земле. Может быть, чайки, что бродят по песку, хотят донести до нас какие-то знания? Или, — улыбнулся юноша, вспоминая стаи петербургских голубей, гадящие на купола храмов, — городские птицы хотят рассказать нам о своей жизни, любви или смерти?

Книготорговец лишь пожал плечами. Похоже, юный американец никогда в жизни не видел снега, покрытого птичьими следами. Гадай, что хотели сказать вороны, пытающиеся затоптать следы воробьев? Впрочем, с поэтами, как и с безумцами, спорить не нужно.

— Любопытно, сколько табличек потребовалось бы, чтобы записать поэму Байрона или трагедию Эсхила? — заинтересовался вдруг По, словно бы позабыв о чудесных знаках на мокром песке. Мысленно рассчитав ширину, сообщил: — Четыре дюйма. На этот кусочек влезло бы четверостишие.

— Шекспиру понадобилась бы не одна сотня глиняных таблиц, — кивнул Шин. — Боюсь даже подсчитать — сколько глины понадобилось бы Вальтеру Скотту хотя бы на один роман.

— Благослови, Господи, пергамент и бумагу! — весело заключил юный американец. — Можно писать столько, сколько хочется.

— Как вам сказать, — покачал головой Шин. — Иной раз мне кажется, что все возвращается к первоосновам. Я помню, что во времена моей юности книги были огромными. Некоторые экземпляры приходилось таскать на тележках. Потом они становились все меньше и меньше. Дорогой пергамент вытеснила дешевая бумага. Скоро вместо кожи на переплетах будут использовать ткань.

— Пока я видел лишь кожаные переплеты. У Александра Пушкина, — уточнил По. — Но вы же торгуете и обычными тетрадями, без переплета?

— Все дело в моде, — объяснил горбун. — Сейчас в России модно покупать отпечатанные тетради, а потом самому переплетать их в сафьян или даже в юфть. Но большинство покупателей предпочитает купить готовую книгу. Я давно заказываю товары у Пикеринга — прекрасный шрифт, хорошая бумага, отличный сафьян. Недавно от него начали поступать книги, где переплеты делают из шелка или плотного холста. Еще немного — и переплеты станут бумажными. Уже появилось много карманных книг, а скоро их станет еще больше.

Эдгар, привыкший читать сидя за письменным столом, недоуменно посмотрел на торговца.

— А зачем нужны такие книги?

— Чтобы читать в каюте или в карете. Слышал, в Англии, между Стоктоном и Дарлингтоном, проложили дорогу из железа, по которой ходит карета без лошадей.

— Я тоже слышал о ней, — кивнул Эдгар. — В моей стране тоже построена железная дорога. Я не очень хорошо разбираюсь, но представляю, что по дороге бегает что-то такое, напоминающее русский самовар. Но какое отношение она будет иметь к чтению? По нашей дороге вывозят табак к портам. А чтобы передвигаться по стране, прекрасно подходят дилижансы. Однако, — заметил юноша, — в дилижансе невозможно читать — очень тесно, темно и к тому же трясет.

— Вы же читаете, если плывете на корабле? — не согласился старик. — Я помню, какими были каюты сто лет назад — тесные, без иллюминаторов. Теперь они стали просторными и уютными, в них много света. Кто знает, может быть, лет через пятьдесят, а то и через тридцать кареты станут огромными и удобными, а по железным дорогам будут ездить закрытые кибитки с большими окнами? Почему бы в этом случае не почитать? Но в путешествие вы не возьмете большие книги — это неудобно. Стало быть, книгоиздатели начнут печатать книги, помещающиеся в карман.

Эдгар открыл рот, чтобы поспорить со стариком, но так его и закрыл, подумав, что те каюты, в которых плавал господин Шин, гораздо лучше, чем те, в которых он добирался в Россию, но не стал. Дело-то не в каютах, а в более важных вещах. Кивнул, чем доставил удовольствие старику.

— Вот видите, юноша, вы уже согласились со мной. Но тексты, напечатанные на самой тончайшей бумаге, самым изящным и мелким шрифтом, имеют свой предел. Мы не сумеем втиснуть в маленькую книгу всего Сервантеса или Библию. А если и сумеем, то читать станет невозможно.

— И что же делать? — грустно поинтересовался По.

— Как что? Нужно писать короче.

Из дневника Эдгара Аллана По

Я был очень удивлен, узнав, что мистеру Шину сто сорок лет. Но, с другой стороны, что здесь странного? Ведь жили же ветхозаветные пророки по сто лет и больше. Помнится, наш пастор говорил, что праотец Авраам прожил сто семьдесят пять лет. Но даже если оставить в стороне пророков, можно вспомнить историю простого крестьянина Томаса Парра, погребенного в Вестминстерском аббатстве. Парр прожил сто пятьдесят два года, пережил девять английских королей и умер от обжорства после обеда, устроенного в его честь королем Карлом I. Я бы не поверил в истории британского долгожителя, если бы она не была подробно записана серьезными историографами.

Но если сказать о себе, то я не хотел бы жить долго. Меня всегда приводила в ужас история Герофилы[15]. Но суть не в том — сколько лет прожил господин Шин, а в том, что он мне сказал. А сказал он мне, что надо писать кратко.

Мистер Шин рано закрывал свою лавку, выпроваживая посетителей за дверь, как только на Санкт-Петербург начали спускаться легкие сумерки. При расставании он одолжил мне пергамент, упрятанный в деревянный футляр, да еще и обшитый кожей для прочности, присовокупив, что я обязательно должен прочесть сочинение некого Каллимаха Киренского, жившего еще в третьем веке и служившего библиотекарем в знаменитой Александрийской библиотеке.

К своему стыду, я не слышал ни о каком Каллимахе, к тому же был уверен, что Александрийскую библиотеку сжег Юлий Цезарь. По крайней мере, так писал Плутарх. Стало быть, если библиотека существовала через триста лет после смерти Цезаря, он ее не сжег. Или сжег не всю.

Мои познания в латинском языке оставляют желать лучшего, но все же я сумел уяснить, что мистер Шин дал мне не поэму, а философский трактат, из которого я понял немного, но главное, как мне кажется, усвоил — Каллимах считает, что литература должна быть лаконичной. "Большая книга — большое зло" — считал философ. Но если продолжить его мысль, то получается, что "Малая книга — это малое зло"? Если довести эту мысль до абсурда, то книги вообще не стоит писать, ибо они и есть зло!

Я долго обдумывал эту мысль и наконец-то понял, в чем тут дело. Писатель — прозаик он или поэт, написал ли роман или только четверостишие — творец лишь наполовину! Вторую половину составляет читатель. Неважно — прочтет ли книгу старая дева или молодой повеса, аскетичный монах или развратный денди, но все они равнозначны творцу.

Читатель сам заполнит лакуны, оставленные автором. Помнится, когда я читал сэра Вальтера Скотта, то представлял турнирное поле таким, каким я видел неподалеку от нашего дома плантацию, где рос табак; заросли кустарника казались мне стенами неприступных замков, а замызганные девчонки-негритянки — прекрасными принцессами. А когда мы в детстве играли в разбойников, то роща неподалеку от Бостона была такой же, как на страницах Шиллера. Я сравнивал старого генерала Лафайета с королем Лиром и не знал, кто нравится мне больше.

Да, именно так. Писать надо кратко, чтобы оставить место для фантазии своего читателя. Потому-то, Большая книга, в которой прописаны все характеры и качества героя, все тонкости и нюансы сюжета, становится большим злом, потому что она губит фантазию читателя!

Глава седьмая, в которой Эдгар Аллан По составляет конспект о нравах и истории России

"Надеюсь, по возвращении домой я напишу книгу о России — стране, абсолютно неизвестной американцам, некой Terra Incognita[16]. Многим моим согражданам до сих пор невдомек, что владения России раскинулись на трех континентах — европейском, азиатском и даже северо-американском.

Я и сам только в Петербурге узнал, что существует Русская Америка — изрядный кусок земли между Соединенными Штатами и Мексикой, а к северу от Канады лежит Аляска, также принадлежащая русским. Думаю, что будущую книгу следует украсить красочной, а главное — точной картой, чтобы читатель не подумал, что Россия — это где-то в Монголии или в Китае!

Я завел бы специальный журнал, чтобы вносить туда выписки из книг, но, увы, даже самая дешевая тетрадь здесь стоит довольно дорого. Я решил, что лучше куплю тетрадь для написания стихов, а заметки о России можно делать в личном дневнике. Их немного, но вполне хватит, чтобы составить представление об истории, нравах и быте жителей империи, тем самым восполнить пробелы в образовании моих сограждан.

С чего бы мне хотелось начать свою книгу? Разумеется, со своих собственных наблюдений.

Начнем с того, что я нигде не видел медведей, хотя меня уверяли, что по заснеженным русским городам бродят косматые гиганты. Снега пока нет, но, говорят, скоро будет. Как мне объяснили, медведи живут в лесу, а зимой они уходят в спячку и сосут там лапу, а в Петербург их привозят цыгане. Цыгане с дрессированным медведем — кого этим удивишь? Но жаль. Я очень рассчитывал, что в Петербурге мне удастся поохотиться, а потом привезти домой шкуру, которую можно повесить на стену.

Далее, я нигде не видел, чтобы водку пили из самоваров. Водку, разумеется, пьют, но исключительно из стеклянных стаканов или рюмок. Простонародье именует ее "zeleno vino". Могу свидетельствовать, что хорошая русская водка ничем не хуже виски, а в чем-то даже и лучше — пахнет гораздо приятнее, а с утра не болит голова — но при условии, если выпить не больше двух стаканов. В ресторанах, где собирается приличная публика, предпочитают иные напитки — либо шампанское, либо мадеру. Но я бы предостерег будущих путешественников по России приобретать дешевую водку — она довольно крепкая, но после нее голова будет болеть гораздо дольше. Говорят, недобросовестные водкоделы добавляют в напиток табак.

Будучи в Америке, я смутно себе представлял, что же такое самовар. Думал, что это большой кофейник, ставящийся на угли, и русские вначале наливают туда водку, доводят ее до кипения, потом пьют обжигающий напиток. Оказалось, это нечто, напоминающее ведро с крышкой, куда вставлена труба. В самоварах кипятят воду, а не что-то иное. В трубу засыпают горячие угли, отчего вода закипает. Чтобы быстрее разгоралось, снимают сапог, надевают его на трубу и качают голенище. Сбоку имеется краник, как у пивной бочки, повернув который можно налить кипящей воды в кружку или в стакан. Кипятить воду в самоваре гораздо практичнее, нежели поддерживать огонь в очаге, над которым повешен чайник. Мне довелось повидать разные самовары — огромные, будто бочка (такой лицезрел в одном из трактиров), и совсем крошечные — на две-три чашки. Русские смешивают кипяток с крепко заваренным чаем и с удовольствием пьют этот напиток на завтрак, на обед, и на ужин. Иногда они пьют его просто так, не следуя какому-то времени. А уж если вы пришли в гости, то вас непременно угощают чаем, не слушая уверений в том, что вы только что попили чаю. Обычная присказка русских при этом: "Vbda dirky nidet". Что это означает, я так и не понял, а на мою просьбу перевести они либо смущаются, либо смеются.

В отличие от англичан, русские не добавляют в чай молоко, предпочитая употреблять его с колотым сахаром и с маленькими рогаликами — baranca, которые они предварительно высушивают. Но если вас пригласили на чашку чая, не рассчитывайте, что вас угостят лишь чаем с barancami. Чаепитие у русских — это настоящий ритуал, когда на стол выставляется столько еды, что хватило бы на. целый обед. Гость, чтобы не обидеть хозяев, должен выпить не меньше трех-четырех стаканов. Я осилил четыре! (Если бы не закончилось варенье, справился бы и с пятью!)

Я старался общаться с простыми людьми, но, увы, безрезультатно. Простонародье не владеет никакими языками, кроме родного. Люди образованные предпочитают учить французский либо немецкий. Немецкий язык предпочтительнее, потому что дети знатных особ учились либо в Геттингене, либо в Дрездене и немецкий для них — язык философов и ученых. Английский здесь знают единицы. Посему вынужден ограничиться только собственными наблюдениями.

Одно из интересных наблюдений, сделанных мной в гостинице: мой хозяин, хотя я и не просил, выдал мне кувшин и небольшой тазик. Оказывается, они привыкли, что иностранцы умываются в тазиках, а они сами предпочитают рукомойники, в которых вода стекает. Я вспомнил, что, когда мы жили в Шотландии, тоже умывались в глубоких мисках с водой, но в Америке предпочитали услуги негров, поливающих нам из кувшина. Видимо, все дело в цене. В Европе вода стоит большие деньги, а в России ее никто не ценит, так как колодцы выкопаны почти во всех дворах. У нас же есть негры, которые носят воду совершенно бесплатно.

Мне хотелось, присматриваясь к русским, определить какую-то черту их характера. Разумеется, подобная черта — это всего лишь клише, штамп, в который невозможно загнать целую нацию. Но все-таки существует мнение, что французы — это легкомысленные ловеласы, англичане — меланхолики и молчуны, немцы — педанты, а итальянцы — экспрессивные болтуны, шотландцы — тугодумы и скупердяи. Кто же такие русские? Также не могу сказать ничего определенного — опрятны ли они или неряшливы, любят ли они выпить или нет. Мне довелось видеть разных русских. Попадались опрятные и неряхи, жадные и щедрые, трезвенники и пьянчуги. В чем-то они напоминают американцев, в чем-то — не очень.

Но все-таки хотелось бы отметить, что есть одна общая черта русского человека — его здоровье. Большинство русских, которых я встретил, были сильными и крепкими людьми. Видимо, слабые и хилые в этих местах и в таком климате просто не выживают. И еще русские не делают ничего наполовину или по чуть-чуть. Если русский человек пьет, то он напивается допьяна, а если нет, то вообще не прикасается к рюмке. Если где-то происходит драка, то она никогда не длится до первой крови, а заканчивается травмами и увечьями.

Русские мужчины довольно красивы — светлые волосы, белоснежные зубы. Как я понял, наличие бороды является здесь признаком сословия. Бороду носит простонародье — извозчики, дворники и некоторые торговцы. Одеты русские по-разному. У многих европейское платье, но попадается изрядное количество тех, кто предпочитает долгополую одежду. Очень много мужчин носят мундиры. Пожалуй, в одном лишь Санкт-Петербурге их столько, что хватит на все наши двадцать три штата. Я уже понял, что если мундир с эполетами — это военный чин, а без них — гражданский. Про русских женщин сказать ничего особенного не могу, потому что они избегают разговаривать с незнакомыми людьми и ходят по улицам очень быстро. Если дама зажиточная, то ее в лавке и на прогулке сопровождают слуги.

Меня дважды пытались ограбить. Но первый раз грабитель был настолько пьян, что при попытке ухватить меня за плечо не удержался и упал в грязь. Мне пришлось поднимать его из лужи, а он, судя по интонациям, благодарил меня. Впрочем, я не уверен — пытался ли русский меня ограбить или, как это принято у пьяниц (и у них, и у нас), он просто просил на водку. Во второй раз налетели какие-то юнцы, от которых я отбился тростью.

Я обнаружил книжную лавку, где можно бесплатно читать старые книги. Странно. В Бостоне или Ричмонде хозяин скажет — плати либо убирайся. Можно брать книгу в аренду, но, опять-таки, вначале заплатишь залог, равный ее стоимости. Хозяин — очень старый и добрый горбун (в России не принято прикасаться к горбу, чтобы привлечь к себе удачу), мистер Шин, совсем не думает о прибыли.

Он прекрасно говорит на английском языке, и не только на нем. Я заметил, что старик разговаривал с немцем по-немецки, а с итальянцем — по-итальянски. Удивительно образованный человек! Я уже не говорю про знание французского, которым он владеет гораздо лучше меня, хотя, по его признанию, специально он не учился. Кажется, французский здесь знают все — от аристократа и до торговца.

В лавке господина Шина множество книг, посвященных российской истории, в том числе на английском, немецком и на французском языках. Вот уже несколько дней я знакомлюсь с ними. Плохо, что можно читать только в дневное время, потому что хозяин рано закрывает торговлю. Возможно, он спешит лечь в постель, а может, просто экономит свечи. Я обратил внимание, что большинство лавок столицы торгует в утреннее время суток. Но есть и такие, что закрываются за полночь.

Кроме книг в лавке много европейских газет. Благодаря любезности хозяина, г-на Шина, я смог составить впечатление о современной истории. Кое-что я знал, о чем-то догадывался. Но статьи европейских корреспондентов стали для меня волшебным открытием.

Я начал свои штудии с Дидро и д'Аламбера. Господа-энциклопедисты в 14-м томе сообщали, что до царя Петра Россия по нравам и обычаям не отличалась от азиатских стран. Народ носил тяжелую меховую одежду, а аристократия, называемая боярами, высокие шапки, подбитые мехом. Основу войска составляли стрельцы, похожие на турецких янычар, — они так же часто возмущались против своего правителя, равно как и турки возмущаются против своего султана.

В России до Петра не занимались торговлей, а исключительно землепашеством и охотой. Народ жил скудно, потому что ловить зверя в лесах и сугробах тяжело, а хлеб вызревает плохо. Возможно, люди ловили еще и рыбу, но как ее ловить, если почти целый год реки и озера покрыты льдом?

Петр, прозываемый Великим и Реформатором, обратил народ к цивилизации. Он научил людей ремеслу и торговле, подавая тому личный пример. Петр обучился грамоте сам и заставлял своих подданных читать и писать. Царь строил корабли и вытачивал кубки, рвал зубы и ковал мечи. Россия начала продавать лес и пеньку, шкуры и деготь и другое, что родит бедная русская природа. Петр же приказал перенести столицу из старой деревянной Москвы, которая горела каждый год, в Санкт-Петербург — город, построенный на сваях. При строительстве столицы были убиты и закопаны под фундаментами домов тысячи пленных шведов. Думается, в этом проявился старинный обычай, когда при строительстве крепости в нее замуровывали самого сильного и храброго воина, чтобы его сила перешла в стены и башни.

Петр упразднил стрельцов, завел новое войско, похожее на европейское, но воевать в Европе русские не могут, так как у них на это нет денег.

Я везде встречаю только имя царя Петра. Даже Вольтер, не склонный хвалить кого-то, пишет, что "Того, что при Петре русские добились за 50 лет, другие нации не могут достигнуть и за 500". Неужели вся история России началась с императора Петра, как история Франции — с императора Карла Великого? Но между Петром и Карлом лежат почти тысяча лет. Так неужели Россия — ровесница нашей страны? Очень странно. Она должна быть значительно старше.

Я перерыл множество книг и наконец узнал, что Россия появилась благодаря приходу норманнов — то есть германцев. Сами русские, жившие тогда в Новом-городе, затеяли гражданскую войну из-за власти, но так и не смогли договориться о правителях. Потому они позвали к себе на царство предводителя викингов — Rerik или Rurik. Rerik привел с собой двух своих братьев. Один из братьев научил Россию читать и писать, другой научил жить по закону. Сам Rurik основал государство и учредил правильные налоги.

Сами русские не очень любят, когда им напоминают о германском происхождении их государства. Большинство из них уверено, что Россия возникла сама по себе, задолго до прихода викингов. А мистер Шин говорит, что Рюрик и его братья сами являлись славянами, проживавшими на острове Рюген, ныне принадлежащем Шлезвингу. Я был очень удивлен болезненному отношению русских к своим корням. Англичане не стесняются вспоминать, сколько народов и племен приходило на их острова, завоевывая друг друга. Французы гордятся, что их предков-галлов покорили франки, так же как и викинги, являвшиеся германцами. Да и мы, американцы, не боимся говорить, что основу нашей государственности заложили англичане, от которых мы впоследствии освободились в результате длительной и кровопролитной борьбы! Это тем более странно, что русская аристократия считает своими родоначальниками испанцев, французов, немцев или, в крайнем случае, татар с турками, но никак не русских.

Россия поздно приняла крещение. Христианство принесла сюда жена князя Игоря — княгиня Ольга, подобно тому, как у франков его ввела Клотильда, у поляков — жена короля Мечислава, у венгров — сестра императора. Женщины более чувствительны к увещеваниям новой веры и более тонко организованы, нежели мужчины. Но пример Ольги не вызвал большого подражания. Ее подросший сын Святослав сверг свою мать и устроил настоящую резню христианам. Он, как и любой язычник, считал, что бог должен быть сильным, а чего стоит бог, позволивший себя распять? Коль скоро Христос слабый бог — зачем ему поклоняться? Когда Святослава убили — не то по приказу византийского императора, не то в результате заговора христиан, боявшихся князя, на престол взошел Владимир. Став князем, Владимир убил своих братьев, а чтобы очиститься от греха, принял новую веру и обратил подданных в христиан. Ольга и Владимир признаны святыми.

Долгое время Россия была частью Византии, а иначе почему они посылали византийскому патриарху десятую часть прибыли? Но Византию захватили турки, а русских покорили татары. Во время татарской неволи русские правители то и дело враждовали между собой, выкалывали глаза своим соперникам или отправляли их в монастырь. Некоторые русские князья женились на дочерях татарских ханов или выдавали замуж своих дочерей за иноверцев. В конце концов русские и татары изрядно перемешались между собой так, что перестали понимать, кто есть кто. Разделительной чертой была религия. Русские, принимавшие ислам, стали называться татарами, а крещеные татары — русскими.

Первым русским царем, освободившим народ от татар, был Иоанн. Он пошел войной на одного хана, потом на другого и в результате не только освободил свой народ, но и основательно преумножил территорию своего царства. Главным завоевание Ивана стала река Волга, протекающая по всей их стране (вроде нашей Миссисипи), и присоединение Уральских гор, где русские стали добывать железо и золото. Наверное, это и объясняет тот факт, почему Россию часто завоевывали — им приходилось сражаться каменными топорами, а нанимать солдат было не на что.

У русских Иоанн — любимое имя, так же как у нас Джон. Среди русских царей было несколько Иоаннов и, чтобы их не путали, им присваивали порядковые номера или давали прозвища. Мне сложно перевести прозвище, данное Иоанну в народе, но что-то связанное с грозой — Молниеносный или Буреватый, а может — Джон Гроза. Джон Гроза разгромил ханов, присоединил к своему государству Сибирь, откуда татары производили набеги на Россию. Но с течением времени он сошел с ума и правил очень жестоко — приказывал казнить своих министров — снимал с них кожу, привязывал к хвостам лошадей, кормил медведю. Опасаясь, что его свергнут с престола, он самолично убил двух сыновей: одного утопил в реке еще во младенчестве, второму проломил череп. Еще с одним не совсем ясно — он не то сам себе перерезал горло по приказу отца, не то ему кто-то помог.

Иоанн IV очень похож на английского короля Генриха VIII. У короля было шесть жён — с двумя он развёлся, а двух казнил по обвинению в измене.

Русский царь даже превзошел Генриха. У Иоанна было семь жен и множество любовниц, которых он время от времени казнил или отправлял в Сибирь, а внебрачных детей приказывал либо душить, либо закапывать живьем. Когда русская церковь запретила царю жениться, он приказал задушить всех ее высших чинов. Многие русские с тех пор отвернулись от официальной церкви и стали диссидентами (у русских это называется raskolnic). Чтобы как-то отличаться от остальных, они крестятся двумя пальцами, а не тремя. Кроме того, у русских диссидентов не принято пить водку и курить. По большей частью бунтовщики живут на Севере или в Сибири, потому что проживать в столицах им не разрешают. Когда полицейские ищут — кто raskolnic, подозреваемому дают трубку. Если он отказывается курить — его казнят. Еще им запрещено проливать кровь, потому при подозрении в диссидентстве им велят зарезать курицу. Итог тот же — смертная казнь. Но чаще всего диссиденты сжигают себя сами — сто, двести лет назад они убивали себя целыми селениями. Теперь самоубийств стало меньше, но все равно самосожжения случаются — если, например, к ним являются лекари сделать вариоляцию. Они считают, что след от прививки — печать сатаны. Иногда от прививки удается откупаться, если же нет, raskolnic уходит в большой сарай, обкладывает соломой себя и свою семью и сжигая себя. Подобная смерть не считается самоубийством, потому что душа очищается огнем и отправляется прямо в рай.

Еще Иоанн знаменит тем, что у него была самая большая библиотека в мире, собранная из библиотек тех священнослужителей и дворян, которых он приказал казнить. После смерти царя библиотека пропала и ее не могут найти уже триста лет.

Когда царь Иоанн умер, на престол взошел его сын Теодор — тоже, как и отец, сумасшедший. После его смерти началась гражданская война, в конце которой правителем стал родоначальник нынешней династии. Петр, которого русские обожествляют, был не то третьим, не то четвертым по счету в династии.

Долгое время русские цари не женились на европейских принцессах, предпочитая им своих подданных. Для царской женитьбы со всей России свозились самые красивые девушки. Их одевали в лучшие наряды, выстраивали в две шеренги, как солдат. Потом царь и его советники шли вдоль строя, осматривая невест, ощупывая их, и даже считали их зубы. Тех, кого отбирали, раздевали и вели в баню. Пока девушки мылись, царь смотрел в тайное окно и выбирал себе будущую жену, стараясь подобрать более дородную. Русские считают, что толстая женщина гораздо красивее, чем худая. Отвергнутых девушек отправляли в Сибирь, потому что после того, как на них посмотрел царь, замуж им выходить было нельзя — свет глаз государя как бы озарил их тела!

К моему величайшему удивлению, я узнал, что раньше в России было демократическое правление. Русские избирали своих царей, как мы президента. Но в отличие от цивилизованного способа, принятого у нас, в России царей избирают на Veche, когда на главной площади города собираются две толпы. Та толпа, которой удастся избить своих соперников, после драки должна бросить их в воду. После этого они считаются победителями и могут ставить на трон своего царя.

На престол избирали и первого императора нынешней династии Майкла и самого Петра. При выборах на престол царя Петра у него был соперник — старший брат Иоанн. Ни та, ни другая сторона не смогли победить в драке. Потому было решено посадить на престол сразу двух царей, но учредить над ними правление старшей сестры — царевны Софьи. Когда Петр вырос, он отправил сестру в монастырь, а брата Ивана посадил под домашний арест.

После смерти Петра Реформатора русские аристократы почти сто лет предпочитали избирать на престол женщин, но управляли государством их любовники.

Не так давно русские были завоеваны Наполеоном. Великий император, собрав в своем войске множество наций, разгромил русскую армию, а оставшихся в живых загнал в Сибирь. Говорят, это была кара Господня за то, что император Александр убил своего отца. Но император раскаялся, а наступивший холод превратил французов, испанцев и итальянцев в ледяные статуи. От Великой армии осталось несколько десятков человек, спасших своего императора. Русские же — kazak, вышли из Сибири, пошли в Европу, словно новые гунны, убивающие мужчин и насиловавшие женщин. После того как русские перебили половину взрослых мужчин во Франции и изнасиловали всех женщин Европы, они вернулись в Россию. С тех пор Европа боится нового нашествия русских. Во Франции многие дети считают себя потомками kazak. Русские же отправились воевать с Турцией. Но так как Турция больше многих европейских стран, война длилась дольше. Но русские разгромили и турок.

Русский император Александр оставил трон своим братьям, завещав, чтобы избрали самого достойного, а сам ушел странствовать.

При выборах нынешнего императора мнение в народе разделились. Одни хотели видеть на престоле старшего брата Константина, другие — Николая. За Константина выступали те, кто считал себя приверженцем европейской культуры, а за Николая — приверженцы азиатской. При голосовании победил Николай, но сторонники Константина вышли на площадь, где стоит памятник императору Петру (я видел этот памятник — много гранита и бронзы), и потребовали от Николая отречься от престола. Кроме того, по примеру Северо — Американских Соединенных Штатов, они пожелали учредить в России Конституцию. Но Николай, уже севший на престол, рассеял восставших с помощью пушек — картечь долетала до памятника и даже поцарапала голову императора, а тем, кто сдался в плен, отрубили головы. Головы он рубил лично, приказав соорудить для этого на льду реки эшафот — напротив памятника своего предка, царя Петра, основателя города.

Я окончательно запутался в именах русских правителей. Среди них было несколько женщин, последняя из которых, Екатерина, носила титул Великой. Екатерина сумела разгромить Турецкую империю, считавшуюся сильнейшей в мире, разделила Польшу и раздала ее своим союзникам, расширила русские границы почти по всем частям света.

В русской истории было множество самозванцев. Кто-то выдавал себя за сына Иоанна, кто-то — за его внука. Конечно же, и в других странах были люди, выдававшие себя за правителей или их родственников. Вспомнить хотя бы испанского дворянина, выдающего себя за наследника испанского престола — сумасшедшего Дона Карлоса. Но в русской истории количество самозванцев превышает все мыслимые и немыслимые пределы. Один из авантюристов по имени Дмитрий сумел захватить русский престол и просидел на троне целый год. Правда, потом русские сумели разоблачить самозванца и спалили его на костре. Был самозванец, выдававший себя за дедушку нынешнего русского императора, и многие ему поверили.

Один из русских самозванцев меня буквально очаровал — это некий Тимофей Акундинов, безумно талантливый человек, знавший множество иностранных языков, писавший стихи. Его отец был простым торговцем в провинциальном городе, но сумел дать сыну отличное образование, но тот, не оправдав надежд родственников, предпочел бежать в Турцию, где выдал себя за сына царя Василия Shyisci. Султан приказал его казнить за ложь, но поэт захотел принять ислам, и его были вынуждены простить. Ислам он принял, но пробрался в чужой гарем, обольстил там чью-то жену, за что вновь был приговорен к казни. Акундинов каким-то чудом бежал в Сербию, где изображал царя в изгнании, давал советы, наставления, и в конечном итоге, когда он всем надоел, сербы отправили его в Италию.

В Италии самозванец отправился к самому Римскому папе, у которого просил помощи против тех, кто сверг его с престола. Чтобы улестить папу, Тимофей принял католичество. Его святейшество благосклонно выслушал рассказ и милостиво разрешил облобызать туфлю, но признать Тимофея царевичем отказался. Далее путь поэта лежал в Трансильванию, оттуда — в Швецию, где он сумел соблазнить юную королеву Христиану-Августу и принял лютеранство. Из-за интриг придворных ему вновь пришлось бежать. Он вдоволь поездил по Европе, принял протестантство и даже составил автобиографию "царя-философа", на основании которой о деяниях "Иоанна" была написана книга! В Голштинии удача от поэта-самозванца отвернулась. Акундинов не учел прагматизма и жадности голштинцев. Тамошний герцог Фридрих выдал его русским властям взамен торговых льгот для своих купцов!

Тимофея Акундинова доставили в Россию и подвергли пыткам, потом казнили очень жестокой казнью — четвертованием.

История любит двойников и самозванцев. Хотя нет, неправильно. Их любят историки и писатели. Я поражаюсь упорству этого человека и его нахальству. Тимофея не смущало, что царь Василий Шуйский, за сына которого он себя выдавал, умер за семь лет до его рождения!

Мне даже захотелось написать биографию Тимофея, но недавно я узнал, что книга о нем уже написана.

Я не читал стихов Акундинова, но считаю, что он был настоящим поэтом, потому что имел Биографию. Именно так, с большой буквы. Думаю, о его жизни еще напишут немало книг. В одних он будет описан как борец за свободу, в других — как поэт, столкнувшийся с жизненной несправедливостью, в третьих — как мерзавец и обманщик. Собственно, такова участь всех поэтов. Читатель найдет в биографии любого из нас — хоть Байрона, хоть Мильтона, хоть По — все, что захочет отыскать.

История России — это смесь дикости, варварства и цивилизации. И, как мне кажется, русские не замечают ни своей прошлой дикости, ни своей цивилизованности.

Наверное, я не смогу написать книгу по истории Русской державы. Слишком много противоречивых фактов, которых не в силах вместить мой дневник. Наверное, следовало все-таки купить несколько тетрадей и составить подробный конспект. Жаль, если дни, потраченные на знакомство с книгами, пропадут зря.

Надеюсь, что полученная мною информация и мои наблюдения помогут мне написать хотя бы художественные очерки о России. В крайнем случае — путевые заметки. Но что в ней обязательно будет, так это карта. Может быть, подробная карта остановит горячие головы от опрометчивых поступков и заставит оценить Россию по достоинству".

Глава восьмая, способная удивить биографов Александра Сергеевича Пушкина

— Пора, мой друг, пора! — почти пропел Пушкин, врываясь в спартанский нумер Эдгара По.

— Который час? — недовольно пробурчал американец, высовывая нос из-под одеяла.

— Уже четверть шестого, — любезно ответствовал Александр, щелкнув крышечкой "Брегета". Подобные часы у Эдгара тоже когда-то были. В университете. Но, как и многое другое, они ушли на уплату долгов.

— Еще рано, — лениво буркнул По, переворачиваясь на другой бок. Он лёг под утро — всю ночь шел дождь, а под стук капель так хорошо писать.

Эдгар уже почти заснул, как до него дошло — Пушкин, сам любивший поспать чуть ли не до обеда, явился к нему в такую рань. Да. Явился. В гостиницу?

— Что-то случилось? — встрепенулся американец, уставившись в своего коллегу.

— Хм… — нерешительно хмыкнул Александр, присаживаясь на единственный в нумере табурет. — Не знаю, как вам и сказать… В общем, мне требуется ваша помощь.

— А что случилось? — обмер от любопытства Эдгар, начиная вытаскивать себя из теплого кокона, в который спрятал озябшее тело. Вспомнив, что не одет, принялся заворачиваться в обратную сторону. В отличие от Пушкина, он стеснялся одеваться прилюдно.

— У меня, знаете ли, дуэль. Посему позарез нужен секундант, — буднично заявил Пушкин. Оценивающе посмотрев на американца, понял его затруднение, отвернулся, пытаясь скрыть улыбку. Ухватив со спинки кровати панталоны, не глядя передал их юному другу: — Вы готовы оказать мне такую услугу? Понимаете, — извиняющимся тоном продолжил поэт, — мой секундант спозаранку прислал записку — вчера вечером сломал ногу. И чего ему взбрело в голову прыгать через канаву? Ну что же теперь… Ехать без секунданта — дурной тон, брать слугу неприлично. А где я найду в такое время надежного человека?

Эдгара еще ни разу в жизни не называли "надежным человеком", поэтому он принялся поспешно — как это позволяло одеяло — облачать себя в одежду. Приняв от русского коллеги рубашку и жилет, он наконец-таки сбросил одеяло — галстук можно завязать и при госте.

— Так, я готов! — вытянулся перед Пушкиным американский поэт Эдгар По, опять ставший сержант-майором Перри. — Скажите, кому я должен отнести вызов? Или вы сами получили вызов, и я должен решить с секундантом вашего противника условия? Нужно ли мне биться с секундантом? Какое оружие? Оу, — наморщил нос По. — Мне же положено обговорить оружие.

— Нет-нет, ничего не надо, — замахал руками слегка опешивший от подобной готовности Александр. — Все уже решено, обговорено, место выбрано. Биться вам ни с кем не придется, а лишь надлежит сопроводить меня до места дуэли, поприсутствовать там, вот и все. Молчаливый свидетель, скажем так.

Эдгар был на седьмом небе от счастья. Надо же, он будет участвовать в настоящей дуэли! В Ричмонде, среди студентов, ссоры и споры разрешались просто — раз-два по морде, а потом драчунов обязательно разнимали друзья. Но тут Александр спустил его с небес на землю.

— Рекомендую, — сказал русский поэт, выставив перед собой короткие сапоги.

Эдгар едва сдержался, чтобы не вспылить и не наговорить дерзостей. Конечно, его собственная обувь оставляет желать лучшего, но почему Пушкин решил его так унизить? Приличествует ли одному поэту указывать на бедность другого? Или Александр стесняется показать нищего секунданта своим противникам?

— Благодарю, — холодно отвечал Эдгар По, обувая штиблеты — потертые, с начинавшей отставать подошвой, но свои!

Пушкин только пожал плечами и забросил сапоги под кровать — мол, потом пришлю слугу.

Внизу, в ожидании, дремали кучер и лошади, чернела карета. Открывая дверцу, Пушкин пропустил американца вперед.

Внутри кареты подремывал пассажир — нестарый еще мужчина, закутанный в теплый шарф. Несмотря на осень, на нем была зимняя шапка с наушниками. Судя по саквояжу на коленях, доктор. Доктора звали господин Чуев. Представляя его, Пушкин с толикой гордости сообщил, что эскулап является ассистентом самого Аренда. Эдгар не знал, кто такой Аренд, но, судя по всему, должен быть знаменитостью.

— Эдгар, вы завтракали? — поинтересовался Пушкин. Американец хотел огрызнуться, что не только не завтракал, но даже не умывался и вообще не желает разговаривать с бестактным человеком, но Александр ответил сам: — Ну что за нелепицу я несу — сам же вытащил вас из постели. Вот, мне тут собрали кое-что…

Русский поэт вытащил из-под сиденья небольшую корзинку, поставил ее на колени. Сняв плетеную крышку, вытащил салфетку и кинул ее американцу.

— Так, что тут у нас? Хлеб и сыр, прекрасно! Моченые яблоки — замечательно! Квас… Хм… Мог бы чего покрепче. Доктор, вы будете есть? — Ассистент знаменитости, завалившийся в угол кареты, только буркнул сквозь сон что-то неразборчивое. — Прекрасно, нам больше достанется. Эдгар, угощайтесь!

Эдгар По поначалу лишь презрительно дернул ноздрей, но уловив вкусные запахи, задумался — не стоит ли простить Александра? Может, тот хотел предложить сапоги из самых лучших побуждений? Кажется, у русских так принято. А тут еще и проснувшийся желудок начал подавать признаки жизни, сообщая, что ужина вчера не было. Но Эдгар вспомнил наставления старых солдат, помнивших осаду Балтимора. Рука, уже тянувшаяся к яствам, застыла на полдороге.

— А стоит ли есть перед боем?

— Стоит, — убежденно ответил бодро чавкающий Александр. — Если я сыт, так и помирать легче.

Доктор, не открывая глаз, что-то пробурчал.

— Говорит — коли пуля в брюхо попадет, так без разницы — набито оно или нет, все равно конец, — перевел Пушкин. Прислушавшись еще к одной фразе, хмыкнул: — А еще говорит, что воевать лучше голым. Мол, пуля вбивает в тело клочья одежды, они гниют и засоряют рану. И давайте же наконец поедим! Зря, что ли, дядька старался?

Скоро американец уминал за обе щеки и сыр с хлебом, моченые яблоки, думая — какой же заботливый у Александра дядюшка, собравший племяннику завтрак.

— А дядюшка не пытался отговорить вас от дуэли? — поинтересовался По, окончательно простивший русского друга.

— Дядюшка? — не враз понял Пушкин, а поняв, расхохотался. Отсмеявшись, объяснил: — Сложности перевода. Я сказал "дядька" — не в значении "родственник", а в значении "тарый слуга". Дядька — воспитатель.

Американец кивнул — он тоже называл старую негритянку-кормилицу "мамми".

Ехать пришлось довольно долго. Сыр и прочее съедено, квас выпит, объедки засунуты в корзинку, а та возвращена под сиденье. Было скучно, разговор не шел, и По, по примеру похрапывающего доктора, задремал, но тут под колесо попал какой-то камень и карету тряхнуло так, что Эдгар приложился затылком. Зашипев от боли, завистливо посмотрев на доктора — вот зачем тому меховая шапка! — решил, что спать более не стоит.

— Не спится? — участливо поинтересовался Пушкин, ерзавший на своем месте. Еще бы! Человек, едущий на дуэль, не должен быть спокойным. Но так считал Эдгар. Те, кто знал Александра Сергеевича лучше, знали о его манере — поэт сидел спокойно только тогда, когда он писал стихи.

— Увы, — хмуро отозвался Эдгар, пощупав затылок. М-да, шишка там изрядная, словно и не о стенку, обитую гобеленом, ударился, а приложился о камень. И тут ему стало стыдно. Он переживает о какой-то шишке, а его хороший знакомый, можно сказать — друг, едет, может быть, умирать. А если Пушкина проткнут шпагой или застрелят?

— Александр, а чем вы сражаетесь? — запоздало поинтересовался Эдгар, снова вспомнивший, что ему как секунданту положено перед поединком сравнить шпаги секундантов или…? А что там еще нужно делать?

— На пистолетах, — зевнул Пушкин.

— А почему не на шпагах?

По мнению Эдгара (которое он благоразумно оставил при себе), драться нужно на шпагах, это гораздо романтичнее. Благородный блеск стали, хрустальный звон — как от драгоценного хрусталя, прямые выпады в корпус, и наконец один из дуэлянтов (злодей, разумеется) лежит на земле проткнутый насквозь. Красиво!

— На шпагах у нас не дерутся… дай бог памяти… — прищурился Пушкин, — со времен матушки Екатерины. Занудное это дело — фехтованию обучаться. Офицеры кавалерийские — те — да, учатся рубке. А остальные? Каково оно — в капусту друг друга рубить? Фи… Студентики бывшие — особенно те, что в немецких университетах учились, приезжают к родным пенатам со шрамами на морде, словно бурши какие, а у нас нет… Пуля, она хоть и дура, но рука тверда. Любой и каждый стрелять научиться может. — Прикрыв рот рукой, успокоил встрепенувшегося секунданта: — Вы не тревожьтесь, делать вам ничего не придется — пистолеты привезут вычищенные и заряженные.

— Вы хотите стреляться из чужих пистолетов? — ужаснулся американец, читавший где-то, что на дуэль нужно выходить со своим оружием.

— А какая разница? — пожал плечами Пушкин.

— А вы хорошо стреляете?

— Не жалуюсь, — усмехнулся русский поэт. — С двадцати шагов, да из своих пистолетов, промаху в карту не дам. Правда, далековато мне до моего приятеля — того самого, кому я пистолеты проиграл, он в муху с тридцати шагов попадет, из двойки десятку сделать — раз плюнуть.

Американец покачал головой, восхищаясь умению русского друга. Сам По с двадцати шагов попал бы… Ну, куда-нибудь бы попал.

На какое-то время в карете воцарилась тишина. Эдгара раздирало любопытство — хотелось поговорить о дуэлях, но он стеснялся возобновлять разговор. Казалось, Пушкину хочется помолчать, собраться с мыслями, но тот первым прервал молчание:

— Не знаю, каков стрелок мой противник. Но всяко-разно бывает. Как-то я стрелялся с Кюхельбекером — я вам о нем рассказывал, так Вильгельм метил мне в лоб, но едва не застрелил своего секунданта. Повезло — только фуражку прострелил. С Кюхлей всегда так: на дуэли самое безопасное место — напротив него.

Эдгар непроизвольно потрогал собственную шляпу. Если в ней пробьют дырку, купить новую будет не на что. Ладно, можно будет заклеить и замазать чернилами. Главное, чтобы не попали в лоб.

— А по какому поводу дуэль? — спросил Эдгар, ожидая услышать, что причиной стала женщина. Ну, в крайнем случае, неосторожное высказывание русского поэта. Александр, как он заметил, был довольно несдержан на язык.

И он почти не ошибся.

— Господин Палтусов — тот господин, с которым я дерусь, принял на свой счет эпиграмму, — пояснил Пушкин. — Я уж ему, дураку, объяснял, что писал не я, но он все равно обиделся. Потребовал извинений. Но я же не могу извиняться за строки, которые не писал!

— А что за эпиграмма?

— Позвольте, сейчас вспомню… Так… Ага, — прокашлялся Пушкин и с выражением прочитал по-французски:

— В году семьсот так девяносто пятом,

А может, здесь иная дата?

Создать козла задумал черт,

Но по внезапному хотенью,

А может — свыше повеленью,

Он изменил свое решенье,

И вас он вылепил.

— Что-то знакомое… — призадумался Эдгар. — Где-то я уже слышал эти стихи? Только… там шла речь о свинье. И было написано по-английски.

— Вполне возможно, — кивнул Пушкин. — Я нашел эпиграмму в чьем-то альбоме, была она на французском языке. Как сейчас помню — очень удивился. В альбомы больше пишут про цветы-мечты, розы-морозы, разлуки-муки. Кровь-любовь поприелась, встречается реже. Верно, кто-то хотел похвалиться начитанностью. Слог легкий, запомнить легко. Но автора там не указано. А позавчера был в гостях и, как всегда, пристали — прочти, мол, Александр Сергеич что-нибудь новенькое! Все почему-то уверены, что, стоит мне открыть рот, как из него полезет очередное творение. Вам такое знакомо?

— Знакомо, — грустно кивнул Эдгар, вспоминая, как сослуживцы то и дело требовали от него "выдать" очередную эпиграмму на офицеров. Можно подумать, что стихи являются к вам по первому требованию!

— У меня настроение портится, если пристают. Я что, похож на бочку с пивом — ткни, и польется? И тут как раз увидел этого… Палтусова. А я мог поменять "свинью" на "козла". Очень уж он на козла походил — только что бородой не тряс.

— Вспомнил! — воскликнул Эдгар так, что спящий доктор открыл глаза, а Пушкин, приложив палец к губам, старательно зашикал:

— Наш доктор всю ночь принимал роды.

— Это Роберт Бернс, — шепотом объявил Эдгар. — Эпиграмма на одного из шотландских лордов.

— Бернс? — переспросил Пушкин. — Хм… Похоже. Точно, Роберт Бернс. Как это я мог забыть? Пожалуй, впредь буду читать лишь свои стихи. По-крайней мере, не так обидно за собственные вирши вызов на дуэль получить.

За разговором перестали замечать время и плохую дорогу, а когда карета наконец-то остановилась, показалось, что ехали всего ничего.

Пушкин, первым выскочивший из кареты, заботливо придержал дверцу для американца. Доктор же продолжал спать.

— Ну вот, какие мы с вами молодцы — приехали раньше. Теперь нам туда, — махнул Александр рукой в сторону каких-то кустов, сквозь которые пробивалась мутная гладь воды. Видимо, приехали на берег реки.

Эдгар, слегка оглядевшись, с грустью осознал, что, предлагая сапоги, Александр вовсе не хотел его обидеть — идти к месту будущей схватки предстояло через мокрую пашню. И хотя это совсем недалеко — шагов двадцать, но уже на втором шаге Эдгар Аллан По умудрился промочить ноги, а штиблеты превратились в два комка глины. Чертыхаясь, ругая себя и Пушкина (себя за чванливость, Пушкина за то, что не стал уговаривать — сам-то идет в сапогах), американец принялся чистить обувь. К счастью, Александр не стал выговаривать — я, мол, вам предлагал переобуться, а вы не послушались.

Когда Эдгар привел себя в порядок (не так чтобы хорошо, но сносно), показалась еще одна карета. Остановившись, выпустила двух мужчин, один из которых бережно нёс футляр с пистолетами. Выглядела пара карикатурно — толстый и тонкий, высокий и маленький. Маленький и толстый — этот явно секундант, раз с футляром, второй — высокий и худой, с бородой, противник. "Черт побери, а ведь Пушкин прав — есть в нем что-то козлиное, — мысленно усмехнулся По. — С другой стороны — мало ли, кто на кого похож?"

Пушкин поздоровался с пришедшими по-русски, представил своего секунданта — вначале по-русски, потом по-французски. Эдгар с изумлением услышал, что его представили по воинскому чину, только вот пропустили приставку "сержант". Поправлять Александра он не стал, зато поправил усики, приосанился и привел взгляд в такое же положение, в котором лейтенант Ховард рассматривал новобранцев. Оставшись довольным собой, Эдгар спросил: "Не пожелают ли противники примирения?", втайне надеясь, что оные не пожелают. Ну, когда же он еще поучаствует в настоящей дуэли?! А то, что Пушкин убьет своего противника, По даже не сомневался. Плохо лишь, что нужно будет куда-то девать тело — очень длинное, между прочим. Тащить в карету по этакой грязи? Слуг не видно, значит, эта обязанность выпадет секундантам. Хотя труп можно просто сбросить в реку. Камень, что ли, пока поискать? Ну вроде бы и неудобно, подождем.

Второй секундант — толстяк со смешными усиками — сказал что-то по-русски. Возможно, то же самое. К облегчению Эдгара, Пушкин и его соперник замотали головами.

— Значит, нам нужно обозначить барьер, — заявил По, осматриваясь вокруг. Из чего бы его обозначить? Кажется, должны быть сабли, которые втыкают. Конечно же, привезти сабли никто не озаботился. Из веток, что ли?

Пушкин придержал за рукав Эдгара По, готового ломать ближайший кустарник.

— Эдгар, не утруждайте себя. Здесь уже все готово. Видите два куста? Между ними аккурат двадцать шагов.

Американец подозрительно посмотрел на кусты. Разве кто-нибудь измерял расстояние между ними. Если только…

— Александр, их здесь нарочно посадили? — догадался По.

— Ну, разумеется. Здесь уже лет тридцать стреляются, если не больше. Кто-то из умных людей постарался — шаги отмерил да и воткнул пару веток. Ивняк быстро приживается. Зато теперь не нужно голову ломать да шаги считать.

Эдгар еще раз, но уже по-другому посмотрел на место дуэли. Узкая лента воды, пологий берег, поросший рогозом и мягкая, не по-осеннему яркая трава, выросшая на пролитой крови — унылая красота осени, предвестие смерти.

Пока Эдгар По осматривался, второй секундант открыл ящик с оружием, кивнул дуэлянтам — мол, разбирайте. Обыденность происходящего возмутила юного поэта, к тому же ему показалось, что первым протянул руку к пистолету этот… как там его, которого сравнили с козлом?

— Господа, я настаиваю, чтобы первым выбирал оружие господин Пушкин! — возмущенно воскликнул По.

— Эдгар, голубчик, какая разница? — лениво отозвался Александр.

Секундант с ящиком возмущенно вытаращил маленькие глазки:

— Никто не мешает господину Пушкину взять оружие первым! Или вы сомневаетесь в нашей честности?

Скрепя сердце Эдгар был вынужден признать, что в их честности он нисколько не сомневается. А жаль… Тогда бы можно было и самому подуэлировать. Дальше пошло невообразимое — толстый секундант покопался в кармане и вытащил медный пятак.

— Александр Сергеевич?..

— Пусть будет орел.

Подкинув монетку, попытался поймать ее на лету, конечно же, уронил себе под ноги, секундант вперил глаза в медный кругляшик. Вздохнул: "Орел".

Отойдя от противника, Эдгар почти жалобно спросил:

— И что мне делать?

— А ничего, — отмахнулся Александр. — Стойте на месте, я сам встану туда, куда надо. Двинятин — это секундант, даст отмашку, мы выстрелим, вот и все. — Спохватился: — Да, помогите мне снять пальто.

Эдгар По держал пальто, стоял и мрачно наблюдал, как дуэлянты заняли свои места. Прозвучала команда на русском языке, и противники начали сходиться.

Из дневника Эдгара Аллана По

Сегодняшний день прошел не зря. По крайней мере, он не был похож на вчерашний. Я снова не выспался, промочил ноги, вымазался в грязи, зато стал участникам настоящего приключения, выступив в роли секунданта Александра Пушкина. Все участники дуэли остались живы, чему они чрезвычайно рады. Но более всех этому обстоятельству был рад доктор — ему не понадобилось вылезать из кареты. Впрочем, у него была тяжелая ночь.

Это не первая и, думается мне, далеко не последняя дуэль Александра — при пылкости его нрава это немудрено. Для меня остается неразрешимой загадкой — как он до сих пор остается жив? Нисколько не сомневаюсь, что и на прочих дуэлях Пушкин стрелял в воздух. Я даже понимаю, почему он так делал — убийца убивает не только соперника, но и самого себя. Пушкин не может быть убийцей, потому что он настоящий поэт. Он как-то привел мне цитату из собственного сочинения, что "гений и злодейство — две вещи несовместные". Или несовместимые? Я уже говорил как-то, что не считаю Александра великим поэтом, но это всего лишь мое частное мнение. Я не люблю признавать собственных ошибок, но готов признать — чтобы оценить поэзию Пушкина, нужно читать его на русском языке. Если в России его считают великим и даже гением, значит, так оно и есть. Я попытался читать со словарем одно из его стихотворений, но не смог. Чудное мгновенье — все понятно; но как перевести "чистого духа — хранителя красоты"?

После поединка (можно ли считать таковым дуэль, в которой противники стреляли в воздух?) Александр привез меня к себе домой, заставил переодеться в сухую одежду и напоил водкой. Потом мы полдня катались по Петербургу, нанося визиты его друзьям и знакомым. Александр объяснил, что надобно показать свету, что он жив и здоров.

Вечером кто-то из знакомых Пушкина давал бал. Разумеется, Александр звал с собой и меня, желая представить высшему обществу живого американца, да еще и поэта, но я отговорился неумением танцевать, хотя танцую довольно сносно. На самом же деле мне не в чем пойти на бал — фрака у меня нет, купить его не на что. Безусловно, скажи я об этом Александру, он нашел бы выход из положения. Но он и так постоянно платит за наши общие обеды, угощает в кондитерской.

В России любят военные мундиры, но явиться на бал в одном лишь форменном сюртуке (штаны мне пришлось оставить в казарме, потому что они оказались впору преемнику) и штатских панталонах было бы глупо.

Только по окончании поединка я осознал, как сильно рисковал, если бы кто-то из участников был ранен или убит! В России дуэлянтов ждет очень суровое наказание — военных отправляют в действующую армию, куда-нибудь под пули турок или татар, для штатских — тюрьма или ссылка в Сибирь. Иностранцев вроде меня лишь высылают из страны. Мне даже пришло в голову — а не пригласил ли Пушкин меня в секунданты именно поэтому? Дескать, американцу ничего не будет, высылка для него — пустяк, все равно рано или поздно пришлось бы покинуть Россию. Но при здравом размышлении я отмел эту мысль. Будь я в Санкт-Петербурге на законных основаниях, молено рассчитывать на помощь американских дипломатов, но я до сих пор не удосужился нанести визит нашему посланнику — никто не вспомнит о моем существовании, а русская Фемида имеет две орлиные главы и два клюва, смотрящих в разные стороны. Любой из них может в равной мере указать как на Восток, так и на Запад. Лицо без паспорта здесь — все равно что человек без родины.

Почему в России запрещены дуэли? Я спрашивал о том у Александра и не услышал ничего нового — мнение православной церкви на этот счет совпадает с мнением пресвитерианской. Дуэлянт совершает два смертных греха — убийства и самоубийства.

Но разве сам человек не вправе распорядиться собственной жизнью? Если мы не властны в своем рождении, так пусть хотя бы в смерти мы будем властны! Нет, не властны. Мы знаем, что и в Рождении и в Смерти властен лишь Он.

Надеюсь, на сегодняшнем балу Пушкин будет лишь танцевать, а не поссорится с кем-нибудь. С него станется. Кажется, на Востоке говорят, что "не стоит дергать смерть за усы", а Пушкин этим забавляется постоянно.

Кажется, я начинаю волноваться за будущее Александра. Возможно, ему попадались соперники, не пожелавшие смерти или увечий поэту? Но если когда-нибудь Пушкину встретится человек иного склада — завистник, безумец? Самый простой путь к славе — путь Герострата. Кто помнил бы Брута, не будь он убийцей Цезаря; Жака Клемана, зарезавшего Генриха Третьего или Франсуа Раваьяка, нанесшего удар кинжалом Генириху Четвёртому? Убийца Пушкина станет и Геростратом и Равальяком, потому что убьет не только выдающуюся личность, но уничтожит храм — храм, составленный из ненаписанных книг! Убийца Пушкина навечно обретет славу "убийцы Пушкина".

Глава девятая, в которой благодаря Эдгару По раскрываются две тайны

Эдгар открыл дверь в книжную лавку мистера Шина и… (Здесь можно бы написать, что Эдгар По замер от удивления, но это было бы неправдой. Эдгар По не замер и даже не остановился.) И удивила его не встреча с русским поэтом (почему бы Пушкину не находиться в книжной лавке?), а совершенно другое — Александр стоял перед конторкой, на которую мистер Шин выкладывал новинки и, вперив взгляд в страницу огромной книги, благоговейно шевелил губами. Похоже, Пушкин молился! Еще немного — и русский поэт начнет трепетать всем телом, помогая словам молитвы. Помнится, сосед по университетскому общежитию — истовый квакер, ежевечерне содрогался, когда на него снисходил Дух Божий, да так содрогался, что слышно было в комнате Эдгара. Эдгар Аллан По был юношей верующим, но не слишком. Если бы члены семьи Алланов по обе стороны океана узнали, что Эдгар забывал благодарить Господа за хлеб насущный, пришли бы в ужас. (Хотя что взять с испорченного мальчишки?)

У своего нового друга американец не замечал особой религиозности. Разумеется, одну из стен квартиры русского поэта украшали портреты святых, но Эдгар ни разу не видел, чтобы Александр обращался к ним с молитвой. (Протестанту было трудно понять, зачем русские обращаются к Богу через картинки, но он уважал чужую веру.) Что же это такое случилось?

Не смея мешать, Эдгар перевел взгляд на мистера Шина. Библиофил стоял в непривычной для него горделивой позе — не то рыцаря Ланцелота, притащившего королю Артуру голову дракона, не то кота, стащившего с хозяйского стола рыбу. Впрочем, на кота больше.

— Я нашел ее! — гордо заявил книготорговец.

И тут Эдгар начал кое-что понимать. Пушкин был увлечен вовсе не молитвой, а старой-престарой книгой, написанной на пергаменте цветными чернилами. Строчки странные, ни на что не похожие.

— Что это? — робко поинтересовался По, опасаясь выглядеть невеждой. А вдруг Шин уже говорил ему об этой книге, а он что-то пропустил?

— Это, господин По, самое великое произведение русского народа. — Старик призадумался, явно пытаясь отыскать нужный перевод: — "Песня о походе герцога Игоря на половцев".

— А кто такие половцы? — задал вопрос Эдгар, но сам же на него и ответил: — Что-то вроде татар?

Спрашивать, кто такой герцог Игорь, американец не стал. И так понятно, что какой-нибудь русский правитель вроде Петра Великого, только помельче, раз он был простым герцогом.

— Именно так, — закивал старик. — Был такой народ, очень похожий на татар, даже от одного корня происходил.

— И он вас тоже завоевывал? — невинно поинтересовался По.

— Много их было, которые завоевывать приходили, да все в нашей земле и остались. Могилы им рыть не успевали, — ответил Шин, слегка скривившись.

Кажется, вопрос рассердил старика. А чего такого сказал Эдгар? Только то, что прочитал в книгах. Желая загладить неловкость, юноша перевел взгляд на Пушкина:

— И давно он здесь?

— Уже часа два.

Не то чтобы Эдгару так уж был нужен Александр, но ему не нравилось, если на него не обращали внимания. Вот стоит он здесь, как памятник генералу Консуэло, а этот… русский поэт зачитался! Чтобы отвлечь его от чтения, юноша кашлянул. Раз, потом еще раз, но Пушкин даже ухом не повел.

— Бесполезно, — хохотнул мистер Шин. — Если Александр Сергеевич начинает читать, его и пушкой не отвлечешь. Вы, молодой человек, лучше пока тоже почитайте или погулять сходите. — Оценив остаток недочитанных страниц, старик сообщил: — Александр Сергеевич уже больше половины прочел. Книжица-то небольшая, просто она по-старинному писана, читать трудно.

Выходить в петербургскую сырость в промокших туфлях Эдгару не хотелось. Занимать себя чтением — тоже.

— А что это за книга такая?

— О молодой человек! Это такая книга! — всплеснул руками старик.

И Шин принялся рассказывать, как однажды русский граф отыскал в старинном монастыре рукопись с шедевром древнерусской поэзии. Его сочинили семьсот лет назад, постоянно переписывали, но вот беда — когда на Россию кто-нибудь нападал, то непременно сжигал все древние рукописи. Чудом уцелевший манускрипт отвезли в Москву, а Москва, как известно, сгорела при нашествии Наполеона вместе со всеми книгохранилищами. Хорошо еще, что успели отпечатать малую толику книг.

Эдгар хотел сказать, что печатный текст читать гораздо удобнее, нежели продираться сквозь старинные буквы, больше похожие на шифр. Хотя, может быть, Пушкин тоже увлекается криптографией? Но ответил сам старик.

— Дело в том… — вздохнул старик. — А дело вот в чем — раньше тексты слитно писали, на слова не делили. И когда рукопись отыскали, сделали перевод. Предложения, как и положено, на слова разбили. Но многие слова уже позабыты или написаны неправильно. Или вот как вы поймете фразу о сказителе, который "растекался мыслию по древу?"

Эдгар попытался представить, но не смог.

— Может, это какая-то философская аллегория?

— Может, — не стал спорить старик. — А может, речь идет не о мысли, а о мыши? Ну, бегает себе мышь по стволу, словно белка Рататоск. Не помните?

Эдгар слыхом не слышал ни про какую белку, поэтому делать умный вид не стал.

— Так вот, — заложил руку за отворот сюртука мистер Шин. — У древних германцев есть предание о Мировом дереве — ясене Игдрассиль. Крона у него в небесах, корни под землей. В кроне живут вороны, орлы, а внизу пасутся олени. Белка бегает по стволу, как почтальон, — речи орла оленям доносит, а потом обратно. Вот и здесь — может быть, не мысль по древу течет, а белка? Сказитель (Бояном его звали) чтобы сложить песнь, брал слова из Верхнего и Нижнего миров.

— Вполне возможно, — кивнул По, заподозрив, что старый книготорговец тоже пишет стихи. Решив, что, как только будет французское, а еще лучше — английское издание "Песни о герцоге Игоре", он обязательно его прочтет.

— А почему этот граф — как там его — фамилия, как у нашего Александра, только она на конце — не стал рукопись спасать? Он же мог предположить, что Москву сожгут? Почему бы не вывезти?

— До рукописи ли было? — подскочил Шин. — Граф Мусин-Пушкин — государственный человек. Вот представьте себе — враг у ворот, нужно бежать. В доме суматоха. Женщины бегают, слуги орут. Нужно и бумаги тайные — государственной важности бумаги, увозить, нужно какие-никакие вещи с собой брать — с семьей бежать надобно. Где уж тут каждую рукопись упомнить?

— Это точно, — согласился По, представив, как бушует пожар у стен его дома, а он собирается спасать древнюю книгу. Нет, он будет спасать то, что всего важнее. Например, собственные тетради со стихами.

— Эх, юноша, знали бы вы, сколько людей эту книгу ищет…

Эдгара меньше всего интересовали подробности букинистических изысков. Не дослушав мнение старика о том, что "Песню о герцоге Игоре" следует считать подлинной, несколько невежливо перебил:

— А о чем там идет речь, в "Песне об Игоре"?

— Как о чем? О походе герцога на врагов, разумеется. А еще, — призадумался старик, — как его ждала из похода верная и любящая супруга.

Кажется, вопрос слегка удивил книжника. Возможно, он, как и иные книготорговцы, попросту не читает того, что лежит на прилавке. Однако мистер Шин нашелся:

— "Песня об Игоре" — это почти то же самое, что "Илиада" и "Одиссея", только короче. Муж идет на войну, верная супруга его ждет.

— И написал ее какой-нибудь древнерусский Гомер, — съехидничал юноша. Подумав, добавил: — Или Ойсин.

— Ойсин? А, Оссиан. А что Оссиан? Вон, "Фингал" у меня где-то завалялся. Не то первое издание, не то второе. Лет уж как двадцать его продать не могу. Кому он нужен? Не купите? Подешевке отдам, рублей за сто.

Старик спросил из вежливости, прекрасно зная, что у его американского знакомца денег нет. А Эдгар мысленно перевел рубли в доллары, а доллары — в полноценные шиллинги. Даже с учетом редкости получилось дороговато. Если только на первоиздании не стоит автограф автора. С мистера Шина станется быть знакомым и с самим Ойсеном.

— Что-то Александр Сергеевич долго читает, — забеспокоился книготорговец.

Эдгар решил, что Шин беспокоится о выгоде: если поэт прочитает книгу, то зачем ее покупать? Но старика волновало другое.

— Света у меня мало — как бы глаза не испортил. А как он без глаз-то?

"А из-за моих глаз горбун никогда не переживал! — сжал американец губы в тонкую ниточку. — Конечно, я же не великий русский поэт!"

Кто знает, может; Эдгар обиделся бы всерьез, но Пушкин, услышавший, что о нем говорят, или просто закончивший чтение, повернул голову от старинной рукописи к живым людям. Вытащив платок, поэт вытер увлажнившиеся глаза. Наверное, света в книжной лавке и впрямь было мало.

Убрав промокшую тряпицу в карман, Пушкин что-то сказал хозяину по-русски, но, заметив скромно стоящего юношу, извиняюще улыбнулся и перешел на французский.

— Покупаю! — твердо сказал поэт. — Сколь ни попросите — все отдам!

Эдгар мысленно застонал. Ему, выросшему среди торговцев, было очевидно, что покупателю выказывать интерес к товару нельзя — продавец с тебя последние панталоны снимет. Вот запросит сейчас Шин рублей двести, где их Пушкин возьмет? (Ну, взять-то возьмет, но тогда уже американскому приятелю будет не на что "одалживаться", как говорят русские.) Но и книготорговец дал маху. Вместо того, чтобы назвать покупателю достойную цену, старик в раздумчивости принялся чесать затылок левой рукой (той самой, со сросшимися пальцами). А Пушкин в нетерпении принялся бить тростью о пол и пристукивать ногой, словно рысак копытом.

— Не рвите душу, Богдан Фаддеевич. Сколько? Я за такую книгу готов не меньше тысячи отдать.

— Так она тыщу и стоит. Только вот… Сомнение у меня, Александр Сергеевич, — покачал головой Шин. — Чем дольше я на нее смотрю, тем меньше она мне нравится.

— А что такого, Богдан Фаддеевич? — пожал плечами Пушкин. — Все так, как в описании той рукописи. Ну, самой первой, из монастыря. Мне о ней сам Алексей Федорович рассказывал.

— Вы знакомы с Алексеем Федоровичем Малиновским? — уважительно протянул Шин. Причмокнув языком, добавил: — Большого ума человек. И книг у меня великое множество купил.

— Так его брат нашим директором был. Алексей Федорович и к нам в лицей приезжал, к брату своему, а я с Иваном Малиновским приятельствую. — Пушкин, посмотрев на недоумевающего американца, пояснил: — У директора моего лицея, покойного, был брат. Вернее, — поправился Александр, — брат-то, он и сейчас здравствует, это директор покойный. Так вот — Алексей Малиновский, ученый-архивариус. Он для графа Мусина-Пушкина перевод с древнерусского делал. Я с ним не так давно разговаривал, когда Алексей Федорович в Санкт-Петербург приезжал. В том сборнике, который граф Мусин-Пушкин отыскал, все было, как здесь, — и "Песнь о походе", а дальше — я только глянул, но читать не стал, но что-то о битве византийцев с сарацинами. Название не упомню.

— Девгениевы деяния, — подсказал книжник.

— Вот-вот, — радостно подхватил Пушкин. — Я о той рукописи и с Николаем Михайловичем разговаривал — он ее сам в руках держал, выписки делал. Все точь-в-точь. Я же давно мечтал настоящий перевод сделать. Василия Андреича хулить не стану, но мой лучше будет!

Но старый книголюб Шин почему-то мрачнел все больше и больше. Подойдя к книге, стал ее внимательно рассматривать.

— Что-то не так? — забеспокоился Пушкин.

— Да все так, — покачал головой старик. — И письмена точно такие, как у Мусина-Пушкина скоропись, не позднее шестнадцатого века, и сборник, как на подбор. Но так не может быть. Ни разу не встречал, чтобы старые рукописи похожими друг на дружку были. Вы про бардинские подделки слышали?

— Как же не слышать! — расцвел Пушкин. — Тот же Алексей Федорович рассказывал — Бардин ему рукопись "Песни об Игоре" продал, а Малиновский ее за подлинную признал. Хорошо, нашлись сведущие люди, подсказали. Думаете, подделка?

Старик с еще большим вниманием принялся ее изучать. Смотрел листы на просвет, тер их руками и даже лизнул языком. Похмыкал.

— Бардин свои пергаменты в масло льняное окунал, оттого они старше казались. Но если потереть — пальцы жирными будут. И чернила не умел делать. Старые-то красные чернила на киновари да на сурике делали, а он хну с клеем мешал. Уж не говорю о том, что писал неправильно — скоропись с полууставом путал. Но у нас и кроме Бардина мастеров хватает. А здесь, если смотреть — все правильно. И пергамент старый, и чернила в тексте рыжеватые — из орешков, а заглавные буквы — киноварь.

Интеллектуальную беседу прервал скрип открываемой двери. Богдан Фаддеевич уже открыл рот, чтобы отправить куда подальше непрошеного клиента — сейчас ему было не до покупателей, будь они самых высоких чинов и званий, но так же быстро закрыл. Старческое лицо расползлось в умильной улыбке.

— А это моя Степанида пожаловала.

Степанида — огромная черная кошка с белой грудкой, гордо подняв хвост, прошествовала в зал, обошла всех присутствующих и потерлась о ногу старика.

— Ух ты моя хорошая, — засюсюкал Шин, опускаясь на корточки.

— Мяв! — недовольно ответствовала Степанида, а потом снова, басисто: — Мяв-мяв-мяв..

— Сейчас, матушка, сейчас, заинька, — нежно проворковал книготорговец, а потом, уже другим тоном, рявкнул так, что Пушкин вздрогнул, а Эдгар По едва не упал со стула: — Кузька, сукин ты сын! Девка не кормлена, еду давай!

Эдгар понимал с пятого на десятое, потому что разговор шел по-русски, но кое-что понял. Правда, его смутило, что кошка — как там ее — Стефани? — была так похожа на кота. Кажется, это смутило не только его.

— Богдан Фаддеич, — хмыкнул великий русский поэт, посматривая на широкую морду Стефани. — А это точно кошка?

— А кто же? Собака, что ли? — обиделся старик.

— Чего-то эта кошечка не такая…

Пушкин ухватил кошку и ловко, будто всю жизнь этим занимался, перевернул ее на спину, раздвинул задние лапы и довольно загоготал:

— Фаддеич, какая же это Степанида?! Тут у тебя целый Степан! Посмотри, какое хозяйство — мужик позавидует!

Стефан, недовольно заверещав, изогнулся и, тяпнув Пушкина за руку, вырвался на свободу. Отскочив в сторону, начал старательно и даже яростно умываться.

— Да я что, щупал ее, что ли? — оправдывался Богдан Фаддеевич, выглядевший изрядно сконфуженным. — Кузька, сукин сын, говорит — барин, возьми кошечку. А кошечка такая славная да умная. Ну, теперь понимаю, чего она каждую ночь на улицу просилась. И не гогочите тут, как два жеребца…

Наконец-то пришел слуга — такой же старый и замшелый, как и хозяин, и унес кошечку (тьфу ты, кота) в людскую, а исследователи вернулись к изучению старинного манускрипта.

Эдгар По решил, что пора и ему хоть что-то сказать.

— Мистер Шин, а вы доверяете тому агенту, который вам продал манускрипт?

— Да какой там агент, — усмехнулся Шин. — Купчишка один, из Новгорода. Бывает, находит что-то, что после опричников да шведов уцелело, мне и привозит. В прошлом году он "Апостол" Ивана Федорова притащил. Человечек надежный.

Эдгар хотел поинтересоваться, сколько Шин отдал за "Песню о герцоге Игоре", но постеснялся — бизнесменам такой вопрос задавать не положено. Но на Пушкина подобные запреты не распространялись.

— Богдан Фаддеевич, скажи правду — сколько ты купчишке своему заплатил?

Старик замешкался, скривил глаза куда-то вбок, но потом все-таки сообщил:

— Двадцать пять рублей. — Потом уточнил: — Серебром.

— Н-ну, не сказать, что много, — хмыкнул Пушкин. — Вы же за него хотели больше взять?

— Хотел, — согласился книготорговец. — Если рукопись настоящая, я бы с вас не меньше двух тысяч взял.

— Так, может, будем считать, что манускрипт подлинный? — прищурился поэт. — Даже если не так, кто докажет, что он фальшивый? А я бы вам за него… н-ну, рублей бы сто отвалил. — Тут Пушкин хохотнул. — А друзьям бы сказал, что Шин — каналья такая, меня до исподнего раздел.

— Не уверен я, Александр Сергеевич, что манускрипт настоящий, — покачал головой Шин. — Но нет уверенности, что и фальшивый. Надо показывать кому-то, кто в древлеписании силен. А кому показывать?

— Это да, — поддакнул Пушкин. — Был бы жив Карамзин, к нему бы сходил. А кто у нас еще есть из знатоков?

— Бантыш-Каменский в Сибири губернаторствует, — начал перечислять Шин. — Сандомирский — тот с прошлого месяца в запой ушел, Скляров мне как-то поустав с глаголицей спутал — больше и знать его не хочу. Был у меня еще парень толковый — Першаков Юрка, так он в монахи подался, на Соловки. Оттуда его не вытащишь.

Александр прошелся по лавке, резко развернулся на каблуках и снова подошел к рукописи.

— Стоп! А ведь я там кое-что заприметил. — Перелистав манускрипт почти до конца, Пушкин радостно изрек: — Что-то я там такое видел, в конце. Вначале подумал — кусок деянии греческих на отдельном листе записан, вот…

Откашлявшись, Александр прочитал текст по-русски, а потом, специально для Эдгара, перевел:

— "Когда полководец вздымает ввысь правую руку, две сотни лучших воинов должны быть при нем, а три десятка самых храбрых надобно расположить вокруг шатра, но две ладони держать у самого сердца, твердо зная, что станут они последним оплотом, четыре сотни пешцев следует послать в атаку, но восемь десятков комонных в бой отправлять не спеши, в резерве держи еще тридцать, да еще семьдесят — пусть это меньше, чем три сотни, но лучше, чем две ладони и еще три — это твердо, а седьмица да еще один день, твердо помни, что две ступни да к седьмице прибавить день, но не забудь про лучший свой десяток, из коего троих не привечай, а отправляй командовать полком — сие есть твердо, но пару всадников отправь навстречу сотне, из коей семьдесят и тридцать главной станет, смягчить потерю семисот поможет, к пяти убитым подойдешь твердо, а девять сотен убиенных врагов будет лучше, чем пять иль даже сорок — твердо ты усвой, и снова семь один ты твердо вспомни, а с цифрой десять ничего не делай — пусть десять и останется такой — твержу тебе, а дальше точно помню — семь на десять и пара лебедей, да девять сотен, с небольшим довеском — десяток да еще десятков пять, все натвердо усвоить ты обязан, запомнить, ну а дальше сторица сугубая, единица и сорока, без алефа, чем дольше я твержу, тем мне скучнее, но дополнить сточку я должен так — пусть два да единица, не сложат сотню, а один солдат, пусть даже богатырского сложения, не стоит полусотни".

— И что за хрень? — удивленно спросил Шин. Кажется, он произнес эту фразу по-русски и вместо слова "хрень" было иное слово, но Эдгар Аллан По его прекрасно понял. Эти слова он выучил раньше других и порой (к вящей радости Пушкина) шокировал ими окружающих.

— Может, наставление полководца? — предположил Пушкин. — Вроде "Науки побеждать"?

— Кто его знает, — повел узким плечиком старик. — Может, и наставления. Но для наставлений, даже древних, какие-то они сумбурные.

— Подождите-ка, господа! — сообразил вдруг Эдгар. — А вам не кажется, что это шифр?

— Шифр? — не сразу понял старик, зато Пушкин схватил на лету: — Умница, господин американец! Мы в лицее такие шифры сочиняли. Бывает, составляешь согласные буквы в два ряда, а потом верхними заменяешь нижние. Или вместо "аз" напишешь "один", "буки" — "два". Ну и так далее.

— А ведь и точно, — засмеялся старик. — Если мы буквы меняем, этот шифр называется тарабарским. А если цифры на буквы — простая литорея. Встречал я такие шифры — ничего сложного. Обычно свое имя писали.

— А мы сейчас и проверим, — загорелся Пушкин. — Богдан Фаддеич, берите карандаш и бумагу. — Дождавшись, когда старик притащит письменные принадлежности, русский поэт начал: — Итак — когда полководец поднимает правую руку, две сотни воинов… Значит; первая цифра у нас двести.

— Первая цифра "пять", — вмешался По. — На руке пять пальцев.

— Пять? А, точно же! — хлопнул себя Пушкин по лбу. — Десница — то есть правая рука. Пять пальцев. Пишите — пять, двести…

Заслышав цифру, Эдгар опять вмешался:

— Может быть, здесь не двести, а какая-то другая цифра?

— Почему? — едва ли не в один голос спросили Пушкин и Шин.

— Я прошу прощения, — усмехнулся По. — Я не великий знаток вашего языка. Но разве в нем может быть двести букв? Мне кажется, значительно меньше.

Пушкин и Шин переглянулись, улыбнулись.

— Видите ли, мистер По, — вежливо сообщил Александр. — Мы прекрасно знаем, что в нашем алфавите тридцать семь букв, но дело тут не в количестве букв. Дело в цифрах. Подождите, мы запишем, тогда вам все будет понятно.

Американцу стало стыдно. Уж кто-кто, а поэт и книготорговец лучше знают то, чему он собирался их учить. Но похоже, русские не обиделись.

— Итак, пишем дальше, — продолжил поэт. — Пять, двести, три десятка… Хм… Дальше идет — "две ладони". Как их считать — два, помноженное на пять, или пять и пять?

Эдгар не выдержал и захохотал. Через долю секунды к нему присоединился и Богдан Фаддеевич. Пушкин, нахмурив брови,' переводил взгляд с юноши на старика, а потом, верно, и до поэта дошло, что в любом случае выйдет одна сумма. Отсмеявшись, Александр махнул рукой:

— У меня с арифметикой всегда было неважно. Пишем "десять", а дальше "твердо зная", стало быть, конец слова…

Закончив записывать цифры (а среди них были еще и такие, как "шестьсот", Богдан Фаддеевич пояснил американцу:

— До государя Петра Лексеича на Руси было принято цифры буквами обозначать — скажем, нужна нам единица, пишем "аз" — то есть буква "А", а сверху закорючка. Буки к нам позже пришло, потому цифра два была на "Веди". Ну, так до десяти. А вы тут насчет двухсот сомневались, так эту цифру "слово" обозначало — ну, "си", по-аглицки.

Американец понял лишь, что цифры обозначались буквами, но и этого ему было достаточно. Дальше Александр и Эдгар с интересом наблюдали, как из выписанных цифр получалась фраза. Но когда Шин закончил, то хмыкнул и спросил:

— Не знаете ли, Александр Сергеевич, сколько нынче овчина стоит?

— Овчина? — захлопал Пушкин глазами. — Какая овчина?

— Ну, если не овчина, так тулупчик овчинный?

— Да откуда мне знать-то? Заячий тулупчик видел, так за него пятнадцать рублей просили. А овчинный… Должно быть, недорогой — его только мужики носят. Рубля два или три. Да что вы какие-то глупости спрашиваете? — начал сердиться Пушкин. — Вы нам читайте то, что мы с вами расшифровали.

— Ладно, — покладисто кивнул Богдан Фаддеевич. — А написано так: "Если ты уплотил за книгу больше, чем за десять овчин, — ты сам баран". Это, господа, про меня. Писака-то не только нас провел, так еще и поиздевался. Вот сволочь!

Всем стало неловко. Обвинять старого Шина в покупке фальшивки было нелепо — любой мог оказаться на его месте.

— А знаете, господа, мы сегодня целых две подделки раскрыли, — изрек Эдгар вполне серьезно.

— Первая — это рукопись, — заинтересовался Шин. — А вторая?

— А вторая — это поддельная кошка, оказавшаяся котом!

Из дневника Эдгара Аллана По

По любезной подсказке господина Шина я ездил в село Красное. Там в 4 часа утра состоялся парад русской гвардии. Для меня это время очень раннее, но у русских принято так рано вставать. Говорят, даже высшее общество во главе с императором встают чуть свет. После обеда просыпаются только разные vertoprahi вроде меня или моего друга Александра.

Я не выспался, замерз, но нисколько не жалею об этом, потому что зрелище того стоило.

48 батальонов и 3 кавалерийские дивизии! Со слов дворян, наблюдавших вместе со мной за действием, участвовало не то 40 тысяч, не то 50 тысяч человек. Русская пехота замечательно марширует — полковые колонны, собранные в четыре ряда прошли мимо нас церемониальным маршем. Потом начались маневры, которые я, увы, не сумел рассмотреть — они находились слишком далеко от меня. Но по возвращению я снова видел всю мощь русской гвардии. Впереди колонн ехал сам император Николай — еще достаточно молодой, очень стройный человек, имеющий весьма благородный профиль.

Мне сообщили, что это не вся русская армия, а лишь та ее часть, которая размещена в Санкт-Петербурге. Возможно, предки нынешних преторианцев и меняли русских императоров, тасуя их, словно кости в стаканчике игрока.

Глядя на марширующих усачей, мне стало немного не по себе. Я осознал, почему русские сумели разгромить французскую армию, считавшуюся лучшей в Европе. Любопытно, смогла бы американская армия достойно противостоять России? Должен признаться — и пусть кто-то скажет, что это непатриотично, но нет. Утешает только одно — что русские никогда ни на кого не нападали.

Откровение господина Богдана Фаддеевича Шина, библиографа и книготорговца

Я создал свой собственный мир, не иллюзорный мир костяной башни, куда себя затачивает мудрец, бегущий от жизни, а реальный, в который можно войти талантливым людям.

Но мир книг представляет свою опасность. Если у вас есть хотя бы сотня или даже десяток книг, собрание, которое стыдно назвать библиотекой, то вы понимаете, какая беда вас подстерегает. Это беда называется охотниками за чужими книгами! Приятель, одолживший у вас медный пятак, постарается при первой возможности вернуть долг. Совсем иное дело — книга! Ваш лучший друг никогда не считает нужным вернуть книгу вовремя, более того, постарается "зачитать" ее. Всегда найдется оправдание — забыл, потерял, не смог устоять перед просьбой и дал на время третьему лицу, а тот — четвертому. Не вернуть карточный долг — ужас, позор, "зачитать" книгу — ничего страшного, хотя некоторые из фолиантов могут стоить приличную сумму!

Да что говорить о нас, грешных, если иноки, бравшие в монастырской библиотеке редкий манускрипт, нередко забывали вернуть его на место. Какой-то французский библиограф — запамятовал его имя, к главным врагам книжных сокровищ относит крыс, червей, пыль и людей, промышляющих чужими книгами.

Но предположим, книга вернулась под сень вашего дубового шкапа, то что же мы видим? Загнутые углы, пятна от кофия и чая, на полях пометки — помарки, чернильные кляксы, отставшие переплеты. Баюкая поврежденную книгу, вы всеми страшными клятвами клянетесь более не давать свои сокровища никому, но проходит время — а сердце не камень, и все начинается сначала.

Другая крайность именуется библиоманией. Граф де Сен-Симон описывает в своих "Записках" некого господина д’Этре, никогда не дававшего своих книг, но и сам этих книги не читавшего. Говорят, после его смерти осталось более пятидесяти тысяч томов с неразрезанными страницами. А чего стоил наш господин Балакшин, забивший подвал десятками тысяч книг и никого не подпускавший к своим закромам, затопленным во время наводнения 1824 года? Возможно, именно так погибла когда-то библиотека Федора Челяднина.

Я причисляю себя к библиоманам, но ужасно боюсь, что мои книги, вместо того чтобы приносить пользу людям, станут пленниками тяжелых полок, где их рано или поздно съедят крысы. В этом случае будет хоть какая-то польза (все божьи твари!), а если кожаные переплеты источит плесень, страницы сожрет грибок? Верно, потому-то я и избрал себе такую стезю — путь книготорговца, имеющего возможность собирать собственную библиотеку, но в то же время делиться книгой с другими.

В Петербурге немало истинных ценителей книги. В мою лавку ежедневно приходят десятки людей — студенты, чиновники и прочий "книжный люд". Но быть ценителем и являться знатоком — совершенно разные вещи. Ценителей — таких же библиоманов, как и я, сотни, а знатоков-библиофилов, единицы. К знатокам я отнес бы придворного археографа Карамзина, профессора Малиновского, господина Щеголева — не того, который Павел Елисеевич, а который был артиллерийским офицером. Александра Сергеевича я бы причислил к знатокам, Эдгара По — лишь к ценителям.

Я не знаю, что получится из юного американца: великий поэт, гениальный прозаик, тонкий и обстоятельный переводчик, но точно могу сказать, что из него может выйти хороший критик. Литература, особенно молодая, подобно русской или американской, нуждается в толковых критиках. Критик, как садовник, готовящий почву для разведения дивных цветов — чтобы они произросли, следует вырвать из земли все сорняки. Чтобы взошли литературные всходы, нужно убрать эпигонов, подражателей и желающих зарабатывать деньги на литературе. Я вовсе не возражаю, чтобы писатель и поэты получали деньги за свои произведения, но я против литературной поденщины. Литератор не должен писать в угоду больших гонораров, и потому он должен иметь доход, позволяющий ему быть самостоятельным.

Эдгар По созрел, чтобы стать безжалостным критиком, которому не помешают ни дружеские отношения с автором, ни страх перед сильными мира сего. В современной критике — не только российской, но и любой другой (я внимательно слежу за европейскими новинками) абсолютно отсутствует то, чем должна быть критика (напомню, что сей термин означает "искусство разбирать", делать анализ, указывать авторам на ошибки и повторы). Рецензии же пишут не профессиональные критики, а такие же литераторы, либо сводящие счеты со своим соперником, либо, напротив, льстящие своему собрату по цеху, чтобы тот в свою очередь похвалил рецензента. Впрочем, кем станет юноша по приезде домой, известно лишь Господу.

Глава десятая, в которой юный американец становится свидетелем убийства несчастного животного

Эдгар прошел внутрь, не обращая внимания на увещевания слуги и, как бы сквозь него. И вид у юноши был такой, что верный пестун Александра растерялся и не решился останавливать гостя силой. Но, пройдя почти до самого дивана, где лежал укрывшийся с головой русский поэт, юноша резко остановился и, если бы Степан не поддержал, упал бы.

— Ты чё, барин, выпил с утра? — не особо удивился старик, но, принюхавшись, пожал плечами: — Не пахнет. Ну-кось, садись сюда.

Американец все равно не понимал, о чем говорит белый невольник, но безропотно уселся на придвинутый стул.

Пушкин, высунув всклокоченную голову, открыл рот, чтобы отругать старика, но тот лишь растерянно развел руками — мол, не виноват я, барин! Бережно взяв упавшую шляпу гостя и горестно вздохнув, старик пошел чистить лоснившийся войлок. Пушкин перевел взор на Эдгара и мгновенно проснулся при виде непонятного зрелища — юный американец, уперев подбородок руками, мелко трясся, захлебываясь в рыданиях.

…Эдгар решил с утра зайти на Aprashcu — полистать книгу, замеченную вчера в лавке старьевщика. Увидев скопление людей — в основном мелких торговцев и ямщиков, попытался протиснуться сквозь толпу, но ничего не получилось. Mujici стояли плотно, а попытка раздвинуть грязно-серые кафтановые спины привела лишь к тому, что кто-то довольно чувствительно заехал локтем под ребра, а еще кто-то поддал под коленную чашечку. Прихрамывая и закрывая бок, юноша попытался выбраться, но толпа сжимала так плотно, что даже пошевелить руками не удалось. Откуда-то изнутри, перекрывая гомон и смех, донесся душераздирающий крик — пронзительный и жалобный, как у раненого животного. Скорее всего, поймали воришку и теперь бьют.

Эдгару было жаль неизвестного мальчишку, но спасать он бы его не рискнул. Пусть это будет трусостью, но в Бостоне разъяренная толпа насмерть забила маленького негра, пытавшегося стащить лепешку. Вместе с негритенком был убит пожилой священник — не то чтобы старик был аболиционистом, просто пожалел черномазого. Хозяин негритенка не отыскался, городу пришлось хоронить мальчишку и священника за свой счет. Похороны священника прошли торжественно, многие грустили (кое-кто из убийц даже пустил слезу), но отыскать виновного ни прокурор, ни шериф даже и не пытались.

Вместе с пахнущими луком и шерстью людьми Эдгар сделал несколько шагов и наконец увидел то, что видеть бы не хотелось.

Дюжий малый, в нечистом фартуке, одной рукой удерживая шест с петлей, каким пользуются ловцы бродячих собак, где билась маленькая рыжая обезьянка, в другой держал сучковатую палку. Время от времени он подтягивал шест и охаживал несчастное животное батогом.

Обезьянка, уже ни в силах кричать, только пыталась прикрыть лапками голову — точь-в-точь ребенок, закрывающий лицо под кулаками пьяного отца. Мужчине надоело забавляться с несчастной тварюшкой и он, вложив в удар всю свою силу, стукнул палкой крест-накрест. Раздался хруст, обезьянка вскрикнула в последний раз и обмякла.

Толпа, раздосадованная быстрым завершением зрелища, недовольно забурчала и стала рассеиваться. Кажется, вот только что она была плотная, словно глина, а теперь рассыпалась песком. Эдгара вытолкнуло прямо лицом к лицу к живодеру. Наверное, следовало что-то сказать, ударить мерзавца, но юный американец ничего не смог сделать — стоял, будто его подошвы приклеились.

А убийца, даже не обратив внимания на юношу, ухватил мертвое животное за хвост и потащил куда-то.

Пушкин если и понял что-то из сбивчивого рассказа, то совсем немного. Но он не стал ни смеяться над сентиментальностью американца, ни утешать. Даже не поинтересовался — откуда на Апраксином дворе могла взяться обезьяна? Мало ли откуда! Спросил о чем-то своего белого раба, а когда тот горестно развел руками, покачал головой. Потом, раздумчиво почесав левый бакенбард, предложил:

— Эдгар, а не пойти ли нам с вами в кабак?

— Was ist kabak? — перепутал По французский и немецкий, но Пушкин его понял.

— Даст ист трактир, — любезно сообщил Александр. Видя, что американец по-прежнему не понимает, перевел на французский. — Кабак — это заведение, где можно выпить. Ресторация, но со скромными закусками.

— Бар! — кивнул По, уловив-таки русскую аналогию.

— Н-ну, пусть будет бар, — пожал Александр плечами. — Хотя "кабак" звучит лучше.

— А зачем идти в бар? — не понял американец.

— Зачем ходят в бар? — вытаращил Пушкин мутные с утра глаза. — Ясный день — чтобы выпить. У Степана ничего нет. Мог бы, каналья, позаботиться о барине. Да и вам сейчас не помешало бы выпить, снять душевную накипь.

Не смущаясь, что он в одном белье, поэт соскочил с дивана и начал собирать вещи, раскиданные вчера вечером (или сегодня утром). Отыскивая рубашку, заорал:

— Степан, зараза такая, не мог на место положить?! Такая ты…

Кричал он по-русски, но Эдгар его почему-то понял. Кажется, за последнее время научился понимать русский язык. Особенно ругательства.

Из-за двери донесся сконфуженный рев, означавший, что вчера слуга не рискнул показываться на глаза хозяину. Пушкин, досадливо махнув рукой, заскакал по комнате, пытаясь попасть ногами в штанины. Из-за слабости его немного покачивало, и Эдгару пришлось поддержать под локоток великого русского поэта. Александр сумел одолеть штаны, заправил рубаху и начал сражение с жилетом, попутно излагая свои мысли:

— Вот, дорогой мой друг, представьте себе, что вы читаете о встрече Гёте и Шиллера…

— Представил, — кивнул По.

— И находите в описании, что они чинно-благородно гуляли по Йене или по Веймару, нюхали цветочки, заходили только в кофейни и ни разу не выпили по кружке пива с колбасками. Вы в это поверите?

— Так это великие поэты, — засомневался Эдгар. — Возможно, они были чужды проявлениям человеческих слабостей.

Пушкин расхохотался самым гнусным образом. От его смеха Эдгару стало не по себе, зато стали куда-то уходить мысли о недавнем происшествии.

— Во времена моей юности… — начал свое повествование поэт, протягивая руку за галстуком, оказавшимся так глубоко под креслом, что пришлось становиться на колени и вытаскивать. Отвлекшись на важную деталь туалета, Пушкин сбился с мысли и начал рассказ по-новой: — Во времена моей юности самым великим поэтом в России считался Гаврила Державин.

— А кто это?

— Неважно, — махнул Пушкин галстуком, не желавшим завязываться, и Эдгару снова пришлось идти на помощь. Вытягивая шею, русский поэт продолжил: — Так вот, в ту пору я был в выпускном классе. А Гаврила Романович…

— Романович? — наморщил лоб Эдгар, просовывая конец галстука в петлю. Кажется, Александр называл другую фамилию?

— Гаврила Романович Державин, — вздохнул Александр, сетуя на самого себя, что не объяснил иностранцу особенностей русских имен.

— Ага, — поддакнул Эдгар, завершая работу. Критически осмотрев узел, кивнул — мол, неплохо.

Пушкин еще раз вздохнул. Кажется, ему уже расхотелось рассказывать дальше. Но, раз уж начал, следовало закончить.

— Мы ждали господина Державина на выпускной экзамен. А мои друзья-лицеисты — все сплошь и рядом поэты! Вот представьте себе — куда ни плюнь, все пишут и пишут. И каждая лицейская скотина, включая меня, мнит себя гением! За один год столько бумаги извели, что на губернаторскую канцелярию хватит. Мы императора так не ждали, как Гавриилу Романовича! Бегали, высматривали — не едут ли санки? А морозец в тот день был — о-го-го. И вот, наконец, появляется фигура высокого старика в генеральской шинели. Мы стоим, ждем — не изречет ли великий человек что-то такое, что можно внести в анналы истории, а он спрашивает у швейцара: "Где, мол, братец ты мой, здешний сортир?"

— Сортир?

— Туалетная комната.

Сложности перевода порой убивают нюансы повествования, зато Александр уже влез в сюртук и надевал пальто. Деловито похлопав по карманам и не найдя в них ничего нужного, поэт скривился и подошел к книжной полке. Вытащив книгу в тяжелом кожаном переплете, извлек из нее несколько серых бумажек. Почесав лоб, сунул одну в карман, а остальные положил обратно.

— На вечер хватит…

Эдгар лишь мельком увидел бумажку, исчезнувшую в кармане поэта, но ему стало не по себе. При всем том, что в России (да и в Америке тоже) бумажные деньги ценятся ниже серебряных, при русских ценах пятидесяти рублей ассигнациями хватит, чтобы напоить полк.

В баре (ну, пусть будет кабак, если Александру так удобнее) Пушкин заказал четыре кружки пива. Сдвинув локтем две глиняные емкости (не в пинту, а куда больше!) в сторону американского друга, жадно ухватил свою.

Пока Эдгар цедил русское пиво мелкими глоточками, Александр единым махом одолел кружку и, изрядно повеселев, начал неспешно тянуть вторую.

— Ух, хорошо-то как!

— М-мм… — проговорил Эдгар, пытаясь разобрать на вкус пиво, отличавшееся от тех сортов, что ему доводилось пробовать. Русский напиток напоминал английский эль.

— Мы с вами пьем легкое пиво, — сообщил Пушкин. — "Женское", как у нас говорят. Вот теперь самое время заказать "мужское" пиво.

В ожидании "мужского" пива поэты молчали.

— О, чуть не забыл, — хлопнул себя по лбу Александр. — В Аглицком клубе только и говорят о юном англичанине, что выплеснул пиво в лицо старому идиоту Ишервуду. Это не вы?

— А почему англичанин? — несколько обиделся Эдгар.

— Значит, это были вы! — обрадовался Пушкин. — Я так и подумал. А то, что приняли за англичанина, — ничего удивительного. Язык схожий, если не тот же самый. Что могли подумать люди, ни разу не видевшие живых американцев? Кстати, если доктор вызовет вас на дуэль, я охотно пойду секундантом. Он еще не прислал вам картель?

— Картель?

— Ну да, картель — вызов на поединок, — пояснил Пушкин, потянувшись за закуской к пиву — солеными кусочками хлеба, стоявшими прямо на стойке. Захрустев, Александр деловито сообщил: — Имейте в виду, что выбор оружия за вами. Вы что выбираете? Пистолеты или шпагу?

Эдгар удивился. Вызывать на дуэль из-за такого пустяка, как выплеснутое в лицо пиво? Одно дело, когда Гамильтон и Бёрр стрелялись из-за политических разногласий[17], и совсем другое — убивать друг друга из-за нелепых ссор. Вот если бы ему кто-то выплеснул пиво в лицо, он бы… Нет, он бы убил негодяя на месте.

— Я бы выбрал пистолеты, — решил-таки По, вспомнив, что из холодного оружия он держал разве что артиллерийский тесак, которым удобно рубить кусты. Впрочем, стрелять ему довелось только из пушек, да и то всего один раз. А если уж совсем честно — то он наблюдал со стороны, как стреляют другие.

— Пистолеты — это правильно, — мотнул головой Пушкин. — Если у вас нет своих, так я одолжу. У меня неплохая дуэльная пара.

После "мужского" пива Эдгара начало клонить ко сну и юноша задумался, а не уйти ли отсюда? Взять извозчика, чтобы отвез в гостиницу. Но после разговора о дуэли уход мог выглядеть трусостью. А тут еще и Александр, будто в насмешку, спросил:

— Не устали?

Уступать русскому хоть в поэзии, хоть в питье американец не собирался. Единственное, что сделал По, так это сходил в известное место, размещавшееся во дворе. Вернувшись, почувствовал прилив сил и национальной гордости. Оттопырив нижнюю губу, постарался придать ей презрительный вид (хотя как можно придать губе презрительный вид?), процедил:

— Таким пойлом у нас поят маленьких детей.

— О, вы совершенно правы! — жизнерадостно отозвался Пушкин на выпад младшего товарища. — Стало быть, пора переходить к более крепким напиткам.

Пушкин оплатил выпитое, разменяв ассигнацию на кучу серебряных и медных монет — маленьких и больших. Царственным движением руки сгреб серебро, оставив медь бармену. Увлекая за собой американца, стремительно помчался вперед.

Александр шел так быстро, что Эдгар едва успевал. Но, к счастью, идти было недалеко.

— Трактир для извозчиков, — объяснил русский поэт, указывая тростью на неприглядное здание в один этаж, перед которым располагался обширный двор, заполненный колясками, телегами и конями, жующими сено. — То же самое, что ресторация, только рангом пониже. Зато вкусно и недорого кормят. И водку водой не разбавляют.

Внутри заведения стоял стойкий запах лука и квашеной капусты. Американец сморщился, пытаясь решить — прилично ли будет прикрыть нос платком, но додумать не успел — увлекаемый Пушкиным, прошел через зал, заполненный бородатыми мужиками. Русские степенно хлебали суп, заедая его хлебом, держали в растопыренных пальцах широкие блюдца, шумно всасывая в себя огнедышащий чай. Водки или пива на их столах Эдгар не увидел. Что же, неудивительно — кто станет пить с утра, если он не скучающий поэт?

— Сюда! — сдвинул Александр занавеску, отделявшую от основного зала небольшой закуток на два столика. За одним уже сидел пожилой благообразный мужчина, коротко стриженный, в засаленном сюртуке, перед которым сиротливо стояла стеклянная рюмка, заполненная подозрительной бурой жидкостью.

Скользнув взглядом по благообразному, Александр скинул пальто и шляпу на руки подскочившего официанта, помог разоблачиться товарищу и быстро-быстро заговорил по-русски. Из его длинной тирады Эдгар понял только слово vodka, благо оно звучит одинаково на всех языках.

Первыми на столе очутились запотевший графинчик и тарелка, заполненная кусочками сельди с колечками лука. Эдгар ждал, что официант примется наполнять рюмки, но графинчик взял сам русский поэт. Не гнушаясь, Пушкин разлил почти прозрачный — с легким оттенком зеленого, напиток и уже открыл рот, чтобы сказать первый тост, но его сорвал благообразный, вставший из-за столика. Мужчина что-то виновато пробормотал и протянул рюмку.

Эдгар собрался осадить наглеца, осмелившегося вторгнуться в личное пространство двух великих поэтов, но Александр был более снисходителен. Хохотнув, Пушкин подставил бочок своей рюмки и вежливо кивнул, услышав хрустальный звон. Чокнувшись с американцем, Пушкин выпил, слегка прижмурился и, отправив в рот кусочек селедки, прожевал и только тогда пояснил изнывавшему от любопытства Эдгару:

— У нас считается неприличным пить одному.

— А, — только и мог сказать По, выпивая-таки свою рюмку.

Русская водка обожгла рот, спалила язык и скатилась вниз, взорвавшись изнутри.

— Селедочкой ее, селедочкой! — присоветовал русский поэт, с любопытством взирающий на американца. Но тот с честью вышел из положения, хотя на глаза навернулись слезы.

— Неплохо, — одобрил Александр. Разливая по второй рюмке, Пушкин повел бакенбардой: — У нас, знаете ли, иностранцы очень непривычны до русской водки. Кашляют, задыхаются.

— Ерунда, — хмыкнул По, испытывая легкое презрение к слабакам и радость от того, что не показал собственную слабость. — Когда я был студентом, никто не мог меня перепить.

— Вы учились в университете? — удивился Пушкин.

— Недолго, — ушел от ответа Эдгар. Ему не хотелось говорить русскому, что учеба в Виргинском университете не продлилась и года.

— Карты? Женщины? — полюбопытствовал русский поэт.

— Первое, — скупо процедил Эдгар, проклиная себя за длинный язык и пиво, этот язык развязавшее. Картежников никто не любит. Наверняка русский поэт станет относиться к нему гораздо хуже. Но, к его изумлению, Александр звонко расхохотался и потрепал своего американского коллегу по плечу:

— Как я вас понимаю!

— Вы тоже играете в карты? — удивился По.

Если уж говорить совсем откровенно, то Эдгар был изумлен не столько тем, что в карты играет именно Пушкин, а в том, что и в России играют в карты. Понятное дело, что в вист и штоф играют в Америке и Европе, но в России!

— Помните, недавно вы были секундантом на моей дуэли? Я стрелялся из чужих пистолетов, потому что собственные проиграл. Перекинулись в штосс с приятелем — хороший человек, только в картишки играет нечисто, сначала просадил вексель — весь гонорар, а потом пистолеты. Вексель отыграл, а вот пистолеты… К счастью, недавно выиграл дуэльную пару получше прежних. Мои были тульские, а эти аглицкие.

Эдгар с уважением посмотрел на Александра. Дуэльные пистолеты — красивые и дорогие. Значит, ставки в игре были крупные.

— Однажды я умудрился проиграть свою рукопись, — сообщил Александр.

Эдгар открыл рот, чтобы поинтересоваться — какой дурак станет принимать ставку в виде бумажных листов, испачканных чернилами, но вовремя прикусил язык, вспомнив, что Пушкин, в отличие от него самого, известный и, стало быть, печатающийся поэт, чьи стихи на бумаге должны что-то стоить.

— Я проиграл две с половиной тысячи долларов, — сообщил По со скромной гордостью. — Мой опекун был вынужден заплатить за меня долги, но университет пришлось оставить.

— Это хорошо, — кивнул Пушкин, разливая водку.

— Что хорошо? — не понял Эдгар. — Хорошо, что пришлось оставить университет?

— Хорошо, что есть человек, оплачивающий ваши карточные долги, — хмыкнул Александр.

Что было дальше, Эдгар Аллан По помнил смутно. Кажется, он вообще выпал из времени и действия. (А ведь говорили умные люди, что пить ему нельзя!) Когда же пришел в себя, то увидел, что яств и напитков, равно как и людей, прибавилось — за их столиком сидит уже и благообразный сосед, а рядом умостился длинноносый юнец, смотревший на Пушкина глазами влюбленной девственницы. Кажется, юнца звали не то Мик, не то Ник. Ну, или как-то так.

— Эдгар, почему ты ничего не ешь? — заботливо поинтересовался Александр, словно бы не заметив состояния юноши. А может, и на самом деле не заметив, увлекшись разговором.

Есть По совершенно не хотелось, а пить — тем более. Кажется, еще чуть-чуть — и он просто свалится под стол. Между тем благообразный что-то спросил у Пушкина, и тот перевел:

— Господин Тимохин — кстати, он приват-доцент Императорского университета, интересуется, как зовут вашего батюшку.

— Как зовут моего батюшку? — не понял Эдвард. — А зачем ему это?

В разговор вмешался благообразный.

— Вы заметили, что в России принято именоваться по отчеству? Скажем, меня Валерий Борисович. А господина Пушкина — Александр Сергеевич, что означает — сын Сергея. А нашего юного друга — Николай Васильевич.

— Имя моего отца было Дэйвид, — пожал Эдвард плечами. К отцу он трепетных чувств не питал, да и питать не мог, но скрывать его имя тоже не счел нужным.

— Вы, стало быть, будете Эдуардом Давидовичем, — констатировал Валерий Борисович.

— Это как у шотландцев, — догадался По. — Мак-Фергюссон, Мак-Магон?

— А у хозяина здешнего кабака фамилия Макагоненко, — сообщил Валерий Борисович.

— Хозяин — шотландец? — заинтересовался По. — Мак-Магон — сын орла.

Пушкин и Тимохин дружно расхохотались.

— Макогоненко означает, что он гонит — то есть выжимает, масло из мака, — объяснил Александр.

Внезапно Эдгару стало страшно. Он слушал своих собеседников — приват-доцента, Александра и этого долгоносого юнца, и понимал их разговор… Неужели он выучил русский язык за две недели? Разумеется, он гений, но выучить такой сложный язык за столь короткое время невозможно. Эдгар вспомнил своего предшественника на должности сержант-майора Армии Северо-Американских Соединенных Штатов — старого пьяницу Темпла, допившегося до того, что начал разговаривать с летучими мышами… Может, он тоже?..

— Александр, — робко поинтересовался юноша, — а на каком языке говорят с нами мистер приват-доцент и молодой человек?

— Разумеется, на французском, — ответил Пушкин, слегка удивленный вопросом.

— Ух, — с облегчением выдохнул Эдгар. От радости он даже опрокинул очередную рюмку. Стало хуже, зато не так было больно слушать стихи, читаемые Ником. Возможно, на русском языке они звучали неплохо, но строчка, которую уловил пьяным сознанием По ("Под тенью лип, уютный коттедж Пастора. Имеется старый человек живет"), ввергла его в тоску. Похоже, Пушкин тоже не оценил стихосложения. Носатый юноша прикусил губу и набычился. Ситуацию спас приват-доцент.

— А вот скажите, Александр Сергеевич, что вы хотели сказать в поэме "Руслан и Людмила"? В ней же явственно виден политический мотив!

— В каком смысле? — опешил Пушкин.

— Ну, вы же явно хотели показать слабость власти, если дочь великого князя похищают из стен дворца? А опасность исходит со стороны восточного мира — ведь похитителя зовут Черномор.

Александр от подобного заявления растерялся. Но, взяв себя в руки, твердо сказал:

— Вообще, милостивый государь, моя поэма рассказывает о любви. А то, что невесту похитили из дворца — так это стандартный прием. Почитайте сказки. В любой сказке кто-то кого-то похищает, а кто-то кого-то спасает. Елену Троянскую похищает Парис — ну, не совсем похищает, но данайцы же не знают, что она пошла добровольно! Весну похищает Велес, ее спасает Ярило. Ну и так далее.

— Э, нет, — махнул длинным пальцем Валерий Борисович. — Вам, господин литератор, не удастся прикрыться ни стариной, ни поэтикой. Вы же явственно подразумевали конкретные факты и события, вплоть до конкретных людей. Разве Ратмир — это не генерал Сподышев, ушедший жить в деревню и взявший в жены простую крестьянку? А рабы Черномора, которых освободил Руслан? Разве это не намек на необходимость отмены крепостного права?

— А знаете что, господин приват-доцент, — заявил Пушкин. — А пойдете ли вы к черту? Я написал одно, вы трактуете совершенно другое. Еще немного — и сделаете из безобидной поэмы памфлет или революционную прокламацию.

Тимохин совершенно не обиделся. Кажется, даже не заметил, что его куда-то послали.

— Вы, господин поэт; можете не догадываться, о чем вы пишете. Но мое право — это право читателя увидеть всю глубину авторских замыслов, трактовать ее так, как мне угодно!

— Да на здоровье, — усмехнулся Пушкин. — Я как раз собираюсь еще несколько сказок сочинить. Там у меня будут и бесы, и лешие. Можете из бесов французов придумать, а из леших — разбойников. О, только не знаю, куда вы русалку пристроите.

Теперь настал черед удивляться приват-доценту.

— Какую русалку?

— Нашу, славянскую, — объяснил поэт. — У нас ведь русалки без хвостов — чай, не ундины, как в германских землях, и не наяды, как в Древней Элладе. Наши русалки с ногами, все больше по лесу бродят. Или на ветвях сидят — кому как нравится. О, хорошая строчка в голову пришла…

Эдгар не слышал про русалок с ногами, но у русских все не как у цивилизованных людей. Александр тем временем вытащил откуда-то карандаш, поискал глазами — на чем бы ему записать, но не нашел. Но тут к нему на помощь пришел длинноносый юноша. Мик с готовностью содрал с рукава не очень чистую манжету, и Пушкин, поблагодарив юнца взглядом, начал писать:

— Там чудеса: там леший бродит, Русалка на ветвях сидит. Там где-то что-то происходит; И старый пень тоску наводит… Нет, не то…

Видимо, дальше дело застопорилось.

— Ладно, остальное потом допишу — на трезвую голову, — решил Пушкин, засовывая карандаш и истерзанную манжету, которую Мик сопроводил грустным взглядом.

— А вот это вы зря, — укорил его Валерий Борисович. — Стихи нужно писать на пьяную голову!

— Это еще почему?

Кто первым задал вопрос, непонятно. Кажется, все трое. А довольный приват-доцент; оказавшийся в центре внимания, не спешил. Долив в свою рюмку, выпив, начал витийствовать:

— Поэт — он не совсем человек. Да, он ходит по земле, как мы, грешные, кушает и даже, прошу прощения, посещает уборную. Но когда он творит — он уже выше всех нас, потому что приближается к Демиургу. Но как достичь такого состояния? Либо силой молитвы, либо чего-то другого. Поэт может творить лишь в пограничном состоянии, между явью и вымыслом, и тогда он станет приближенным к Творцу. Ну, или хотя бы к пророку! Ведь как хорошо сказано — "Глаголом жги сердца людей!" Да, а кто это сказал? Княжнин или Державин?

— Капнист, — мрачно буркнул Пушкин.

— Гений! — вознес свой перст Валерий Борисович еще выше.

Что было дальше, Эдгар не помнил. Пришел в себя только на улице, обнаружив, что его куда-то тащит русский поэт. Александр был слегка навеселе, но если не приглядываться, то можно и не заметить.

По совершенно не понимал — куда его тащат, да и не пытался узнать. Понадеявшись, что Пушкин не бросит, положился на волю провидения и крепкую руку русского поэта.

— Эдгар, вы любите лошадей? — поинтересовался вдруг Пушкин, останавливаясь посередине дороги.

— Очень, — ответил По, даже не удивившись вопросу. В этот момент ему казалось, что он готов прижать к груди всех лошадей мира, сколько бы их ни было. Собравшись с мыслями, вспомнил: — В детстве у меня был пони — опекун подарил. Я скакал на нем по холмам и лесам, как заправский ковбой!

— Скакал, как пастух? Ну если так… Поедемте кататься!

На чем кататься? Куда? Но ежели лучший друг и наставник сказал — кататься, значит, кататься.

— Едем!

Александр стянул перчатку с руки, вложил в рот два пальца и свистнул так заливисто, что у По заложило в правом ухе, а из окна дома показалась чья-то недовольная физиономия.

Зато по каменной мостовой бойко зацокали копыта и зашелестели колеса извозчичьей пролетки. Эдгар решил, что сейчас они поедут куда-нибудь за город, в русские заснеженные леса (ну не могут же леса быть не заснеженными, если здесь Россия?), но Пушкин распорядился по-другому. Сунув изумленному мужику рубль, потом второй, что-то сказал, и извозчик, изумленный донельзя, принялся распрягать лошадь.

— Садись! — похлопал Александр скакуна — довольно флегматичную кобылку неопределенной, из-за сумерек, масти.

— Зачем? — поинтересовался Эдгар. Он-то считал, что кататься они станут в коляске. От изумления даже не обратил внимания, что русский поэт вдруг перешел на "ты".

Но Пушкин его уже не слушал. Повинуясь приказу барина, извозчик встал на одно колено, подставляя второе, чтобы американцу было удобно. Эдгар наступил на мужика, подтянулся на руках, а Александр деликатным образом подтолкнул его в зад. Но закинуть ногу через спину лошади не удалось, и Эдгар завалился поперек, словно смертельно раненный солдат, которого товарищи взгромоздили в седло.

Пушкин, критически посмотрев на лежащего коллегу, крякнул и бодро вскочил на спину коня, утвердившись за американцем. Удерживая одной рукой Эдгара Аллана По, а другой — гриву коня, мягко ударил каблуками в бока лошади, и та довольно резво поскакала по ночной улице. Эдгар болтался, словно куль с мукой, в живот ему впились какие-то жесткие выпуклости, а Пушкин лишь хохотал. А следом за ними бежал извозчик и что-то кричал, размахивая руками.

Из дневника Эдгара Аллана По

Записей два дня не вел.

Из ненайденных воспоминаний литератора Николая Васильевича Гоголя-Яновского

Когда я перебрался в Санкт-Петербург, то почему-то считал, что все мне будут здесь рады. Казалось, что я смогу прокормиться литературным трудом — как же, еще в Нежине мною была написана поэма "Ганс Кюхельгарден". Сегодня, вспоминая строки из поэмы, я улыбаюсь.

— Светает. Вот проглянула деревня,

Дома, сады. Всё видно, всё светло.

Вся в золоте сияет колокольня

И блещет луч на стареньком заборе.

Пленительно оборотилось всё.

Наивные строки, но в те далекие времена они казались гениальными! Кроме того, я желал поступить в актеры Императорского театра. И наконец, я желал показать свою поэму Пушкину, чтобы один великий поэт отметил гениальность другого поэта! А уж такая мелочь, как собственный дом, карета, лакей в богатой ливрее, — все это свалится на меня в одночасье.

Но сразу же начались разочарования. Поэма, изданная за собственный кошт, была жестоко раскритикована, а Пушкин, к которому я притащил опус, меня не принял — слуга сообщил, что барин почивает. Я думал, что Александр Сергеевич творил всю ночь, а он-то, оказывается, всю ночь играл в карты! В актеры меня не приняли, пришлось поступать в чиновники.

Повторное знакомство с Пушкиным состоялось лишь через год. Я в ту пору слегка поумнел, перестал считать себя исключительным гением — выкупил и сжег несчастного "Ганса Кюхельгардена", успел побывать за границей. Благодаря встречам с Пушкиным мне посчастливилось познакомиться с великим американцем — Эдгаром Алланом По.

Несмотря на краткое время знакомства — мы встречались с ним два, от силы — три раза, я составил о нем самое четкое и яркое впечатление. Если говорить о внешности По, то не могу забыть странную живость на его лице — живость мертвеца, восставшего из могилы. Воображение юноши было чутким настолько, что даже со стороны улавливались его обнаженные нервы! Иногда он изрекал нечто, напоминавшее не то гениальное суждение, не то бред, облекавшийся в образы. Несомненно, в его ушах постоянно слышался голос, называющий его по имени, который объясняют тем, что душа призывает его, и после которого следует неминуемо смерть.

Мне кажется, вышеупомянутого абзаца вполне достаточно, чтобы прослыть старинным знакомцем американского поэта и привести в восторг всех его почитателей и биографов. Теперь же позвольте открыть вам "страшную" тайну: я ничего не могу сказать об Эдгаре По. Я не помню, во что он был одет, о чем говорил и говорил ли вообще. Очень часто, как говорят — постфактум, вспоминая великих людей, ушедших от нас, мы начинаем приписывать им те свойства, о которых в ту пору и не догадывались, присочиняем какие-то вещие слова, оригинальные поступки. Но я не могу припомнить ни одной фразы, сказанной По (тем более, что говорил он по-французски), а сочинять за него нет ни какого желания. Ну, посудите сами — до американца ли мне было, если хватало собственных забот?

Я бы и вовсе не запомнил этого молодого человека, отиравшегося рядом с Пушкиным (Сколько было таких мотыльков-однодневок, летящих на яркое светило?), если бы не его национальность. Мне в ту пору Америка казалась краем обетованным, местом, где владычествует разум и труд! Казалось нелепым, что кто-то может покинуть земной рай, чтобы приехать в нашу постылую действительность.

Чёрт на колокольне (Рассказ звонаря Селивана)

Это про какого такого чёрта вы тут сказали? Мало того, еще и в заглавие вынесли. Стыд и срам вам, господин писатель. Несуразица это и глупости! Не может чёрт на колокольню влезть, бо место это святое, а колокольный звон всю нечисть в округе отгоняет. И про мериканца энтого лучше не говорите, не спрашивайте. Он, собака такая, мне всю жизнь испоганил. И второй, что рядом с ним был, не лучше. Я из-за них вельми сильно бит был — и руками бит от отца-протодиакона, и ногами от господина околоточного, и даже от самого отца настоятеля, а потом четыре месяца в черных работах в Печерской лавре пребывал, одной лишь водичкой жил. Сам не знаю, как вымолил-выревел, чтобы обратно меня домой отправили да снова к колоколам приставили. Верно, внял Господь Бог моим молитвам, али хозяйка моя, Евдокия Семеновна отцу благочинному в ножки пирогами да калачами поклонилась, выплакала прощение для меня, дурака старого. Хотя в чем же моя вина, я и не знаю. Без вины меня обвиноватили, изобидели. Эх, как вспомню я те черные работы, да чтобы на одной лишь студеной водичке, страх берет. Сам не знаю, как я и выжил.

А отчего колокола в неположенное время заголосили, не знаю. Не знаю, судари мои, как таковое случилось. Грил я о том не один раз и батюшке нашему настоятелю и отцу благочинному — не знаю, не ведаю, как такое могло приключиться, чтобы среди бела дня, али это ночь случилось? — не упомню уже, колокола сами по себе заговорили?! Ну нету моей вины, хоть бейте, хошь убейте! И пьян я в тот день не был. Так, после вчерашнего и, вот вам крест, посторонних наверх не пущал. И не похмелялся я в то утро. Или это день был? Не похмелялся я, точно, потому что не на что было. Что я, не понимаю, что ли? И дверь на колокольню была заперта, как и положено. Может, птица какая залетела, да в веревках запуталась? Птицы — они твари божие, летят куда ни попадя. А может, беда какая-то приключиться должна? Слышал я от старых людей, что, когда царь Иван Грозный родился, так на Москве сами-собой колокола зазвонили. А чем Петербург хуже Москвы? Каждный божий день человек рождается, а то и не один. Чё бы колоколам-то не позвенеть? И про кобылу никакую не знаю. И вообще, говорить мне с вами не велено. А иначе — попрут меня из звонарей.

А там, в ручке-то у вас что, не двугривенный? Н-ну, двугривенного-то маловато будет, полтинничек, ежели от щедрот-от ваших. Что, рубль?! О, так на рублик-то можно долго гулять… Ох, не гулять, тьфу, совсем старый стал. Какое гулянье, коли зарекся я после того раза вино зеленое пить? Хотел сказать, что на рублик-то можно неделю жить, а ежеля не шиковать, так и две. Ну давай, господин хороший, свой рубль, я ж за тебя свечечку поставлю — охапку цельную купеческая вдова дала, все одно девать некуда, а рублик я ваш проем. Ну, если только рюмашку-другую перед трапезой, для здоровья. И всенепременно нищим на паперти подам, чтобы они себе винишка купили. Нет-нет, чё это я говорю? Хлебушка они купят, хлебушка. Про винишко это так, оговорочка вышла. Ну так чего уперся-то? Рублик-то давай сюда, не тяни. Мне же еще за пустой посудой бежать, на казенные бутылки денег не напасешься.

Ну так что и сказать вам, господа хорошие? О себе особо гутарить нечего. Селифан я, Стефанов, сын Харлампиев. На колокольне звонарем без малого полвека тружусь. Вы уж, простите меня, сирого да убогого, запамятовал, за старостью, да за давностью лет, как храм-от мой называется. Может и Благовещенский. А может, нет, может, по-другому? Эх, старость не радость. Записать бы надо, чтобы не позориться, так грамоте не обучен. Батюшка мой, покойный, диаконом служил, все хотел меня в люди вывести, чтобы я хошь дьячком стал, так грамотка не далась. Вот, аз-буки-веди-глаголь-добро-есть помню, а что с ними дальше делать, с буковицами — не знаю. Не хотят они в слова-то складываться. Вертятся буковицы туда-сюда, двоятся, ровно бы после… ну ровно после того, коли целый день на колокольне простоишь. Да и к чему мне грамота-то? Память-то у меня хорошая, молитвы-от раньше назубок помнил. Все, которые от батюшки-диакона да от других прочих слышал. Да, грешен я, бывало, к зелью прикладывался, за что меня в черные работы в Александро-Невскую лавру три раза отправляли. Или четыре? Может, совсем бы меня, сирого да убогого, выгнали, да отец благочинный жалеет — грит, никто, кроме тебя, Селивашка, так малиновый звон выводить не может! Так вот и живу, с хлеба на квас перебиваюсь. Почему вру? Ну если немножко, для красного словца. Так-то приход у нас небедный, так мне иной раз и рыбки перепадает. Сальца там, мясца.

А в тот день, ну, когда это было-то? Точно-то и не упомню, но после Покрова Пресвятой Богородицы — это точно. Заутреню отец настоятель отслужил, мне велел спать идти — мол, разит от тебя Селифан, как от старой бочки. А коли из причта кто нажалуется, так опять тебя в чёрные работы сошлю. А мне что — в чёрные, так в чёрные. У меня с утра в башке тарарам, а я с этим тарарамом еще и в колокола бил! А вы попробуйте зимой да осенью на колокольне стоять, чтобы ветер все косточки продувал, так как же тут не погреться?

Конечно, лучше бы я сразу отца-настоятеля послушался, спать ушел, так нет… После заутрени помогли добрые люди — шкалик поставили. А после обедни кума пожалела — стаканчик красненького поднесла, я и повеселел немного. Потом, как вечернюю отслужили, совсем мне худо стало. Вроде бы идти пора, ночь скоро, а я стою перед колокольней, думаю, где бы мне хошь пятак взять, на поправку башки, а тут и они идут. Или едут? Точно уже и не помню, кажись, вначале копыта застучали. Поворачиваюсь — стоят два барина. Оба невысокие, в шляпах, в польтах нарядных, с тросточками. Первый, постарше — хоть и волосатый, как обезьяна, но видно, что русский. Другой — молодой совсем, с усиками, как у кота или у государя Петра Великого, что я в кунц-камере зрел, по морде видно, что немец. Третий еще с ними был, но вдалеке стоял, не рассмотрел поначалу. У третьего-то башка длинная, волосьями он махал да на четвереньках стоял. Ну перебрал, чего уж такого. Он даже и говорить не мог, мычал что-то или ржал. Видно, что здоровый мужик. На четырех стоит, а выше меня.

Пьяненькие все трое, я ажн обзавидовался. Наш, волосатый, что-то второму сказал не по-нашему, а тот засмеялся. Ответил, вроде бы так — рашшен мьюзик. На колокольню посмотрели, плечиками пожали оба, переглянулись. Заржали, как жеребцы, а наш, волосатый, грит: "Ле дьябль данс ле беффор", а второй ему: "Зе дявол ин зе белфри!" Я, конечно, никаких других языков не ведаю, окромя родного, но тут и понимать нечего — чёрт на колокольне! Тут наш-то мне и говорит — а не сыграешь ли ты, почтенный старец, для мериканского гостя? Я уж хотел сказать, что нельзя, мол, не положено, а он, ровно как вы щас, серебряный рубль показал. Ну, туто я, конечно, не выдержал. А кто бы выдержал, коли башка трещит, а этот бес волосатый стоит и искушает? Поднялся наверх да от всей души как начал рулады да трели выводить — закачаешься! Последний раз так старался, когда государь-император Николай Палыч на престол восходил.

Ну, сыграл я, аж взопрел весь, вниз спустился. А эти оба наверх полезли. И третьего с собой, что на своих двоих стоять не смог, тоже с собой повели. Волосатый мне еще гривенник подкинул, а тот, мериканец, тоже монету сунул. Не знаю, не наша она, но в кабаке за нее два дня водкой поили. Ну, после того, как я рубль с гривенником пропил. А пропивал долго! Стало быть, из-за этих проходимцев не было меня на колокольне целую неделю… Или две? М-да, что тогда было, когда явился, вспомнить страшно. Отец диакон меня… Ну что тут вспоминать-то? Зубов у меня все равно мало оставалось, чего жалеть? А самое худое потом было, когда меня в Печерский монастырь, в черные работы, определили. Полгода, да чтобы ни капли в рот… Как и не помер?

А что еще-то сказать? Ну, отзвонил я да отошел, чего мне стоять-то? Кабаки, чай, не только днем, так и ночью открыты бывают. Правильно это. Ну, кто ж этих паразитов знал, что они кобылу на колокольню потащат? Кобылу ту полдня обратно стаскивали, не желала она по ступенькам спускаться. Ох, что было… Но врать не стану, не видел. Я ж говорю — неделю меня не было. А уж сколько она дерьма наложила — тьфу! Колокольню потом заново освящать пришлось.

И про черта мне тут не говорите. Если и были черти, так в людском обличье. Поэты, видите ли! Поэты — они хуже любых чертей будут. А на колокольню никакая нечистая сила ни в жизнь не влезет!

Глава одиннадцатая, где наш герой знакомится со вдовой художника и увидит шесть овальных портретов

Похоже, над столицей Российской империи опять должен разразиться дождь. Видимо, суровые северные облака никак не хотят удержать в себе влагу и готовы вновь и вновь расплескивать ее на головы прохожих. Бедная Россия! А уж какой он сам бедный и несчастный, если приходится постоянно мокнуть.

Эдгар вздохнул, поправил шляпу, приготовившись добежать до гостиницы, пока не разразился дождь. Но не успел, отвлекшись на женщину. Эту женщину Эдгар увидел на выходе с Сенной площади, в той части, где стояли крестьянские телеги с наколотыми дровами. И почему он обратил внимание на грузную фигуру, сгорбленную под тяжестью связки? Добро бы еще это была юная прекрасная дева, а не старуха. Но она, хотя и была одета в старые тряпки, ничем не напоминала прислугу, отправленную за дровами. Ну не выглядит старая служанка так величественно, как эта женщина.

— Позвольте вам помочь, мэм? — предложил Эдгар, удивившись собственному порыву. И чего это на него нашло? По никогда не любил заниматься физическим трудом, да и надобности в том никогда не было, а самое тяжелое, что ему пришлось носить — ружье, во время службы в армии и сундучок с пожитками.

Он сам не понял — на каком языке предложил помощь, но старуха его поняла. Не чинясь, она взвалила на американца связку дров.

"И почему в Росси не заведут тележки?" — уныло думал поэт.

Разумеется, тут же начался дождь. Эдгар тащил вязанку дров, едва ли не поминутно спотыкаясь на скольких деревянных досках, которыми была выложена улица, а один раз едва не упал. Старуха едва успела подхватить его цилиндр и с легкой усмешкой водрузила его на голову поэта. К счастью, идти пришлось недалеко. Пройдя по закоулкам, старуха привела его к высокому дому. Конечно же, идти пришлось не с парадного хода, а по черной лестнице, спрятанной во дворе-колодце. И конечно же, жилье оказалось на самом верхнем этаже.

Эдгар изрядно устал, затаскивая вязанку. "И как пожилая женщина сама таскает хворост? Ведь ей же тяжело!" — задумался он, но быстро утешил себя тем, что простонародье, в отличие от него, привычно к физическому труду.

Пройдя через длинные коридоры, старуха провела его в самую дальнюю комнату, совсем непохожую на те, в которых ему приходилось бывать что в Санкт-Петербурге, что в американских домах. Просторное помещение, с высокими потолками, с широким окном во всю стену, напоминавшее зал для танцев, а не жилую комнату.

— Положите сюда, — сказала старуха, указывая на дальний угол с небольшой изразцовой голландской печью. О, она сказала это по-французски.

Эдгар с наслаждением снял со спины вязанку, уронил дрова на металлический лист, выпрямил спину и огляделся. Первое, что бросилось в глаза, — большой мольберт, на который был наброшен платок — словно на зеркало, после смерти хозяина. Рядом стояла простая плетеная корзина, заполненная кистями — как чистыми, так и покрытыми окаменевшей краской. Судя по всему, это была мастерская художника. Кому же еще нужно столько света и кто станет делать широкие окна в холодном городе?

— Садитесь, сударь, — предложила хозяйка, указывая на грубый табурет, примостившийся в углу, рядом со столом из красного дерева. — Я хотела бы угостить вас чаем. Чайник еще не остыл.

Пока старуха хлопотала, Эдгар с любопытством озирался по сторонам. Ему впервые довелось побывать в мастерской художника. Но, кроме мольберта и кистей, в комнате ничего не было. Ни картин на стенах, ни гипсовых моделей. Хотя одна из стен была занавешена плотной шторой.

Старуха поставила на стол фарфоровую чашку, наполненную чаем, маленькое блюдце с мелко наколотым сахаром, широкую вазу с маленькими ржаными сухариками.

— Угощайтесь, — радушно предложила она: — Извините, к чаю больше нечего нет.

Эдгару сейчас ничего и не хотелось, кроме горячего чая, и, поблагодарив хозяйку кивком, взяв уже чашку, вспомнил вдруг, что следовало бы снять шляпу и плащ. Смутившись, принялся пристраивать головной убор возле табуретки.

— Давайте я вам помогу, — приняла хозяйка крылатку и шляпу. — Я сейчас все почищу, а потом пристроим ваши вещи около печки, чтобы они высохли.

Старуха скрылась куда-то за занавеску, откуда послышалось шарканье платяной щетки. Вернувшись, хозяйка пристроила одежду на деревянный крючок, торчавший около печи.

— Вы иностранец, сударь, — констатировала хозяйка. — А еще и поэт, наверное.

Эдгару По захотелось застонать. Ну почему в России все сразу опознают в нем иностранца, да еще и поэта? С иностранцем было понятно из-за неподходящей одежды, а вот с поэтом?

Женщина была немолода. Давно немолода. Хотелось бы написать, что на ее лице "сохранились следы былой красоты", но, увы, даже этот избитый несколькими поколениями литераторов штамп к ней не подходил. Отвисшие щеки, запавшие глаза, огромная бородавка на подбородке и оттопыренная нижняя губа. Но хуже всего — некогда белый, а ныне застиранный платок, повязанный так, что делал хозяйку еще уродливее и старше. Из одежды — бесформенная юбка, изначальную ткань которой скрывали множество заплат и вытертая до белизны, продранная кофта, называвшаяся одеждой только по недоразумению. Но что-то мешало считать женщину уродливой или отталкивающей.

— Хотите, я подарю вам шубу своего покойного мужа? — вдруг предложила женщина. — Она неновая, но вполне приличная. Надо бы выбросить, но рука не поднялась. Вам в ней будет гораздо удобнее, чем в крылатке. Скоро начнутся настоящие холода, вам будет нелегко.

Эдгару уже и сейчас было плохо, он давно мечтал, чтобы ему подарили теплую верхнюю одежду, но не желал, чтобы эта шуба была с чужого плеча, тем более что ее носил когда-то мертвец, который, вполне возможно, умер прямо в ней. Представив, как с покойника стаскивали шубу, юноша передернулся. Женщина поняла его жест и не стала настаивать.

— Мой муж был художником, — сказала старуха. — Он из самых что ни на есть простых людей, из крепостных. Батюшки моего крепостным, — уточнила она.

— Вы вышли замуж за крепостного художника? — удивился Эдгар, знавший, что в России такого не бывает. Мужчины берут в наложницы своих белых рабынь, но никогда не признают законными собственных детей, прижитых в такой связи. Тот же Пушкин как-то обмолвился, что от него забеременела крепостная девка, и он поспешил выдать ее замуж в дальнюю деревню. Да и в Америке множество случаев, когда негритянка рожает от своего хозяина, но родившиеся дети остаются рабами своего же отца. Но чтобы девушка вышла замуж за крепостного?!

— Когда я выходила замуж, я была вдовой, — уточнила хозяйка. — Мой первый муж — пьяница и картежник, каких поискать, но я его любила, был ротмистром лейб-гвардии. За дуэль (из-за меня дуэль-то была!) его в армейскую пехоту перевели, так он и погиб во время похода. Суворов, фельдмаршал наш, ходил в горы, тамошних италийцев да швейцарцев от Бонапарта освобождать. Сколько народа погибло тогда не счесть. Мне даже не сообщили, где муж похоронен. Хорошо еще, коли в землю зарыли, а не бросили, как собаку. Детей Бог не дал, я вернулась к отцу. Два года честно вдовствовала, хотя родня пыталась замуж меня спихнуть, да и желающие были. Молодая еще, бездетная. Да и на лицо тогда я была хоть куца. Двадцать пять лет мне было, а меня за шестнадцатилетнюю принимали. Но мне после моего мужа — пусть картежника и выпивохи, никто не был нужен. А тут он, Андрей. Художник из Италии… Он еще мальчишкой был, как стал иконы писать. Батюшка наш отца просил в Троице-Сергиеву лавру отправить на богомаза учиться, но отец не дал. Сказал, что парня надо настоящей живописи учить, а для иконописи своих мастеров хватает. Отец его в дом взял, а потом в Академию художеств учиться отправил. Это теперь туда берут крепостных, но в те годы еще не брали. Хорошо, что мой батюшка был дружен с господином Бецким — директором Академии. Вольную Андрею не дали, но записали его сыном дьячка. Академия же его в Италию отправила как лучшего художника на два года. Писал он там развалины римские, картины старинные копировал. А тут бах — был он там вольным художником, а следовало возвращаться в Россию, в рабское состояние. Другой бы на его месте так в Италии и остался. Хорошему художнику работа всегда найдется. А у Андрея здесь мать, сестры. Как их бросить? Вернулся. Так вроде бы художник. Всей семье портреты писал, соседям. Отец его всему уезду показывал, как диковинку какую. Вот, мол, мой художник, в Италии обучался! И каково ж парню было, после Италии! Тосковал сильно. И по Италии, и по свободе. А тут я. Тоже тоскую. Вот, сама не заметила, как мы уже вдвоем стали тосковать. Странно как-то… Первый мой муж — красавец писаный, усы, как вороново крыло, роста саженного. В драку лез когда надо и не надо. И происхождения старинного, из Рюриковичей, хоть и нетитулованный. А этот? Художник крепостной, ростиком невелик, весь смирный, да еще и картавил! А вот поди ж ты! Конечно, будь я невинной девицей, мне бы никто не позволил выйти замуж за крепостного. Художника крепостного — в плети, а меня или замуж, или в монастырь, чтобы семью не позорила да грехи замаливала. Но вдова может сама распоряжаться собой. Отец меня проклясть хотел, но передумал. И мужу вольную дал, и денег. Конечно, потеряла я и дворянство, имущество — его отсудили у меня родственники мужа, даже приданое.

На первых порах тяжело было. Деньги закончились быстро, квартиру на Охте самую дешевую снимали. Я даже свои драгоценности продала. Но потом все наладилось. У мужа в Академии друзья оставались, с заказами помогали. За три года он самым модным художником стал, заказы не успевал выполнять. Вот тут-то смогли мы квартиру себе купить, мастерскую отстроить, как мужу хотелось, — чтобы потолки высокими были, окна широкие. Он порой просто в окно посмотрит, на изморозь нашу полюбуется, хмыкнет, а сам начнет итальянские пейзажи писать. Крыши питерские в горы превращались, а мужики да бабы, что по улице ходят, — в пейзан итальянских. И на пейзажи у него спрос велик был. И по свету мы с ним постранствовали. В Риме на развалины Колизея любовались, в Вене на собор Святого Стефана. Мне больше всего Альгамбра понравилась, что в Испании. Муж все в Грецию хотел съездить, да я отговорила. Там то война, то восстание. А он хоть и смирный, но к несправедливостям очень чуткий. Не хотелось мне еще и второго мужа терять. Не хотелось мне его терять, а вот так судьба распорядилась.

— А в Греции лорд Байрон воевал за свободу, — втиснулся в рассказ Эдгар.

— Мой муж бывал в доме Байрона, — усмехнулась старуха.

— Как? — обомлел юноша.

Вдова художника пожала плечами.

— Все просто. Я же вам говорила, что мы побывали в разных странах. Андрею очень хотелось посмотреть собор Святого Павла, побывать в Солсбери. В Лондоне мы поселились в гостинице на Пикадилли-Террас, а Байрон с супругой как раз сняли дом на этой же улице. Мой муж очень хотел написать портрет великого поэта.

— И как, он лорд Байрон? — затаив дыхание спросил По.

— Не знаю, — равнодушно сказала женщина. — Сама я Байрона видела только один раз — садился в коляску. Хорош собой, одевался во все черное и был спесив, как все англичане. Говорят, он хромал, но в коляске это было незаметно. А его жена — леди Анабелла, была такая худенькая, такая бледненькая. Говорили, что их брак будет недолгим.

— Почему? — жадно спросил Эдгар, для которого название улицы и имя жены Байрона произвели впечатление магическое впечатление. Особенно имя жены. Анабелла… Анна-Белла.

— Из-за кольца. Вы не слышали эту историю? Садовник лорда Байрона отыскал в саду обручальное кольцо его покойной матери. Кажется, сквозь него проросла морковка, или еще что-то. Говорили про морковку, но какая морковка может расти в саду? Впрочем, неважно. Байрон подарил кольцо невесте на свадьбу, но оно было велико юной жене, и однажды Анабелла уронила кольцо в камин.

Эдгар сосредоточенно кивнул. Действительно, что может быть хуже, нежели падение в камин обручального кольца?

— А что еще вы знаете о Байроне?

— Увы, только слухи и сплетни, подслушанные в лавках. Видите ли, в Лондоне живет не так уж много русских, да и те, кто там был, из высшего общества, а бывший крепостной художник с женой в это общество были не вхожи. В английское же общество — тем паче. Муж общался с художниками, но художников сплетни не интересуют, а я сама дальше лавок никуда не выходила. А что интересует торговцев и их клиентов? Только пошлости да гнусности. Пытались подсчитать, сколько денег ему приносят стихи, удивлялись, что приличные люди покупают подобный вздор. Говорили, что однажды у Байрона за один день было раскуплено десять тысяч экземпляров! Но больше болтали о том, сколько у него было любовниц, мол, даже собственная сестра, что лорд Байрон живет не по средствам и к нему должны будут наведаться кредиторы. Что он обязательно прокутит приданое мисс Байрон.

Сплетни о личной жизни кумира Эдгару По слушать не хотелось. Вот если бы старая женщина пересказала стихи Байрона, услышанные от него самого, да еще и до сих пор не изданные! И он перевел разговор на другое:

— А что с портретом?

— А портрета лорда Байрона муж так и не написал. Андрей несколько раз приходил в особняк лорда, но тот его так и не принял. У Байрона постоянно не было времени, а художников вокруг было много. Тем более что муж был русским, а русские были в ту пору врагами Наполеона, а для лорда Байрона Бонапарт был кумиром. Я не знаю подробностей, но Андрей пришел из особняка взбешенным.

— И вы не расспрашивали, о чем они говорили?

— Скорее всего, не говорили ни о чем. За Байрона отвечал его дворецкий. А по возвращении муж умер. Все, что осталось, — вот эта квартира, сдаю жильцам. Сама тут живу, в мастерской. Ее протопить трудно, дров не напасешься, никто жить не хочет. А я ничего, привыкла. На жизнь хватает, грех жаловаться. Я же сама-то за дровами не хожу. Обычно привозят на месяц сразу, да что-то припозднились. Обещали, что завтра привезут. Ну, до завтра-то все выстынет, а тут, как на грех, Агриппина моя заболела, пришлось самой ползти. Вот нарядилась поплоше, чтобы не стыдно было.

— А что с остальными картинами? — робко поинтересовался Эдгар, поглядывая на стену, укрытую занавесом. Ему казалось, что именно там он и сможет посмотреть холсты. Юношу так поразил рассказ, что он был готов признать произведения ее мужа гениальными. И неважно, что русский художник не написал портрета Байрона, не разговаривал с ним. Главное, что он был в его доме, дышал одним воздухом с любимым поэтом. Не может такого быть, чтобы вдова не сохранила ни одной картины.

— Пейзажи я продала. Надо же мне было на что-то жить. Кое-что осталось. Хотите посмотреть? — усмехнулась старуха. — Извольте.

Вдова художника отошла к стене, потянула за шнур, сдвигая штору, скрывавшую холсты.

На первом портрете была изображена молодая красивая женщина со скрещенными на груди руками, одетая в бордовое бархатное платье. Золотистые локоны волос прикрывали обнаженные плечи. Нежные, слегка капризные губы, маленький носик. Зеленые глаза смотрели прямо в глаза Эдгара, а легкая улыбка — светлая и радостная, словно у проснувшегося ребенка. Кожа излучала сияние. Юноше показалось, что он видит не изображение, а живую женщину.

На втором портрете была изображена та же самая женщина. Только улыбка ее слегка поблекла, волосы стали более тусклыми, губы потеряли толику нежности, приобретя цвет увядшей розы, а кожа уже не светилась, а превратилась в молочновосковую. Третий портрет, четвертый, пятый…

Эдгар переходил от портрета к портрету и чувствовал, как его кожа становится противной и липкой от холодного пота. Рассмотреть разницу между соседствующими портретами было сложно, настолько искусно художник приглушал краски, убирал цвета и делая оттенки все холоднее и холоднее. Кажется, он по капельке выдавливал жизнь из своей модели. И да — на шестом портрете на Эдгара Аллана По уже смотрела мертвая женщина: бордовое платье превратилось в саван, присыпанный пылью, волосы стали пепельными и хрупкими, губы бледно-синими, кожа, потерявшая жизненную влагу, уже казалась поеденной могильными червями. А белесые радужки мертвых глаз смотрели так пристально и пронзительно, что казались не глазами мертвой женщины, а глазами непонятного существа, обитавшего в какой-то нечеловеческой реальности, куда хотелось шагнуть, словно в пучину черной воды. А еще эта женщина ему кого-то напоминала. Но кого именно, он так и не мог понять.

Звонкая оплеуха откинула юношу в сторону, из глаз выступили слезы…

— Пришли в себя, мистер? — насмешливо поинтересовалась вдова художника, завешивая портреты. — Вот так со всеми — приходят посмотреть, купить хотят, а потом в обморок брякаются. А рука-то у меня уже старая, силы не те.

— Нет, мэм, рука у вас еще очень даже тяжелая, — буркнул Эдгар, дотрагиваясь до скулы. Больно-то как! Могла бы и нюхательной соли дать. Впрочем, откуда у бедной женщины нюхательная соль? Да и затрещина порой помогает лучше любой соли.

— Хотите еще раз посмотреть? — предложила старуха, а когда перепуганный поэт затряс головой, хмыкнула: — Вот отсюда нужно смотреть, с конца.

Вдова художника подвела юношу к стене и принялась сдвигать занавеску, попутно увлекая за собой американца, чтобы тот не застаивался на одном месте. И, о чудо! Если смотреть картины с конца, получалось совсем другое: мертвое лицо наливалось красками, блеклый контур фигуры обретал форму, и в конце концов Эдгар Аллан По оказался перед портретом прекрасной юной женщины, жившей неизвестно когда и где.

— Кто эта женщина?

Старуха усмехнулась, поправила сбившийся платок. Эдгар пристально посмотрел на нее и тут, к своему ужасу, понял, кого напоминал ему последний портрет — прекрасный и отталкивающий одновременно. Дряхлая старуха и молодая красавица, изображенная на портрете, — это одна и та же женщина. Но бархатную кожу, золотистые волосы и прекрасное свежее лицо съел самый страшный враг молодости и красоты — время!

— Первую картину Андрей писал сразу же после свадьбы. Видите, какая я была? А остальные уже потом. Он их лет десять писал. Писал, все остальное забросил. Зачем, спрашивается?

— Ваш муж был великий художник! — торжественно заявил Эдгар По.

— Дурак он был великий, — парировала старуха. — Был бы он великим художником, рисовал бы себе и рисовал, а он, вишь, хотел чего-то добиться, кому-то чего-то доказать. Искал, вишь, новые формы и новые пути, ровно старых мало. И не нашел ничего, да и сам чуть с ума не сошел. Так и закончил под забором, с белой горячкой. Но уж всяко лучше, чем в сумасшедшем доме.

Эдгар уже собрался уходить, пошел за своей крылаткой, как вдруг старуха звонко хлопнула себя по лбу.

— О, вспомнила! Есть у меня кое-что получше шубы.

Старуха скрылась, а когда вернулась, в ее руках было пальто. Черное пальто превосходного английского сукна с пелериной и рукавами. Невзирая на робкие протесты гордого американца, вдова художника принялась напяливать на него одежду, а тот, хоть и пытался сопротивляться, но не преуспел. Эдгар повел плечами — удобно. Рукава чуть-чуть длинноваты, но ничего страшного. Мысль о том, что носить вещи с чужого плеча неприлично, куда-то улетучились, когда он оценил, насколько обновка теплее и уютнее его крылатки.

— Почти как на вас сшито! — радостно сказала вдова художника. — А знаете, где я его купила? На Пикадилли-Террас. Муж его ни разу не надевал. Может быть, его сам Байрон носил!

— Почему Байрон? — удивился Эдгар, оглядывая пальто. Ничего такого особенного, "байронического", в нем не было.

— У английских джентльменов была привычка — если покупают новые вещи, то старые отдают прислуге. А зачем кучеру или дворецкому носить господскую одежду? Вот они и тащили их в лавки, за половину стоимости продавали. А лавочник, если вещь неношеная, мог ее и за новую выдать. Конечно, поручиться не могу, но все может быть.

"Действительно, — подумал Эдгар, — все может быть. Тем более если пальто куплено на той же улице, где жил Байрон. Кто знает, может он и действительно носил это пальто. Или хотя бы приходил в лавку, трогал там вещи?"

— Сколько с меня? — поинтересовался Эдгар, с ужасом понимая, что денег на покупку такого роскошного пальто у него нет.

— Нисколько, — сказала старуха. — Я бы его давно могла продать, да за хорошие деньги. У меня оно провисит просто так, а потом моль сожрет. И не благодарите меня. Вам, сударь, оно нужнее.

Из дневника Эдгара Аллана По

Сегодня мы рассуждали с Ником — может ли художник отобразить живого человека или он довольствуется одной только внешней схожестью? Николас, кстати, напомнил мне, что до недавних пор на портретах убирали недостатки модели, изображая человека красивее, чем он есть на самом деле. У толстой матроны "уберут" лишние подбородки, у старика-военного замажут уродливые шрамы и бородавки, восстановят утраченный в сражении глаз. У Александра Сергеевича, кстати, волосы на портретах гораздо гуще, а цвет кожи куда как белее. Или, напротив, у несимпатичного самому художнику человека можно усилить отрицательные черты, добавив какие-нибудь детали, вроде тех же бородавок, злобного выражения глаз, кривого носа, сладострастных губ и прочего.

По мнению моего друга, модные художники умеют схватывать одно только общее выражение, не доводя до истинного сходства. Для большинства богатых клиентов этого вполне достаточно. Портрет написан, сходство заметно, самолюбие удовлетворено, а что же еще? А больше ничего и не нужно. Салонный живописец может даже сделать несколько заготовок, чтобы на будущее облегчить свой труд и ускорить получение денег. Впрочем, как счел нужным заявить Ник, есть портреты, дурно влияющие на их хозяев, и он как-нибудь обязательно о том напишет. В чем именно оказывается дурное влияние портрета на хозяина. Ник пояснить не соизволил, но сделал многозначительный вид — мол, я-то знаю, но не скажу. Ну и ладно. Пусть он оставит секрет для собственного рассказа. Коли научусь читать по-русски, обязательно его прочту и посмеюсь, если мой друг с южной России использует мой сюжет. Мне вспомнилось вдруг, как моя черная кормилица мастерила мне в детстве тряпичные куколки. Но как бы я ни просил, она никогда не рисовала куклам глаза, поясняя, что иначе в куколку может вселиться злой дух и высосет душу из человека. Когда я рассказал об этом Нику, тот нисколько не удивился, сказав, что в его краях тоже не принято изображать куклам глаза. Может быть, портреты, написанные столь искусно, смущают нас именно наличием глаз? Ведь до сих пор принято закрывать зеркало после смерти кого-то из членов семьи. Зеркало, портрет — все это некие окна в иное пространство, откуда к нам могут заглянуть незваные гости.

Мне после посещения дома несчастного художника начинает казаться, что истинный мастер пишет холсты не красками, выжимая их из тюбика и смешивая на палитре, а черпая жизненные силы либо из себя, либо из своих моделей. Он вкладывает в картину румянец щек, влажный блеск губ, мягкий шелест волос. Женщина на портрете, вышедшая из-под кисти истинного художника, должна быть не просто похожа на свой прототип, а быть им. Беда лишь, что в природе не смогут существовать два равных и равнозначных предмета и потому одному придется уступить место другому.

Но мне кажется, что недалек тот день, когда живописцы попробуют передать на своих картинах не внешнее сходство, а внутреннюю суть. Я могу себе представить, как художник пишет портрет прекрасной дамы, добиваясь идеального совпадения цветов и красок, а потом он начинает убирать лишние мазки, смещать контуры, заменяя цветные краски на серые, оставив только карикатурное сходство, примитивизм детского рисунка, способное, тем не менее, вызвать как шок, так и мгновенное узнавание не личины, а характера. Не исключено, что появятся желающие поместить на портрете одновременно профиль и анфас. Или, а это тоже возможно, лица людей начнут рисовать в виде полосок или цветных пятен. Не скрою, было бы любопытно посмотреть на такие портреты. Любопытно, но не более того. Настоящий художник способен изобразить модель так, чтобы явственно были заметны и внешняя красота и внутреннее сходство с изображаемым предметом. К тому же художников-новаторов вряд ли ждет успех. Кто же захочет заказывать портрет, на котором ты будешь похож на кактус или на африканскую зебру? Хотя кто знает причуды моды и человеческого вкуса?..

Глава двенадцатая, в которой два поэта посещают "приют скорби", а Эдгар По задумывается о пользе физического труда для умалишенных

— Как вы кстати, мой американский друг! — распахнул Пушкин объятия, столкнувшись нос к носу с Эдгаром По. — О, вы купили новое пальто? Оно вам чрезвычайно идет. Начинаете походить в нем на нашего общего кумира! К тому же оно довольно теплое. Да, если вы не очень заняты, то хотел попросить вас составить компанию. Куда вы идете, если не секрет?

— Хотел зайти к господину Шину, — сообщил Эдгар, чрезвычайно довольный похвалой Александра. О том, что пальто могло принадлежать лорду Байрону, он решил умолчать. Похоже, Пушкин уже и так посматривает на него с подозрением, намереваясь причислить к несметному сомну полупомешанных поклонников поэта.

— У него что-то новенькое появилось? Был привоз из Франции? — сразу же заинтересовался русский поэт. — Черт возьми, несколько дней был очень занят, мог упустить из вида.

— Он собирался рассказать что-то о библиотеке короля Джона. Вчера вечером я заходил к нему, но он уже собирался ложиться спать.

— Библиотека Ивана Грозного? — переспросил озадаченный Александр. — А что такого может быть интересного? Библиотека пропала много лет назад, ее ищут. Да и вообще — была ли она?

— Господин Шин уверяет; что он ее нашел.

— Вот как… — призадумался Пушкин. — Интересно, как старикан мог найти либерею, сидя в своей лавке? Хотя кто знает этого книжного червя… Может быть, и нашел.

Заметно, что Александр был изрядно заинтригован и он готов ринуться вместе с Эдгаром По выяснять — что же там выкопал господин Шин. Наверное, русскому поэту эта новость была даже интереснее, нежели американцу. Теперь внутри Пушкина идет борьба — бежать ли в лавку книготорговца или продолжить начатое дело. Надеясь, что это не очередная дуэль, Эдгар решил прийти на помощь русскому приятелю.

— А что у вас за дело, для которого нужна компания?

— Я собирался навестить своего старого друга. Он болен, но не телесной болезнью, — слегка замявшись, сказал Пушкин.

Американец задумался, пытаясь перевести слова с французского языка на родной, но понял и спросил напрямую:

— Ваш друг безумен?

— Вроде того, — кивнул Пушкин. — Сказать по правде, мне не хотелось бы ехать одному. Лечебница доктора Шлоссера одна из лучших, если не самая лучшая, но она наводит на меня грусть. Предлагал составить компанию нашему малоросскому другу, но тот скривился. Николай заявил, что был у него приятель — мелкий чиновник, влюбившийся в дочь генерал-губернатора и от большой любви спятивший. Мол, навещал того не один раз и теперь нет никакого желания ходить по лечебницам. Добавил еще что-то умное, в своем стиле — дескать, маленький человечек хочет казаться значительнее и тем мучительнее ему осознавать своё ничтожество, если влюбился в высокопоставленную особу, а мозг в этом случае начинает подстраиваться под мысли и чаяния человека. В результате мелкий чиновник может возомнить себя турецким султаном, или королем Швеции. Не уверен, что пересказываю дословно, но что-то в этом духе. Ну как? Поездка займет от силы часа три. Два на дорогу, час — там. Больше я не выдержу.

— А пожалуй, я готов составить вам компанию, — решил-таки Эдгар. Почему бы нет? Поездка в психиатрическую лечебницу могла бы стать поучительной, а рассказ о библиотеке короля Джона никуда не уйдет. В конец-то концов, искали загадочное собрание три столетия, несколько часов еще можно подождать.

— Прекрасно! — просиял Пушкин. — В таком случае заскочим вон в ту лавку, там мне должны оставить корзиночку, а потом возьмем извозчика. Да, после поездки мы с вами зайдем в ресторацию — я нынче при деньгах, угощаю.

Пока ехали, Эдгар попытался выяснить — что же случилось с приятелем Пушкина, если того определили в сумасшедший дом? Но Александр отвечал односложно, уходил от разговора, и По, осознав, что тема ему неприятна, не стал настаивать.

Эдгар полагал, что "скорбный" дом стоит на унылой пустоши или на краю болота, стены у него непременно должны быть либо черными, либо красными. Да, кроваво-красными. И все вокруг должно изливать тяжкую боль и душевные муки несчастных, заключенных в стенах. Реальность оказалась совсем иной. "Дом скорби" располагался в низине, в окружении вековых лип и кленов. Странно, но если в Санкт-Петербурге листья с деревьев уже опали, то здесь оставался какой-то островок сентября — клены желтели, а липы совсем не торопились менять зеленый наряд на поздне-осенний. И дом, выкрашенный в светло-зеленый цвет, напоминал скорее загородный дворец вельможи средней руки — двухэтажный, с фронтоном и римскими колоннами (Эдгар По отметил, что русские архитекторы испытывают слабость к Античности, касается ли это величественных столичных соборов или почтовых станций!).

Коляска остановилась, Пушкин выскочил и, прихватывая с собой корзинку, увлек американца к небольшому флигелю, стоящему чуть в глубине. Сухо кивнув коренастому мужчине в белом переднике поверх серого мундира без знаков различия (верно, служителю), направился внутрь.

— Господин доктор, позвольте представить вам моего лучшего друга из далекой Америки, — сказал Александр, войдя в рабочий кабинет. — Эдгар Аллан По — ученый и поэт. А это — светило русской и европейской медицины доктор фон Шлоссер, — церемонно поклонился Пушкин худощавому пожилому мужчине, сидевшему за огромным письменным столом. Таким же огромным было и кресло, в котором восседал доктор. Стол, однако, был девственно чист. Ни папок с бумагами, ни каких-нибудь приспособлений, которые Эдгар надеялся увидеть. Впрочем, судя по фамилии, доктор был немец — а кем еще мог быть психиатр? — а значит, аккуратист и педант. Тем более что если доктору приходится иметь дело с буйнопомешанными, то лучше на столе ничего не держать. Для этого есть шкапы — вон их сколько и ящики.

Кажется, доктор обрадовался появлению визитеров. Вскочил несколько быстрее, нежели полагалось ученому мужу, с удовольствием пожал руку Пушкину.

— Господин Пушкин, вы снова мне льстите. Я уже неоднократно говорил вам, что я просто Шлоссер. Как человек с такой фамилией может иметь дворянское звание?[18]

— А разве вы не являетесь дворянином? Вы же, если не ошибаюсь, коллежский асессор. На целый градус выше меня[19].

— В пределах Российской империи, в силу пожалованного мне чина — да, — признался Шлоссер. — Но в Саксонии, чьим подданным я являюсь, увы, нет. Вы же, Александр Сергеевич, и без того потомственный дворянин.

Гражданина Северной Америки весьма позабавил диалог двух, казалось бы, неглупых людей о такой мишуре, как чины и звания, о которых в САСШ уже давно забыли, но и Пушкин со Шлоссером тоже не стали продолжать.

— Вы, разумеется, к господину И., — сказал Шлоссер, не называя имени пациента.

— О да. И, как всегда, я с гостинцами.

Пушкин поставил корзинку на письменный стол, а доктор, к удивлению Эдгара, принялся перебирать ее содержимое, иногда даже обнюхивая пакеты и свертки — верно, пирожные, печенье и все прочее, что приносят друзья болящим. В корзинке ничего недозволительного не обнаружилось, но Шлоссер, хмыкнув что-то под нос, повернул к себе Александра, бесцеремонно залез к тому в карман, вытащив из него бутылку шампанского.

— Верну ее по минованию визита, — сказал доктор, а Пушкин лишь смиренно склонил голову, нимало не огорчившись изъятию. Эдгару показалось, что поэт и доктор исполняют какой-то ритуал.

— Доктор, вы не откажетесь показать господину американцу вашу лечебницу? Я же, с вашего позволения, пойду навестить товарища.

Пушкин ухватил корзинку и в сопровождении одного из служителей ушел. Эдгару ничего не оставалось делать, как пойти следом за доктором.

Шлоссер провел гостя по застекленному переходу, соединяющему жилые помещения с самой лечебницей. Пока они шли, По представлял себе разные ужасы — длинные коридоры с решетчатыми дверями, за которыми томятся несчастные узники психиатрической лечебницы. Но покамест, он не слышал ни криков, ни плача, ни звона цепей (хотя почему цепей?).

И больничный коридор выглядел гораздо симпатичнее, нежели представлялось в воображении.

— Господин По, не отставайте.

Оказывается, Эдгар сам не заметил, как сократил шаг доктора.

— Не иначе вы начитались всяких ужасов о психиатрических лечебницах? — с усмешкой спросил доктор.

— Я читал о трепанации черепа у больных. Душевное расстройство — это результат вселения духов. Чтобы их выпустить, следует сделать в голове дырку, — сообщил Эдгар.

— Помилуйте, молодой человек! — всплеснул доктор руками. — Такие методы — пережиток варварства и средневековья. Я еще понимаю применение методики Уиллиса (хотя он не придумал ничего такого, что не было бы известно со времен Гиппократа) — от очищения желудка и пиявок еще никому хуже не стало, но сверлить дырки в головах — это безумие! Даже если поверить, что в человека вселился бес, кто точно рассчитает его местонахождение? Можно просто убить своего пациента. Более того — я заверяю, что в моей клинике не используют ни лейденские банки, ни электрический ток.

— А я читал, что гальванический элемент дает поразительный результат при лечении любых заболеваний.

— Мне бы хотелось, юноша, чтобы врачи, кто применяет такие методы, вначале опробовали их на себе, а уже потом на своих пациентах. В моей лечебнице совершенно иные методы.

Доктор указал на одно из крошечных оконцев, устроенных в двери, любезно предоставляя гостю заглянуть первым.

Внутри комнаты (больничной палатой язык не поворачивается назвать), заваленной деревянными брусками, обрезками досок и стружкой, за верстаком сидел маленький человечек в больших очках в металлической оправе, с бородой, спадающей до пояса. Человечек что-то сосредоточенно выпиливал крошечной ножовкой.

— Здесь пребывает настоящий мастер, — едва ли не с благоговением сказал доктор. — Если бы он не начал загружать свою голову машинериями, которые невозможно создать, он стал бы великим изобретателем.

— А что он пытался создать — вечный двигатель или автомат для игры в шахматы? — усмехнулся Эдгар, уже слышавший о подобных вещах.

— Мастер хотел создать универсальную машину.

— Какую машину? — не понял Эдгар.

— Универсальную, — любезно повторил Шлоссер. — Такую машину, которая бы годилась для чего угодно: ее можно установить на лесопилке, в кузнице, на мельнице, она способна заменить лошадь в коляске. А можно поставить ее на корабле вместо мачт и парусов.

— Но разве такое возможно?

— Кто знает… — пожал доктор плечами. — Еще лет сто назад никто бы не поверил, что корабли могут направляться паровой машиной. Возможно, что мастер просто опередил свое время. То, что сегодня кажется невозможным, завтра будет числиться самым обыденным. Да вы и сами знаете.

Действительно, с доктором не поспоришь, хотя, кроме консервированных омаров в жестяных банках, никаких новшеств цивилизации Эдгар припомнить не смог.

— А чем он занят сейчас? — поинтересовался юноша.

— Пытается создавать иные механизмы и приспособления, имеющие реальную пользу. Начал он с самого простого — с флюгера, потом соорудил винтовой пресс. Благодаря его умению мы изрядно сумели сэкономить на прачках. Раньше лечебницу обстирывали десять работниц, но после того, как наш мастер соорудил машину для стирки белья — простейшее приспособление! — с работой справляется два человека. (Эдгар хотел поинтересоваться — а как же быть с теми восемью, которые остались без работы, но промолчал.) А недавно сделал карманные часы — изумительная работа! А самое главное — все зубчики и колесики, все детали выполнены из дерева. Одна беда — не работают, — вздохнул доктор.

— Пружина тоже из дерева? — догадался По.

— Вот именно. Выточить пружину из дерева невозможно. Вернее, выточить-то ее можно, но функционировать она не будет. Я уже заказывал самые разные породы — и тик, и дуб, даже карельскую березу. Слышал про железное дерево, но где же его достать? Вы не смогли бы помочь? Возможно, в Америке есть твердые породы?

По задумался. Он не очень хорошо представлял, какие породы твердые, какие мягкие. Но чтобы утешить доктора, пообещал:

— По возвращении домой обязательно наведу справки. А если будет возможность — перешлю вам кусочек дерева.

— Вы меня очень выручите! — обрадовался психиатр.

— Да, доктор, — вспомнил вдруг Эдгар времена своего детства, когда он с приятелями играл в индейцев и первопоселенцев, — почему бы вашему мастеру не попробовать взять для пружины тальник? Она очень гибкая и прочная.

— Was ist тальник?

— Тальник, верба, ива, — начал припоминать По названия, сетуя, что не знает всех французских наименований "saule", но доктор его понял.

— Weide? — переспросил Шлоссер на родном языке. — А знаете ли, это блестящая мысль! Идемте дальше.

Доктор указал на очередное окошко, но, когда Эдгар вознамерился заглянуть в него, мягко отстранил визитера.

— Здесь у нас живет женщина, — пояснил Шлоссер. — Бедняжка хотела выйти замуж за любимого человека, шли приготовления к свадьбе, но накануне венчания жених отказался от нее — ему показалось, что за будущей женой дают слишком маленькое приданое. Я не знаю подробностей — земель ли ему показалось мало, денег ли, но он прислал письмо с отказом. Брат девушки вызвал мерзавца на дуэль, но был убит. То же самое случилось и с отцом. Несчастная не пережила всего случившегося и ее рассудок помутился. Она стала жить в ожидании скорой свадьбы. А каждая порядочная девушка должна сшить не менее двух дюжин простыней, сорочек и всего прочего. У несчастной есть родственники. Они ежегодно присылают на ее содержание средства, из них приобретается холст, ситец. И вот уже двадцать лет она кроит и шьет.

— За двадцать лет ее комната должна была переполниться приданым, — резонно предположил Эдгар.

— Время от времени я приказываю выносить из ее комнаты готовые изделия и менять их на рулоны с холстом, — сообщил доктор. — Первое время девушка не умела ни шить, ни кроить, ни обметывать швы — испорченная ткань годилась только на тряпки. Но потом я приставил к ней опытную швею, обучившую невесту самым простым операциям, и теперь она обеспечивает лечебницу простынями, ночными сорочками, полотенцами.

Эдгар По только покачал головой, а доктор уже вел его дальше.

— А здесь иная история.

За очередным окошечком виднелась конторка, за которой чахлый юнец старательно переписывал бумаги.

— Здесь сидит юноша — сын достойных родителей. В шестнадцать лет он был определен в канцелярию губернатора. Ему прочили блестящее будущее на гражданской службе — прекрасный почерк, усидчивость и аккуратность. Все документы, попадавшие к нему в руки, были расположены в образцовом порядке. Но однажды приятели решили над ним подшутить и спрятали циркуляр министра. Кто другой просто пошел бы к непосредственному начальнику и повинился. А бедолага был уверен, что в его хозяйстве ничего никуда не пропадает. Безуспешно искал бумагу два дня, а его приятели только похохатывали. И вот результат. Юноша уже два года находится у нас, но я не боюсь доверить ему нашу документацию и даже личные дела пациентов. Теперь в моей канцелярии царит образцовый порядок!

Эдгару уже наскучила экскурсия. Он ожидал увидеть что-то более интересное, а не умилительные картинки, где душевнобольные занимаются общественно полезным трудом.

— Скажите, а в вашей лечебнице есть буйнопомешанные? Нельзя ли на них посмотреть?

— Думаю, вы не увидите ничего интересного. Такие же комнаты, только обитые изнутри мягкими материалами. А больные — они такие же, как и те, которых вы только что видели. Беда только, что они не могут сконцентрироваться на чем-то определенном, конкретно. Мы постепенно пытаемся и их приохотить к труду, но это сложно. По большей части они спокойные, но иногда случаются приступы буйства. А что послужило толчком, сказать сложно — иногда неосторожное слово, иногда погода. Одно лишь скажу, что душевнобольным категорически противопоказаны любые горячительные напитки.

— Кажется, я понял, — раздумчиво сказал юноша. — Вы используете ваших пациентов для трудов во благо вашей лечебницы.

— Именно так! — просиял доктор. — Я считаю, что люди с помутившимся рассудком не должны быть исключены из общества. Особенностью сумасшедших людей является их бурная, подчас буйная фантазия. Они способны придумать такое, что не по силам нормальному человеку. Если они займутся посильным и полезным трудом, то постепенно их разум восторжествует, а рассудок, как я надеюсь, придет в полное соответствие с естеством!

— А как же лечение? Я читал о методе Месмера. Как же идея о том, что человеческое тело способно проводить магнетический флюид? — начал По, но был прерван.

— Превосходно знаю этот метод, — сказал Шлоссер с досадой. — В начале своей медицинской практики я тоже был увлечен идеями Месмера. Я даже установил в лечебнице чан с водой, засунул в него намагниченные стержни. Я ставил пациентов вокруг чана, они брались за руки, а я сам пытался передавать им целительную энергию. Увы, ничего не вышло. Я даже решил, что не имею достаточно сил, чтобы передавать эту энергию — приглашал поучаствовать своих коллег. По моей просьбе из Москвы приезжал доктор Гааз — уж кто-кто, а он-то обладает мощнейшей энергией. Но все равно никто не выздоровел. В чане теперь стирают белье — так от него больше пользы. Увы, от помутнения рассудка нет ни лечения, ни лекарства. Возможно, когда-нибудь и создадут волшебные пилюли, но я в этом сомневаюсь. Самое загадочное в мире — это человеческая душа. Мы можем только облегчить жизнь страждущим, не более того.

Заметив, что собеседник устал, Шлоссер прервался и повел Эдгара обратно..

Пушкин уже ждал. Доктор вернул Александру бутылку шампанского, шутливо погрозил ему пальцем.

Уже сидя в коляске, Эдгар По спросил:

— А что это была за игра?

— Какая игра? А, с конфискацией "мадам Клико"! Все очень просто. Мой друг все время просит привезти ему бутылочку шампанского, а я, естественно, отказать в такой безделице ему не могу и потому при поездке сюда я покупаю бутылку. Но так как я знаю, что моему скорбному рассудком приятелю нельзя пить, то позволяю доктору изъять ее у меня. И, поразительная вещь — мой приятель подчас забывает мое имя, но помнит, что я обещал ему привезти выпивку. Я же с чистой совестью могу сказать, что я выполнил его просьбу, но вот немец — каналья такая, шампанское у меня отобрал.

На обратном пути Александр был более разговорчив. Он даже пояснил, что друг, которого он навещал, имел неосторожность опубликовать за границей несколько крамольных статей, критикующих существующий строй.

— Разве за написание критических статей помещают в психиатрическую лечебницу? — удивился Эдгар. Впрочем, он уже понимал, что в России все могло быть.

— Нет, за саму статью его никуда не помещали, — усмехнулся Пушкин. — Но после публикации пошли разговоры — мол, Ч. тронулся рассудком. Его принялись сторониться, перестали принимать в свете. Если он приезжал с визитом, то перед носом закрывались двери даже без соблюдений приличий — дескать, господ нет дома. Слухи, сплетни. Бедняга оказался в полнейшей изоляции, а для некоторых тонких людей это хуже смерти. Ему бы взять и уехать в деревню, посидеть там с годик, но он был слишком горд. И вот результат. Увы, я не мог его поддержать, так как в то время был в деревне — не по своей воле, но о подробностях вам лучше не знать, а остальные верные друзья разъехались по делам — кто на Кавказ, кто в Сибирь. Россия — огромная страна и для думающих людей всегда найдется местечко на ее окраинах.

Из рассказа Богдана Фаддеевича Шина, библиографа и книготорговца

Когда пал Константинополь, разорвалась нить, разрезалась пуповина, связывавшая Россию со своей духовной матерью — Византийской империей. Но разорвались не до конца, ибо после свадьбы русского князя и византийской царевны в жилах великих князей Московских начала течь кровь императоров Византии. София Палеолог — племянница последнего императора, стала супругой Ивана III — великого собирателя русских земель. Принцесса София привезла с собой огромное приданое, в том числе — двух золотых механических птиц. Но самое главное, что привезла с собой греческая принцесса — это библиотека, что ценнее всего золота и серебра и драгоценных камней. В собрании императоров были и римляне, и греки. Много свитков, спасенных из Александрийской библиотеки. Вкупе с собраниями князей Московских (ах, а сколько могло бы быть книг, если бы не набеги татар да пожары!) библиотека стала самой обширной. Чего там только не было! И полное жизнеописание цезарей, двенадцать томов Тацита, Тит Ливий из ста сорока свитков! Полибий, Аристофан! Древние свитки, описывавшие поход Александра Македонского, уж не Аристотелем ли писанные! А еще сколько всего того, что нам по сию пору неизвестно? Быть может, был там и древнерусский шедевр, превосходивший и "Слово о полку Игореве", и многое другое. И многое из священных книг, написанных до всяких расколов и ересей. Иоанн Грозный тоже вложил и душу и книги в библиотеку. Сколько переписчиков было послано в монастыри, а если верить тому, что к Либерии была присовокуплена и разысканная государем библиотека Ярослава Мудрого, то становится страшно. А если там хранилась изначальная летопись славянских народов, на основе коей Нестор летопись написал?

Потом, как известно, библиотека пропала. С чего вдруг, да почему царь приказал ее спрятать, можно только гадать. Так и гадают не первый век. Ищут библиотеку в Москве, в подземельях Кремля — при Петре Великом едва Грановитую палату не обвалили, так искали, ищут в Александровской слободе, в Вологде ее чуть было не отыскали, в обители преподобного Кирилла на Сиверском озере. А лет пять назад один столичный щелкопер статейку тиснул — он-де отыскал библиотеку. Мол, после казни боярина Федорова-Челяднина (В тот известный книгочей и собиратель был) Иван Васильевич решил книгохранилище покойного под свои нужды забрать. А вотчина Челяднина была в селе, что неподалеку от нынешнего городка Череповца. Отыскать вотчину несложно, надо только старые грамоты поднять. Отыщешь вотчину, так и боярский дом найти можно, руины должны остаться или место какое — наверняка селяне укажут, а в руинах библиотека и лежит. Вот-вот, совсем просто! Кажется, нашлись дураки, что попытались вотчину отыскать, но ничего не вышло. Да я и сам смотрел по грамотам — в вотчине Челяднина сто деревень было, ищи, в которой его усадьба стояла! В последнее время вроде бы успокоился ученый мир. Николай Михайлович, тот вообще заявил, что библиотека сгорела. Я, грешным делом, как Карамзина послушал, расстроился. А совсем недавно принесли мне ящик старья всякого — книги, изъеденные червями, бумаги. Я за весь ящик пятак отдал, думал — ну, невелика сумма. Ежели ничего стоящего нет, так на кухню велю отнесть, печки растапливать. Полистал так, повздыхал — ничего стоящего, уже хотел на кухню отправить, как вдруг… Старая бумага — вернее, кусочек ее длиной с пядь, с голландскими филигранями — кувшинчик и голова шута, аккурат такой при Иоанне IV на Руси пользовались, а на ней надпись, что Дверка Палицын челом государю бьет да сообщает, что приказ Его государя Всея Руси, царя и великого и князя исполнен. Четьи Минеи отвезены в Выксинскую пустынь, Аристотель в двух свитках — в Кириллов монастырь, Светоний — в Троице-Сергиев. И другие монастыри перечисляются, и книги, которые в них отвезены. Жаль только, что не вся грамота сохранилась.

И тут в меня словно молния ударила. Ведь Дверка Палицын — это Авраамий, старец известный, что иноческий чин на Соловках принял, а потом Москву от поляков освобождал. Авраамий еще и писателем был, "Сказание о Троицком сидении" написал, и Михаила Романова на престол объявлял. Как же все просто! Ничего Иоанн Васильевич не прятал, а приказал слуге своему — Аверкию Ивановичу Палицыну, всю свою библиотеку по русским обителям развести. Аверкий среди царских слуг самым верным был. Его Иван и в Колу на воеводство ставил, и землю приобретенную переписывать посылал. Собрал Палицын обоз да и повез. Может, даже и не в один раз книги перевозил, чтобы в глаза не бросалось. Сумел как-то Палицын сделать, чтобы тайну сию сохранить. Никто даже не догадался, что в том обозе было! А ведь точно получается — в библиотеке было восемьсот книг, и обителей на Руси около того, по книге на монастырь. Можно бы карту взять да на нее маршрут Палицына и наложить. Значит, с одной стороны, государь ничего не прятал, раз все книги людям достались. С другой — библиотеки-то нет!

Когда я сегодня поделился своей находкой с Александром Сергеевичем и американским юношей, то Эдгар По только хмыкнул. А Пушкин попросил меня никому о своей находке не рассказывать. Мол, не все поверят, что было такое, а те, кто поверит, тайны лишится. Дескать, есть у кого-то мечта библиотеку Ивана Грозного найти, так нехай и ищет.

Я подумал и решил, что Александр Сергеевич прав. Не буду я о своей находке на улицах кричать, мужам ученым сообщать также не стану. Запишу свой рассказец, приложу к нему челобитную Палицынскую, да в своих бумагах оставлю. Найдется после моей смерти толковый человек, станет разбирать мой архив, пусть сам решает, что ему с сией находкой делать. А сгниют бумаги, значит, судьба такая.

Из дневника Эдгара Аллана По

Сегодня побывали с Александром в скорбном доме. По возвращении он задумчиво обронил: "Нет ничего хуже, чем сойти сума. Я не слишком дорожу своим разумом, но расставаться бы с ним не хотел". Я долго думал над его словами, а потом принялся листать свой дневник. Мне вдруг захотелось вымарать из него все глупости, которые я написал о стихах Александра. Даже случайные фразы, которые я слышу от Александра, при переводе в рифму станут поэтическими строфами.

Еще одно любопытное событие произошло сегодня. Когда мы вернулись из психиатрической лечебницы и пошли в один из ресторанов, излюбленных Пушкиным, с ним произошло что-то странное. Едва войдя в зал, он заприметил молодого человека семитской наружности — высокий лоб, черные волосы с уже пробивающейся проседью, и резко выскочил наружу. Русские бы сказали: "выскочил, как ошпаренный". На мой удивленный вопрос отвечал с досадой — мол, этот молодой человек очень талантливый писатель, сочинивший блестящие романы о его друзьях: первый — о дипломате, второй — о немного нелепом поэте. Беда лишь, что все лица, чьи биографии он изволит писать, очень плохо заканчивали. Дипломата убили год назад — его растерзала разъяренная толпа, а поэт уже пять лет заживо гниет в крепости. А теперь, по слухам, литератор собирается писать роман о нем самом! Александр сказал, что он не может запретить молодому человеку писать о нем роман, но заканчиваться свою жизнь ему бы тоже не хотелось. Слишком много у него еще дел, например женитьба.

Что же касается библиотеки короля Джона. Мне очень жаль, что она пропала. Но эта жалость происходит не от сердца, а от ума. Я, разумеется, расстроен из-за утраты римских и греческих авторов, но у меня есть резонный вопрос — а были ли эти авторы в библиотеке русского короля? Я не видел каталога книг, да и никто его не видел. Но у меня есть резон согласиться с версией о "сокрытии" библиотеки. Король Джон выбрал очень интересный способ — чтобы спрятать какой-то предмет, нужно оставить его на самом видном месте.

Глава тринадцатая, в которой Эдгар По встречает девушку Впрочем, об этом лучше заранее не говорить, чтобы не огорчаться

Ни ужина, ни завтрака, не говоря уже об обеде, не было уже два дня. Эдгар пытался уговорить желудок потерпеть — мол, без пищи обойтись можно, а без книг нет. Желудок лишь жалобно поскуливал, понимая, что выбора у него нет. Одна беда — книг всегда больше, нежели денег, а господин Шин твердо пообещал, что скоро ему привезут ни разу не издававшуюся поэму Байрона "Дон Леон". Корабль из Лондона уже в порту и после всех таможенных процедур (день-два, ну три от силы, а крайний срок — пять дней!) книги будут доставлены в лавку. Старик, привычно посетовав, что английские авторы раскупаются после их перевода на французский, присовокупил, что Байрона это не касается. Покупают не только писанное самим лордом, но и все ему приписываемое, а с английского переводят с помощью словаря, не задумываясь о строфе и ритмах. Посему за книжку он будет брать не меньше двух рублей. Пушкин, в раздумчивости почесав бакенбард, сообщил, что денег на Байрона ему не жаль, но "Дон Леон" на аглицком без надобности — читал поэму в списках, и на французском. И вообще — он лично в большом сомнении — а действительно ли оного "Леона" написал Байрон? Уж слишком она, это самое… тогось. На нетерпеливый вопрос Эдгара — что такое "тогось"? — лишь похохатывал. Хохот еще сильнее уверил американца, что поэму надобно приобрести в собственность. А для этого придется поясок не просто подтянуть, а ужать намертво.

У Эдгара оставалось два доллара — чуть больше двух рублей. Могло быть и меньше, если бы не щедрость Пушкина, оплачивающего обеды и хождения по кондитерским.

Хуже было без табака. Эдгар чувствовал, как мозг распухает, расширяясь так, что готов взорваться. Пытаясь занять себя, юноша уже не в первый раз раскладывал на столешнице лист, начинал царапать бумагу, но опять… Буква ложилась хорошо, слова — тоже неплохо! Но сами слова не желали соединяться в предложения, а предложения упорно не хотели складываться в рассказ! А ведь идея страсть, как хороша: гениальный юноша решил сделать людей бессмертными, заменив бренное сердце часовым механизмом! Зря, что ли, он лицезрел сумасшедшего механика, пытавшегося создать универсальную машину?

Всего одна-две затяжки — и рассказ станет настоящей жемчужиной! Куда там Гофману! Где взять табак? Эдгар уже не в первый раз вывернул карманы, обшарил все уголки сундука и в который раз заглянул под шкаф и конторку. Может быть, где-нибудь завалялся лишний доллар? Или хотя бы русский медяк?! Ведь была же злосчастная монета, просто она куда-то закатилась! Но пальцы услужливо натыкались на два серебряных кругляша, отложенные для покупки новой поэмы.

"Да пропади он, лорд Байрон!" — не выдержал Эдгар. Схватив шляпу, опрометью ринулся вниз, пробежался до ближайшей табачной лавки и купил фунт самого дешевого зелья.

Вернувшись, юноша раскурил трубку. Первая затяжка ударила в голову, как добрая порция рома. О! Теперь можно ждать дальше! Взбодрив себя, Эдгар дописал рассказ. Гениально! Пусть он немножко "вылежится", а завтра, на свежую голову, можно внести правку. Теперь спать!

На голодный желудок спалось плохо. Юноша несколько раз вставал, набивал трубку, курил и пил воду, благо она здесь бесплатна. Обмануть голод табаком с водой удалось лишь к утру.

Провалялся в постели до полудня. Но голод усилился, а к вечеру стал совсем невыносим. Рассказ, вчера казавшийся гениальным, сегодня уже таким не выглядел — мало от Эдгара Аллана По, много от Гофмана. Часовой механизм, приспособленный вместо сердца, вызывал множество вопросов — как его крепили, чем соединяли шестерни с кровеносными сосудами? И как разгонять кровь по сосудам и артериям? На этот и другие вопросы Эдгар ответить не мог, а морочить голову читателю неудобочитаемыми фразами о "специальных" приспособлениях не хотелось. В "Perpetuum Mobile" По не верил, значит, часы требуется заводить. Представив себе ключ, скважину, юноша фыркнул. Да и где взять такой металл, который не заржавеет и не окислится при взаимодействии с плотью и кровью? Сделать механизм деревянным? Фу, это убьет всю романтику.

Треск разрываемой бумаги ненадолго заглушил бурчание желудка. И что делать? Положим, после обмена долларов на рубли он мог бы безбедно прожить не меньше недели. Но тогда придется обойтись без Байрона! Набиваться к кому-то в гости, искать приглашения? С удовольствием бы сходил и без приглашения, но не к кому. Всех знакомцев у него в столице империи — раз-два, да обчелся. Искать американского консула в Санкт-Петербурге (впрочем, чего искать, адрес известен), чтобы попросить сотню долларов (хорошо, если даст десять!), можно, но неприлично. Предстоит долгое объяснение, длительная нотация (как же без этого!), а нотаций ему хватало по ту сторону океана. Не исключено, что консул предложит честно заработать деньги на обратную дорогу. Стало быть, к нему потом, когда станет совсем плохо. Жаль, что Александр третьего дня уехал на какие-то загадочные posidelci с gevcami. Предлагал и ему, но при этом русский поэт так заливисто скалил зубы, что Эдгар застеснялся. Вот если бы он предложил perecinutsi v cartishci, то можно бы и поехать, попытаться поправить дела, но Пушкин в карты играть ни разу не предлагал. Надо было ехать к gevcam. Может, там бы и накормили. "Тьфу, ты, — мысленно выругался юноша, — сплошные "может". Наверное, Александр уже вернулся, но злоупотреблять гостеприимством русского поэта было неудобно. Идти к Нику смысла не было. Длинноносый охотно обедал вместе с Эдгаром и Александром, но, когда дело доходило до оплаты счетов, преувеличенно медлительно доставал из карманов медь и начинал так тщательно их считать, что кто-то (обычно это был Пушкин!) не выдерживал и платил.

Надобно хоть как-то дождаться завтра. А завтра привезут Байрона! А там, глядишь, Пушкин подъедет.

Чтобы скоротать вечер и убить голод, Эдгар решил погулять. Но едва вышел за порог, понял, что вечерняя прогулка вряд ли состоится. Из чистого упрямства (ну, раз уж вышел!) дошел до набережной и решил, что на сегодня достаточно.

Поздним осенним вечером в Петербурге тоскливо. С Невы дует ветер, холодно и противно. Самое лучшее — сидеть в кресле, потягивая перед камином теплый грог или горячий чай. Но в номере ни камина, ни даже простой печурки. От огромной печки, которую топят раз в день, до дешевой каморки тепло почти не доходит. Мысленно вздохнув, озябшими пальцами потрогал оставшимися в кармане монеты. Еще раз вздохнул, не услышав веселого звона, а лишь легонький шелест. Доллар, квортер[20] и что-то из серебряной мелочи. Вздохнув в третий раз — прощай, поэма Байрона, юноша свернул в переулок, направляясь на свет одинокой масляной лампы, висевшей над входом. Удивительно, что ее хватало, чтобы осветить деревянные мостки, ведущие прямо к двери.

Эдгар неплохо запомнил уроки Александра, уделявшего время не только достопримечательностям столицы, но и гастрономии. Русский поэт искренне считал, что лучший способ знакомства с его отечеством — это знакомство с кулинарными изысками. Александр водил американца по кофейням, дегустируя свежезаваренный кофе и сдобные булочки. Однако, как заметил По, его новый друг предпочитает кофе или чаю ягодный напиток, именуемый mors и яблоки, запеченные в тесте. Эдгару напиток показался чересчур сладким. Еще Пушкин обожал блюда, именуемые "простыми" — пироги с капустой и овощной суп с мясом. (Было у него какое-то название, короткое, но Эдгар его так и не сумел выговорить — щти? щйти?). Александр объяснял, что если хочешь поесть, то следует идти не в дорогую ресторацию на Невском проспекте, где стол сервирует французский garçon de restaurant (много их после войны с Наполеоном осталось и не все подались работать учителями) французскими же кушаньями, привезенными едва ли не из Анжу, а в трактир, где кормят извозчиков. В ресторации все будет изысканно и красиво, но еды на тарелку положат чуть-чуть, а обдерут как сосенку. Или как липку? Словом, сдерут с тебя шкурку, как с дерева.

Заведению не было ни дорогой ресторацией, ни дешевым kabakom. Скорее, бар средней руки где-нибудь в пригороде Бостона. Ну, разве что стойка пониже, пол засыпан соломой, а не опилками. Вспомнив советы русского друга, принюхался. — нет, здесь не пахло ни луком, ни чесноком, ни иными специями, которыми повара забивали "ароматы" несвежего мяса и тухлой рыбы. Вполне себе приличные запахи — жареного мяса, табака и пива.

Оставив мысль пройти прямо к стойке, пропустить стаканчик-другой (надо же вначале поесть!) Эдгар заколебался, выбирая, куда бы ему пройти. Сомнения разрешил официант — шустрый малый в рубахе навыпуск, опоясанный красным кушаком. Видимо, признав в госте иностранца, официант, или, как это по-русски — polovoi? — произнес дежурное: "Бонжур месье" и, цепко ухватив нового посетителя под руку, провел к пустовавшему столику. Эдгар, обрадованный, что сумеет договориться с официантом о заказе, сопоставимом с его скромными возможностями, выпалил длинную фразу, на что получил снисходительный кивок и очередное: "Бонжур месье!" Видимо, на этом познания гарсона во французском языке исчерпывались. Вздохнув (не в четвертый ли раз?), американец достал из кармана четвертак, положил его на стол и попытался показать жестами, что ему надо. Официант, не моргнув глазом (будто каждый день видел американские монеты), смахнул квортер куда-то под кушак, кивнул, быстро улетучился, а спустя пару минут уже расставлял на столе графинчик с водкой, тарелку с огромным куском мяса, тарелочку с непременными солеными огурцами и ломоть черного хлеба. В России, как уже определил Эдгар, хлеб подавался к любому блюду, хотя он был вкусен сам по себе. Малый даже вознамерился дать на сдачу медную русскую монету, которую Эдгар с легкой долей томления в душе (на эту монетку можно купить полфунта черного хлеба!) отверг.

Общаясь с русскими, Эдгар По знал, что здесь вначале следует выпить, а уж потом есть, но пить на голодный желудок обжигающую русскую водку он не рискнул и потому вначале ополовинил мясо, закусил хлебом.

Еда закончилась, можно было приступить к водке. И тут на Эдгара вдруг нахлынуло…

— May I sit at your table?[21]

Эдгар не сразу понял, что к нему кто-то обращается. И, лишь только выскользнув из пелены, сообразил наконец, что кому-то от него что-то нужно.

— May I sit at your table? — повторил просьбу нежный женский голос.

Вот теперь Эдгар осознал, что сказано было по-английски, но не англичанкой и не американкой — уж слишком правильно была высказана просьба. Похлопав глазами, отгоняя нежданно нахлынувшие строки (записать бы их, да где тут возьмешь чернила и бумагу?), узрел, что за столик просилась красивая молодая особа.

Эдгар По был наивным юношей, но не настолько, чтобы не разбираться в простой вещи — приличные женщины не ходят вечером по барам для извозчиков. Если к тебе подсаживается прекрасная незнакомка, очень даже возможно, что это именно та женщина, которую ты искал всю жизнь. Но, скорее всего, она села за твой стол, чтобы клиент потратил больше денег, чем собирался. А уж что именно ты закажешь: выпивку ли, ее самую — не столько важно. Но отказать женщине в месте за столиком джентльмен не мог, тем более когда вопрос задан на родном языке, пусть и с акцентом.

Среди приятелей бытовало мнение об успехах Эдгара Аллана По у женщин, хотя сам он не распространялся о своих похождениях. А зачем тратить слова, если было достаточно небрежно приподнять бровь, многозначительно похмыкать или снисходительно покивать, когда тема беседы плавно переходит от насущных проблем к прекрасной половине человечества? (В университете это случалось после третьего-четвертого бокала вина, а в казарме — после второй порции виски.)

Эдгар По не считал себя девственником, хотя полагал — совершенно справедливо, что первое (и единственное!) эротическое приключение можно считать таковым с огромной натяжкой. Оно оставило после себя мерзостное послевкусие — потное, давно немытое тело, гнилостный запах изо рта и, самое худшее — снисходительные утешения старой шлюхи, которой неоднократно приходилось иметь дело с неумелыми юнцами: не получилось — ничего страшного, придешь в следующий раз. И теперь, когда желания молодого и здорового тела начинали одерживать верх над рассудком, достаточно было вспомнить вонючую комнатушку дешевой гостиницы Ричмонда, чтобы разум возобладал над плотью.

Но женщина, севшая за столик, всколыхнула не плоть, задела не разум, она затронула сердце. Юная девушка, совсем девочка, с бледно-розоватой кожей, маленьким носиком и огромными черными глазами, смотревшими на него так, как не смотрела на него ни одна женщина в мире. Эдгар не мог понять — кого же напоминает юная леди? Не то покойную миссис Джейн не то, виденную лишь на портрете мать. А может, и ту и другую, кто знает? Так могла смотреть только лучшая женщина в мире! И сразу же улетучились все подозрения. Мало ли какие обстоятельства привели юную деву в трактир. К тому же час был не слишком поздний, да и совсем непоздний, а трактир — это место, куда приходят поесть, а не просто выпить. Да и что он знает о русских девушках? Возможно, мисс сопровождает своего отца или брата. Или же, она путешествует без прислуги и зашла перекусить. Даже такие прекрасные особы нуждаются в хлебе насущном.

— Прошу прощения, — улыбнулась девушка, с легкостью перейдя на французский. — По правилам этикета женщине не положено первой начинать разговор с мужчиной. Но я решила, что к поэтам это не относится.

— А как вы узнали, что я поэт? — оторопел Эдгар.

— Вы уже полчаса сидите здесь, цедите водку и произносите стихи, — приподняла девушка верхнюю губку, став еще прекраснее.

— Водку? — обомлел Эдгар, посмотрев на опустевший графинчик. Как это он успел? Но вслух спросил: — А почему вы решили, что это стихи? Может, я просто что-нибудь бормотал?

— Вы не просто бормотали, а еще и прищелкивали пальцами — словно отбивали такт. Я посмотрела на вас и решила, что либо вы музыкант, сочиняющий музыку, либо поэт. Чужие стихи — пусть это стихи самого Пушкина или Байрона, не читают с таким видом. Я даже сумела разобрать несколько строф.

— И как вам мои стихи? — мрачно поинтересовался Эдгар, которого задело упоминание о Пушкине.

— Я плохо знаю английский, — повинилась девушка, — но того, что услышала, было достаточно, чтобы понять — вы замечательный поэт!

Разумеется, Эдгар Аллан По и так знал, что он самый гениальный, но услышать это от постороннего человека — тем более от красивой девушки, было вдвойне приятно. Чтобы продолжить разговор и вывести девушку из неловкого положения, нашелся:

— Вы говорите, девушкам неприлично заговаривать с незнакомым мужчиной. Меня зовут Эдгар По. Могу я узнать ваше имя?

— Anna-Belle, — услышал он.

Боже ты мой! Такое имя носила жена Байрона! Впрочем, пошел он к чёрту, этот Байрон, вместе со своими любовницами и женами. Это жена лорда носила (точнее, до сих пор носит) имя прекрасной девушки. Прошептал, повторяя: — Анна-Белла… — По американской привычке соединять два имени в одно, прошептал еще раз, словно пробуя замечательные звуки на вкус: — Аннабель… Видите, теперь мы знакомы.

— Пусть будет Аннабель, — усмехнулась девушка. — Так меня еще никто не называл, но мне нравится. И сочетание очень забавное.

— А что вы делаете здесь, мисс Аннабель? — спросил По, озираясь по сторонам. Наверное, к столику сейчас подойдет брат Аннабель, или ее дуэнья. Хотя, существуют ли у русских девушек дуэньи? Или дуэньи — это не у русских? Ну, пусть будет компаньонка. Но вместо приличного молодого человека (а каким же должен быть брат у такой красавицы?) или пожилой матроны в черной одежде к столику неспешно подходили двое бородачей. Судя по долгополым пальто со стоячими воротниками (по-русски — poddevca) — русские бизнесмены средней руки. Не произнося ни слова, один из бородачей ухватил девушку за волосы и потянул на себя так, что бедняжка едва не упала со стула. И упала бы, не подхвати ее второй бородач.

Оба бизнесмена подхватили девушку под руки, не обращая ни малейшего внимания на ее собеседника — так, словно того и Не было. Возмущенный подобным неуважением Эдгар вскочил со стула и, перемешивая английские слова с русскими, попытался остановить наглецов.

Первый из бородачей, словно бы в недоумении, посмотрел на щуплого иностранца (немец, да кой хрен разница?) и без долгих разговоров дал ему в ухо. Вернее, бородач решил, что дал. Но Эдгар Аллан По был не из тех хлюпиков, которых можно победить так просто. Буйные пирушки студентов нередко заканчивались потасовками с молодыми приказчиками и конторщиками Шарлотсвилля, где надобно было постоять за себя! А служба в артиллерийском полку, где батальонные командиры требовали от новичков таскать туда-сюда тяжеленные старые пушки! А сержант Грэйвз из форта Моултри, учивший подчиненных не только воинским уставам и субординации, но и настоящему воинскому искусству — искусству грязной драки, когда в схватке не до благородных приемов дуэлянтов!

Увернувшись от неуклюжего удара, Эдгар пнул бородача между ног, а когда тот согнулся, ударил кулаком в лицо — и верзила упал, роняя ни в чем не повинный столик. Второй бизнесмен при виде поверженного брата на некоторое время впал в некое изумление. Выпустив волосы девушки, он ринулся на наглого немца.

Эдгар встретил нападающего прямым ударом в челюсть, на некоторое время остановив нападавшего. Добавил второй раз, третий. Осознавая, что бородач его рано или поздно сметет благодаря весу (раза в два тяжелее поэта!), усилил натиск, осыпая верзилу ударами, но чувствуя при этом, как выдыхается! Но и бородач начал оседать. Эдгар По уже торжествовал победу, но он позабыл о втором поверженном враге, которого бы следовало добить. Увы, было уже поздно. Что-то тяжелое ударило юношу по затылку, так что мир перед глазами взорвался тысячами звездочек и померк.

Монолог квартального поручика Андрияна Николаева, сына Ефимова

Если кто-нибудь скажет, что петербургская полиция недаром ест хлеб, то будет прав! А если кто скажет, что горек сей хлеб — прав вдвойне!

К чему, скажете вы, подобные филозофствования, присущие юнцу, а не зрелому мужу, носящему чин десятого класса? Не за то мы выполняем свой долг, денно и нощно храня досуг градских обывателей, исполняя регламент и Устав благочиния, вмененный еще матушкой Екатериной Великой, чтобы рассуждать о тонких материях.

Согласен, совсем даже и не к чему. Но ведь так хочется, господа, побыть немного не в чинах и рангах, а в самой такой простой роли — в роли романтика! Вы же мне вопрос задали о поэте-романтике?

Я, господа читатели, врать не стану — не из голубых я кровей, всё сам, всё своим горбом выслужил. Мы, Ефимовы, не князья и не бояре, и не из столбовых дворян родословную ведем, а из простых вологодских стрельцов, тех самых, что колодников в Сибирь водили. А Сибирь-матушка с Вологодчины начинается, мимо нее не пройти. Небось слыхали: "Вологодский конвой шутить не любит"? Вот именно, через "о", а никак иначе. Я-то от вологодского говора отучился, но слова те крепко запомнил. Так какие тут шутки, коли со времен Алексея Михайловича конвоиры за каждого арестанта собственной головой отвечали. Недосчитались арестанта — метайте жребий мужики, кому в каторжники идти, в кандалы или цепи заковываться, а кому дальше службу нести.

Прадед мой и дед в конвоирах ходили, чинов и званий не имели, а батюшка, царствие ему небесное, в войсках Внутренней стражи служил, офицерский чин выслужил и потомственное дворянство. И я, сын дворянский, а не невесть кто, а чин Двенадцатого класса Табели о рангах, который пехотному поручику соответствует. На два градуса батюшку своего обошел, вот бы он порадовался. А детушки мои, Бог даст, в обер-офицерские чины войдут, собственным гербом обзаведутся.

Теперь ведь в тюрьме сидеть — красота! Кормят два раза в день, на деньги, что от казны плотят. Не особо сытно, не зажируешь, но коли работать не любишь, так и то хорошо. А раньше, всего-то двадцать годов прошло, как оно было: посадят тебя в тюрьму, никто пропитанием не озаботится. Хорошо, коли родственники есть, принесут покушать. А нет, выведет сторож арестанта убогого на главную площадь, сиди и проси, за ради Христа. Подадут — слава богу, а нет, пойдешь спать голодным. А еще от сторожа тычков схлопочешь, потому что тому тоже хочется кушать.

Так вы, говорите, что о пребывании этого, как там его — Эдгара Аллана По? — в России остался лишь полицейский протокол? Позвольте спросить, а вы этот документ собственными глазами видели? Нет, не видели? То-то же. И никто его не мог видеть, потому что никаких протоколов в ту пору не существовало. Ну, сами подумайте, если Управа благочиния будет переводить бумагу на каждого пьяницу, что к нам — ха-ха — на ночлег попадет, так мы разорились бы. Отродясь никаких отдельных бумаг на забулдыг не писали. Ежели, скажем, притаскивают к нам таких, кто до дома на собственных ногах дойти не может, в камеру их складывают, то поутру просто-напросто спрашивают — кто таков, какого роду-племени. В книгу учетную, само-собой, всех заносили, нам по количеству голов, в камере побывавших, отчет потом в Управу благочиния давать. А уж потом поступали сообразно обстоятельствам: ежели питух этот нашенский, из мещан или купчишек мелких, проживающий в Санкт-Петербурге, выписывали ему штраф в полтину, в зубы давали для порядка да домой отпускали. А ежели ненашенский, не столичный, из крестьян каких на заработках, тут другое дело — а где, сукин ты кот, паспорт твой? Коли паспорт на месте, нарушений нет — так, опять-таки, раз-два по морде, чтобы власть уважал, да домой, по холодку. И по казенной почте бумагу о штрафе — та же полтина. Обязан будешь заплатить в уездной канцелярии. Но если у мужика оная полтина в кармане, то можно штраф и тут заплатить. Чего нам лишние бумаги писать? Ну а коли паспорта нет, тут уже надобно проверять, что за человек попал. Одно дело — крестьянин беглый, таких мы к барину по этапу отправляли (понятное дело, барин потом шкуру спустит — ему за все расходы платить), другое — если варнак какой. Подозрительных в Управу благочиния препровождали, а уж там пусть начальство разбирается. Можно бы еще выпороть, но кто этим делом заниматься станет? Нет у меня экзекутора, не самому же пороть? Да и чревато это. Вон у соседа моего, на Лиговке, выпороли одного обалдуя в кучерском армяке, а он дворянином оказался, в чинах высоких. Налицо — то есть на спине, следы остались. А коли раз-два по морде, никто слова не скажет. Мог ведь и оступиться, упасть там, кто докажет?

Теперь же, по заданному вопросу об американском господине. Эх, не следовало бы ничего говорить, да мне уж теперь все равно. Скажу. Ежели что-то не вспомню — не обессудьте, времени-то уже сколько прошло! В осень двадцать девятого года, не раньше и не позже, в октябре месяце, число не упомню, в околоток вверенного мне квартала поступил иноземный подданный — грязный и пьяный, голова в крови. На вид лет двадцать — двадцать пять. По-русски не говорил, да и на других языках тоже, потому как без сознания пребывал. То, что он иноземный подданный, я лишь наутро узнал, когда оный юноша в чувство пришел. Никаких бумаг при нем не было. По закону, то есть по Уложению о паспортах, следовало иностранца в Управу благочиния доставить, потому как не положено иностранным подданным в Российской империи беспаспортным пребывать. Но тут ведь вот какая история… Нежелательно мне было иноземца в Управу вести, равно как и в книгу вписывать. Подобрали-то немца американского возле Фимкиного кабака. Может, избили его да из кабака выкинули, кто знает? Наш бы мужик был, а то и дворянин — так и хрен с ним. Не пей где ни попадя. А коли иностранца пьяным да драным найдут, шуму будет! Я на следующий день с Фимкой — Евфимием Степановым, сыном Соболевым, конечно же, разговор составил и мозги вправил — он неделю с перекошенной мордой ходил. Хорошо, что американец жив остался, а если б помер? Нашли бы покойника, а отвечать кому? Отвечать, понятное дело, мне. Вот я Фимке мозги и вправлял: на хрена мне в квартале труп, если Нева рядом, а? Фимка врать не стал, доложил, что по башке иноземец в его кабаке получил — девку гулящую с заезжими купцами не поделил. Дрался американец круто! Фимка на драки кабацкие насмотрелся. Двух здоровяков отметелил, хотя сам хилый — плюнь, повалится. Если бы по башке бутылкой не дали, худо бы купчишкам было. Озлились купчишки на парня, но ногами не били. Почти не били. Ну, так, немножечко. А из кабака его вынесли честь по чести, у крыльца положили, чтобы на холодке оклемался да домой шел.

Ежели делу ход давать, так пришлось бы Фимку со всем усердием трясти, свидетелей искать и кабак закрывать дня на три, а зачем оно мне? Я как-никак потомственный дворянин, а это расходы сплошные. И с Евфимием уже много лет дружбу веду — крышу вон на доме затеял делать, а кровельное железо подорожало. Да еще и младшенькая подрастает — кто на приданное девке собирать будет, если не батька? А так, втихую, да никаких забот. Так и мне хорошо, и начальству спокойнее. Виноват, отвлекся. Итак, господа, что мы имеем? Имело место быть кабацкая драка, причины которой мне точно неизвестны, но драке такой, как известно, неправы бывают обе стороны. Во время оной драки господину По были причинены телесные повреждения, вызвавшие кратковременное помутнение мозгов, повлекшее за собой беспамятство. Не исключено, что сломаны одно или два ребра, но врача рядом не было, точно сказать не могу. А далее вытащили господина Эдгара По — правильно имя назвал? — неизвестные личности, на землю бросили, где оного потерпевшего и обнаружил ночной сторож.

Если живой, то не оставлять же парня на улице? Позвал сторож кого-то из ночных извозчиков, на телегу взвалили да привезли в участок, в чувство привели, кровь отмыли. Оклемался болезный. Я даже распорядился, чтобы его на свежей соломке положили. А дальше… Что дальше? Выспался он, водичкой отпился (кадка у меня прямо в камере стоит, ковшик есть, воду меняем почти каждый день), морду отмыл да и пошел себе с Богом. Да, сторож ночной ему еще и чарочку налил, чтобы повеселее было. На кабатчика жалоб не заявлял, да и к чему мне лишние жалобы? Вот я и не стал американца этого ни в учетную книгу вносить, ни к начальству отправлять. Если честно, я бы вообще об этой истории забыл, так ведь теребят — был ли в твоей камере пьяный Эдгар Аллан По? Да кто его знает, может быть он это, был, а может, не он. Упомнишь ли всех за столько лет службы? У нас и своих пьянчуг хватает, на что нам американские сдались?

У меня другое происшествие было, на следующий день, поважнее пьяного дебоша. В меблированных комнатах, неподалеку от Фимкиного кабака, нашли трупы братьев Овчинников. Раны у обоих колотые и резаные, кровишшы — будто порося резали. Братья — Харитон и Спиридон, из Новгородской губернии будут, купцы второй гильдии, в столицу скот поставляют. Паспорта в порядке — завсегда у меня отмечаться приходят да лепту скромную вносят на богоугодные дела. И дело у них на широкую ногу поставлено, коли комнаты снимают, а не в трактире обитают. Говорили мне, что на первую гильдию хотят капитал заявлять. А вот поди ж ты. Дворник говорил, что девку братья с собой тащили. Ночью крики были, шум и гам — дело привычно, если купцы при деньгах. К утру все стихло, девка ушла. Девку бы допросить стоило, да толку-то? Ищи ее теперь. Да и к чему? Сама она не смогла бы двух здоровенных мужиков завалить. Пьяных, это да, но тогда бы и мебель в порядке стояла и посуда. А главное, денег при братьях нашли целую тышшу! Ладно, честно скажу — поперву денег больше было, пять тыщ. Но к чему мертвым деньги, а мне еще младшенькую поднимать, старших на ноги ставить. Если бы девка зарезала, так и деньги бы с собой унесла. Были у меня кое-какие мысли, но я их при себе оставил. К чему огород городить? У каждого братца в руке по ножу было, крепенько держали, еле вытащили потом. Очень даже возможно, что братья пять тыш (тьфу ты, тышшу всего!) не поделили да сами они друг друга и порешили. Ну, из-за таких денег и братья кровные на смерть пойдут.

Из дневника Эдгара Аллана По

Сегодня я весь день пролежал в номере гостиницы. Надеюсь, хозяин меня не видел, иначе он откажет мне в месте, а искать ночлег в своем нынешнем состоянии я просто не смогу. Ужасно болит голова, ребра. Но телесная боль — это вздор. Телесную боль можно и нужно перетерпеть. Тело — всего-навсего вместилище души, а душе бывает гораздо больнее, нежели телу. По законам жанра, мне положено стенать, заламывать руки. Но стенания я записываю в свой личный дневник, а заламывать руки, биться головой о стену… Голова и без того болит, болит и плечо.

Кто она? Откуда взялась и куда пропала? Аннабель… Мне сложно описать ее лицо, ее волосы, ее руки. Я не запомнил даже цвет глаз — скажу лишь, что они были прекрасны. Своей красотой, красой девушка подобна была серафиму, бесхитростна и невинна. Настоящая красота такова, что ее невозможно описать. Ею нужно лишь восхищаться.

Мне кажется, я полюбил ее. За весь вечер мы не сказали ни слова о любви, но мне кажется, что и она полюбила меня. Где ее искать? Кто мне сможет помочь? Почему мне было суждено встретить самую лучшую женщину в мире в таких нелепых, если не сказать — жестоких, обстоятельствах?

Впрочем, все это слова. Мне же следует составить четкий план действий. Во-первых, нужно раздобыть хотя бы немного денег, иначе я останусь без угла. Провести ночь на улице — то же самое, что броситься в Неву. Деньги же мне помогут и в поиске Аннабель. Как искать, где искать, я не знаю, но пусть это и станет вторым пунктом моего плана.

Глава четырнадцатая, в которой мы предоставляем слово мистеру Генри Миддлтону, посланнику Северо-Американских Соединенных Штатов в Санкт-Петербурге

Прежде всего, джентльмены, мне бы хотелось заметить, что народ и правительство Северо-Американских Соединенных Штатов чрезвычайно ценят дружбу с Российской империей. Россия — великая держава, чьи владения простираются на трех континентах! Мы очень признательны правительству империи и покойной императрице Екатерине за ту роль, которую сыграла Россия в борьбе за независимость Соединенных Штатов. Безусловно, отказ императрицы прислать на помощь английскому колониальному правительству русский корпус помог сберечь жизни американских патриотов и тысячи долларов, а политика "вооруженного нейтралитета", установленная русским правительством, положила начало международным правилам, обеспечивающих безопасность морской торговли нейтральных держав во время войны.

Надеюсь, что дружба и сотрудничество между двумя великими державами и впредь будут только крепнуть.

Прошу извинить за столь длинную прелюдию. Что делать, привычка человека, многие годы говорившего выверенными — если не сказать отштампованными, фразами, дает о себе знать даже после ухода в отставку. Итак, джентльмены, почему вас интересует мистер Эдгар Аллан По? Откровенно говоря, я несколько обескуражен вопросом. Вернее, масштабом вопроса. В свою бытность посланником я занимался множеством дел, через мой кабинет прошли сотни людей. Почему я должен помнить о нахождении в России каждого гражданина Соединенных Штатов? Вы говорите, что это не "каждый", а сам Эдгар Аллан По, великий поэт и писатель, основоположник американской литературы? Я вам на это отвечу — ну и что? Даже если оно так и есть, какое это имеет отношение к внешней политике моей страны? Мистер По, хотя он великий писатель, но прежде всего он свободный гражданин свободной страны. Он волен отправляться туда, куда ему заблагорассудится. В свою очередь я как представитель Государственного департамента и посланник Северо-Американских Штатов должен оказывать своим согражданам, попавшим в затруднительное положение, любую помощь — моральную ли, юридическую ли, материальную ли. Эдгар Аллан По имел полное право рассчитывать на помощь американской дипломатии. А то, что мистер По не позаботился о соответствующем документе, когда выезжал за пределы нашей страны, это несколько усложняет дело, но принципиально ничего не меняет. Разве не бывает так, что гражданин, будучи в другой стране, просто потерял свой паспорт? Или его у него украли? Или паспорт лежал в чемодане, а чемодан оказался в затопленной каюте? И что, из-за отсутствия нужных бумаг мы должны отказывать ему в помощи? Нет, господа, и еще раз нет. Если человек является гражданином Северо-Американских Соединенных Штатов, то он будет им оставаться раз и навсегда, независимо от наличия бумаг, скрепленных печатью.

Вы считаете мистера По великим писателем? Хм… Мне кажется, что мои коллеги по Дипломатическому корпусу — мистер Вашингтон Ирвинг, посланник нашей страны при дворе испанского короля, и мистер Джеймс Фенимор Купер, занимавший пост американского консула в Лионе, как писатели стоят гораздо выше, нежели этот юноша. Впрочем, это мое частное мнение. К тому же, литература, слишком сложная материя. Это не хлопок, который можно сортировать по качеству, фактуре или цвету.

Я уже отошел от дел и могу потратить свое и ваше время на воспоминания. Сразу же скажу — досужая молва о том, что мистер По после прибытия в Санкт-Петербург попал в тюрьму, откуда я его вызволял, — это полная чушь. Странно только, что эту чушь сообщил публике сам мистер По.

Да, юноша попал в полицейский участок, пробыл там одну ночь и был выпущен. Полицейский участок и тюрьма — это совершенно разные вещи. В тюрьму попадают за совершение преступления, после вынесения приговора суда. Если бы Эдгар По попал в тюрьму, то я, безусловно, приложил бы все силы и средства, чтобы защитить гражданина нашей страны и вызволить его из русской тюрьмы. У меня есть неплохие связи в Министерстве иностранных дел, я лично знаком с министром. В самом крайнем случае я мог бы добиться аудиенции у русского императора, имеющего право помиловать осужденного. Но Эдгар По провел всего одну ночь в полицейском участке. В полицейский же участок в России (впрочем, как и в любой цивилизованной стране) можно угодить за любое действие — не только противоправное. Опять-таки, у меня не было формального повода заявить протест русскому правительству, потому что его помещение было вполне законным. Более того — пребывание в полиции спасло жизнь юноши. Что с ним случилось бы, если бы он провел ночь на улице?

Замечу также, что за время нашего знакомства — а оно продолжалось не менее месяца, я ни разу не видел Эдгара Аллана По не то что пьяным, но даже, как говорят русские, navesele. Если мне не изменяет память, мистер Эдгар Аллан По появился в моей резиденции осенью 1829 года. Если посмотреть записи, могу сказать более точно. Мы: я, моя супруга, моя дочь и секретарь миссии Томсон — ужинали, когда дворецкий доложил, что ко мне явился посетитель. Время для делового визита было уже позднее, но дворецкий сообщил, что визитер — гражданин Соединенных Штатов, попавший в затруднение. Вначале я решил, что это какой-то моряк, потерявший документы — время от времени ко мне заявляются отставшие от кораблей "морские волки", имеющие проблемы с законом и просят о вспоможении. Как правило, я даю им десяток-другой долларов, что позволяет им продержаться до устройства на корабль, следующий из России в Европу — в Ливерпуле, Копенгагене или Гамбурге гораздо проще наняться на американское судно, нежели в Петербурге. Томсон уже отправился в мой кабинет, чтобы принести шкатулку с деньгами (специально держу мелкие монеты для подобных случаев), но дворецкий назвал имя посетителя — Эдгар Аллан По. Дик сообщил также, что это совсем еще молодой человек, по внешнему виду — джентльмен, хотя его внешность и одежда оставляют желать лучшего. Фамилия По мне известна. Некогда я был знаком с отставным майором Дейвидом По из Балтимора, бывшим во время войны помощником квартирмейстера Северной Армии, которой командовал Великий друг Соединенных Штатов маркиз де Лафайет. Майор По потратил свое состояние на пошив мундиров для армии. Я не сказал бы, что фамилия По очень редкая, но можно было предположить, что посетитель является родственником майора. Возможно сыном, но скорее всего, применительно к возрасту, его внуком. Отказать юноше в приеме означало бы проявить неуважение к его предку — герою войны. Посему я велел горничной поставить на стол еще один прибор, а дворецкому пригласить нашего визитера на ужин, оставив на потом все деловые разговоры.

В столовую вошел молодой человек — скорее юноша. Среднего роста, худощавого телосложения. Однако, несмотря на кажущуюся хрупкость, даже субтильность, в нем чувствовалась физическая сила. Он был достаточно привлекателен — темно-каштановые волосы, небольшие усы. А вот оливковым цветом лица он скорее напоминал испанца. Я даже усомнился — а из тех ли он По, о которых я думал? Лицо его было слегка поцарапано, на правой скуле имелся изрядный кровоподтек. Вполне возможно, что на его теле имелись еще какие-нибудь повреждения. В нашей миссии нет собственного доктора, а посылать за городским врачом я не счел нужным. Гардероб юноши оставлял желать лучшего — сюртук помят, панталоны лоснились, воротничок уже давно просился к прачке, а то и в мусорную корзинку. Тем не менее он не производил впечатления неряхи. Скорее, попавшего в трудные обстоятельства человека. Мне даже показалось, что мистер По стал жертвой уличных грабителей. В такую ситуацию может попасть любой из нас.

Во время ужина я составил о мистере По самое благоприятное мнение. Было заметно, что юноша чрезвычайно голоден, но он вел себя достойно — ел, как подобает джентльмену — пользовался ножом и вилкой, не чавкал и не лез ковыряться в зубах пальцем. Немного удивило, что мистер По не оказал должного внимания ни вину, ни превосходному шотландскому скотчу. Напротив — смотрел на них с ужасом.

За ужином не принято говорить о насущных делах, поэтому мы разговаривали о посторонних предметах. Я редко бываю в Соединенных Штатах и любой соотечественник для меня — кладезь информации. Но, как оказалось, мой юный визитер был осведомлен о событиях, происходивших на родине, гораздо меньше, чем я. Его не интересовали ни политические процессы, ни падение цен на хлопок, ни строительство новых дорог. Зато он доставил огромное удовольствие моей супруге и дочери, беседуя с ними об английской литературе. Мистер По превосходно знал романы сэра Вальтера Скотта, до которых моя жена большая охотница, мог цитировать по памяти едва ли не всех "озерных" поэтов и оказался страстным поклонником лорда Байрона. Впрочем, в те времена поклонников Байрона было много и в Старом, и в Новом Свете.

После ужина мы с мистером По удалились в кабинет, где говорили о делах. Его делах. Кстати, когда я поинтересовался его происхождением, то с удовлетворением осознал, что интуиция и память меня не подвели, — юноша доводился внуком Дейвиду По. Эдгар Аллан назвал деда отставным генералом, я не стал его поправлять. Любому лестно, чтобы его считали более значимой персоной, нежели он есть на самом деле. Пусть это будет по праву памяти и рода, а не по личным заслугам. Впрочем, сам юноша мог и не знать настоящего звания своего деда — отец Эдгара порвал со своей семьей ради женитьбы на его матери — актрисе. Увы, отец и мать молодого человека погибли во время пожара, ему самому удалось спастись лишь чудом. В дальнейшем заботы о его воспитании взял на себя мистер Аллан. Мне показалось, что отношения Эдгара с его опекуном не сложились, а иначе, как бы он оказался в чужой стране без средств к существованию?

Мой гость поведал и историю своего появления в Санкт-Петербурге.

Если бы я услышал подобный рассказ раньше, до приезда в Россию, то был бы несказанно изумлен. Но десятилетнее пребывание среди русских научило ничему не удивляться — ни бессмысленному мятежу 14 декабря, когда горстка молодых офицеров пыталась установить в стране Конституцию по образцу Северо-Американских Соединенных Штатов, ни прочим экзотическим выходкам. Например, когда русский чиновник, занимающий важный пост в правительстве, бросает дом, карьеру и отправляется на войну, где его обязательно убивают. Или дочери высокопоставленных особ оставляют столичную роскошь ради сибирских метелей. В России может произойти все, что угодно, и я настолько привык к этому, что не удивился и сумасбродству юного соотечественника. Тем более он поэт, а все настоящие поэты не принадлежат к нашему миру. Я был хорошо знаком с поэтом — служащим Русско-американской компании. Ему прочили большое будущее как талантливому и смелому администратору. Вполне возможно, что он мог бы проявить свой талант на дипломатическом поприще. Но этот подающий надежды молодой человек, поэт, имевший красавицу-жену и маленькую дочь, оказался в числе мятежников, вышедших на площадь! При этом, он прекрасно осознавал, что их дело проиграно. Позднее я с прискорбием узнал, что он являлся одним из лидеров мятежников и был казнен.

Эдгар По стремился в Россию, чтобы попасть в Грецию. Что ж, я тоже сыграл определенную роль в освобождении греков. В свое время я выразил императору мнение правительства моей страны о том, что мы всецело поддерживаем Россию и готовы оказывать ей любую посильную помощь в борьбе против Османской империи. Разумеется, мое мнение не было решающим, а наши вооруженные силы не могли бы оказать никакой помощи, но тем не менее я очень рад, что желание мистера По совпало с официальной позицией нашей страны. Впрочем, джентльмены, причины появления мистера Эдгара Аллана По в России меня не касаются, тем более они не должны касаться вас. Причина его приезда несколько необычна, но за ней не стояло чего-то незаконного или аморального. Эдгар Аллан По не нарушал ни законов Соединенных Штатов, ни Божественного закона.

Какую сумму я потратил на мистера Эдгара По? Не хочу показаться грубым, но это касается только меня и никого больше. Дело в том, джентльмены, что средства, которыми я распоряжаюсь, неподотчетны ни Государственному департаменту, ни Конгрессу. Соединенные Штаты — молодое государство и практика финансирования представительств за границей еще не до конца отработана. Кроме того, у правительства слишком много трат внутри государства. Посему вот уже десять лет — то есть с момента своего назначения посланником, я содержу представительство нашей страны в Санкт-Петербурге на собственные средства. Поверьте, на это уходят немалые суммы. И коль скоро эти деньги, которые я даю своим соотечественникам, мои собственные, то я никому не обязан за них отчитываться. Ни правительству, ни частным лицам, ни литературоведам… Могу лишь сказать, что та сумма, которую я выдал мистеру По, позволила бы юному поэту полностью обновить свой гардероб, снять приличную квартиру с пансионом на время ожидания паспорта. Билет на корабль не стоил мне ни цента, так как у меня есть право бронировать каюту любого американского судна для дипломатической почты или иных нужд, а этим правом я не злоупотребляю. Другое дело, что до такого судна нужно еще добраться или дождаться его в России. Но с учетом русского климата ожидание могло бы затянуться до весны следующего года.

Вы спрашиваете, почему в русских архивах, где хранятся запросы о выдаче паспортов американцам, имя Эдгара Аллана По не упоминается? Позвольте, господа, но этот вопрос нужно адресовать не мне, а служителям канцелярии министерства иностранных дел. Прошение о выдаче заграничного паспорта для мистера По было составлено секретарем миссии на следующий день после нашей встречи и сразу же отправлено в канцелярию мистера Нессельроде. А дальше от меня мало что зависело. Мы часто браним чиновников Госдепартамента Соединенных Штатов за нерасторопность и излишнюю бюрократическую волокиту, но на фоне российских чиновников они кажутся вполне приличными.

Кроме всего прочего, юноша рассказал мне о девушке, встреченной им в трактире, просил совета и помощи. Я не стал разочаровывать мистера По, объясняя ему простые вещи. Скорее всего, его "нимфа" является жрицей любви (русские употребляют другое слово, но из уважения к поэтам не стану его произносить) и ее исчезновение являлось лишь частью продуманного плана. Сколько таких историй, когда к иностранцу подсаживается молодая особа, подпаивает его, добавляет в напиток какое-нибудь одурманивающее зелье (этой дряни в последнее время существует несметное количество), а потом несчастного находят с проломленным черепом и пустым бумажником? Думаю, мистеру По еще повезло. Разумеется, вслух я такие слова не произносил. Кто я такой, чтобы учить юношу жизни? Но если допустить, что Эдгар По действительно встре-тил в ночном кабаке юную особу, способную составить ему счастье, чем я сумел бы ему помочь? В силу своего дипломатического положения я не имею права самостоятельно отправлять запросы ни в Министерство внутренних дел России, ни в личную канцелярию императора. Все запросы и делопроизводство должно проходить через Министерство иностранных дел. Направить в канцелярию господина Нессельроде запрос о поисках пропавшей особы? Простите, а на каком основании? Одно дело, если бы пропала особа, являющаяся гражданкой Северо-Американских Соединенных Штатов. Ну, в крайнем случае, если бы она была подданной России и заключила брак с гражданином моей страны. Но женщина является подданной Российской империи и посланник чужой страны не имеет к ней никакого отношения. У меня просто не примут запрос, а если и примут, то посмеются, и никто не удосужится передать его в департамент полиции. Женщину могли увлечь силой братья, муж, любовник, в конце концов. Не исключено, что таинственная незнакомка являлась чьей-то живой собственностью и ее возвратили законному владельцу.

Мистер По был огорчен, услышав мой отказ, но он понял, что этот отказ проистекает не из-за моей черствости, а из текущего положения дел, когда посланник его страны может действовать лишь в рамках, очерченных законом.

Мистер Эдгар По пообещал, что по прибытии в Соединенные Штаты он непременно вернет свой долг. Он даже оставил расписку. Я же, желая обратить все в шутку, предложил юноше рассчитаться со мной его будущими литературными произведениями. Расписку я не сохранил и вообще полагал, что по прибытии в Америку Эдгар Аллан По и думать забудет о своих российских злоключениях. Однако после моей отставки в мое поместье Уайтхолл близ Чарльстона начали приходить бандероли со сборниками стихов Эдгара Аллана По, журналы с его критическими статьями, книги с рассказами. Вся моя семья с удовольствием читала произведения По, давала их для прочтения нашим соседям, но никогда не заботилась о возвращении книг и журналов обратно. Сегодня я жалею об этом, но уже поздно. Мистер По всегда сопровождал свои послания очень любезными надписями. Думается, если бы я решил продать автографы Эдгара Аллана По с аукциона, то выручил бы сумму, многократно окупающие его долг. Разумеется, это шутка, потому что автографы великого писателя стали бы украшением нашей библиотеки.

Не сочтите меня формалистом и бюрократом, озабоченным лишь составлением канцелярских фраз, но я вынужден сделать еще одно заявление. Мистер По так и не воспользовался паспортом, присланным в нашу миссию, равно как и услугами забронированной каюты. Паспорт пролежал невостребованным два месяца, после чего я был вынужден его уничтожить, на что был составлен соответствующий акт. Но коль скоро Эдгар Аллан По появился в Новом Свете, стало быть, он отыскал возможность покинуть Старый. Каким способом — мне неизвестно, но если ни Министерство внутренних дел, ни Министерство иностранных дел Российской империи не предъявляли к правительству САШ по поводу По никаких претензий, значит, их не было.

Я служил посланником Северо-Американских Соединенных Штатов в Санкт-Петербурге при трех президентах. Назначен на пост Джеймсом Монро — пятым президентом Соединенных Штатов, оставался на этом посту при Джоне Квинси Адамсе и при Эндрю Джексоне. За то время, что я провел в России — а это, джентльмены, без малого десять лет, в моей практике происходили и более важные события, нежели пребывание в столице Российской империи частного лица. Я соблюдал интересы Северо-Американских Штатов, но при этом интересы России не были ущемлены ни на йоту! Так, в одна тысяча двадцать четвертом году моя канцелярия подготовила проект Конвенции между нашими государствами о торговле, мореплавании и рыбной ловле. Этот проект был подписан Государственным секретарем Соединенных Штатов и канцлером Российской империи. Да, джентльмены — для того, чтобы на равных общаться с министром иностранных дел Российской империи канцлером Нессельроде, мне пришлось выучить немецкий язык[22]. В моем возрасте это немалый труд. В мою бытность посланником Канада и США признали границы русской Аляски. Заметьте, джентльмены, это произошло в тот период, когда правительство Соединенных Штатов заявило о недопустимости европейского вмешательства во внутренние дела государств Северо-Американского континента. По предложению Русского императорского правительства мне как посланнику Соединённых Штатов в Санкт-Петербурге были даны все полномочия касательно вступления в дружественные переговоры о взаимных правах и интересах двух держав на северо-западном побережье нашего континента.

Как видите, господа, десять лет, проведенные в России, были заполнены событиями, более значимыми для истории наших стран, нежели краткий визит в Санкт-Петербург малоизвестного поэта. Да-да, в те годы еще ни в Соединенных Штатах, ни в Европе не знали, что мистер Эдгар Аллан По станет одной из самых ярких звезд американской литературы.

Я уже обратил внимание, что русских интересуют не те факты, которые действительно должны интересовать широкую общественность, а только те, что трогают их душу. Скажем, в год моего вступления в должность — в одна тысяча восемьсот двадцатом году, произошли два действительно значимых события — Миссурийский компромисс, в результате которого в состав США вошли два штата — Миссури и Мэн, и покупка нашим правительством штата Флорида. Но территориальные изменения Соединенных Штатов абсолютно не затронули русскую публику. Их больше интересовал анекдотический случай — публикация письма более чем сорокалетней давности, извлеченного из какого-то тайника! Какое дело русским до повара Джеймса Бестли? Да, повар первого президента (тогда еще и главнокомандующего), оказался предателем и английским шпионом, пытавшимся отравить мистера Вашингтона жареными томатами, считавшимися ядовитыми. Его донесение о содеянном так и осталось в тайнике, не попав в руки хозяевам. Неудавшееся отравление президента ясно показало, что томаты можно смело употреблять в пищу. По моему скромному разумению, вскрывшиеся обстоятельства должны бы волновать те государства, где растут томаты. Россия же, как известно, к их числу не относится. К чему русским волноваться за какие-то помидоры, которых они и в глаза не видели? Тем не менее, когда парижские газеты перепечатали статью из "Нью-Йорк Гардиан", мне пришлось выслушать от русского истеблишмента множество сочувственных слов в адрес покойного президента и нелицеприятных возгласов в адрес англичан…

За время своего пребывания в России я успел заметить, что здесь иная система ценностей. Несведущему человеку не понять — насколько иная. Простой пример: если мы зададим вопрос американцу или европейцу — кто такой мистер Бенджамин Франклин, услышим, что это один из "отцов-основателей" Соединенных Штатов. Мой соотечественник добавит, что мистер Франклин — один из авторов Конституции США и изречения: "Time is money!" Если задать тот же вопрос подданному Российской империи, то представитель научной элиты скажет, что господин Франклин был выдающимся физиком, исследователем атмосферного электричества, оказавшим влияние на самого Ломоносова, что он являлся членом Петербургской академии наук. Мистер Бенджамин Франклин как ученый — это еще ничего. Однако для большинства русских — я имею в виду, образованных русских, мистер Франклин является литератором, написавшем собственную автобиографию. Меня не раз спрашивали — все ли американцы такие, как Франклин? Суровые, не склонные к компромиссам, неподкупные. А самое главное — все ли мы джентльмены, по примеру Франклина, "сделавшие себя сами"?! Увы, это далеко не так. Если бы не состояние моих родителей, плантации в Каролине, я вряд ли бы сумел достичь того положения, в коем обретаюсь теперь. Русским между тем свойственно идеализировать авторов художественных произведений и соотносить их с литературными персонажами. Между тем уже давно доказано, что жанр мемуаристики — это одна из разновидностей художественной литературы. А мистер Франклин, при всем моем к нему уважении, является писателем, а не документалистом. Но, как мне кажется, это вряд ли бы что-то изменило. В России гипертрофированное уважение к писателям. У русских, в отличие от европейцев, нет убежденности в том, что писатели, художники и поэты предназначены для услаждения богатых и средством в борьбе со скукой, что настоящий писатель — это тот же ремесленник, получающий деньги за свою работу. Хороший писатель, как и хороший ремесленник, должен оплачиваться очень высоко. Так нет же. Здесь писатель кажется существом, открывающим завесу тайны для читателя, имеющим право поучать других. Не удивлюсь, если я останусь в памяти России лишь как посланник Северо-Американских Соединенных Штатов в Санкт-Петербурге, во время пребывания там Эдгара Аллана По!

Из дневника Эдгара Аллана По

Мне очень не хотелось обращаться за помощью к американскому посланнику, но пришлось. Больше мне не к кому было обратиться за помощью. Мне нужны средства для проживания, на поиски Аннабель (что, в общем-то, связано друг с другом). Я очень боялся, что мистер Миддлтон затеет со мной нравоучительный и абсолютно пустой разговор, но не окажет реальной помощи. К счастью, он оказался славным человеком, готовым прийти на помощь соотечественнику. Он накормил меня ужином, я довольно приятно пообщался с его семьей. Право слово, если бы я встретился с Миддлтонами при других обстоятельствах, менее трагичных, мне бы эта встреча доставила огромное удовольствие. Но беседуя с миссис Миддлтон о романах Вальтера Скотта, а с мисс Элеонорой о поэзии Байрона, я постоянно думал о своей Аннабель. Но все-таки беседа о литературе была полезной и для меня. Благодаря этому я несколько успокоился, взял себя в руки. А когда мистер Миддлтон выдал мне сумму, о которой я не смел и мечтать, мое настроение улучшилось в стократ. Теперь у меня есть средства, а значит, появилась надежда на то, что я отыщу свою возлюбленную.

Мне нужны паспорта и для себя, и для Аннабель. Разумеется, после того как я ее отыщу, я сразу же отвезу девушку к себе, потому что я хочу заключить брак в Штатах. Не знаю, потребуется ли мне разрешение мистера Аллана. Как сложится наше с ней будущее, я пока не представляю, но думаю, что оно сложится счастливо! А иначе у меня просто не будет будущего, потому что без Аннабель оно мне не нужно.

Я пытался заговорить о любимой с мистером Миддлтоном, но тот лишь развел руками. Хотелось бы верить, что его пояснения о бессилии американской дипломатии в данном случае соответствуют истине. Возможно, у него есть какие-то свои соображения, но ему не хотелось делиться ими со мной.

Как жаль, что Пушкин опять отсутствует! Он единственный, кто смог бы мне помочь. У Пушкина есть друзья в самых различных сферах. Но Александр отсутствует, и мне приходится надеяться лишь на себя.

Но я надеюсь, потому что надежда для меня — это единственное, что осталось в этой жизни. И даже за ее пределами.

Глава пятнадцатая, в которой пойдет речь о поисках Аннабель и собрании мертвых редкостей

Наверное, кого другого остановило бы слабое знание русского языка (три десятка слов, половину которых не следует произносить в приличном обществе), города (не дальше Невского проспекта и Литейного), примет девушки (освещение в трактире было так себе), ее имени (ну, Аннабель, или Анна-Белла — разве это похоже на русское имя?), но только не Эдгара Аллана По.

"Она прекрасна!" — шептал про себя Эдгар, как только сумел оправиться от ушибов и ссадин.

Американец метался по русской столице, пытаясь найти следы Аннабель. Начал, как водится, с того трактира, где встретил и потерял девушку. Но хозяин лишь пожимал плечами, льстиво улыбался, пытаясь понять, что хочет от него иноземец. Евфимий Степанович (Фимкой он был только для господина квартального поручика) уже давно бы приказал выкинуть настырного парня, но после внушения, полученного в участке, кривил морду и ощупывал языком осколки зуба. Те русские слова, которые знал Эдгар По, не годились, или же их было мало, чтобы объяснить, что ему надо и кого он ищет. С грехом пополам (упрямый безумец был не первым англичанином в его кабаке) Евфимий понял, что парень разыскивает девку, из-за которой его побили. Если бы он хотя бы сумел ее описать, а то заладил: "Бьютифул леди, бьютифул…", тьфу ты, прости господи!

Трактир у Евфимия самого высшего разряда. Еще чуть-чуть — и можно подавать прошение о причислении его к гостинице (ежели будет на то добрая воля господина квартального поручика). Потому все девицы, которым хозяин разрешает увеселять клиентов, они все "бьютифул". Но для кого-то "бьютифул" — полненькая, а для кого-то — худенькая. И как беленькую "бьютифул" отличить от черненькой, если не знаешь цвета волос? И имя Аннабель… Нет, была бы Анька (знаю одну такую, неподалеку квартиру снимает, пышная вся из себя, меньше чем за рубль не пойдет), есть и другая Анька — черненькая и тощенькая, та за двугривенный даст, лишь бы вина налили. А есть и еще Анька, но той опосля жалоб господ посетителей (им пришлось к докторам обращаться и на спринцевание тратиться) вход заказан. Есть еще и другие, что в трактир нечасто приходят — Анны и Аньки, и Нюшки с Нюрками. Скажи толком — как выглядит да как звать, может, и помогу. А так — хрен его знает, кто такая. Так что прости господин хороший, не знаем мы, где твоя прекрасная ледя болтается. В моем трактире нумеров для гулящих девок нет, законом запрещено. Сам ищи, если тебе подметок не жаль. Авось, если сильно повезет, так и найдешь. Или не найдешь. Петербург город большой и шлюх в нем много. Давай, мил человек, убирайся отсюда по-хорошему, пока я полицию не позвал. И глазенками на меня не зыркай, а человеческий язык учи, коли в Россию приехал.

Поэт не понял и половины, что говорил хозяин, но главное (то, что он и так знал) уяснил — чтобы отыскать прекрасную незнакомку, нужно ее искать. И он пошел.

В поисках мог бы помочь Александр, знающий город, людей, но тот словно сквозь землю провалился. Русский поэт мог быть где угодно — играть в карты, наносить визиты друзьям, отправиться на войну или писать стихи в отдаленном имении. Господин Шин лишь пожимал плечами и философски изрекал, что не дело настоящего мужа — бегать за девами, они сами приходят. Просить помощи больше не у кого, и По был вынужден рассчитывать только на самого себя.

Юноша бегал по Санкт-Петербургу, как дурная собака, разыскивая по вывескам и ярким огням гостиницы и кабаки, врывался в трактиры, вламывался в рестораны. Кое-кто принимал его за пьяного, кто-то — за сумасшедшего. Дважды выкидывали, раз пять просто закрывали перед носом двери. Эдгар дрался с половыми и официантами — и не всегда успешно, один раз сцепился с кавалерийским офицером, который вел в нумера приглянувшуюся девицу. К счастью, до смертоубийства не дошло — юноша увидел, что спутница офицера только похожа на таинственную незнакомку, извинился, а торопившийся к усладам Венеры кавалерист извинения принял. На Невском проспекте американца едва не растоптала лошадь — показалось, что в проезжавшей коляске сидит Она, метнулся наперерез, но неудачно — споткнувшись, едва не угодил под копыта. К счастью, какой-то солидный мужчина — по виду сановник, успел ухватить поэта за воротник и вытащить на тротуар. Эдгар отделался разбитым носом и потерянной шляпой. Мужчина хотя и отчитал По, словно мальчишку (можно было понять по интонациям), но был так любезен, что одолжил свой платок и даже помог отыскать головной убор, превратившийся в берет.

Мальчишки, разносчики товаров, хозяева и посетители питейных заведений пытались уразуметь — что хочет одуревший немец, но уразуметь, что он ищет "самую красивую девушку" не могли. Тупицы не понимали, что Аннабель — это имя, а не кошачья кличка.

Спустя неделю Эдгар сдался. Бесследно растаяли деньги, выданные добрым посланником. Львиная доля ушла на официантов и мальчишек-рассыльных (медные пятаки они брали охотно, но дела никакого не делали, а крутили пальцем у виска и корчили рожи за спиной), пришлось еще покупать новые башмаки (сапожник отказался чинить старые), да и хозяин требовал денег за номер. На еду денег уже не оставалось, да Эдгар и позабыл, когда последний раз ел. Разве что кто-нибудь из сердобольных русских предлагал непонятному парню стакан водки — он не отказывался.

Отчаяние пришло (даже не пришло, а ударило сзади, словно мешок с песком) возле колонн Исаакиевского собора, когда в полдень раздались тройные удары колоколов. Величие русского храма, на фоне которого он был муравьем, колокольный трезвон, с которым не мог спорить ни голос человека, ни глас поэта, обрушились на Эдгара, пригвождая к булыжнику. Ухватив одну из колонн, юноша глухо зарычал, осознав вдруг, что никогда не увидит ту Единственную, ради которой стоило жить и писать.

Внезапное прикосновение к плечу подействовало, как удар электрического ската. Обернувшись, Эдгар увидел доктора-англичанина. Ишервуд, словно бы между ними ничего не произошло, учтиво приложил два пальца к шляпе.

— Приветствую вас, мистер По! Как вам погода?

Погода была последнее, о чем Эдгар По желал бы поговорить. Он вообще не обращал внимания на постоянно моросящий дождь и холодный ветер. В его понимании плохая погода входила в реалии сегодняшних событий.

— Вы без зонта? — не унимался Ишервуд. — Напрасно, напрасно. В столице Российской империи зонт нужен не меньше, чем в Британской. Становитесь сюда, — любезно предложил доктор, накрывая юношу огромным куполом.

Разделенный зонт — это почти кров, поделенный на двоих. Куда-то улетучилась неприязнь к англичанину, совесть, словно разбуженная кошка, выпустила острые коготки.

— Мне очень неловко, — выдавил из себя Эдгар, приготовившись просить прощения, но Ишервуд перебил:

— Если вы о том инциденте — забудьте. Юношеская горячность, неумеренный патриотизм, пиво. Сам был таким лет тридцать назад. К слову, вы не откажетесь от стаканчика доброго джина? Мне будет приятно пообщаться с умным человеком, а заодно отпразднуем наше примирение. Ну как?

Джин? Почему нет? Джин это то, чего не хватало сегодня Эдгару. Выпить, затуманить голову, и, может быть, удастся забыть или хотя бы отвлечься от поисков загадочной девушки.

Ехать пришлось далеко. Эдгар молчал, зато доктор говорил без умолку. Разглагольствовал о грязи на окраинах Санкт-Петербурга, о нерадивости и жадности извозчиков и о том, как опасно появляться на ночных улицах русской столицы, если в карманах пальто нет пары пистолетов. В сущности, ничего нового.

По мере того как лужи на мостовой сменялись на лужи в грязи, а добротные каменные дома на убогие домишки, Эдгар успел прийти в себя и уже раздумывал — а правильно ли он поступил, поддавшись порыву? Может, сегодня бы улыбнулось счастье и он наконец-то нашел бы следы Аннабель?

Но отступать было поздно, потому что доктор уже радостно махал рукой в сторону особняка, стоящего на отшибе и выделявшегося на фоне прочих домов, словно рыцарский замок среди крестьянских лачуг.

— А вы богатый человек, — заметил Эдгар, выбираясь из скрипучей пролетки.

Доктор ответил не сразу, так как ругался с извозчиком. Судя по всему, кучер запросил больше, чем договаривались, а англичанин не желал платить лишнего. Победа осталась за эскулапом, а извозчику осталось лишь сорвать злость на неповинной кобыле.

— Русские всегда пытаются обмануть иностранца, — пожаловался Ишервуд. — Мы договорились на десять копеек, а мужик потребовал пятнадцать — мол, он не знал, что так далеко ехать. Какое мне дело до его знаний? Если ты подрядился быть извозчиком, то будь добр, заранее узнавай свои маршруты и бери деньги в соответствии с уговором. Договора должны соблюдаться! Да, — спохватился доктор, — мне показалось, или вы что-то спросили?

— Я сказал, что вы очень богатый человек, — повторил По, пояснив: — Говорят, в Санкт-Петербурге очень дорогие дома.

— Ну что вы! — рассмеялся Ишервуд. — Если бы мой дом стоял на Невском проспекте или на Гороховой, на Большой Морской, то был бы дорогим. Это место считается дешевым. Вот у вашего приятеля-книжника, действительно дорогой дом.

Эдгара слегка задело, что англичанин назвал старого Шина его приятелем. Уж не следил ли доктор за ним? Устыдившись собственного предположения, пожал плечами:

— Разве у мистера Шина дом? Я думал, у него книжная лавка.

— Мистер Эдгар, друг мой, — вы ведь позволите так себя называть? — господин Шин очень богатый человек. Книжная лавка — это только хобби старика и занимает лишь малую часть его собственного дома. А такой дом стоит огромных денег! Я даже не берусь сказать сколько. Мое жилище — всего лишь гонорар за курс лечения от застарелого сифилиса.

"И плата за молчание", — подумал Эдгар, но вслух, понятное дело, ничего не сказал.

К удивлению юноши, во дворе не оказалось ни привратника, ни дворника. Доктор собственноручно открыл калитку, а потом, подойдя к двери, не стал звонить в колокольчик, а отпер замок собственным ключом. В прихожей хозяина тоже никто не встретил. Ишервуд, помогая американцу раздеться, проникновенно пояснил:

— Не доверяю русской прислуге.

Гостиная, куда доктор провел Эдгара, была довольно большой, но неопрятной. Тут и там валялись разрозненные бумаги, толстые журналы, книги. Не поленившись, Эдгар поднял один из журналов и со вздохом бросил обратно — что-то научное, по-немецки. Вдоль стен выстроились книжные шкафы, набитые пухлыми фолиантами. Похоже, Ишервуд использовал гостиную не только для приема гостей, но и как библиотеку. Исходя из того, что дом был огромен, это казалось странным.

"Боже мой, как здесь холодно!" — подумал Эдгар, поняв, что же его смущало — дом доктора казался нежилым! Ухватив себя руками за плечи, юноша принялся с силой растирать замерзающие мышцы.

— Располагайтесь, — любезно пригласил доктор, сдвигая с угла обеденного стола несколько томов в кожаных переплетах — порыжевших от времени, а на освободившееся место утвердил графин и две рюмки, хотя говорил о стаканчике.

Эдгар уже привык, что в России "выпить" означало еще и перекусить. Но для англичанина "выпить джина" означало именно "выпить джина". А жаль. По с удовольствием бы сейчас съел что-нибудь — хотя бы сэндвич.

Русские привычки становились частью натуры — Эдгар ожидал, что доктор разольет джин и произнесет tost, но тот уже смаковал напиток. Кажется, американец тоже удивил Ишервуда, выпив рюмку в один глоток.

Выпитый джин, словно горячий комок упал в желудок, откуда принялся разливаться по жилам, разнося долгожданное тепло.

— Я снимаю квартиру на острове Василия, там и живу в основном, а в этом доме только храню экспонаты своей коллекции. Им в равной мере вредны и жара и холод. Истопник топит печь три раза в неделю. Надо бы два раза, но проклятая петербургская сырость может испортить ценные вещи, — сообщил доктор, потягивая джин крошечными глоточками. Заметив, что гость посматривает на графин, наполнил его рюмку.

Слегка приподняв брови, доктор проследил, как американец глотает вторую порцию. Снисходительно улыбнувшись, сказал:

— Графин к вашим услугам…

Порции были для таракана, можно бы выпить еще, но Эдгар решил, что ему достаточно. Джин, напиток почти незнакомый (на родине пил либо виски, либо малагу, а в России шампанское или водку), может сыграть с ним злую игру.

— Я уже говорил вам при прошлой встрече, что располагаю кое-какими экспонатами, сделавшими бы честь не только русской Кунскамере, Лувру, но и самому Британскому музею, — небрежно произнес доктор, продолжая терзать свою порцию.

Эдгар ощутил укол где-то внутри — в области национального самолюбия, потому что англичанин не упомянул ни одного американского музея. Правда, юноша и сам не мог вспомнить ни одной отечественной кунсткамеры, но что это меняло? Ишервуд в очередной раз хотел унизить американскую гордость.

— Не хотите осмотреть мою коллекцию? — предложил доктор.

— С удовольствием, — отозвался Эдгар.

Юноше меньше всего хотелось смотреть на "монстры и раритеты" английского коллекционера, но отказываться было невежливо. Доктор отставил свою рюмку — так и недопитую (!) — и повлек гостя за собой.

Собрание экспонатов располагалось на втором этаже, куда хозяин и гость поднялись по широкой лестнице.

— Пройдемте, — предложил Ишервуд, открывая дверь. — Минутку, я зажгу свечи. Здесь ставни. Вот, смотрите…

Свечи, расставленные в правильной последовательности, осветили небольшую комнату, в центре которой располагался подиум, где под стеклянной крышкой, напоминавшей верхнюю половину гроба, лежал мертвец — старый (м — да, а бывают молодые мертвецы?), ссохшийся, с ногами, согнутыми в коленях и разведенными, как у роженицы. Руки сложены крест-накрест, на лице застыла улыбка (ах уж эта улыбка, когда желтые зубы выступают за высохшие десны). Судя по всему, пролежал лет сто, не меньше. Словно угадав его мысли, Ишервуд горделиво произнес:

— Этой красавице почти две тысячи лет!

— Две тысячи? — зачем-то переспросил По, с трудом сдерживая рвотный позыв. — Выглядит она гораздо моложе.

— Да вы остряк.

Кажется, доктор обиделся.

— Нет-нет, — замотал головой Эдгар. — Я думал, ему… ей, то есть, лет сто.

— Перед вами, мой юный друг, лежит сама Поппея Сабина.

Доктор сказал так, словно Эдгар должен был знать, кто такая Поппея Сабина. Судя по имени, какая-то древняя римлянка. Покопавшись в памяти, вспомнил лишь о городе Помпеи — преподобный Брэнсби любил рассказывать об извержении вулкана, а еще больше — об археологических раскопках, в которых ему довелось участвовать в юности.

— Хочу вам напомнить, что Поппея Сабина была женой императора Нерона.

— Того самого? — заинтересовался Эдгар, посмотрев на останки "красавицы" несколько по-иному.

Имя императора Нерона ему было хорошо знакомо. Еще бы! Поэт как-никак.

— Вы тоже считаете, что Нерон приказал сжечь Рим?

— А разве нет? — удивился По. Прищурившись, вспомнил урок мистера Брэнсби и забубнил: — Нерон решил написать картину, посвященную осаде Трои, а для вдохновения приказал поджечь Рим. Устыдившись содеянного, приказал рабу зарезать себя.

— М-да, — брюзгливо протянул Ишервуд. Заложив руки в карманы, коротышка менторским тоном изрек: — Вас плохо учили, мистер По. От пожара Рима до смерти Нерона прошло около пяти лет. И Рим он сжег не потому, что хотел насладиться пожаром, а для сугубо прозаических надобностей — императору требовалось место для новых построек. Вину за поджог, как и следовало ожидать, возложили на христиан. Нерон смог сделать сразу два дела — подготовить площадь для застройки, а попутно уничтожить часть своих политических соперников.

Эдгар с удовольствием бы выслушал лекцию, если бы она читалась не таким нравоучительным тоном. Пожалуй, выбери Ишервуд стезю профессора, его уволили бы из университета через триместр — ни один из студентов не захотел бы слушать его курс.

— Так что там с Помпеей Сангиной? — прервал Эдгар доктора, пытаясь придать голосу вежливый тон.

— С Поппеей Сабиной, — желчно поправил Ишервуд. — Поппея Сабина была первой красавицей Рима. Кстати, ее мать казнили по приказу знаменитой куртизанки Мессалины именно из-за ее красоты. (Эдгар хотел поинтересоваться — почему куртизанка могла приказывать казнить, но не решился. Спросишь — и выяснится, что Мессалина была не просто куртизанка, а супруга очередного цезаря.) Нерон развел Поппею с ее мужем, а потом и вовсе казнил его. Однажды в припадке ревности император пнул беременную жену в живот. Та умерла, а император очень расстроился. Приказал забальзамировать тело и положить в гробницу предков.

По не стал спрашивать, откуда Ишервуд выкопал мощи давно усопшей красавицы. Если ты богат — а доктор, судя по всему, не просто богат, а очень богат, то не составит труда выкупить даже раку святого Петра. Задумавшись о причудах нуворишей, стаскивающих в собственные дома мертвецов, Эдгар пропустил мимо ушей рассуждения о способах бальзамирования, принятых в Римской империи, их достоинствах и недостатках по сравнению со способами консервации, принятому у этрусков. И только услышав вздох, встрепенулся. Но оказалось, что хозяин вздыхает не из-за невнимательности гостя.

— Как жаль, — сетовал Ишервуд, — что у римлян и прочих народов преобладало сожжение трупов, а не бальзамирование. Сколько интересных экспонатов дошло бы до наших дней! То ли дело у египтян. Вот, извольте взглянуть.

Эдгар увидел ящик правильной овальной формы, не менее семи футов в длину, трех в ширину и высотой около двух с половиной футов. Изготовлен он был из чего-то непонятного — не то картон, не то тонкая древесина.

— Мое недавнее приобретение! — сообщил Ишервуд, открывая ящик, небрежно, словно бельевую корзину. — Кто-то из наполеоновских солдат притащил это сокровище из Египта, не поленился привезти в Париж, откуда русские казаки вывезли его как трофей. Верно, решили, что им досталась невероятная ценность. Могли бы выбросить по дороге, но почему-то не стали. Мне удалось купить ее за пару фунтов на Апраксином дворе.

— Мумия фараона? — догадался Эдгар, разглядывая содержимое — нечто, напоминающее человеческое тело, обернутое потемневшими от времени бинтами.

— Именно! — просиял доктор. Застенчиво кашлянув, поправился: — Хотя, возможно, это не сам фараон, а какой-нибудь сановник. В Египте только рабы не имели мумий. Хочу выбрать время, чтобы поработать.

— Уж не оживить ли хотите? Тогда вам нужна электрическая батарея, — пошутил Эдгар.

— Совершенно верно, — без тени усмешки отозвался доктор. — Я уже заказал такую в Германии, но привезут ее лишь весной будущего года.

По опешил. Он-то решил пошутить. Оживлять мумию — какой вздор! Как можно оживить высохшие ткани, не имеющие ни крови, ни сердца?

— Я читал, что перед бальзамированием все внутренности и мозг усопшего удалялись из тела.

— Кто знает… Вдруг да что-то осталось? — пожал плечами доктор.

Далее доктор показывал еще какие-то мертвые тела — не меньше десятка, сопровождая демонстрацию проникновенным рассказом. Заодно жаловался на русских, отказывавшихся продавать ему мощи собственных святых.

— Заметьте, мистер По, я предлагал хорошие деньги, на которые монахи могли бы существовать лет десять, а они выкинули меня, словно бродячую собаку. А русское начальство — как там его? — капитан-исправник, пригрозил отвезти меня под конвоем в Сибирь, если я не перестану заниматься безобразиями! Это меня-то — подданного британской короны!

Эдгар почти не слушал доктора, представляя, как оживший фараон (или чиновник, кто скрыт под вековыми бинтами) оживает и начинает вести разговор с англичанином. Да, а на каком языке они станут разговаривать? Только-только начал составлять канву будущего рассказа, как доктор опять вторгся в пределы его фантазий:

— Обратите внимание, еще одна из моих находок. Увы, мне достался только верхний фрагмент.

На подиуме был установлен стеклянный футляр наподобие того, чем закрывают торты в кондитерских. Но здесь был не торт, а предмет, напоминающий гипсовый бюст. Приблизив свечу, Эдгар рассмотрел голову старика — редкая седая борода и прикрытые глаза. В открытом рту не хватало доброй половины зубов, зато в левом ухе виднелась массивная золотая серьга.

— Какой-нибудь пират? — поинтересовался По, кивнув на украшение.

— Хм… — горделиво хмыкнул англичанин. — Берите выше! Это голова короля Генриха IV.

— Короля Генриха?

Про французского короля Генриха Эдгар слышал. Еще бы — лет триста назад он был популярен не меньше, чем Наполеон. Именно Генрих женился накануне Варфоломеевской ночи на принцессе, писавшей стихи.

— Откуда она у вас? — спросил По. Подумав, предположил: — Какие-нибудь восставшие санкюлоты вскрыли могилу, отрезали голову королю, а в Россию ее тоже привезли русские казаки?

— Раньше, друг мой, значительно раньше. Голову, как вы верно заметили, отрезали якобинцы — вначале они вскрыли усыпальницу в Сен-Дени, судя по срезу, использовали косу. Но привезли ее сюда не казаки, а аристо. Их много сбежало в Россию. При бегстве французское дворянство везло не только деньги и драгоценности. Думаю, они мечтали по возвращении во Францию соединить прах любезного их сердцу короля Анри и захоронить заново. Но не судьба.

— И ее вы тоже купили?

— Почти. Эта голова досталась мне от того же пациента, что и весь дом. Русский вельможа приобрел голову Генриха вместе с коллекцией статуй. Статуи он оставил себе, а голову собирался выбросить. Может быть, после своей смерти я завещаю этот экспонат французской короне — если, разумеется, там опять не случится революция.

Доктор и его гость прошли почти всю анфиладу комнат, остановившись перед еще одной дверью.

— Я еще не утомил вас? — поинтересовался Ишервуд. — Думаю, нам следует спуститься и выпить по рюмочке.

Эдгар был полностью согласен. Разглядывать коллекционных покойников лучше пьяным.

На сей раз доктор не поскупился, наливая рюмки по-русски — почти до краев. Эдгар По выпил без церемоний. В желудке забурчало, напоминая, что следует перекусить чем-то более существенным, нежели продукт перегонки зерна, с добавлением вересковых шишек. Но желудку, увы, приходится довольствоваться тем, что в него вливают, а не тем, что ему хочется. Рассудив, что сегодня он все равно напьется, Эдгар налил себе сам и выпил. Кажется, это слегка встревожило доктора:

— Мой юный друг, — по-отечески мягко обратился англичанин к поэту. — Мне кажется, вам не следует больше пить.

— Почему? — вяло отозвался По, потянувшись к графину.

— Потому что вы не сможете воспринять мой главный экспонат!

— Экспонат? — переспросил Эдгар, задерживая руку над самым горлышком. Подумав, решительно потянул на себя графин. — Прошу меня простить, мистер Ишервуд, но я устал. Такое чувство, что гуляю по вскрытому кладбищу. Кто-то потрудился на совесть — раскопал могилы, вскрыл гробы. А покойники теперь смотрят на нас и ждут, пока мы уйдем.

— Поэтично, — хмыкнул доктор. — А что произойдет, если мы не уйдем?

— Тогда они уйдут сами, но уже вместе с нами.

Выпитый джин уже ударил в голову, но пока еще сохранялось чувство легкого умиротворения. Совсем легкого, потому что скоро оно должно было смениться агрессией, если не принять еще пару-тройку порций, способных ввергнуть в тяжелый сон — почти забытье. Кажется, доктор разбирался в стадиях опьянения, потому что он хохотнул, переключая внимание поэта.

— А знаете, мне понравилось сравнение. Мое собрание — вскопанное кладбище. Теперь верю, что вы настоящий поэт. Что же, давайте еще по стаканчику.

Уже слегка заплетающимся языком Эдгар По капризно спросил:

— Вы называете эти наперстки стаканами?

— Я сказал — стаканчик, — примирительно произнес доктор, наливая напиток в рюмку поэта. Себе Ишервуд наливать не стал.

— За вашу коллекцию! — вскинул рюмку Эдгар. — За собрание мертвых, собранное живым!

Ишервуд задумался, осмысливая услышанное. Похмыкал. Потом, наполнил собственную рюмку и выпил до дна. Поморщившись и… (неслыханно!) понюхав перчатку, англичанин изрек:

— Вы произвели на меня впечатление человека, не боящегося смерти. Более того — я решил, что вы воспеваете смерть как высшую фазу жизни!

— Когда я успел произвести такое впечатление? — удивился По, слегка отрезвев.

— Я пролистал вашу записную книжку. Ну, помните, во время таможенного досмотра? Рисунки и… — Доктор зажмурился и прочитал:

— Пусть дух молчание хранит:

Ты не забыт, но одинок.

Те Духи Смерти, что с тобой

Витали в жизни, а теперь

Витают в смерти. Темный строй

Тебя хранит; их власти верь!

— Но это всего лишь набросок, — смутился Эдгар Аллан По. — У меня так бывает — делаю наброски, как художник этюды. Бывает, из них прорастают стихотворения, но чаще всего они так и остаются в записных книжках.

— Неважно, — отмахнулся доктор. — Я не верю в существование загробной жизни. Я считаю, что мы существуем в мире теней, только не все можем опознать — где твоя собственная тень, а где тени тех, кто ушел раньше. В сущности, мир живых людей — это такой же склеп, где пребывают мертвецы.

Эдгар, хотя его мозги были оплавлены алкоголем, попытался понять — о чем говорит доктор, но не смог. Да, он верил, что вместе с людьми незримо сосуществуют тени умерших, но ставить себя — живого, из плоти и крови, в один ряд с тенями, это уже чересчур. "Кажется, доктор спятил", — решил юноша и вновь потянулся к графину. С сумасшедшими лучше не спорить, но если выпить как следует, то можно понять их бред. Ну, в крайнем случае, считать, что понимаешь.

— Древние считали, что жизнь и смерть неразделимы, — разглагольствовал доктор. — Не существует смерти, если нет жизни и нет жизни, если нет смерти. Жизнь — это продолжение смерти! Вы согласны?

Эдгар похлопал глазами и кивнул. После последней рюмки он был согласен на все. Ишервуд же продолжал болтать.

— Я, когда заселился в этот дом, отыскал в нем кучу старых журналов. Кое-какие даже вашему знакомцу отнес, он мне неплохо заплатил, а кое-какие перечитал. Вспомнился забавный рассказец: восточный мудрец — не то Аль Хорезми, не то Аль Бухра, научился понимать язык всех зверей и птиц. И вот услышал он однажды речь старого жука, сидевшего на листе. Насекомый этот рек — верно старые жуки говорили, что миру этому уже более двадцати часов. И мне в этом мире еще жить и жить — не менее десяти часов! К чему это я? Тридцать ли часов, тридцать ли веков — какая разница? Все в мире однажды умрет и опять возобновится!

— Сейчас я вам покажу настоящий шедевр! — вскинулся доктор и подскочил к одному из шкафчиков. Едва не выломав от нетерпения дверцу, англичанин вытащил из недр какую-то статуэтку и торжественно потряс ею. — Взгляните!

Эдгар, приняв из рук доктора керамическую фигурку, замер, не веря тому, что он увидел: напряженное старческое лицо, ставшее еще безобразнее из-за застывшей гримасы боли, широко открытые глаза, заострившийся нос, полуоткрытый в беззвучном крике рот и головка младенца между широко разведенными бедрами. Краски и прозрачная глазурь, покрывавшие фигуру, усиливали натурализм.

Возвращая рожающую старуху доктору, тревожно поглядывающему на свое сокровище, юноша вспомнил подходящую к случаю латинскую фразу:

— Vita incerta, mors certissima[23].

— Именно так, — просиял Ишервуд, пряча в шкаф изделие неведомого мастера. Обернувшись к гостю, спросил:

— Теперь вы готовы увидеть все остальное?

Эдгару было так уютно сидеть в кресле, тепло разлилось по всему телу и вставать совершенно не хотелось, но он кивнул.

— Но я хотел бы предупредить, что вы увидите нечто невероятно.

Ишервуд прошелся по комнате, нервно потирая руки:

— Прежде всего я хотел бы рассказать вам свою историю — вы первый, кому я хочу выговориться. Много лет назад, по окончании университета, я женился на Камилле — моей кузине, с детства предназначенной мне в невесты. Мы поженились, я купил практику. У меня было много работы, я уходил ранним утром, возвращался вечером, нередко меня вызывали к пациентам и по ночам, но я знал, что дома меня ждет моя жена, горячий чайник, а на плите — мною любимая грудинка. Случилось то, от чего не застрахован никто. Моя бедная жена заболела корью? Увы, детская болезнь часто бывает смертельна для взрослых. А я — врач, выпускник лучшего университета, ничего не мог сделать! Я очень любил свою жену. Мне стоило больших усилий наблюдать, как гроб с ее телом опускают в яму, потом закапывают. Когда же я вернулся домой, я понял, что не смогу без нее жить! Я не дошел до того безумия, как Жорж Дантон — не стал выкапывать нежно любимую жену, осыпая поцелуями ее лицо, не желая отдавать ее могильным червям. Но я решил, что потрачу всю свою жизнь, все свои знания и энергию на воскрешение супруги. Чтобы понять, как воскресить мертвеца, нужно как следует изучить процессы самой смерти, трупного окоченения и распада тканей. Далее необходимо изучить способы бальзамирования, исследовать причины, сохраняющие ткани в течение веков. Если я выясню, что позволяет материи сохраняться, какие ингредиенты понадобятся, я смогу запустить обратный процесс — сумею не просто сохранять, но и восстанавливать тело! И сердце примется прогонять кровь по венам, человек начнет дышать, а моя милая Камилла откроет глаза!

Глава шестнадцатая, в которой мы предоставляем слово самой Аннабель

В детстве у меня было все — уютный дом, игрушки, слуги, гувернантка-англичанка, гувернер-француз, учителя танцев, а главное — любящая мать, хотя мне разрешалось называть ее маменькой только наедине. На людях я именовала ее Наталия Трофимовна, а ежели в присутствии посторонних у меня вырывалось "маменька!", то все добродушно посмеивались и относили это к любви воспитанницы к своей опекунше. Но кого мы хотели обмануть? Все вслух именовали Анну Белову воспитанницей вдовой статской советницы Н., взятой на воспитание после смерти дальней родственницы, но все шептались по углам, что Анна Белова — незаконнорожденная дочь оной советницы. От кого родила вдовая советница, оставалось загадкой, дававшей простор для фантазии — от князя ли N., от барона F. или вообще — от Васьки-кучера.

Для мужчины иметь байстрюка считается обременительным, но самым обычным делом, но для женщины незаконно "нагулянная" дочь — верх неприличия. Все прекрасно осознают, что молодая вдова не станет блюсти себя после смерти мужа, вот только детей при этом рожать не принято. Экивоки на почившую в Бозе императрицу Екатерину, у которой, как доподлинно известно, окромя законного наследника были еще и незаконные, нажитые во вдовьем состоянии, тут не пройдут.

Ибо, как говорили древние римляне: "Quod licet Jovi, non licet bovi"[24]. Но на самом-то деле, все не так драматично — во все времена женщины рожали не только от законных мужей, но и от других мужчин. И при живых мужьях от любовников рожают, и во вдовом состоянии. И, как я полагаю, будут рожать. Если есть деньги — а у моей матушки они были — в обществе закроют глаза и на дюжину выблядков. В мое время оное слово считалось пристойным, хотя приличной девушке произносить его вслух не рекомендовалось. Приличной… Не убереглась молодая вдова, понесла. Рожать, конечно же, ездила в дальнюю деревню, но только поздно было. И животик все видели, и ребеночек появился, кого мы обманываем? Но главное — внешние приличия соблюдены, а что еще нужно?

Раньше меня волновало — кто мой отец? Мне почему-то рисовался отставной полковник, седовласый, с изысканными манерами, такой, как наш сосед по имению, всегда ходивший в мундире с крестами, или важный тайный советник — дальний родственник маменьки, возглавлявший какой-то департамент. Потом я поняла, что правды лучше вообще не знать, потому что батюшкой мог оказаться и заезжий купец, и наш степенный кучер Матвей и даже глухонемой пастух из поместья. Я вообще не задумывалась о том, что я дитя греха. Какого греха, помилуйте! Как-то услышала от отца Никодима — за грехи отцов своих будут отвечать дети, но даже не придала этому значения. Откуда я могу знать про грехи своего отца, если я его ни разу не видела?

У моей маменьки был и законный наследник, годами старше меня, которому после ее смерти должно было отойти все движимое и недвижимое имущество — гвардейский ротмистр и мой единоутробный брат, хотя назвать его братом у меня не поворачивается язык. Служил он в кавалергардском полку, домой наезжал нечасто. К маменьке братец теплых чувств не испытывал, да и за что? Уж не за то ли, что она поставила его в двусмысленное положение перед светом? Ко мне он относился так, как к прислуге — то есть вежливо-высокомерно не замечал. Разве что цедил сквозь зубы "bâtard", в полной уверенности, что, по своей темноте, я не смогу понять оскорбления.

Иногда, когда он приезжал домой, я слышала доносящиеся из маменькиного кабинета вопли. Кажется, он о чем-то просил, а то и требовал, но всегда натыкался на спокойную отповедь маменьки и вылетал из дома красный, как ошпаренный рак. Наталья Филипповна умела поставить на место не только прислугу, но и собственных детей.

Впрочем, меня это волновало мало. Я жила собственной жизнью, очень любила читать. Мне особенно нравились романы сэра Ричардсона. Я по несколько раз перечла "Памелу" с ее вознагражденной добродетелью, "Историю сэра Чарльза Грандисона" и "Клариссу Гарлоу". Я представляла себя на месте мисс Клариссы, похищенной из дома негодяем Лэвлейсом. Бедную девушку отвозят в притон, кишащий негодяями, она живет среди убийц и проституток, играющих роль людей из общества. После изнасилования бедная девушка сумела простить своего соблазнителя. Мне казалось, что я сумела бы устоять перед кознями и смогла бы сохранить целомудрие. А как великолепен сэр Грандисон! Он отважно освобождает прекрасную деву из рук похитителя, наказывает злодея и женится на спасенной Хэрриот.

Маменька иногда ворчала, что в ее время порядочным барышням не разрешалось читать романы — мол, ее в мои годы родители выгоняли из комнаты, если в ней только произносили слово "роман"! А однажды, когда она возмущенно спросила у собственной матушки — дескать, вы постоянно говорите с папенькой о каком-то Романе, а мне его никогда не показываете, та рассмеялась и сказала, что "романами" именуют все книги безнравственного содержания, которые не следует читать молодым девушкам. В то время мне в голову бы не пришло похихикать, и не сказать даже, а подумать, что маменьке подобное ограничения не помогли сохранить нравственность! А однажды, когда я, начитавшись книг господина Руссо, принялась пересказывать содержание "Юлии" и с пафосом заявила, что грех искупается самоотречением героев, она дала мне пощечину. Я в тот раз даже не поняла — за что?

Еще мне очень нравилась "Бедная Лиза" господина Карамзина. Мы ее читали вместе с маменькой, долго плакали. Нам было жаль бедную девушку, только стоило ли топиться? Маменька считала, что для Лизы нашелся бы достойный человек, взявший обесчещенную девушку в жены. А мне было жалко Эраста. Он не был плохим человеком, а только слабым. А каково ему было жить с такой тяжестью на сердце?

Правда, теперь я вспоминаю об этом с улыбкой, потому что с "Бедной Лизой" в наших краях связана очень забавная история.

Один из наших соседей — до него и всего-то сорок верст, отставной штабс-капитан Сергей Николаевич Веселов, решил устроить в своем имении театр. О да, Сергей Николаевич — известный баламут! У него крест Святого Владимира за Бородинское сражение, медали, а ведет он себя, словно мальчишка. И проказы у него мальчишеские. В прошлом годе решил он завести в имении потешное войско, приказав пошить французские и русские мундиры и разыграть баталию осьмсот двенадцатого года! Но французские мундиры успели сшить, а с русскими застопорилось. Сергей Николаевич плюнул да велел "французам" отправляться в соседнее село. А там половина мужиков в ополчении воевало. Как завидели французов, по-перву перепугались, а потом поленья да колья похватали и бить кинулись. И смех и грех! Ладно, до смерти никого не убили. Так вот решил он театром обзавестись. Велел плотникам перестроить овин под сцену, соорудили партер. Под ложи места уже не нашлось, но это не беда. А для премьеры он решил взять "Бедную Лизу", подсократить ее, получится простенько, жалостливо и действующих лиц немного. Еще он решил ввернуть "изюминку — после "утопления" девушки в зале начнут рыдать, он самолично выйдет на сцену и продекламирует:

— Здесь бросилася в пруд Эрастова невеста.

Топитесь, девушки: в пруду довольно места.

Правда, вышла загвоздка с прудом. Ну не делать же на сцене настоящий водоем! Выход нашелся простой, как в шекспировском "Глобусе" — роль пруда играла доска с надписью "ПРУД".

Вот с актерами плохо. Местные девки и парни не желали идти в скоморохи, грешно, дескать. Но где мытьем, где катаньем, а где угрозами (но больше серебряными гривенниками) труппу собрать удалось. Но все пошло наперекосяк: суфлерскую будку поставить не догадались, читать актеры не умели, приходилось им вдалбливать текст, а они его путали и забывали. А тут еще и другая напасть. Жених Лизы избил Эраста, а потом прилюдно отказался жениться. Родители Лизы потребовали, чтобы Эраст теперь сам женился на соблазненной. В крайнем случае соглашались на отступное от барина…

Штабс-капитан был готов либо перепороть всю труппу, либо сдать кого-нибудь в солдаты для острастки. Оставался месяц, а тут сбежала исполнительница главной роли. Начали ее искать, но тут разбежалась остальная труппа — сенокос. Барин разные придури выдумывает, а чем зимой скотину кормить?

Сергей Николаевич был близок к самоубийству. На кон была поставлена его честь. Ему бы вначале попробовать, а он успел раззвонить по всему уезду, пригласил всех соседей на премьеру! И тут ему в голову пришла блестящая мысль. Чтобы сохранить репутацию, нужно звать настоящих актеров! Все равно они летом почти не заняты, а публика находилась кто по заграницам, кто по дачам.

Когда отставной штабс-капитан прибыл в Петербург и обратился с таким предложением в Императорский театр, его чуть не подняли на смех. Потом решили ошеломить штабс-капитана суммой. Запросили целых пять тысяч! Правда, в эту сумму входило все-все: кареты с нарядами, гримеры с рабочими, завтраки-обеды-ужины для труппы и, для полного счастья — звезда Дмитрий Ленский со своим новым водевилем.

Пять тысяч для штабс-капитана сумма почти неподъемная. Только авансом требовалось внести две тысячи рублей. Сергей Николаевич бросился по знакомым и друзьям, проживавшим в столице. С огромным трудом, но ему удалось их изыскать. Всем говорил, что проигрался в карты. Карточный долг — гораздо понятней и естественней, нежели какой-то театр. Ну и, само собой, пришлось оставлять везде заемные письма. Еще хорошо, что друзья — благородные люди, не требовали уплаты процента.

Итак, аванс был уплачен, соглашение подписано. Сергей Николаевич вернулся домой, принялся изыскивать еще три тысячи. Но у соседей таких денег не было, пришлось закладывать имение в губернскую дворянскую опеку.

И, проклиная тот день и час, когда решил заняться театром, стал ожидать труппу. К счастью, актеры приехали вовремя.

Сергей Николаевич предполагал, что приедут, в лучшем случае, человек пятьдесят зрителей. И брать более рубля было бы неуместным (дамы, естественно, бесплатно!). Но действительность превзошла все ожидания. Аншлаг был полный! Актеры, увидев такой зал, играли от всей души. А когда кое-кто из довольных зрителей, невзирая на приобретенный билет, стал бросать на сцену цветы и бумажники, то господин Ленский предложил отыграть еще два представления…

Одним словом, когда труппа императорского театра уехала, у Сергея Николаевича было достаточно денег, чтобы выкупить обратно свое имение. Такая вот забавная история. Жаль только, что я сама не видела представления.

Зиму мы проводили в Петербурге, а летом меня отправляли в имение. Там я убегала с деревенскими девушками водить хороводы, собирать цветы, научилась плести венки, а местные парни качали меня на качелях. Но с парнями да деревенскими девками много не нагуляешься — у них летом работа. То сенокос, а то жатва. Еще мы с маменькой катались в коляске, ездили в гости к соседям. Но не стоит считать, что я вела там только праздную жизнь. Даже в имении меня везде и сопровождали гувернантки и учителя, потому что Наталия Трофимовна хотела выдать меня замуж за приличного человека, а для этого мало хорошего приданого — нужны еще и хорошие манеры, и образование. Еще меня учили вести дом — следить за прислугой, варить варенье и солить огурцы. Старая барыня Софья Львовна поделилась со мной рецептом рябиновой наливки — мол, коли муженьку захочется выпить стаканчик-другой, так на вино не придется тратиться!

Я хотя и была "книжной" девушкой, но понимала, что по большой любви под венец идут только в книжках, а в жизни совсем все не так. Конечно, хотелось влюбиться, хотелось, чтобы меня любили. Но кого могла увидеть воспитанница вдовы? И где? На бал мне вход был закрыт, молодые люди в наш дом с визитами не ходили, а мы с маменькой не бывали в домах, где имелись юноши. Если только парни деревенские, но тут уж, простите-извините! Не та я девица, чтобы на крестьянина глаз положить. Мужа надо искать надежного, не гулящего, не картежника и не пьяницу. Такого, чтобы детей вместе с ним растить и вместе состариваться. Маменька была мудрой женщиной. Говорила: "Зачем тебе, Анька, столбовой дворянин? Чтобы в глаза тебя незаконнорожденностью колоть да чваниться? Нет уж. Подберем тебе женишка попроще, но с перспективами!" Вот и подобрала. Не из потомственных дворян, из личных — диаконов сын, в чине губернского секретаря. С соседом — тайным советником из департамента, у маменьки уже все было сговорено, что после свадьбы присвоят ему коллежского секретаря. С маменькиной протекцией да с моим приданным, получит он "титулярного" не через три года, а через год, а еще через три и до коллежского асессора дослужится. А асессор — это уже потомственное дворянство с гербом. Получит муж потомственное дворянство, никого волновать не будет, какого роду-племени его жена. Хоть незаконнорожденная, хоть цыганка, хоть еврейка крещенная. А жених вроде бы и ничего. Ростом чуть повыше меня, волосы темные. Усов нет, так не положены усы гражданским чиновникам. Ну а что глаз слегка косит, так это не беда.

Я уже мечтала, как мы станем проводить наш медовый месяц. Просила у маменьки нас за границу отправить, во Францию или в Италию, но та рассмеялась, сказав, что по заграницам жену положено мужу возить, а деньги, что на Италию мы потратим, куда полезнее при себе оставить. К тому ж не такого будущий супруг звания, чтобы его в за границу отпустили. Личному дворянину паспорта не дадут, придется потомственного дворянства ждать. Ну, это не за горами. Получит коллежского асессора муженек, вот тогда она деньжат и подкинет. Если, еще пуще рассмеялась маменька, до заграниц тебе будет. Верно, дитятки к тому времени пойдут.

Но человек предполагает, а Бог располагает. По осени должна была состояться свадьба, а в мае маменька умерла. Ничем не болела, сидела себе на скамеечке, салфетку вышивала. Остолбенела, лицо перекосилось. Доктора вызвали, тот сказал — удар Наталию Трофимовну хватил! Месяц маменька пластом пролежала, а потом Богу душу и отдала. А дальше… А дальше прибыл мой "братец", вытер слезы, схоронил маменьку и объяснил мне, что мой статус "воспитанницы" нигде не прописан и ни по каким бумагам не проходит. И числюсь я по бумагам обычной дворовой девкой, дочерью крепостного крестьянина Белова, после смерти отца и матери отданной в услужение барыне. Стало быть, ни на наследство, ни на приданое рассчитывать не имею право. Как-то так совпало, что вечером мне записку от жениха передали — тот извинялся и сообщал, что по служебным обстоятельствам жениться не может, начальство-де запрещает, да папенька с маменькой говорят, молод еще, так что просит он у меня всяческого прощения и прочего, включая письма и колечко. Я бы поплакала, но не стала. И письма его дурацкие, из "Письмовника" переписанные, и колечко, верно, на маменькины деньги купленное, обратно отправила. А что плакать? Жениха я видела раза два, можно понять, что женитьба на крепостной девке-бесприданнице в планы блестящего чиновника не входит. Он, хотя и с косыми глазами, но перспективы свои лучше всяких здоровых видит. Да и некогда было плакать, потому что поминки. Гости — по большей части сослуживцы наследника, поминали Наталию Трофимовну в зале, а прислуга на кухне. Я, как вы догадались, поминала на кухне, а потом вместе с прочей дворней мыла полы и посуду. По неопытности разбила дорогую фарфоровую чашу, за что удостоилась выговора от дворецкого. Старик Филимон, недавно кланявшийся мне в пояс, важно изрек, что на первый раз он меня прощает, но в следующий раз повелит конюху высечь!

Любопытно, как меняются люди, особенно прислуга, если с кем-нибудь случается беда. Еще вчера я была для них "барышня", ко мне обращались со льстивой улыбкой, а сегодня я была уже просто Анька или, что еще хуже "эй ты!".

Сразу же после поминок братец попытался меня изнасиловать. Возможно, будь он не так пьян, у него бы все получилось. Я же даже не поняла поперву, почему он меня на диван уронил да подол на моем платье задирает. Нет, не подумайте, что я такая наивная и не знала, что мужчина делает с женщиной — девки деревенские просветили да еще и водили меня посмотреть на случку быка с коровой… Ну кто же на что худое подумает, коли он мне брат, хоть и неполнородный? На следующий день он опять попытался меня обесчестить, но, как ни старался, ничего сделать не смог. Видимо, поначалу бравый гвардеец собирался сделать из меня собственную наложницу, но, коли не вышло, решил избавиться от ненужного бремени. "Братец" не сослал меня в дальнюю деревню, не отдал замуж за скотника, как оно бывает с забеременевшими дворовыми девками, даже не выгнал меня на улицу. Кто знает, может, я обрела бы счастье с каким-нибудь конюхом или ямщиком? Или сдохла в канаве — все лучше, чем то, что случилось потом, когда мой единоутробный брат продал меня бывшему сослуживцу. Еще и присовокупил на прощание — вот, мол, радуйся дура, не на панель пойдешь, а в хорошие руки.

Что было дальше, припоминаю с трудом. Не было рядом Грандисона, чтобы тот меня из чужих рук вырвал. А был Владимир Андреевич, любивший именовать себя дворянином, его волосатые руки, срывающие с меня одежду… Кажется, я пыталась сопротивляться, но меня удержали будущие "подруги" — схватили за руки и за ноги, а одна даже села на голову, чтобы Владимиру Андреевичу было удобнее "снять пробу". Мне было больно, я плакала, отказывалась "работать". Наверное, стоило наложить на себя руки. Один раз я попыталась, но не успела, из петли вынули. Хотела еще раз, так бы и сделала, но у Владимира Андреевича была, как он говорил, "собственная метода по укрощению строптивых кобыл". Неделю меня держали в подполе, связанную и скрюченную, разрешая лишь сходить по нужде. Раз в день давали стакан воды, зато насиловали по три, а то и по четыре раза — иной раз сам Владимир Андреевич, иной раз его приспешники. Но хуже всего, когда он отдавал меня своим шлюхам. Уж те измывались как могли. Даже не думала и не гадала, что женщины могут причинить больше боли, чем мужчины.

Голод творит чудеса с любой тварью, не только с человеком. Вот и я, поголодав семь дней, на восьмой уже брала хлеб из рук своего мучителя и целовала его руку. А взяв пищу из рук укротителя, скотина будет делать то, что велит ей хозяин. А мой хозяин приказывал мне отдавать свое тело.

Поначалу, чтобы перебороть себя, мне нужно было выпить не меньше стакана водки. Потом надо было уже два, позже три стакана, а потом и водка перестала меня опьянять, да и мне уже стало безразлично, что со мной станут делать — менялись потные руки, перекошенные лица, молодые и старые, уродливые и красивые. Но они, хотя и были разными, но в то же время были похожими. Похожими их делал запах — мерзкий запах разлагающейся пищи. Я удовлетворяла их похоть так, как хотелось им — без слов, с улыбкой или со стонами и охами.

Мне казалось, в меня просто сморкались, как в грязный платок, а высморкавшись, прятали его поглубже в карман, чтобы извлечь, когда снова требуется очистить нос. Я никого не осуждаю, не проклинаю. Мне уже все равно, что будут делать с моим телом. Боялась лишь, что Владимир Андреевич начнет меня бить. Бил он всегда больно, так, что я не могла заснуть. А сон — это было единственное мое счастье. Мне снилась маменька, наш дом и я была счастлива. Но сон заканчивался, мне приходилось просыпаться. Я что-то кому-то говорила, улыбалась, но это была не я, а лишь моя оболочка — я говорю не про душу — какая душа у шлюхи? — а того, что положено находиться под кожей — мышцы, мясо, кости. У меня нет ни души, ни мяса, ни даже костей. Ничего! Есть только кожа, натянутая на пустоту. В детстве я видела, как мальчишки ловят лягушку, вставляют ей в задний проход соломину и надувают ее. От всего, что у меня было, осталось только имя Анна Белова. Имя, или один его отзвук? Сейчас я не уверена — так ли меня звали, да и какая разница? Я существовала непонятно как. Что-то ела, что-то пила, но мне было все равно. Удивляюсь, что не забывала наряжаться и выбирать одежду, соответствующую месту и заказчику. Я бывала и барышней, ищущей приключений, и французской модисткой, и крестьянкой. Для одного старого содомита, что пользовал туда, куда лягушке вставляют соломинку, даже переодевалась в солдата, подрисовывала себе усики. Как говорил наш хозяин: "За хорошие деньги клиент имеет право на любые капризы!" Деньги за меня платили приличные, стало быть, были довольны. Владимир Андреевич лишний раз меня не бил — уже хорошо. Впрочем, скоро я и побои стала переносить с равнодушием, потому что сны мне больше не снились.

Невероятно, но в моей пустой оболочке иногда что-то прорастало — и тогда приходил толстый английский доктор и чистил ее. Для моих товарок это была болезненная процедура — девки кричали и плакали, а я ничего не чувствовала. Я бы была рада боли; она показала бы, что я еще жива. Но опять-таки, какая разница? Владимир Андреевич платил доктору большие деньги, к тому же толстяк помогал ему избавляться от умерших девушек — одна померла от простуды, двух зарезали клиенты.

Доктор, прежде чем заняться чисткой, тоже пользовался моей надутой шкурой — прилюдно, едва ли не демонстративно. Опять-таки, не берусь его осуждать. Собаки справляют нужду и совокупляются на виду у всех, а чем мы лучше животных?

Единственное, что связывало меня с жизнью и оставляло надежду, что я еще остаюсь женщиной, а не куклой, были вороны, облюбовавшие старые березы неподалеку от нашего дома. (Ишь ты, я называю бордель домом!). Я могла часами любоваться на серые головы, черные крылья, слушать их карканье. Я уже научилась понимать, что длинное раскатистое "ка-аа-рр" означает приглашение к трапезе, а короткое и "ка-ар" — сигнал опасности. Каждое утро я выносила им остатки еды и отходила в сторону, чтобы не мешать птицам. Птицы настолько привыкли, что каждое утро им подают завтрак, что поторапливали меня, если я задерживалась.

Вороны, в отличие от других городских птиц — голубей, галок и воробьев, никогда не выхватывали куски друг у друга, а ждали очереди. Если одна из них видела еду, то немедленно сообщала о том сородичам. А уж насколько они были умны!

Сколько раз я наблюдала, как ворона размачивала в луже твердый сухарь или затаскивала сырную корочку на дерево, а уж потом начинает клевать. Однажды я бросила птицам грецкий орех, желая посмотреть, как они будут его раскалывать. Но ворона, вместо того чтобы использовать клюв, ухватила подачку, отнесла на дорогу и пристроила орех под колесо телеги, а потом так же ловко ухватила содержимое. Когда я смотрела на птиц, вспоминала басню Ивана Андреевича. Думается, не прав господин Крылов — настоящая ворона вначале бы сыр в безопасное место пристроила, а уже потом каркнула.

Птицы развлекаются по-своему: любят раскачиваться на ветках под пронизывающим ветром, скатываться с крыши на комьях снега, но более всего им доставляло удовольствие дразнить окрестных котов.

У ворон отличная память. Они хорошо запоминают обидчиков, но помнят и доброту. Порой мне казалось, что вороны, живущие неподалеку от нашего дома, каким-то образом рассказывают обо мне своим друзьям и подругам. А иначе чем объяснить, что на Невском или на Галерной, если я проходила мимо деревьев, оттуда раздавалось карканье, похожее на приветствие?

Сегодня Владимир Андреевич приказал мне одеться "барышней" — поверх платья напялить салоп, голову упрятать в шляпку. Стало быть, меня ждет встреча с братьями Овечкиными. Или Овчинниковыми. Может, фамилия у них другая, просто от братьев всегда пахло мокрой овечьей шерстью. Скоробогатеи, нажившие капиталы на поставках в армию, обожали поухаживать за "барышней", а потом "раскинуть ее на двоих".

Извозчик довез меня до трактира, я вошла внутрь и в ожидании братьев присела. Половой без напоминаний поставил передо мной графинчик с водкой (вонючие братья будут поить меня только морсом — я же та-а-кая бла-га-род-ная!), я привычно выпила свой первый стакан. Когда потянулась за вторым, услышала стихи…

Стихи звучали на английском языке, с каким-то акцентом. Что-то было неправильно — ударение ли, произношение звуков? Нет, не берусь судить. Моя английская гувернантка — как, бишь, её? — леди… нет, уже и не вспомню, говорила, что в каждом графстве Британии существует свой говор. Гувернантка бы отличила один выговор от другого, но уж никак не я.

Я тихонечко обернулась, чтобы посмотреть на поэта. А кем же еще он мог быть? Вряд ли молодой человек станет читать в кабаке чужие стихи, запивая их водкой. То, что он иностранец, говорила не только речь, но и одежда. Я немного разбираюсь в одежде — научилась у маменьки, смогла определить, что пальто сшито в Англии. Очень хорошая ткань, красивый фасон. Правда, несколько старомодный. Не только пальто, но и цилиндр, и перчатки (кстати, наши мужчины за столом их снимают) были черного цвета. Одежда была не новой, но опрятной и сидела на юноше так, словно он только что вышел из салона месье Руча. Кого же он мне напоминал? Знаете, он был похож на молодого ворона — элегантного, чуточку нервного. Я так заинтересовалась, что попросила разрешения сесть за его столик и, разумеется, не получила отказа. Мы разговаривали. Не помню, о чем именно был наш разговор, но это и неважно. Мне просто доставляло удовольствие слушать звуки его голоса, ловить его взгляд, коснуться своим взглядом его улыбки. Я не уверена, что расслышала его имя. Кажется — Эдгар, или Эдвард. И очень забавная фамилия — Поум, или Поп. Но мне понравилось до безумия, как он соединил мое имя с фамилией, получив из Анны Беловой имя Аннабель. Странное, ни на что не похожее имя.

Я была так увлечена разговором, что не заметила прихода братьев. Пришла в себя от боли — один из них ухватил меня за волосы, дернул на себя. Второй схватил меня за руку. Разумеется, молодой человек не остался безучастным свидетелем… Ах, как сейчас звучит глупо-нейтрально "не остался безучастным свидетелем", но в тот момент это выглядело по-другому — юноша ринулся в драку. Одним ударом он отшвырнул первого из братьев, вторым — другого. Верно, будь перед ним хлипкие дворянчики, все бы закончилось. Этих же следовало добить. Но Эдвард был слишком благородным человеком, чтобы добивать поверженного противника, и чересчур доверчив коли обернулся затылком к врагу. А эти… я не смогу сказать слово "твари", чтобы не обидеть бессловесных существ. Эти люди… Один ударил бутылкой по голове — ударил подло, сзади, а потом они вдвоем принялись пинать его бесчувственное тело ногами. Мне показалось, что поэт был мертв.

Кто из братьев ударил юношу бутылкой по голове, я не заметила. Что же, тем хуже для них обоих. Уже потом, когда я была с ними в номере, я отомстила. Рассорить братьев было не сложно — достаточно было оказать одному чуть больше внимания, чтобы второй принялся ревновать. Еще пара слов — и оба брата принялись бить друг друга. Ну а то, что рядом были ножи, это лишь совпадение.

Я ушла, убедившись, что братья мертвы. Хотела взять деньги — их бы хватило надолго и на меня, и на поэта. Но мне что-то подсказывало, что делать этого не стоит. Мне нужно было привести себя в порядок, собрать вещи. Рассчитывала, что Владимира Андреевича нет на месте. Увы, он оказался дома, да еще и вместе с доктором. И зачем я вернулась? Надо было бежать со всех ног куда глаза глядят. Я ведь уже говорила, что доктор помогал нашему господину избавляться от мертвых тел?

Глава семнадцатая, в которой каторжник Владимир Андреев расскажет о своей нелегкой жизни

История моей жизни стала достоянием русской литературы. Мне, по странному стечению обстоятельств, уготована роль положительного героя — так бывает, если случайно встретишь поэта, расскажешь ему про свою жизнь, что-то упустишь, а он уже додумает за тебя и приукрасит.

Мой батюшка покойный — не буду желать ему царствия небесного, в Бога я уже давно перестал верить, а кто за это отвечает — сам душу его туда отправит, не мыслил себе жизнь без военной службы. Сам в юном возрасте участвовал в Турецкой войне, за храбрость переведен в гвардию, получил чин подпоручика, а спустя два года стал поручиком. Возможно, дослужился бы и до более высоких чинов, но вместо этого встретил маменьку и женился. А когда появился ваш покорный слуга, батюшка решил оставить службу, чтобы всецело посвятить воспитанию детей. И к чему им понадобилось меня рожать, если для достойного воспитания не было средств? Но родители так не считали, а решили, что семьдесят душ — это немного, но если не выписывать оружие и суконные платья из Англии, вина из Парижа, а обходиться тем, что производит отечество, вполне достаточно. Когда матушка попыталась исторгнуть на свет моего младшего братца, она скончалась. Вместе с ней умер и младенец.

Батюшка был безутешен, а все нерастраченную любовь изливал на меня. (Лучше бы попытался сделать имение более прибыльным.) Я не имел Недостатка ни в чем. Когда подошел срок, определен был в Кадетский корпус, а по окончании выпущен корнетом в гвардию. Верно, батюшке пришлось изрядно напрячься, чтобы превратить меня в объект своей гордости! Спрашивается — а кто его просил?

Служба моя была необременительной. Раз в неделю надлежало дежурить в покоях Его Императорского Величества, два раза в месяц являться на строевой смотр, а все остальное время был предоставлен самому себе. Я коротал время так же, как остальные гвардейцы — вино, карты, интрижки. Несколько раз дуэлировал. Был случай, когда я продырявил бок армейскому прапорщику, с которым повздорил из-за какой-то актриски. Было опасение, что меня могут исключить из гвардии, но армеец выжил, дело замяли.

Небогатому дворянину, попавшему в гвардию, трудно вести достойную жизнь, и я был вынужден залезать в долги. Батюшка, хотя и журил меня, исправно высылал требуемые суммы, а меня никогда не интересовало — где он брал деньги. Почему это меня должно было интересовать? Я его собственное произведение и он был обязан меня достойно содержать.

Однажды, когда я ждал весточки от отца, надеясь, что вместе с ней прибудет и кошелек, слуга принес странное письмо, писанное на клочке старой бумаги. С трудом разобрав каракули, я понял, что письмо было от старой няньки, сообщавшей, что батюшка лежит при смерти, а наше имение отбирают за долги!

Я был взбешен. Конфискация означала конец моей карьеры. Существовать на жалованье офицера можно, но вести при этом достойную жизнь — нет. А как же мой долг? Если я не отдам долг чести, придется искать себе место чиновника или перейти из гвардии в какой-нибудь пехотный полк. Я тут же ринулся в путь, не поставив в известность полковое начальство. Я был зол на отца, допустившего подобную нелепость, на кредиторов, но больше всего на нашего соседа — Кирилла Петровича, бывшего сослуживца батюшки. В отличие от отца, сосед дослужился до генерал-лейтенанта и покинул службу лишь из-за ран, полученных во время осады Эриваня. Мой отец никогда не просил протекции у своего друга, но при моем поступлении в Кадетский корпус был вынужден заручиться письмом Кирилла Петровича на имя главного директора.

Про генерала ходило множество слухов — мол, каждый день он изрядно навеселе и страдает от обжорства, он страстный охотник и держит целую свору борзых, что обходится ему в кругленькую сумму, в подвале дома сидит медведь, к которому отправляют неугодных ему людей. Болтали, что в одном из флигелей у него жили шестнадцать горничных: окна там загорожены деревянною решеткою; двери запирались замками. Время от времени кто-то из девок брюхател, и тогда барин выдавал их замуж, а новые заступали на их место.

Я не вижу ничего дурного в том, чтобы хозяин пользовался услугами своих крестьянок, как пользуемся мы плодами своих садов и полей. Но, неоднократно бывая в гостях у соседа, я не видел этого "особого" флигеля.

Из всего того, что рассказывали о Кирилле Петровиче, я доподлинно точно знал о его любви к охоте — еще в отрочестве сосед взял меня с собой, а егерь Тимошка научил заваливать зверя одним ударом арапника. Как я был счастлив, добыв своего первого русака!

Почему генерал не захотел выручить старого друга, которого он когда-то хотел видеть в качестве зятя? Я слышал собственными ушами, как генерал сказал как-то: "Коли в твоем Володьке будет толк, отдам за него Машку; даром что он гол как сокол". Батюшка в ответ только качал головой: "Нет, Кирилл Петрович. Бедному дворянину лучше жениться на ровне, чем сделаться приказчиком избалованной бабенке".

Тогда я не принял в расчет этого разговора, потому что дочь генерала была еще ребенком. Но сейчас она уже девица на выданье!

Когда я прибыл, гроб уже выносили из церкви. Руководил всем действом Кирилл Петрович. Он строго кивнул мне, будто перед ним не гвардейский офицер, не наследник усопшего, а приказчик.

После того как над могилой вырос неровный холм, все присутствующие отправились в наш старый дом, чтобы по русскому обычаю поесть и попить за чужой счет. И хотя я сидел во главе стола и ко мне были обращены слезно-лживые речи, но именно Кирилл Петрович был главным — он раздавал поминальную кутью, кивал, когда требовалось переменить блюда, наполнить чары, обращался к тем из соседей, кому положено говорить прощальные слова, останавливал тех, кто в своих речах уже переходил грань приличия. Моя дворня ютилась где-то на задворках, на стол подавали незнакомые лакеи. Меня как наследника все это чрезвычайно раздражало.

Когда гости разошлись (некоторых пришлось грузить на повозки), Кирилл Петрович остался. Он уселся в отцовское кресло и приказал слуге раскурить для него чубук (тоже отцовский!). Я ждал разговора, а сосед не спешил.

— Итак, Владимир Андреевич, что вы собираетесь делать дальше? — поинтересовался генерал.

— Прежде всего хочу искать справедливости, — заметил я. — На каком основании имение отца подлежит конфискации?

— На том основании, — спокойно отвечал генерал, выпуская порцию дыма, — что батюшка ваш — Андрей Гаврилович, задолжал разным людям огромную сумму денег. Кредиторы потребовали вернуть долг, потребовали арестовать имущество, но выяснилось, что имение давным-давно заложено в Заемном банке. Теперь же имение отошло в казну.

— И почему вы не оказали помощь старому другу? — усмехнулся я, глядя в лицо отставного генерала.

— Не вам меня упрекать! — сверкнул тот глазами. — Как вам не стыдно, если именно вы и стали причиной разорения своего батюшки! Я дал ему в долг один раз, другой, третий, но когда долг превысил двадцать тысяч рублей, то решительно отказал. Я пытался увещевать вашего отца, но он был глух. Сколько раз я предлагал Андрею Гавриловичу перевести вас из гвардии в армейский полк, чтобы вы службу служили, а не шаркали ножками на паркетах, да не пьянствовали. Так нет же — ваш батюшка всегда говорил: "Мой Володенька — самый лучший сын!" Вы делали долги, он занимал. Он регулярно отправлял вам деньги, которые вы проматывали и проигрывали. Вы, милостивый государь, вели себя не так, как подобает офицеру и дворянину.

— А вы собираетесь меня учить? — усмехнулся я. — Простите, на каком основании?

— Молчать! — рявкнул генерал так, что я снова почувствовал себя кадетом-первогодком. — Щенок!

— Господин генерал, — сказал я, твердо посмотрев в глаза Кирилла Петровича и гордо скрестив руки на груди. — Я не потерплю оскорблений от кого бы то ни было. Только ваш возраст и чин не позволяют мне просить у вас сатисфакции. Засим я настоятельно требую, чтобы вы покинули мой дом.

— Сядьте, — кивнул генерал мне на кресло, а когда я продолжал стоять, Кирилл Петрович поднялся и рявкнул: — Сидеть, щенок!

Рука генерала, опустившаяся на мое плечо, вдавила меня в сиденье.

— Щенок, — повторил генерал. — Сатисфакцию? Сопливый корнетишко будет вызывать на дуэль генерала? Если бы не уважение к покойному Андрею, моему боевому товарищу, я бы тебе без всякой сатисфакции оторвал голову! А знаешь ли ты, что твой батюшка стоял передо мной на коленях и слезно просил меня заступиться, когда тебя хотели исключить из полка после дуэли? Счастье, что твой командир был моим подчиненным.

— И теперь я должен быть вам благодарен? — процедил я сквозь зубы. — Я разве просил вашей защиты и покровительства? Этого просил мой отец. А его долги — это его долги.

— Да-ааа, — протянул генерал, убирая руку с моего плеча. — Пожалуй, голову я тебе отрывать не буду. Я сейчас кликну людей да прикажу тебя высечь.

— Высечь?! Меня? Дворянина и корнета гвардии?

— А для моих людей я хозяин. Им все едино, кого пороть — что гвардии корнета, что подпаска, — усмехнулся Кирилл Петрович. — Выпорют тебя, сукина сына, как мужика нашкодившего, можешь потом в суд подавать, да хоть самому государю жалобу пиши! Меня-то, пожурят слегка, а ты останешься поротый. Какая тебе гвардия? Поротого даже в уездную канцелярию не возьмут. Хорошо, если гувернером устроишься, сопли чужим барчукам вытирать. Да и какой ты дворянин, если от родного отца отказываешься?

Только я хотел возразить, что не отказываюсь от отца, а лишь считаю, что он должен был согласовать свое решение со мной и проявить больше твердости, когда я просил у него денег, как генерал крикнул:

— Эй, Прошка! Кто там еще? Сюда!

Я не успел даже взмахнуть руками, как меня схватили, совлекли мундир и нижнюю рубаху и разложили на столе, за которым поминали отца.

— Плеть мне!

Я покрепче стиснул зубы, надеясь не закричать во время экзекуции — помнил, как страшно кричали солдаты, проводимые сквозь строй, но плеть, вместо того чтобы ударить по спине, ударила рядом.

— Хоть в этом молодец! — прогремел голос генерала. — Прощения не просишь, пощады тоже — может, еще и выйдет толк. Эй, развяжите господина офицера, да прочь ступайте.

Когда я оделся, стараясь, чтобы мои руки не дрожали, генерал продолжил:

— Что ж, корнет, надеюсь, что урок сей послужит на вашу пользу.

— Благодарю, — сухо отвечал я только ради того, чтобы что-то ответить.

— А теперь перейдем к делу. Вы примете на себя наследство покойного батюшки — со всеми его обязательствами и долгами. А это — почти сто тысяч рублей.

— Сколько? — дрогнувшим голосом переспросил я. Сто тысяч рублей! Сумма казалась мне несусветной. Не имея иных источников дохода, кроме жалованья, я буду платить ее сто лет! Как же я сумел за два года столько потратить?

— Сто тысяч рублей, — насмешливо повторил Кирилл Петрович. — Могу вас обрадовать — я выкупил купчие на восемьдесят тысяч, за исключением вашего имения. Стало быть, если вы примете наследство батюшки, будете иметь дело лишь с двумя кредиторами — мной и Дворянским заемным банком.

Посмотрев на меня, скривил рот, прошелся по залу. Походив немного, вздохнул:

— Мой покойный друг очень просил меня позаботиться о вас… корнет. Что ж, я выполню его просьбу.

Я стоял и ждал, что скажет мой кредитор.

— Итак, господин корнет, мои условия следующие. По минованию сорока дней вы едете в полк, просите перевода на Кавказ, в действующую армию — там офицеры получают двойное жалованье. Половину станете переводить на оплату долгов, второй половины вам хватит на жизнь.

— Позвольте, господин генерал, — возразил я. — Даже с двойным окладом мне придется выплачивать долги не менее пятидесяти лет…

— Ну, вы же их как-то сумели наделать? — хмыкнул генерал. — Как говорят: любишь кататься, люби и кувыркаться. Рассчитывать вы будете только на себя. Впрочем, — слегка сжалился он, — хотя сумма, которую вы мне должны, довольно значительна, я не стану настаивать на ее немедленной выплате. Вначале рассчитаетесь с банком, вернете себе родительский дом, а там посмотрим.

— Хорошо, господин генерал, — покладисто кивнул я. — По истечении сорока дней я отправлюсь в Петербург, попрошу перевода в действующую армию. А что будет… — обвел я глазами залу, где стоял старинный обеденный стол, а по стенам висело несколько портретов. Не то что испытывал к обстановке сентиментальную привязанность, но у моих сослуживцев по стенам были развешаны старинные портреты, а кое у кого — даже парсуны. Портрет прадеда в мундире бригадира неплохо бы смотрелся в моей петербургской квартире. И пистолеты из Льежа — дедовские — нынче это модно!

— Ваше имение взято под опеку. Все имущество становится казенной собственностью. Здесь поселится управляющий. Но вам, как взявшему на себя родительский долг, будет предоставлена возможность в течение пяти лет выкупить усадьбу обратно. Я прикажу вывезти все родовое имущество в свой особняк и сберечь до вашего возвращения. До того момента, как вы сможете выкупить обратно дом и усадьбу. Еще… Главнокомандующий Закавказским корпусом — генерал Ермолов, мой давний друг. Я напишу ему письмо и попрошу держать меня в курсе ваших дел. Обещаю, что если его высокопревосходительство будет отзываться о вас благожелательно, то я помогу вам вернуть имение. А если, дай бог, вас удостоят орденом — я тотчас же возвращу вам все купчие.

Вероятно, генерал ждал от меня слов благодарности, но я не знал, что говорить, и потому молчал и кусал усы (эх, теперь их придется сбрить — а жаль!).

— Что же, Владимир Андреевич, — проговорил генерал, так и не дождавшийся от меня ни одного слова. — Оставайтесь с Богом. Да, — вспомнил генерал, — если бы не печальное событие, пригласил бы вас на именины Марьи Кирилловны (произнес он с нежностью). Понимаю и выражаю вам свое соболезнование.

Генерал ушел, а я, несмотря на то что была уже глубокая ночь, вышел в старый сад сел на скамейку, задумался.

Кирилл Петрович прав — следовало переводиться в армейский полк и отправляться на Кавказ, но было одно "но", о котором я не упомянул. Помимо проигрыша, на мне висел еще и другой долг — тысяча рублей, взятые из полковой казны. Я не раз и не два прибегал к услугам нашего казначея, пользуясь его добротой, но помощь отца позволяла покрывать долги вовремя. Теперь денег взять негде и надо мной висело не просто отчисление из гвардии, а суд офицерской чести. На фоне долга в сто тысяч одна тысяча казалась уже мелочью. Под уголовный суд не отправят, так как никаких расписок я не оставлял, отвечать будет казначей, но для меня все это ничем хорошим не кончится. Пожалуй, это похуже порки, обещанной генералом.

При воспоминании об унижении, которому меня подвергли, во мне начала закипать злость. В Кадетском корпусе телесные наказания считались обычным средством воспитания будущих офицеров — мы сами резали розги, которые вымачивались в писсуаре. Но порка кадета — это одно, а порка (даже попытка порки!) офицера — совершенно другое! Телесные наказания для дворянства были запрещены еще государем Петром III. Кирилл Петрович не уважает во мне ни офицера, ни дворянина, но вскоре я потеряю эполеты, а вместе с ними и дворянскую честь. Больше мне уже нечего терять. Стало быть, я имею право на месть, а осуществить ее могу не как дворянин, а как лицо подлого сословия.

Утро я собирался посвятить делам. Следовало отобрать вещи, которые нужно оставить у "любезного" соседа, а остальные выбросить, либо раздать дворне. Очень надеялся отыскать среди семейно рухляди что-нибудь толковее, что можно продать. Я уже собирался приказать мужикам готовить подводы, как во двор дома неожиданно въехала бричка, где сидели капитан-исправник и судебный пристав. Если не ошибаюсь, господин Шабашников. Эти господа довольно дерзко заявили, что коль скоро недвижимое имущество принадлежит казне, то я не имею права распоряжаться и движимым, а они обязаны составить опись. Господа уездные крючкотворы обещали, что все вещи будут сохранены в целости и сохранности.

Приезд приказных, как ни странно, облегчил мне задачу. Мне нужно было придумать повод появиться у соседа. А кто откажет страдальцу, лишенному дома?

Кирилл Петрович пришел в ярость. Он порывался немедленно ехать в Костяевку, поговорить с исправником, но я, надев на себя скромный вид, отговорил его от излишних хлопот.

Разумеется, меня оставили в качестве гостя, представили дочери хозяина — Марии Кирилловне, костлявой девице, смотревшей на меня с любопытством. Что ж, в том провинциальном обществе, в котором она вращалась, вряд ли ей доводилось видеть гвардейских офицеров. Я не числюсь красавцем, но собой недурен, а самым главным украшением для мужчины в наше время является мундир! Даже армеец имеет большие шансы добиться успеха у дам, а что говорить про гвардейца?

За ужином, продолжавшимся довольно долго, я хранил молчание, прерывая его лишь для того, чтобы дать ответ отставному генералу. Его вопросы касались по большей части моих планов на будущее. Кирилла Петрович давал советы касательно того, что надлежит офицеру иметь при себе. Иногда они были довольно дельными, а иной раз и совершенно пустыми.

— О зарядах к пистолетам лучше заранее обеспокойтесь. Лучше сотню-другую пуль с собой прихватить, нежели потом свинец искать. Да и покупать придется втридорога. У вас какие пистолеты?

— Есть пара тульских, — сообщил я.

— Дуэльные небось? — усмехнулся генерал, показывая необычную для его возраста осведомленность.

Я пожал плечами, изображая смущение, а Кирилл Петрович, довольный собой, кивнул дочери:

— Вот, Машенька, полюбуйся — Владимир Андреевич из-за какой-то актрисы едва человека не убил.

Мария Кирилловна посмотрела на меня с опаской, за которой, однако, проглядывало восхищение. Что ж, любая барышня ее возраста спит и видит, чтобы мужчины наперебой приглашали ее на танцы, стрелялись на дуэлях. Я же, в свою очередь, лишь развел руками — мол, понимаю, что поступил нехорошо, но по-другому было нельзя.

— А подарю-ка я тебе, Владимир Андреевич, свой пистолет, — решил вдруг генерал.

Пока генерал ходил, я ловил на себе взгляды девицы. Вероятно, она ждала, что я буду говорить ей комплименты или еще какие-нибудь благоглупости, но я просто сидел и молчал. Вернувшись, Кирилл Петрович протянул мне подарок.

— Вот, господин корнет. От сердца отрываю!

Подарок был неплох — четырехствольный аглицкий пистолет, сработанный самим Кларенсом. Я попытался отказаться, но генерал был настойчив:

— Незаменимая вещь! В кармане уместится свободно, опять же — если татары в горах видят, как ты пистолеты разрядил, непременно подскачут, чтобы башку отрубить, а ты их — бах, бах! Я из этого малыша двум шведам грудину прострелил, когда мы Або брали!

Благородной девице положено было бы сказать: "ах, папенька, да что вы такое говорите!", но дочь генерала была привычна к грубостям.

Мы разошлись по своим комнатам. На следующее утро, даже не попив чаю, я уехал на могилу отца. Вернувшись, обнаружил, что дом полон гостями. Точно же — я почти забыл, что у Марии Кирилловны День ангела. Стало быть, смерть старого друга — это не повод для отмены празднества. Что ж, Бог ему судья.

Барыни сидели чинным полукругом, одетые по запоздалой моде, в некогда дорогих, а теперь потертых и выцветших нарядах, все в жемчугах и бриллиантах, мужчины — по большей части, такие же старые и замшелые, как генерал, в дурно пошитых мундирах едва ли не прошлого столетия, толпились около икры и водки. В зале накрывали стол не меньше чем на сто приборов. Слуги суетились, расставляя бутылки и графины и прилаживая скатерти.

Мое появление в парадном мундире гвардейца, с траурной повязкой на рукаве, произвело настоящий фурор. Подарком послужил букет полевых цветов, но кто упрекнет в жадности человека, похоронившего отца? Равно как и то, что я не остался на чествование Марии Кирилловны, а сразу же ушел в отведенные для меня комнаты.

Кажется, Мария Кирилловна стремилась видеть меня как можно чаще, я же, избегал встреч, ограничиваясь лишь завтраками-обедами-ужинами, а в остальное время уходил на могилу отца, либо отправлялся гулять. А дальше, как я и предполагал, девица сама нашла повод для встречи со мной. Ей было интересно поговорить со мной о дуэли, о той актрисе, из-за которой я чуть не убил прапорщика, и много о чем. Я был совершенно откровенен — рассказывал об интрижках, о том, что я проиграл в карты огромную сумму денег и теперь должен ехать на Кавказ под пули горцев.

Мое откровение она приняла за знак величайшего доверия. А почему мне не быть откровенным? Никаких тайн я не выдал, потому что Кирилл Петрович говорил с дочерью и о долгах своего соседа, и о причине этих долгов.

Невинные девушки любят испорченных мужчин. Особенно, если им кажется, что они способны исправить и повернуть нас на путь истинный. К этому примешивалась еще жалость, ведь дурочки любят несчастных и гонимых.

Очень скоро у нас возникла общая тайна. По странному стечению обстоятельств, в одну из ночей мое родовое гнездо сгорело дотла. Мария Кирилловна видела, как я возвращался ночью. Я не стал ничего скрывать. Напротив, сообщил ей, что именно я виновник поджога, потому что не хочу оставлять дом, где я родился, где умерли мои предки, чужим людям и что не верю в возможность выкупа усадьбы. Теперь же моя судьба целиком зависит от нее. (По правде-то говоря, мне не так уж и важен был этот дом, да и к тем из приказных, кто сгорел, у меня не было никаких антипатий, но мне нужна была тайна…)

Конечно, я рисковал. Но несильно. Дочь генерала, выросшая на папенькиных рассказах о сражениях и настоящей дружбе, не выдаст человека, доверившегося ей. Разумеется, она меня не выдала. Но ей было приятно держать в руках чужую жизнь! (Слышал, что в поджоге обвинили мою бывшую дворню, кого-то отправили на каторгу.)

Кирилл Петрович редко бывал дома — он был предводителем дворянства, непременным членом Совестного суда, председателем Благотворительного общества и что-то там еще было. Будь жива матушка Марьи Кирилловны, то она пресекла бы вечерние прогулки дочери, поездки на старое кладбище, а генералу даже в голову не пришло приставить к ней кого-нибудь из многочисленной прислуги. Кирилл Петрович обожал свою дочь и всецело доверял ей.

Мария Кирилловна росла очень своенравной девицей. В то же время я поражался ее наивности. Надо ли объяснять, что было дальше? Легкое пожатие рук, легкий поцелуй, потом — поцелуй в губы, а спустя две недели в беседке…

Я взял у генерала то, что хотел, а большего и не надо было. Тем более что у Марии Кирилловны уже был жених — князь Верейский, находящийся сейчас за границей, с дипломатическим поручением. Его приезд, равно как и свадьба, ожидались на осень. Не он первый, не он последний, кто обнаруживает после свадьбы отсутствие девственности у юной жены. Но здесь проявила характер девица. Ей почему-то казалось, что после случившегося я должен на ней жениться. Она уже хотела упасть перед папенькой на колени, попросить благословения, но, выслушав мои соображения, согласилась, что бежать гораздо романтичнее! Мы скроемся под покровом ночи, нас обвенчает какой-нибудь старый поп в захудалой церквушке! Потом мы напишем генералу, и он, конечно же, расчувствуется и все простит. Мои опасения, что понадобятся деньги на лошадей, на житье, были разбиты весомым аргументом — Мария Кирилловна высыпала передо мной содержимое шкатулки, в которую складывала деньги, полученные от отца "на булавки"…

Что мне еще сказать? В ночь, когда Кирилл Петрович отсутствовал, мы бежали. Нам удалось уехать на порядочное расстояние, отыскать постоялый двор и свободный нумер. Мария Кирилловна, уставшая, но довольная, быстро заснула, а я спустился вниз, оседлал лошадь и ускакал.

Стыжусь ли я содеянного? Ничуть. А почему я должен стыдиться? Кирилл Петрович унизил меня. Что ж, он теперь тоже унижен. Касательно Марии Кирилловны, то ничего страшного не случилось. Девица лишилась девственности, зато приобрела опыт. Думаю, она мне должна сказать спасибо за романтическое приключение — будет что вспомнить в старости.

Возвращаться в Петербург я не спешил. Да и что мне там делать? Денег, оставшихся после расставания с Марией Кирилловной, оказалось немного — около четырех тысяч. Кроме того, удалось выручить кое-что за кольца, ожерелья, прочие побрякушки. Двадцать рублей, врученные пронырливому еврею, позволила получить подложный паспорт.

Я странствовал по Европе два года. Осмотрел Дворец дожей в Венеции и падающую башню в Пизе, трогал окаменевший пепел Помпеи, вдыхал запахи апельсиновых деревьев Каталонии, любовался собором Парижской Богоматери, гулял по Карловому мосту в Праге. Два раза меня пытались ограбить, оба раза спасал генеральский подарок. Более всего полюбилась Вена, но там со мной произошла неприятность — проиграл в карты последнюю сотню рублей. Лучше, если бы эта нелепица случилась в Италии — можно было бы податься в разбойники, но в Австрии климат неподходящий. К счастью, отыскался добрый человек, ссудивший мне денег. Я даже обещался вернуть.

Дома узнал, что исключен из полка с "волчьим билетом". Что же, ничего удивительного. Но дворянства меня никто не лишал, в розыскных ведомостях не значился. Стало быть, можно спокойно жить. А то, что приятели, завидев меня, отворачивались, так какое мне до этого дела? На место одного знакомца всегда найдется другой.

На последние деньги я снял квартиру и принялся раздумывать — а что же мне делать дальше? Искать место приказчика или гувернера — понадобятся рекомендации, да и не по душе такая карьера. Чтобы прокормиться и заплатить за квартиру, я выходил из дому, охотясь на редких прохожих. Но этот промысел был так скучен, приносил мало дохода — у мелких чиновников, которых я избавлял от кошельков, не бывает много денег, а богатые люди пешком не ходят.

Интересное дело нашло меня само. Однажды, когда я прогуливался по одной из окраин Васильевского острова, наткнулся на неприличную сцену — мужик в распахнутой шубе избивал женщину. Я прошел бы мимо, но они перегораживали мне путь. На просьбу посторониться мужик ответил невежливо. Что же, пришлось поучить невежу хорошим манерам, вбив ему зубы в глотку. Я думал, что инцидент на этом и закончится, но грубиян вытащил нож…

Опасаясь, что шум от выстрела привлечет чье-нибудь внимание, я постарался уйти от трупа подальше. Выйдя туда, где без помех можно заскочить в санки извозчика, обнаружил, что женщина, за которую я вступился, идет следом за мной. Благодарности я не ждал. Скорее она хотела получить денег за молчание. С деньгами я расставаться не готов, в подарке генерала оставалось еще две пули. Я еще ни разу не убивал женщин, так почему бы не попробовать?

Но все оказалось проще. Женщина оказалась шлюхой, а мужик, которого я убил, был ее сводником и одновременно хозяином. За мной она увязалась, потому что ей некуда идти. Она была молода и недурна собой, а я никогда не отвергал уличных женщин, зарабатывающих своим телом. Чем они хуже великосветских кокеток, отдающихся мужчинам в силу того, что каждой женщине приличествует иметь любовника?

Утром, когда я собирался выставить за дверь Евдокию (так ее звали), она вдруг попросила:

— Барин, а коли ты прежнего кота убил, так, может, сам моим котом станешь?

— Котом? — удивился я.

Мне стало смешно.

— А ничего смешного, — обиделась Евдокия. — Чего ржать-то попусту? Как сыр бы в масле катался. Я бы сама клиентов искала, а ты бы смотрел, чтобы меня никто не обидел. Вон какой ты здоровый. Павлуше, упокой, Господи, его душу, зубы с одного удара вынес!

Тут до меня дошло, что "котом" она называет сводника, живущего за счет женщин. Или, как говорят французы, de soutenir.

Я задумался. Нынешний государь дозволил женщинам торговать своим телом — получай заменительный билет, ступай на панель[25], а в те времена, о которых идет речь, гулящих женщин надлежало бить кнутом, выселять из обеих столиц на иркутские фабрики. Сутенеров же отправляли в Арестный дом. С другой стороны, рано или поздно меня все равно куда-нибудь да отправят — либо на тот свет, либо на каторгу. А в предложении Евдокии была своя прелесть: картежником и мотом я уже был, развратником, клятвопреступником, убийцей и грабителем — тоже. Думал, ниже упасть уже некуда. Ан нет… Что может быть ниже и гадостнее, чем торговать женским телом и жить за счет этого тела?

Из меня получился хороший "кот". Горе тому клиенту, кто пытался обидеть мою "подопечную". Не то что питерские разбойники, но даже квартальные надзиратели не рисковали связываться с дворянином. Вместе с тем я ни разу не бил Евдокию.

Слух о "благородном" своднике разнесся по всей столице. Моего покровительства добивались множество девиц легкомысленного поведения — и крестьянки, отправленные на панель своим барином, и мещанки. Были и девки-чухонки, прибывшие зарабатывать на приданое. И даже многодетная супруга чиновника-дворянина, пропивающего свое жалованье. Увы, я не смог покровительствовать всем желающим. Даже при наличии пяти девиц приходилось быть постоянно настороже, мчаться на извозчике из одного конца Петербурга в другой, потому что, околачиваясь в одном месте, теряем деньги.

У меня появились завистники, пытавшихся помешать моему занятию — в Петербурге немало "котов", желающих заполучить выгодные места, куца я посылал своих девок. Мне даже пришлось обзавестись тростью с клинком внутри, потому что постоянно стрелять из пистолета было бы неблагоразумно. К тому же шпага, упрятанная в трость, вошла в моду. Мужику, вооруженному ножом, невозможно противостоять гвардейцу, обученному фехтованию у лучших учителей корпуса. Ах да — бывшему гвардейцу.

Поначалу я хотел оставаться в тени, но потом увлекся. Я пытался понять — кто передо мной? После "снятия пробы", беседовал с девицами, пытаясь определить черты их характера и пристрастия. Теперь мне гораздо проще было угодить клиенту — кому-то требовалась знойная "испанка", кто-то желал обладать покорной русской девицей, а с кем-то нужно было просто поговорить.

Я заставил девок поменять невзрачные одеяния на пристойные наряды, сделать прически и прочее. Потратиться пришлось, не без этого, зато теперь я выдавал уличных шлюх за вдовых провинциальных дворяночек, приехавших искать приключений в Санкт-Петербурге. А то, что они просят за это деньги, так это тоже игра… Забавно, но в это верили и богатые купцы, и влиятельные чиновники, и гвардейские офицеры. Я не разрешал девкам оказывать услуги кадетам и студентам — помнил, как в свою бытность в Кадетском корпусе мы рвали с друзьями ассигнацию на несколько частей, а девке, чтобы ее собрать, приходилось ублажать всех.

Летом мы ездили на заработки в Нижний Новгород, на Макарьевскую ярмарку — гордость Российской империи. Там выручали столько, что хватило бы на целый год. Купцы, разгоряченные вином и удачными покупками, денег не считали. Была лишь одна беда — на ярмарку в большом количестве приходили зарабатывать крестьянки, готовые продавать тело за десять копеек. Для них это были хорошие деньги, но они изрядно сбивали мои расценки — рубль за час или десятка за ночь! Но мои девицы, всегда свежие, чисто вымытые (я следил, чтобы они регулярно посещали баню!), наряженные по последней французской моде, считались товаром первого сорта!

Будучи во Франции, мне попалась на глаза книга господина Фурье, в которой он предлагал создавать фаланги — общины, где каждый трудится для всеобщего блага. То, что мною было создано, я с гордостью могу именовать первой фалангой в России, а может и в мире. И я, и мои женщины трудились во благо нашей общины, привнося в нее свой собственный вклад.

Первоначально я не поднимал руку на женщин, но скоро понял, что если их не бить, они перестанут считаться со своим покровителем. Они (особенно те, кто побывал в руках настоящих "котов") очень ценили, что хотя я и бил их довольно больно, но никогда не портил лица — не ломал носы, не выбивал зубы. Более того, тщательно следил за их здоровьем. Моя "фаланга" обзавелась собственным доктором — настоящим англичанином. Его услуги стоили недешево, но оно того стоило!

Девкам почему-то хотелось замуж, Они не понимали, что брак — это узаконенное рабство, что девять семейных пар из десяти изменяют друг другу, что наша фаланга и существует-то благодаря изменам. Женщина, вышедшая замуж, отбывает такую же барщину, как крепостная крестьянка, отдаваясь мужу на супружеском ложе не потому, что ей хочется, а потому, что это расплата за право считаться "замужней женщиной". Мои шлюхи более свободны, потому что продавали тело, но не любовь. Девки соглашались, но по ночам плакали. Что же, чем больше девица прольет слез, тем реже она посетит уборную.

Однажды у нас появилась новенькая — довольно худощавая девица с огромными голубыми глазами. Я не назвал бы ее красавицей, но что-то в ней было. Не то взгляд, не то умение выразительно молчать. Такая особа подойдет тому, кто ищет среди шлюх утонченную натуру. Девка представлялась Анной Беловой, в отличие от других, называвших одни имена. И не желала, чтобы ее именовали Нютой, Нюсей или Анютой, а только Анной.

Я не стал спрашивать, что с ней произошло. Зачем? Думаю, самая обычная история, что приключается с крестьянскими девками: трудятся няньками или горничными, потом предаются пороку. Забрюхатевшую девицу возвращают в деревню, или выгоняют из дома и ей приходится либо топиться, либо, избавившись от плода страсти, идти на панель. Девку я приобрел совершенно честным путем — купил у своего бывшего сослуживца.

Анна поначалу не поняла — или не хотела понимать, что от нее требуется. Она долго не желала снимать платье, а потом так трогательно прикрывала руками грудь, словно пытаясь сохранить целомудрие, что мне показалось — это сама невинность! К тому ж она и на самом деле была девственница. Пришлось потратить некоторое количество времени, чтобы научить ее правилам поведения. Скажу даже, что приручить эту девицу пришлось дольше, нежели иных строптивиц. Забавно, но в отличие от остальных девиц, она умела обращаться со столовыми приборами, пользовалась носовым платком. Но особенно я изумился, обнаружив, что Анна Белова не только умеет читать, но даже говорит по-французски и по-английски. Верно, барыня, у которой она была в услужении, преподала ей толику хороших манер. Девица, владеющая иностранными языками — что может быть лучше? Я сразу сумел расширить свою клиентуру.

Не хочу рассказывать все подробности — они неинтересны. Но Анна Белова попыталась сбежать. Спасибо доктору, раскрывшему мне глаза. Из "фаланги" нельзя выйти добровольно, а то, что случилось с Анной, — это показательный, а в чем-то даже и поучительный пример для прочих девиц.

Касательно же меня… Хм. Случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Арест, суд, сломанная над головой шпага, бессрочная каторга.

Глава восемнадцатая, где Эдгар По узнает, что его душа может разговаривать с Богом

Очнулся Эдгар По на одном из множества питерских мостов — узеньких ниточек, соединяющих лоскутное одеяло русской столицы. Упершись в парапет грудью, склонил голову вниз — вода была похожа на дешевые чернила — фиолетово-черная, с грязно-серыми комками.

В висках стучало, перед глазами мелькало самодовольное лицо доктора, похожее на дьявольскую морду, звучал его мерзкий голос.

Там, за последней дверью… Белизна стен, матовая белизна женских тел, застывших в бесстыдной наготе на длинных столах.

— Это крестьянки. Видите, какие они уродливые? Приземистые, с короткими ногами. Если и есть что приличные — так это грудь. — Доктор небрежно потрогал грудь у одной из мертвых девушек. — Вымя! А вот это… это настоящее сокровище.

Ослепительно-белые зубы, пухлые, словно у ребенка губы — уже не алые, а бледно-розовые, слегка приоткрытые словно бы в изумлении глаза… или не в изумлении? В страхе… тонкая талия и длинные, очаровательные ноги, грудь — крепкая с прелестными сосками.

— Вот, молодой человек — посмотрите, какая красота!

Это была Она! Аннабель…

— Какова? А ведь всего-навсего шлюха! Стойте! Вы что, с ума сошли?

"Прыгнуть. Потерять сознание. И… все", — мечтательно подумал Эдгар, закусывая губы. Но прикинув расстояние до воды, осознал, что, ударившись с высоты в семь-восемь футов, сознание не потеряет и, скорее всего, выплывет. Можно, разумеется, плыть и плыть вдоль канала в ожидании судорог или сложить руки и захлебнуться в грязной и холодной воде. Ну а потом… Что будет потом, Эдгар По даже не хотел думать. Он знал, что тела утопленников разбухают, а рыбы и раки непременно выедают глаза, впиваются в мягкие части, выгрызая их. Но какое ему дело до тела?

Представляя, как вода будет вытеснять воздух из легких, юноша издал горлом утробный звук, до хруста в суставах сжал перила и тряхнул их так, что зазвенела цепь, зажатая между зубами льва — одного из четырех охранников моста. Невольно перевел взгляд на правую руку. Куда-то пропала перчатка, костяшки пальцев сбиты…

Эдгар уже сделал движение, чтобы подтянуть тело вверх и перевалить его через плашку ограждения, как услышал требовательное мявканье и ощутил чувствительный толчок в локоть. Юноша недовольно покосился в сторону и увидел кота, пытавшегося оттолкнуть лбом человеческую руку, преградившую дорогу. Верно, мурлыке нужно было перейти через канал, но он почему-то предпочел не удобный деревянный настил мостика, а узкие и холодные перила. Но кто решит — что ему удобнее, а что нет?

Если бы это был человек, Эдгар По не изменил бы своего решения. Может, просто не заметил бы. А если бы и заметил… И всего-то — оттолкнуть (а то и ударить!) нежданного доброхота, вскочить наверх, на планшир. Но отпихнуть кота?!

Кот был черным, со всклокоченной шерстью и белой, казавшейся в свете скудных уличных фонарей желтоватой, манишкой. Бродяга, с изысканно-небрежными манерами аристократа невесть в каком поколении, с родословной, перед которой потомок Роганов выглядит мольеровским Журденом. Эдгар По разжал руки, освобождая проход и (тут он вспомнил русского друга) слегка приподняв шляпу, поприветствовал четвероногого петербуржца. Его Кошачье Величество воспринял поведение человека как должное — небрежно кивнул и, вскинув хвост, как скипетр, соизволил прошествовать дальше, к своему чугунному двойнику. Потершись о лапу, словно бы поприветствовав соплеменника, кот еще раз внимательно посмотрел на американского поэта и спрыгнул с пьедестала.

Проводив взглядом пушистый хвост — несбывшуюся мечту павлина — и позавидовав льву (кот, между прочим, мог бы потереться и о него!), Эдгар вновь перевел взгляд на воду. Она уже не казалась ни зловещей, ни мерзкой. Это была всего лишь вода, в которой хорошо ловить рыбу, купаться (бр-рр), а уж никак не тонуть. А если и тонуть, то не сегодня.

Эдгар По перевел взгляд туда, где только что был кот. А тот никуда не ушел — стоял на месте, поглядывая на юношу, нетерпеливо переступая с лапки на лапку, будто приглашая куда-то. Где-то Эдгар его видел, но где? Сколько в мире кошек, похожих друг на друга. И тут он вспомнил, где видел этого кота, а ноги сами понесли в единственное место в этом холодном и величественном городе — туда, где ему, возможно будут рады, а если нет, так, по крайней мере, не выгонят. Добравшись до лавки старого чудака-книжника, Эдгар ввалился внутрь, даже не удивившись, что двери не заперты, сел прямо на пол. Неожиданно — сам от себя не ожидал, юноша зарыдал.

Добрый старик присел рядом — не успокаивал, не утешал, молчаливо ждал, пока гость не выплачется. Дождавшись, пока плечи юноши перестанут сотрясаться от рыданий, протянул тому свой носовой платок.

— А я уже спать лёг, а тут Степана — ну, того что Степанидой недавно был, принесло. Орет чего-то, требует. Повел меня, а тут и вы…

— Э-хе-хе, — прокряхтел Шин, поднимаясь с пола. Потирая поясницу, исчез за бесконечными книжными полками, вышел, бережно держа в руках серебряный поднос с бутылкой и двумя рюмками. Разливая темно-янтарную жидкость, облизал палец, на который попала случайная капля:

— Эх, хороша… Ну-ка, молодой человек! Э, что такое? Что с вами?

…Эдгар пришел в себя от того, что кто-то касался его лба чем-то холодным.

— Очнулся, — участливо проговорил мистер Шин, выжимая тряпку в тазик. — Слава те господи!

— Что со мной? — попытался спросить юноша, но губы были словно чужими. Приподняв голову, Эдгар попытался осмотреться, но подвели глаза — в них словно бы насыпали песка. Шелест выжимаемой тряпки показался ему шумом водопада, капли, бьющиеся о поверхность воды — грохотом прибоя, бьющим прямо в ухо.

— Обморок у вас был, молодой человек. Побледнели, на пол свалились. Эх, а я-то, старый дурак, вам еще и виски налил. Но кто бы знал?

— Где я?

— Так у меня дома, где же еще? Или вы решили, что в лавке? Так у меня дома книг не меньше, чем в лавке. Дом большой, но книг все равно больше, некуда ставить. Все, что продать не удается, сюда тащу.

Пожалуй, если бы Богдан Фаддеевич не сказал, что вокруг стоят и лежат книги, юноша бы не заметил. Теперь же, глаза словно бы обрели четкость и Эдгар сумел рассмотреть небольшой прикроватный стол, креслице, а вокруг все заставлено книгами. Книги на полках, книги на подоконнике, стопки книг на полу, а те, что грудились по углам, напоминали колонны. Не рухнуло бы это богатство, да не погребло бы под собой хозяина, вкупе с гостями.

Заботливо поправляя подушку, старый книжник поинтересовался:

— Падучая у вас давно приключилась?

— Падучая? — не понял Эдгар.

— Mal sacre, — уточнил Шин, но, видя, что речь благородных римлян ускользает от внимания юноши, пояснил: — Mal sacre, по латыни означает: "священная болезнь". Если по-научному, то эпилепсия.

— Эпилепсия? — растерянно переспросил По. — Не может быть!

Эпилепсией страдал один из его шотландских кузенов — как там его? Неважно, зато Эдгар помнил, как припадок выглядит со стороны — тело сотрясается в судорогах, бьется, а изо рта течет пена, язык высунут. Бр-рр.

— Все однажды бывает впервые, — вздохнул старик. — Не вы первый, не вы последний. Главное, чтобы рядом кто-нибудь был, чтобы зубы вам разжал и палку промеж них вставил. Ну, можно еще тряпку свернуть. Не видел, чтобы кто-то себе язык откусил — врать не стану, но прикусить можно. Эпилепсия, как говорят ученые-медикусы, проистекает из-за испуга, удара по голове, нервного истощения. Так что выбирайте, откуда она с вами приключилась…

Из чего выбирать? Испуги, страхи — сколько угодно, нервы ни к черту. Разве что ударов по голове не было. Хотя… Что-то там такое было. Кажется, лет в девять упал с изгороди, полежал немного — даже не понял, терял ли сознание? Дома об этом не говорил, боялся огорчить миссис Фрэнсис и услышать очередную отповедь от мистера Аллана. Подождите-ка, подождите, а совсем недавно, в кабаке? Осознав, что все причины наличествуют, Эдгар печально спросил:

— И что теперь мне делать?

— А ничего, — усмехнулся старик. — Не лечат такую болезнь. Я с докторами говорил, книги читал, но никто не может понять, отчего и почему она берется. Иной раз и причин никаких не нужно. Живет себе человек жизнью и живет. А потом вдруг ни с того, ни с сего, напрягается, бледнеет, валится в обморок и корчится в судорогах. Полежит час-другой, в себя придет, и опять как новенький. Греки с римлянами эпилепсию не болезнью считали, а даром богов. Дескать, душа с богами разговаривает.

— Читал, что припадки были у Ганнибала, у Юлия Цезаря, — начал вспоминать Эдгар, слегка успокоившись.

— Вот-вот, — обрадовался Шин. — Прибавьте сюда еще Александра Македонского и Петра Великого. Компания, я вам скажу, неплохая.

— И у Петра? — слегка удивился юноша. Но чему удивляться? Как же в России, да обойтись без Петра? Нахмурившись, поинтересовался: — А лорд Байрон?

— И он тоже, — авторитетно заверил Богдан Фаддеевич. — У лорда не только нога хромала, но еще и приступы были. Да, коли о Байроне заговорили… — спохватился Шин и отошел от постели.

Эдгар решил, что продавец книг сообщит, что последняя поэма лорда, о которой он позабыл, ушла в чужие руки (господину Шину нужно зарабатывать — он же книготорговец), приготовился сказать, что ему решительно все равно, но старик вернулся, взбалтывая что-то в высоком бокале.

— Вот, по рецепту Байрона составлено.

Эдгар посмотрел на содержимое — нечто беловато-желтое, напоминавшее детство, потянулся к бокалу, но поднять руки не сумел. Навалившаяся слабость впечатала голову в подушку, а руки отказались подчиняться (впору бы написать "стали каменными", но не хочется злоупотреблять штампами). Старик, правильно оценивший ситуацию, перелил "зелье" в поильник.

— Старый дурак — сразу не догадался, — снова посетовал мистер Шин, прикладывая носик к губам больного.

Глоток за глотком Эдгар выпил. Почмокав губами, вытаращил глаза:

— Здесь молоко с яйцом, а у Байрона…

— Завтрак лорда Байрона — крепкий чай, смешанный со взбитым яйцом. Я пробовал — гадость несусветная. Уж лучше сырые яйца и чай отдельно употреблять. Стал я делать яйцо с молоком — гораздо вкуснее. Получается омлет, только сырой. Но сырой омлет — некрасиво звучит. Гораздо лучше — завтрак Байрона! Можно бы яйцо с ликером смешать, но вам теперь ни ликера, ни вина, тем паче виски, пить нежелательно. Да что там, нежелательно — категорически нельзя!

— У моего… — задумался Эдгар, не зная — можно ли называть кузеном племянника мистера Аллена? Не решил, зато вспомнил имя страдальца: — У моего родича Джеймса тоже бывали приступы, так наш доктор прописал ему регулярно пить коньяк.

— Ох уж эти доктора, — рассмеялся Шин. — Если бы я докторов слушал — уже бы раз двадцать помер. А вот живехонек! Впрочем, молодой человек, вам выбирать. Государь наш, Петр Алексеевич, как сейчас помню — после припадка стакан водки выпивал да крякал. Но Петр Алексеевич — случай особый, простому человеку непонятный. Но мой вам совет — ни виски, ни вина — ни капли.

От принятого "завтрака Байрона" стало лучше. И кажется, прояснилась голова. Более того, у Эдгара начался приступ голода — яростного, волчьего.

— Мистер Шин, мне очень стыдно… Но нет ли у вас чего-то еще? Очень есть хочется.

— О, значит оживаете, — обрадовался старик. — Если больной идет на поправку — он хочет есть! Сейчас прикажу куриный бульон сварить. Вам, молодой человек, много нельзя — бульончик, сухарики. Пусть ваш желудок постепенно привыкает. Завтра можно что-нибудь посытнее, побольше.

После бульона и сухариков Эдгар снова почувствовал себя человеком. Осознал, что лежит он не просто так — в чистой ночной рубахе, на чистейшем белье. А на правой руке что-то не так… мешает. Да, повязка, закрывавшая сбитые до крови пальцы.

Наутро Эдгару По захотелось правильной американской еды — куска жареного мяса, уложенного на гору жареного картофеля, обильно политого томатным соусом, но после "завтрака Байрона" он получил рисовую кашу — вкуснейшую кашу, сваренную с медом и изюмом. Показалось, что от такой еды вернулись растраченные силы. Но старый Шин, взявший на себя обязанности сиделки, врача, а еще и любящего дедушки, отпускать американца не спешил. Видимо, старик еще не до конца растратил нежность и потребность заботиться о ком-то.

Старый книжник озаботился, чтобы вещи американца были доставлены из гостиницы, приведены в порядок — всё, что требовалось почистить — почищено, а нуждающееся в стирке — выстирано. Откуда-то появились накрахмаленные воротнички, теплые носки и чистые носовые платки. Книготорговец даже рассчитался с хозяином, и тот отчего-то взял гораздо меньше.

Эдгару же было решительно все равно, где ему жить. Он понимал одно — как только окрепнет и встанет на ноги, следует возвращаться домой. Он еще не знал, как будет возвращаться и где возьмет деньги, чтобы оплатить билеты. Это неважно. Главное, что возвращаться необходимо. Оставаться в России нельзя. В голове роилось множество тем, а заветная тетрадочка — подарок приемной матери, распухла от карандаша и уже не вмещает новых записей. Пора приводить в порядок эскизы стихов, наброски рассказов. Но сделать это он сможет только в Бостоне, Ричмонде. Вот только, как же быть теперь с тем домом, где спрятана жуткая коллекция доктора? Рассказать обо всем властям? Посоветоваться с мистером Шином? Или оставить все как есть и уехать? (Образ и даже имя женщины, которую он встретил и потерял, юноша старался гнать прочь из головы, пытаясь думать о чем-то другом. Не получалось…)

Славный старикан пытался развлекать Эдгарда разговорами о всяческой ерунде.

— Вон газеты свежие лежат. А все время забываю, что вы по-русски не разбираете. Не хотите я сам вам заметочку прочту? Презабавнейшая заметка. Ну, просто перескажу. В прошлом годе в столичных газетах объявление появилось — мол, некая Настасья Чилягу вырастила волосы аж в два аршина и вершок длины благодаря четырнадцатимесячному потребления помады. Помаду сию она сотворила сама, по старинному рецепту. Зелье надобно втирать в голову, да в прочие места, где волос нету — у мужчин, коли борода не растет, можно подбородок тереть и щеки. Помогает помада и от преждевременной седины. Под объявлением рисунок — девка с длинными волосами ниже спины на скале сидит — не то сама Настасья, не то Лореляй. И адресок дан — оную помаду заказать можно в аптеке Гейльперна, на Шпалерной. Ему Чиляга сама эту помаду и поставляет. А стоила чудодейственная помада ого-го! — ароматизированная — три рубля, простая — рубль. И баночки на курс лечения не хватало, приходилось вторую брать! Но все равно от заказчиков отбоя не было. Про женщин умолчу, табунами шли, потом и мужчины ринулись. И заказы со всей России. Аптекарь трех помощников нанял!

Месяцев через пять появились первые недовольные — мол, втирать втираем, а волосы не растут, седина не уходит. На это господин аптекарь вежливо, но строго указывал, что долгожданная шевелюра появится только через четырнадцать месяцев. Ждите, господа. А пока не приобретете ли еще баночку-другую чудодейственного эликсира? А ведь неглупо придумано — сами посудите, кто из нас способен регулярно, изо дня в день, в течение четырнадцати месяцев втирать помаду? Но жил в губернском городе Вологде настырный гимназист выпускного класса господин Соколов. Собирался сей отрок поступать на естественный факультет Санкт-Петербургского императорского университета, и как будущего ученого его очень заинтересовал чудодейственный бальзам. Накопил он на баночку снадобья да и решился на эксперимент. Прочел гимназист в ученом журнале, что год собачьей жизни соответствует шести человеческим. Проделав нехитрые вычисления с соотношением возраста любимого престарелого Бобика, решил, что полтора месяца вполне достаточно, чтобы вернуть благородным сединам псины первоначальный рыжий окрас.

Заветный срок прошел, а Бобик оставался седым. И тогда гимназист решился на отчаянный шаг — пошел к своему отцу и рассказал обо всем. Отец первоначально всыпал сыночку за расточительность, а потом отправился в полицейское управление, где поделился результатами опытов. А так как папаша был в высоких чинах, то жалобе дали ход. А в департаменте полиции уже не одна подобная жалоба была, но до сих пор ученых экспериментов никто не ставил. Аптекарь клялся-божился, что ни сном ни духом, а подвел его польский шляхтич, от Настасьи Чилягу средства возивший и суливший всю матушку Россию от лысин излечить. Вот, пожалуйста, его приметы: среднего роста, волосы русые, нос прямой, глаза серые, бороды и усов нет. Сделали внушение, запретили впредь людям головы морочить, а гимназист Соколов удостоился благодарности от департамента полиции и награды в 15 рублей серебром.

Из вежливости Эдгар поулыбался, но слушать вздор о чудодейственной помаде, да о собаках ему не хотелось. Тогда старика начал рассказывать о путешествиях. Лучше бы он молчал! Эдгар лишь завистливо вздыхал, слушая удивительный рассказ о Шильонском замке, где лорд Байрон поместил своего узника и о том, как Богдана Фаддеевича допустили в саму темницу, где он видел цепи и имя самого лорда, вырезанное на стене. Бывал старый книжник и в Хельсингёре, но замка Гамлета не обнаружил.

— Да, хотел вас спросить, — поинтересовался как-то Шин. — Вы, юноша, почему по лужам в штиблетах ходите, ежели у вас под кроватью прекрасные сапоги стоят? Перед кем модничаете?

— Сапоги? — не сразу понял Эдгар. Откуда у него сапоги под кроватью? Вспомнил. — Это не мои сапоги, а мистера Пушкина, он их оставил, а забрать забыл, — пояснил юноша, не желая вдаваться в подробности.

К счастью, Шин не стал расспрашивать — с чего бы Пушкину оставлять собственные сапоги в гостинице? О дуэли рассказывать не хотелось, а придумать правдоподобной лжи Эдгар не смог.

— Так и носили бы на здоровье, — хмыкнул старик. — У Александра Сергеевича, слава богу, не одни сапоги. Не обеднел бы наш гений, а вы, молодой человек, ноги бы в тепле сохранили. Модничаете, а теперь вон — простужены и в соплях.

Что да, то да. Кажется, ко всему прочему Эдгар умудрился простудиться.

— Как-то неудобно чужие сапоги носить, — виновато пожал плечами По.

— Неудобно, юноша, книги в темноте читать, потому что буковок не видно, — наставительно сообщил мистер Шин. — А позаимствовать сапоги у приятеля, коли у того есть лишние, очень даже удобно.

Вечером к насморку добавился кашель, горло заложило, голова отяжелела, бросало то в жар, то в холод. Старый Шин хлопотал всю ночь и утро — повязал больное горло теплым шарфом, поил юношу чаем с малиновым вареньем и целебной наливкой, укрывал теплым одеялом, когда американцу было холодно, а при жаре обтирал лицо и руки холодной водой. Ко всему прочему по всему телу выступили красные пятна, неимоверно чесавшиеся. Богдан Фаддеевич, относившийся к простуде с философским спокойствием, так разволновался при виде пятен, что послал-таки за доктором.

Медикус — молодой, но уже преисполненный важности, первым делом ощупал лоб больного. Вытащив часы, принялся измерять пульс. Многозначительно подняв бровь, защелкивая крышечку, убрал часы обратно в кармашек — понимай как хочешь — что там у пациента с сердцем, хорошо или плохо? осмотрел язык, сунул в горло ложечку, заботливо поданную Шином, глянул на красные пятна, раскиданные по всему телу, даже поскреб их ногтем, перевел взгляд на старика, определив его в дедушки болящего.

— Лихоманка? — поинтересовался Шин.

— Инфлюэнца, — поправил доктор, с толикой легкого презрения в голосе, свойственного профессионалам по отношению к любителям. — Выпишу вам рецепт, пошлете в аптеку — как употреблять пилюли и микстуры, аптекарь скажет. А это все, — повел подбородком доктор в сторону столика, где стояло варенье, чай, брезгливо коснулся шарфа на шее…

Старик решил, что доктор прикажет выбросить, но тот сказал:

— Тоже можно.

— А чесотка?

— Чесотка? Ах, чесотка… Чем вы больного кормите?

— Чем… — слегка растерялся Шин. — Все как обычно — щи да каша, уха с пирогами… Что там еще? Ну, с утра молоко с яйцами даю.

— Много яиц? — заинтересовался доктор. — И сколько времени вы его так кормите?

— Надо Кузьму спросить, слугу моего. Велено было, чтобы не меньше шести штук. А сколько — с неделю уже.

— Все понятно, — повеселел медик. — Ежели по шесть яйца, да всю неделю — неудивительно, что больной у вас сыпью покрылся. Вредно это для здоровья. Еще немного, он у вас не сыпью покроется, а кукарекать начнет.

— Да я всю жизнь каждый день яйца ем, и ничего! — возмутился Шин.

— Дык, Богдан Фаддеевич, дорогой вы мой человек, все есть яд, и все противоядие, — наставительно произнес доктор, — вы мне еще римлян процитируейте — мол, начинайте обед с яйца.

— Об ово, — не удержался старик, чтобы не щегольнуть ученостью.

— Видите, римляне про одно яйцо говорили, а не про шесть. И физиология у всех разная — кто гвозди переваривает, а кто от соленого огурчика помирает.

Почему от яиц выступает сыпь, а тело начинает чесаться, ровно от крапивы, старый Шин так и не понял. С другой стороны — бывает же кому-то худо от цветущих роз. Кажется, кто-то из медиков — не то Гален, не то Авиценна, писал о "весеннем насморке". А у приятеля, статского советника Лейкина, при одном виде кошек слезы текут. Степку приходится убирать, коли Лейкин приходит.

Получив гонорар, доктор ушел, оставив хозяина наедине с больным.

— Что доктор сказал? — поинтересовался Эдгар По, не понявший из беседы мистера Шина и эскулапа ни слова.

— Сказал, что у вас инфлюэнца, сиречь сильная простуда, и надобно лечиться. Еще сказал, чтобы я поменьше яиц вам на завтрак скармливал. Да, — наморщил лоб старый книжник, — Александр Сергеевич о вас справлялся. Приезжал он на пару дней да снова уехал. Дела у него в имении. Слугу до вас присылал, но вы как раз без сознания были.

— Жаль, — вздохнул Эдгар. Пушкин — это был единственный человек, с кем ему хотелось повидаться перед отъездом. Возможно, с ним-то и стоило поговорить о докторе Ишервуде.

Мистер Шин покачал головой.

— А я как раз думаю, что это хорошо, что вы с Александром Сергеевичем не встретились. Ежели бы он весь ваш бред услыхал?

— Бред? — приподнялся Эдгар на локте. — Разве я бредил?

— Еще как бредили, — невесело усмехнулся Шин. — В начале разную чушь несли, а потом, как вам лучше стало, рассказали мне про доктора английского, который девушек умертвлял да из них чучела делал.

Эдгара покоробило слово "чучело", но он отнес это к неважному знанию стариком английского языка. А с другой стороны — как назвать мертвое тело, настолько похожее на живое? Мумия? Манекен? Ни то, ни другое не подходит. И еще он не помнил, когда успел обо всем рассказать старику?

— Так вот, — продолжал мистер Шин, — Александр Сергеевич человек горячий, услышал бы он про все ваши злоключения, полез бы разбираться, наломал дров. И чем бы все кончилось? Скандалом очередным, дуэлью или еще чем-нибудь нехорошим. А Пушкина нам с вами беречь надобно. Не обижайтесь, молодой человек. Кем вы еще станете — поэтом великим или еще кем-нибудь, время покажет, а Александр Сергеевич — первая величина на нашем российском Парнасе. Кто знает, может, и на мировом?

— Я и не обижаюсь, — покривил душой По, которого задело умаление его собственной персоны и возвеличивание Пушкина.

— Эх, вы все-таки обиделись, — загоревал старик. — Ну, мистер По, поймите — вы, как приехали из своих Америк, так туда и уедете, а Пушкину здесь жить, стихи писать. Хотелось бы, чтобы пожил он подольше да написал побольше. А вы-то еще молодой совсем, у вас все впереди — и стихи ваши, и слава, и все остальное. Понимаете?

— Понимаю…

— Вот это правильно, — порадовался старик. — Вы, сударь мой, уже и так изрядно набедокурили.

— Набедокурил? — не понял Эдгар, потому что горбун произнес это слово по-русски.

— Напроказничали, — перевел Богдан Фаддеевич. — Мало того, что англичанина чуть не убили — зубы ему вышибли, нос сломали, что-то еще сотворили, но то не страшно, заживет на подлеце, как на собаке — прости господи, не хочу честную животину обижать — так вы еще дом у него сожгли. Ну, не дотла сожгли, затушили. Говорят, выскочил доктор весь в крови. Полиция дознание проводила — говорит, повздорил с приятелем, претензий нет. А дом запылал — свеча упала. Ну, на нет, как говорят, и суда нет.

— Мало ему, мерзавцу, — сквозь зубы прошипел По.

Снова перед глазами возникло лицо доктора, с которого его кулаки согнали самодовольство. Но воспоминания не вызвали удовлетворения — напротив, вспоминая, как летели в стороны ошметки крови, губы толстяка превращались в рваные лохмотья — и все виделось чётко, будто сквозь увеличительное стекло — Эдгару стало противно. Еще противнее было вспоминать, как Ишервуд, забыв надменность и спесь, ползал перед ним на коленях, целуя рваные штиблеты, просил о чём-то. Жаль, под рукой не оказалось трости — забил бы! А дом жечь? А… Точно… Когда уходил, бросил канделябры в угол, там что-то сразу и вспыхнуло.

— Как тут нам судить — мало, не мало, — еще раз вздохнул Шин. — Не судья вы, молодой человек.

— А что с этим?

— А что с ним станет? Он теперь либо в Нарве, либо в Ревеле. Паспорт на выезд у него бессрочный, над душой никто не стоит.

— Он что — просто взял и уехал? — возмутился Эдгар. — А трупы девушек у него в доме?

— А были причины препятствовать? Если бы установлено было, что доктор девок убил, тогда бы воспрепятствовали. Конечно, не любят у нас с иноземными подданными связываться, особенно с англичанами — вони от них много, но за такое Ишервуда в Сибирь бы отправили, на вечное поселение, а аглицкий посланник бы пикнуть не смел. Делал бы доктор до конца дней своих клистиры каторжникам да варнакам кровь отворял. А что теперь? Ишервуд и сам избит, дом у него сожжен, а все, что в доме было, погибло, а не погибло, так повреждено. И ничего у нас против него нет.

— А тела?

— А что тела? Поди теперь, докажи, когда девки померли, да кто виноват? Как доказать, что это доктор их умертвил? Может, были они живехоньки-здоровехоньки, а смерь страшную в огне приняли? Смекаете, молодой человек, кого виновником можно выставить? Счастье, что Ишервуд решил уехать, да на вас жалобу не стал писать.

— Да я…

— Да все я понимаю, — прервал старик возмущение юноши. — Посмотрели вы на страсти такие, не выдержали. Сам не знаю, как поступил бы на вашем месте. Может, и насмерть бы убил. Теперь-то что говорить — все мы задним умом крепки.

Ну да, что теперь… Всех трех несчастных похоронили. Конечно, в могилы для безымянных, но все лучше, чем так.

— Почему трех? — удивился Эдгар. — Их же больше было.

Старик только всплеснул руками, пожал плечами:

— На верхнем этаже три трупа нашли, и все. Ну, может, искали плохо. Я поспрашиваю потом у сведующих людей. А вам, молодой человек, пришла пора вам на родину возвращаться. Не обессудьте, я ваши бумаги глянул — вид на жительство у вас еще на прошлой неделе истек, к тому же в полицейском участке вы его так и не зарегистрировали, хотя и должны были.

— Я могу уйти, — нервно проговорил Эдгар, вставая с постели, но руки старика вернули его слабое тело обратно.

— Э, юноша, куда вам спешить? Вас же никто не гонит. Вот окрепнете, тогда и поедете.

— Мистер Шин, — со стыдом сквозь зубы спросил Эдгар, — вы не могли бы одолжить мне денег? Мне больше не у кого попросить. Обратился бы к нашему посланнику, но…

— Но у него вы уже занимали, — усмехнулся Шин. — Не беспокойтесь, дам я вам денег. И до Америки вашей помогу добраться.

Из допросного листа доктора Джорджа Хэмиша Ишервуда, подданного королевства Великобритании и Ирландии, составленного в присутствии консула посольства г-на Грегори Линна

На ваши вопросы могу ответить следующее — мне сорок пять лет от роду, по вероисповеданию принадлежу к святой Английской церкви, вдовец. Сословная принадлежность — эсквайр, то есть дворянин. Двадцать пять лет назад закончил медицинский факультет Эдинбургского университета, на русскую службу нанялся двадцать три года назад. В России я служу частнопрактикующим врачом, на что имеется соответствующее разрешение лечебного департамента МВД. В услугах переводчика не нуждаюсь.

Все обвинения в убийствах женщин я категорически отвергаю. Мертвые тела, обнаруженные в моем доме, были получены законным путем, уже после их кончины. Подчеркиваю — все женщины скончались от самых естественных причин — от простуды, от переизбытка спиртных напитков, от родильной горячки. Если вы желаете, можете собрать консилиум, произвести вскрытие.

Примечание: консул Линн заявляет, что в отношение мистера Ишервуда действует презумпция невиновности. Если у российского правосудия нет твердых доказательств, что мистер Ишервуд является виновным, то его следует считать невиновным и немедленно отпустить на свободу.

Иметь в доме мертвые тела не является преступлением перед законом Российской империи, касательно же пренебрежения к установлениям православной церкви — то я к ней не принадлежу. Я не отрицаю, что тела, принадлежавшие мне, использовались для медицинских опытов. Я являюсь дипломированным врачом, по роду своей деятельности вынужденным оказывать хирургическую помощь всем страждущим подданным Российской империи. Занятия хирургией немыслимы без знания анатомии, что само собой подразумевает изучение человеческого тела. В России, как мне известно, существуют анатомические театры при медицинских факультетах. Все прочие предметы, обнаруженные в моем доме, также имеют научный характер и являются моей собственностью. Пожар, случившийся в доме, является случайностью и не имеет никакого отношения к данному предмету — имевшейся коллекции раритетов и мертвым телам.

Примечание: консул Линн заявляет, что британское посольство может предоставить необходимую справку о том, что мистер Ишервуд является известным британским ученым, осуществляющим научную деятельность в домашних условиях, и он настаивает, чтобы вышеуказанный Ишервуд был немедленно выпущен на свободу. Посольство также настаивает, чтобы все вещи и предметы, изъятые из дома мистера Ишервуда, были ему немедленно возвращены. В противном случае, посольство составит ноту протеста на имя Его Императорского Величества.

Глава девятнадцатая, в которой скромный библиофил и книготорговец Богдан Фаддеевич Шин предается откровениям и предстает перед читателем в несколько ином свете

Я выгляжу благообразным старичком, достигшим Мусафаилова века — собственно, так оно и есть. Лет мне довольно прилично, хотя и не столько, сколько я объявляю — не сто сорок и даже не сто, а всего лишь девяносто пять. Ну, в крайнем случае, девяносто шесть. Поддерживать легенду о возрасте, о знакомствах с Петром Великим, Даниэлем Дефо или Джонатаном Свифтом довольно несложно — для этого следует много читать. С Дидро и Вольтером, Гриммом и Гете я действительно был знаком и состоял с ними в переписке — торговался по поводу оптовых закупок. От истинного или мнимого знакомства с великими мне как книготорговцу прямая польза — поддерживаю репутацию чудака-долгожителя, в лавку которого следует заходить почаще (а вдруг да помрет?), и, стало быть, книги покупают чаще! Да-с! (Великодушно прошу прощения, непроизвольно вырвалось — подзабыл, что после "Евгения Онегина" добавлять "ер-с" стало немодно.) В мой возраст поверил даже молодой американец, трогательно описавший жизнь юного карлика. Для полноты картины ему следовало сделать меня шутом во времена Анны Иоанновны, сыграть мою свадьбу с какой-нибудь уродицей в "ледяном доме".

Но в остальном — о моем происхождении, мытарствах, путешествиях — все истинная правда. Иначе ложь давным-давно всплыла бы наружу.

Всех почему-то пугает мое уродливое тело — маленький рост, сросшиеся пальцы, горб… но, право слово, я не хотел бы ничего менять. Я не могу представить себя здоровым. Да и зачем? Сумел бы я дожить до преклонных лет, обладай я сложением Геркулеса и красотой Адониса? Скорее всего, давным-давно сложил бы голову в каком-нибудь походе, на дуэли или на плахе, как это было с моими многочисленными родственниками. Открыл бы я для себя этот удивительный мир — мир книги? Мир, что живет во мне, пропитывает меня, словно морская вода старую губку? Мое увлечение стало хлебом насущным и, не кривя душой, я изрядно преуспел в книготорговле, сумев заработать столько, что, будь у меня дети, они бы могли тратить мои деньги очень долго. А стал бы я беспокоиться о куске хлеба, обладай я средствами и здоровым телом?

Мое уродство не мешало мне путешествовать, получать удовольствие от общения с противоположным полом (знали бы вы, сколько дам высшего света желали получить в любовники что-то необычное — арапа, кучера или горбуна). Я мог бы даже жениться, но вовремя вспомнил Платона: "На ком ты ни женишься, все равно пожалеешь. Красивая жена станет усладой для других, некрасивая — несчастьем для тебя". Но делом своей жизни я считаю книги. Они моя семья, мои дети, мои любовницы. Книги спасли меня от сотворения кумира — кумира собственного уродства! Да-да! Мой горб, мой рост казался мне чем-то исключительным — боже ты мой, я упивался своим уродством! Мне нравилось презрение, жалость, смешанная с брезгливостью со стороны светского общества и ненависть со стороны черни. Мало кому из людей удавалось принимать меня таким, каким я есть, уважая не только мои седины, мои знания, но и мой горб. Если бы мне сказали — выкинуть десять лет жизни или лишиться немощности, я без малейшего колебания выбрал первое. Я знавал женщину — довольно богатую и, как это иногда бывает, легких нравов, коей врачи определили чахотку. Дама сразу же вступила на путь добродетели (но без ханжества!), уделяла внимание не утешению плоти, но духа, сделала множество благотворительных вкладов. Окружающие жалели ее, восхищались силой ее духа, ставили в пример как образец добродетели и страстотерпицы. А год спустя оказалось, что она выздоровела. Можно приписать это чудесам Господа, помогшей заблудшей овце или ошибке лекаря, поставившего неверный диагноз. Казалось бы, нужно возблагодарить Всевышнего и продолжать радоваться жизни, но, оказавшись здоровой, дама стала чахнуть, впала в уныние, а потом умерла. Думается, она сотворила себе кумира из собственной болезни. Лишившись болезни, она лишилась и смысла жизни. Когда у человека нет за душой ничего стоящего, он может возвести в культ даже собственную немощь и страх.

Чрезмерная болтовня до добра не доводит. Рано или поздно за длинный язык начинает отвечать другая часть тела — хорошо, если задница, а если голова? Это я к чему? А к тому, что, рассказывая о своем знакомстве с господином Эдгаром По, побывавшем в России, мне пришлось бы рассказывать о себе не только то, что известно всем, но и то, о чем хотелось бы умолчать. Посему я предпочитал долгие годы хранить молчание. Теперь, когда на белом свете нет ни мистера По, ни Александра Сергеевича, прими, Господи, их души, я смогу рассказать о некоторых подробностях своей жизни.

Любовь к книгам сближает разночинца и аристократа, якобинца и роялиста. В мою лавку входили разные люди — кто-то снимал при входе грязные калоши, складывал зонт, а кто-то выскакивал из шикарной кареты. Но были ценители и знатоки, из-за которых мне приходилось закрываться чуть раньше. Кто-то из них стеснялся показать свое пристрастие к книгам, кто-то не желал смешиваться с толпой, а кто-то просто не имел возможности посетить мою лавку в обычное время. Александр Сергеевич обозначил бы подобных посетителей как "генерал N.", "князь NN.", но я, упуская иных, назову лишь одно имя — Александр Христофорович Бенкендорф. Да-да, тот самый, который "душитель", "гонитель" и "главный жандарм России". Стоит ли говорить, что если бы не Александр Христофорович, то по делу четырнадцатого декабря, в петлю пошло бы не пять молодых людей, а двадцать пять, а то и сто двадцать пять и что надзора над Пушкиным он не вел, а был только звеном между государем и Александром Сергеевичем?

Господин Бенкендорф, чья персона стояла чуть ниже особы государя, всегда выступал за строгое повиновение законов. Вы мне говорите, что Бенкендорф заявил как-то, что "законы пишутся для подчиненных, а не для начальства!" Вздор. Если бы такое государь-император сказал — я бы поверил, а Бенкендорф, пусть он и в самые высокие чины вошел, все равно лицо подчиненное. Да и откуда мы про это высказывание знаем?

Лишь со слов Антон Антоныча Дельвига, царствие ему небесное, а говорил ли о том его высокопревосходительство — кто его знает? Другое дело, что истинным Законом для Бенкендорфа был государь, стоящий выше всяких законов.

С господином Бенкендорфом мы знакомы с тех пор, когда он носил не синий мундир с густыми эполетами, а коротенькие штанишки с чулками, как все пансионеры аббата Николя. Месье аббат также был у меня частым гостем — и, несмотря на свою строгость, учеников ко мне отпускал. Были у меня и другие пансионеры, как сейчас помню — прибегал и Сереженька Волконский и Мишенька Орлов, и Васенька Давыдов. Любили они в моей лавке бывать — книжки с картинками посмотреть, леденец от старика получить. Да, по-разному их судьбы сложились, по-разному…

Сашенька Бенкендорф — это потом я его Александром Христофоровичем стал звать, с младых ногтей увлекался фортификационным искусством и артиллерией, а я ему книги присматривал. Поначалу, пока он только карманные деньги мог тратить — издания попроще да поновее приобретал, прямо в тетрадках. Он сам их потом и сшивать учился, и переплеты мастерил. Ну, потом Вобана и Палмквиста я ему заказывал, других теоретиков. И повзрослев, генерал свои пристрастия не оставил. Вы спросите, почему бы такому человеку, как Бенкендорф, просто не попросить, а то и не приказать, чтобы ему доставляли новинки? Что сложного — в каталоге порылся, ногтем чиркнул. Не спросите? Вот и правильно. Чувствуется, что вы понимаете толк в книгоискательстве. Нужную книгу следует отыскивать самому, никому не передоверяя, а иначе это как на куриц охотиться — битой птицы много, а удовольствия никакого. Помнится, генерал был на седьмом небе, когда удалось ему отыскать рукописный трактат Макиавелли по пущечному делу. Не шибко известный трактат, потому как считал итальянец, что орудия хороши, чтобы пугать лошадей. В политике мэтр был сильнее. А трактат этот, как сейчас помню, мне в две сотни рублей обошелся, а Александру Христофоровичу я за три уступил (сотни, разумеется!).

Если вы решите, что я трудился на Третье отделение Собственной его величества канцелярии — ваше право. Не стану с этим ни соглашаться, ни опровергать. Мне теперь все равно, а вам… а вам, собственно говоря, какое до этого дела? Если вы неглупый человек, так сами поймете, в чем тут причина. Ни для кого ж не секрет, что к книгам и их авторам в Российской империи совершенно особый интерес! Чей интерес, вы и сами догадываетесь. Книги мысли разные в головы закладывают. Книжная лавка — посредник между читателем и писателем, так к ней интерес еще более особый. От нас зависит, какие книги будет читать подданный. Так-то вот…

Скажу лишь, что мне небезразличны дела, которыми занималось Третье отделение. Могу напомнить, что к Оным относились сведения о существующих в России сект и расколах, известия об открытиях по фальшивым ассигнациям и печатям, высылка и размещение людей подозрительных и вредных. Скажете, не следует этого делать? Эх, государи мои, еще как следует! Много в нашей России-матушке пакости разной, ее вычищать следует. Никто меня никуда не вербовал, ничего не требовал. Но я всегда знал — от какой крайности следует отговорить г-на Пушкина, какие бумаги г-на Грибоедова необходимо уничтожить, потому что даже мой магазин не мог дать полной гарантии безопасности. Помнится, после декабрьского мятежа кое-кто из старых покупателей прислали в мою лавку целый воз бумаг в надежде, что мне удастся их сохранить. Ну, я ж не волшебник — два дня топил печи в доме и в магазине. А попади это добро в Следственную комиссию, пострадало бы не сто человек, а с тысячу. Да кто в то время в заговоре не был замешан? Если только аз грешный, так мне все равно было — Николай ли императором станет, Константин ли. Правильно приказал тогда молодой государь — следствие прекратить, а бумаги по делу уничтожить. А начни всем подряд головы сносить да на Кавказ отправлять — без дворянства можно остаться. Подполковника Батенькова почему в Петропавловской крепости гноили, в одиночной камере, в Сибирь не пускали? Да потому что язык длинный, мог много лишнего рассказать. А в Алексеевском равелине стены слушать не смогут, а коли и смогут — никому не перескажут.

Было бы странным считать, что Третье отделение Собственной его величества канцелярии не в курсе, что по столице болтается американский подданный, попавший в Россию незаконно. Об этом стало известно уже на второй день после прибытия мистера По, а начальник Таможенной службы получил от Высочайшей особы выволочку за своеволие. Получить получил, но коль скоро тайный советник Кривошеев дал разрешение иностранцу остаться в России, то отменять оное было бы неприличным. Подчиненные бы узнали, шепоток пошел. Ну, зачем принижать авторитет высокого государственного чиновника, если он на свой пост самим государем назначен? Да и не стоило оно того. Присматривать за господином По присматривали, но специальной слежки и наблюдения за американцем Никто не устанавливал — не обижайтесь, господа поклонники его таланта, кому американский поэт нужен? Фальшивые деньги не печатает, заговоров против императора не составляет, иноземную религию не проповедует. А за каждым иностранцем филера ставить, так это денег не напасешься. Посему господин Бенкендорф на докладе государю предложил, а тот с ним согласился — пусть себе американец поживет в Санкт-Петербурге месячишко, посмотрит на нашу жизнь да и едет себе обратно, в Северо-Американские Штаты. Напишет чего худое про Россию, так и бог с ним. Мало ли о нас пишут?

И о дуэли Пушкина с этим, как там его? — ну, неважно, Александр Христофорович знал, и о том, что вместо занедужившего кавалергарда Быстровского (хитер бобёр — на следующий день после дуэли забыл про ногу сломанную — скакал, что твой заяц!) американец секундантом стал. Вот из-за дуэли государь рассердиться мог. Не спасло бы, что закоперщиком был Александр Сергеевич — что с этого балбеса взять? — но американец свою голову на плечах иметь должен, а не кочан капусты. Но, слава богу, закончилось все благополучно, никого не убили, не поранили. Александр Христофорович государю не докладывал — мне сказал, что если доложить, так его величество должен для дуэлянтов какое-нибудь наказание придумать, хотя Александр Сергеевич в государевых любимцах числится. Вот ежели поинтересовался бы государь — а не дуэлировал ли господин Пушкин, тогда пришлось бы.

А вот о докторе аглицком я сам Александру Христофоровичу доложил. Не так уж часто я ему доклады посылаю, но тут пришлось. Может, бредил мальчишка, а может, правду сказал. В таком деле лучше проверить, а не отмахиваться. Если все правильно, все порядке — можно перед англичанином извиниться, а нет, так Сибирь большая, работа для доктора найдется. Каторжников тоже нужно лечить.

К мертвым женщинам — особенно молодым, что в анатомических театрах пребывают для учебной надобности студентов, у Третьего отделения свой собственный интерес. Есть у них строжайший приказ от государя — тщательно выяснять, откуда там появилось тело? Нет ли преступления какого? По правилам, могут усопших женщин больницы передавать, при условии, что родня возражать не станет. А все потому, что уже лет с десяток, в европейских журналах печатают мерзкий пасквиль — мол, будучи в России, стал свидетелем такого факта — пропала у моей домовладельцы горничная, ночь ее нет, день нет. Обратились в полицию, а там хохочут — загуляла девица, ищите сами. А когда брат пропавшей кинулся искать девушку по моргам да по больницам, то обнаружил оную в анатомическом театре — она уже на столе лежит, приготовлена к вскрытию. Профессора плечиками пожимают — мол, купили вчера у нижних чинов полиции незадорого, а что такого? Девушка, судя по всему, была задушена день-два назад. Ежели сама полиция покойницу продала, значит, все законно. И жаловаться некому да и не на кого. Родственники девушки молчать будут, хозяйка тоже, потому что боятся.

Вот из-за таких мерзопакостных анекдотов в Европе думают, что в российской полиции одни мерзавцы да христопродавцы служат, а это, сами понимаете, на все государство наше черное пятно накладывает.

Я эту историю первый раз услышал лет так… уж не упомню сколько назад, будучи в Париже. У нас в ту поры и анатомических театров-то не было, а иностранцы уже верили. Как-то не поленился, полистал европейские журналы — ну, точно, каждые десять лет кто-нибудь да описывает этот случай, с непременным уведомлением, что сам автор тому свидетель. Не удивлюсь, что еще не один раз мы о том услышим или прочтем[26].

Но на всякий случай попросили господина Ишервуда отъехать на родину. Сегодня мумии собирает, статуи лепит, а завтра начнет могилы копать? Сам не додумается, так другие сумеют — дуростям на Руси учатся быстро. Говорил Ишервуд, что лекарство он против смерти ищет — вон, почти нашел. Нашел, так и слава Богу, пусть теперь англичане бессмертными становятся, а нам не нужно. И из могил никого не надо поднимать, пусть на белом свете живые люди живут. Не шибко он хотел уезжать — нигде докторам такие деньги не платят, как у нас, но уж очень вежливо его попросили, отказывать нельзя. С таможни давеча отписали, что аглицкий доктор выехал через Ригу, при себе имел воз имущества — мебель, ковры с картинами, про все барахло и не упомню. Запомнил только, что была у него при себе "голова мертвого старика" — во как! Дескать, везет для научных целей. Покачали таможенники собственными головами, доктора выпустили, ибо к вывозу "головы стариков" не запрещены.

Все проверили обстоятельно. И дом доктора, что на Васильевском острове, посетили, и другой дом, где он коллекции свои прятал. Бревна обгорелые разобрали, головяшки растащили, все, что осталось, аккуратно разложили и осмотрели. Ну, что тут можно сказать? Не все сгорело, кое-что уцелело — мумия египетская, например, одна штука. Короб слегка с краев обгорел, сам фараон целехонек — в кунсткамеру сдали, пусть там лежит, время придет, изучит кто. Три трупа отыскали, так старые уже, в формалине замочены, их потом схоронили, а мертвых девок, что "как живые лежали", как не искали, не обнаружили. Потом уже, после отъезда Эдгара По, еще разок пепелище прошерстили, вот тут и отыскались "девки" — скульптуры алебастровые, одна слегка битая, а две целые. Копоть отмыли, ахнули — ну, точно, как живые! Верно, господин Ишервуд на досуге скульптуры мастерил и раскрашивал! Доктор — великий умелец, коли из алебастра такое чудо сумел сочинить.

А ведь я что-то подобное видел — не из алебастра, из воска. Кажется, в Париже, на бульваре де Тампль. Слышал, в Лондоне целый музей восковых фигур открылся, надо бы съездить. Жив буду, обязательно посмотрю.

Из-за доктора и другой клубок размотали. Выяснилось, что мистер Ишервуд публичный дом обслуживал, начали уже и по борделю тому землю рыть. Много там чего интересного накопали. До доктора, впрочем, особого дела никому уже и не было. Российские законы, хотя и не разрешают проституцию, но смиряются с ее существованием. И наказание скорее символическое — полгода заключения в Арестном доме как самой девке, так и своднику. Дело-то дрянь, выеденного яйца не стоит, но всплыли кое-какие обстоятельства, из-за которых пришлось самого государя побеспокоить. Выяснилось, что хозяином публичного дома состоял бывший гвардейский офицер, выгнанный из полка за казнокрадство. Допросили его с пристрастием, старые розыскные листы подняли — ну и ну! Тут тебе и поджоги, и убийства. А коли дело дворянского сословия касается, то решение по нему должен сам государь принимать. Хмыкнул Николай Павлович да приказал лишить негодяя не только чинов и званий, но и фамилии, чтобы на каторге пращуров своих не позорил! Не поленился государь-император, допросные листы прочитал, где агенты девиц опрашивали и велел девок непотребных в Арестный дом спровадить, как по закону положено. Не всех, а четырех, которые добровольно к содержателю своему пришли. Пятая, назвавшаяся Анной Беловой, дворянской воспитанницей, государя наособицу заинтересовала. Поинтересовался он у Александра Христофоровича — что за девка такая да откуда взялась? А у того уже все ответы были готовы — незаконнорожденная дочь вдовы статского советника, проданная в притон единоутробным братцем, ротмистром кавалергардским. У нас ведь в России как? Ежели Третье отделение хочет ответы на вопросы найти, оно их найдет. Отыскали старушку, что у вдовой советницы роды принимала, и священника, что девочку Аню крестил, и соседей-помещиков, сызмальства помнивших воспитанницу Наталии Трофимовны. Соседи-то думали, что воспитанница после неудачи со свадьбой отбыла за границу нервы успокаивать да там потом замуж вышла — им так господин ротмистр сказал, а они и поверили. Ну почему бы и не поверить? Прочитал все это государь, помутнел взором да призадумался — как тут и быть? С точки зрения Судебного уложения законов никаких не нарушено. Числилась девка воспитанницей, из крепостных, тут господин ротмистр в своем праве был. Имеет право хозяин своих крепостных продавать, на то он над ними и поставлен. А вот с точки зрения других законов — нравственных и божественных — единоутробную сестру продать — это уже никуда не годится. И решил государь отдать сей скользкий вопрос на рассмотрение господ офицеров кавалергардского полка, в котором господин ротмистр служит. Верно, лучше бы государь его к каторге приговорил — все не так стыдно бы было, потому как после офицерского собрания ушел он домой, застрелился.

Вот так вот, зло вроде бы наказано, но что теперь с Анной Беловой делать? И невиновная она, да кругом виноватая.

Касательно же господина Эдгара Аллана По, то приказал государь его из России выставить и до Северо-Американских Штатов доставить, а мне через господина Бенкендорфа велел привет передать.

Ну, коли сказал государь "выставить и доставить", стало быть, вызвал Александр Христофорович пару чиновников для особых поручений, из тех, кому в Европе да в Америке бывать приходилось, задачу поставил, записку черкнул казначею — дорога-то дальняя, через океан плыть. Одним словом, как только господин По оклемался, пришли сопровождающие. Я их как своих друзей представил, а уж поверил ли он, нет ли, не знаю. Выехали из Санкт-Петербурга, через три недели уже в Голландии были, сели они там на "Кюрасо" (могу я привыкнуть к новомодным штукам, что через океан без парусов, а на одном колесе плавают!), а через тридцать дней уже в Вест-Индии были. А от нее и до Бостона рукой подать, так что Рождество Эдгар дома праздновал. А может, он на наше Рождество дома будет?

Сейчас вот сижу и думаю — а может, стоило мне тогда прислушаться к тому, что говорил мне юноша, когда взахлеб рассказывал о бедной девушке, отнятой у него двумя страшными русскими бородачами? Я же тогда слушал, но не слышал, значения не придал — решил, получил американец по башке из-за шлюшки трактирной, так поделом ему — впредь умнее будет. А ведь мог бы я кой-кого попросить, так и отыскали бы евонную Анну-Беллу, благо были зацепочки: у трактирщика или слуг узнать, кто такая, кто ее в трактир возит, куда отвозят. Если не хозяин, так слуги трактирные о том ведали. Отыскали бы девку, не было бы у Эдгара По злоключений, падучая бы не пристала. Эх, не знаю уже — лучше бы оно было, а может, хуже? Письмо бы написать, что ли — мол, жива-здорова Анна Михайлова, дочь Белова, в святой обители пребывает, грехи замаливает — свои и чужие.

Эпилог

Эдгар Аллан По отодвинул недопитую чашку кофе, откинулся в кресле, прикрыл глаза. После всего пережитого, было приятно просто посидеть в кресле возле камина, подставляя бок теплу. В Балтиморе, куда доставили его странные русские, было прохладно, но после Санкт-Петербурга прохлада казалась теплом. Но все равно так хорошо поворачиваться к пламени то одним, то другим боком.

Номер был хорош. Русские не поскупились, оплатив лучший номер портовой гостиницы, имевший гостиную с камином, спальню и кабинет, а из окна открывался замечательный вид на залив. Вид, по правде говоря, был изрядно подпорчен зданиями строящихся доков, но кусочек воды был виден. Такой роскоши у Эдгара не было никогда. Обычно он довольствовался одной комнатой, совмещавшей в себе все остальные. Можно бы сесть за письменный стол, очинить перо и писать, писать… Но что-то мешало юноше приняться за работу. Он поднялся, вышел в кабинет. Вместо того, чтобы еще раз перечитать письмо мистера Аллана, он взял со стола свой дневник, переживший долгие дороги Европы, два плавания через океан и два месяца жизни в России. Он был в России? Усевшись в кресле, принялся листать страницы, вчитываясь в текст и рассматривая картинки, корявые наброски схем — не иначе пытался изобразить карту города, набережную, памятник всаднику, мосты. Вот очень знакомый профиль мужчины с некогда густыми, но уже начавшими редеть бакенбардами. Кошачья морда… Женская голова, почему-то оторванная от тела. И снова записи, выписки, похожие на студенческие конспекты. Это был его почерк, хотя Эдгар не мог вспомнить, когда он это писал? А дальше… А что дальше? А дальше должно быть о ней…

Эдгар потер некстати заслезившиеся глаза — словно в них бросили пригоршню песка. Закрыл дневник, отхлебнул глоток уже остывшего кофе, посидел немного с закрытыми глазами и, снова принялся перебирать страницы дневника. Листам вдруг вздумалось сопротивляться — слипались, выскальзывали из-под пальцев. И снова заболели глаза, громко застучало сердце, руки тряслись. Вздохнув, юноша положил тетрадь на колени, и сердце снова принялось биться ритмично и равномерно, глаза обрели ясность.

Поэт уже третий день боролся с собственным дневником, приходя в бессильную ярость от того, что страницы бунтуют, не желая открывать ему что-то особо важное и сокровенное. Или, дело не в его дневнике, а в чем-то ином? Может быть, сопротивляется память, решившая оградить своего хозяина, от чего-то страшного?

Еще раз?! Листы опять не желают слушаться, сердце ударило в грудь, приготовилось выскочить…

— Да будь ты проклят! — не выдержал Эдгар По, забрасывая дневник в камин.

Тетрадь лежала на раскаленных угиях, словно бы обтекаемая пламенем, не желая вспыхивать. Эдгар спохватился, склонился к огню, чтобы спасти злосчастный дневник, и уже просовывая руку сквозь каминную решетку, вдруг передумал.

Дневник — всего лишь бумага, исчерканная буквами и словами. То, что случилось с ним, все его впечатления и встречи, друзья и недруги, краткие минуты счастья и долгие дни неудач — все это останется с ним, покоясь в уголках памяти, время от времени пробиваясь наружу. И рядом с ним всегда будет ОНА.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С. С. Лыжина Н.А. Васильев

Корректор Л.В. Суркова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес:

129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 28.09.2021. Формат 84 х 108 Гарнитура "limes". Печать офсетная. Бумага типографская. Печ. л. 10,5 Тираж 1500 экз. Заказ № 618.

Отпечатано в Обществе с ограниченной ответственностью "Рыбинский Дом печати" 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Примечания

1

О мертвых либо хорошо, либо ничего (лат.).

2

Владычица озера (англ.). Персонаж из цикла легенд о короле Артуре.

3

Ласт — мера сыпучих тел в Англии и США. В Англии — 29,09 гектолитра, в США — 28,19 гектолитра.

4

Tame sine — обуздай грех! (англ.)

5

Вальтер Скотт "Квентин Дорвард".

6

Хотите, чтобы вас арестовали? (англ.)

7

Нет не хочу (англ.).

8

Поэт (англ.).

9

Этьен де Силуэт, министр финансов во времена Людовика XV, призывавший к разумной экономии.

10

1824 год.

11

Вы говорите по-французски? (фр.)

12

Сожалею, я не говорю по-французски (фр.).

13

Предуведомление к читателю — в те времена слово не являлось нецензурным. Оно имеет свое происхождение от слова "блуд". То есть рожденный в блуде.

14

Свифт Джонатан. "Путешествия в некоторые удаленные страны мира в четырёх частях: сочинение Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а затем капитана нескольких кораблей".

15

Герофила известна тем, что она предсказала Троянскую войну. А еще тем, что когда Аполлон предложил ей исполнить одно желание, сивилла захотела прожить столько лет, сколько зерен ржи уместится в ее кулаке. Но в любом подарке богов скрыт подвох. Попросив долголетие, Герофила забыла попросить молодость.

16

Неизвестная земля (лат.).

17

Дуэль вице-президента САСША Бёрра и секретаря казначейства Гамильтона 1804 года. Религиозные убеждения Гамильтона помешали ему спустить курок, и в результате он получил смертельное ранение. Бёрр, выиграв дуэль, проиграл в главном — его политическая карьера закончилась, так как симпатии американцев были на стороне его соперника.

18

Шлоссер — слесарь (нем.).

19

До 1845 г. потомственное дворянство присваивалось именно с 8-го класса Табели о рангах, т. е. именно с чина "коллежский асессор". Пушкин на тот момент был лишь титулярным советником.

20

25 центов.

21

Могу я присесть за ваш столик? (англ.)

22

Мистер Миддлтон как истинный дипломат не стал упоминать о том, что канцлер Российской империи, возглавлявший Министерство иностранных дел России с 1816 по 1856 год (сорок лет!), Карл Роберт фон (в русском варианте — Карл Васильевич) Нессельроде до конца своих дней не научился говорить по-русски.

23

Жизнь непредсказуема, смерть — не подлежит сомнению (лат.).

24

Что положено Юпитеру, не положено быку (лат.).

25

Указ императора Николая П от 1843 г. "заменительный" (в просторечии "желтый" билет) выдавался полицией в обмен на паспорт и давал право заниматься проституцией. Обладательница билета была обязана проходить освидетельствование у врача.

26

В 1839 году об этом случае напишет маркиз де Кюстин. Он также заявит о личном знакомстве с хозяйкой убитой девушки.

Content

Шалашов Евгений Васильевич Эдгар По в России

Об авторе

Евгений Шалашов и Эдгар По

Вместо предисловия Рассуждения мистера Джона Аллана, бывшего опекуна Эдгара Аллана По

Из неопубликованного письма мистера Руфуса Уилмота Грисуолда, издателя, поэта и критика

Глава первая, в которой наш герой принимает важное решение и узнает, что "Владычица озера" способна пересекать океаны

Глава вторая, убеждающая читателя, что путь от Бостона до Ливерпуля может быть очень скучен, если не заниматься делом

Глава третья, в которой Эдгар По узнает, что в России любят поэтов и юродивых

Глава четвертая, где наш герой сталкивается с юным мошенником, а заодно знакомится с монстрами и раритетами

Глава пятая, в которой основоположник русской литературы прогуливается с основоположником американской поэзии

Глава шестая, когда книжная лавка становится центром русской столицы

Глава седьмая, в которой Эдгар Аллан По составляет конспект о нравах и истории России

Глава восьмая, способная удивить биографов Александра Сергеевича Пушкина

Глава девятая, в которой благодаря Эдгару По раскрываются две тайны

Глава десятая, в которой юный американец становится свидетелем убийства несчастного животного

Глава одиннадцатая, где наш герой знакомится со вдовой художника и увидит шесть овальных портретов

Глава двенадцатая, в которой два поэта посещают "приют скорби", а Эдгар По задумывается о пользе физического труда для умалишенных

Глава тринадцатая, в которой Эдгар По встречает девушку Впрочем, об этом лучше заранее не говорить, чтобы не огорчаться

Глава четырнадцатая, в которой мы предоставляем слово мистеру Генри Миддлтону, посланнику Северо-Американских Соединенных Штатов в Санкт-Петербурге

Глава пятнадцатая, в которой пойдет речь о поисках Аннабель и собрании мертвых редкостей

Глава шестнадцатая, в которой мы предоставляем слово самой Аннабель

Глава семнадцатая, в которой каторжник Владимир Андреев расскажет о своей нелегкой жизни

Глава восемнадцатая, где Эдгар По узнает, что его душа может разговаривать с Богом

Глава девятнадцатая, в которой скромный библиофил и книготорговец Богдан Фаддеевич Шин предается откровениям и предстает перед читателем в несколько ином свете

Эпилог

Примечания