Во Ивлин

Любовь среди руин. Полное собрание рассказов [сборник Литрес]

Ивлин Во

Любовь среди руин: Полное собрание рассказов

Evelyn Waugh

THE COMPLETE SHORT STORIES OF EVELYN WAUGH

Copyright © 1998, The Estate of Evelyn Waugh

All rights reserved

Перевод с английского Виктора Голышева, Ларисы Житковой, Елены Калявиной, Марии Лорие, Анны Лысиковой, Владимира Муравьева, Раисы Облонской, Владимира Харитонова

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© В. П. Голышев, перевод, 2022

© Л. Н. Житкова, перевод, 2022

© Е. Ю. Калявина, перевод, 2022

© М. Ф. Лорие (наследник), перевод, 2022

© А. А. Лысикова, перевод, 2022

© В. С. Муравьев (наследники), перевод, 2022

© Р. Е. Облонская (наследник), перевод, 2022

© В. А. Харитонов (наследники), перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство Иностранка®

Коротенький отпуск мистера Лавдэя и другие ранние рассказы

Равновесие

Канитель из старого доброго времени широких штанов и джемперов с высоким горлом

Интродукция

— Знаете, пожалуй, я все же не смогу прочесть свое. Это довольно жестоко.

— Надо, Бэзил, надо.

— Пожалуйста, Бэзил.

И так всякий раз, когда Бэзил играл в «Ассоциации»[1].

— Да не могу я, — видите, как тут все перепуталось.

— Ну, Бэзил, голубчик, не томи!

— Ну пожалуйста, Бэзил!

— Ты должен, дорогой Бэзил.

— Нет. Имоджен рассердится.

— Не рассердится. Правда, Имоджен?

— Имоджен, скажи ему, что не рассердишься.

— Да читай же, наконец, Бэзил!

— Ну ладно, только если вы пообещаете, что не возненавидите меня. — И он разгладил бумажку:

«Цветок — кактус.

Спиртное — ром.

Материя — сукно.

Мебель — качалка-лошадка.

Еда — оленина.

Город — Дублин.

И животное — удав-констриктор».

— О, как чудесно, Бэзил!

— Бедняга Адам, я никогда не связывал его с Дублином, — просто идеально!

— А почему кактус?

— Похож на фаллос, моя милая, и вдобавок с колючками.

— И с этими вульгарными цветками.

— Удав-констриктор — блеск!

— Да уж, с его-то пищеварением.

— И ужалить не может — только удавить.

— И гипнотизирует кроликов.

— Надо мне будет написать портрет Адама, гипнотизирующего кролика.

И тут же:

— Имоджен, ты не идешь?

— Не могу. Меня дико клонит в сон. Не напивайся, хорошо? И разбуди меня утром.

— И все-таки ты на меня сердишься, Имоджен.

— Я слишком устала, милый мой, чтобы на кого-то сердиться. Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

— «Милый мой»… Она в бешенстве.

— Так и знал, зря вы заставили меня это читать.

— Она весь вечер была какая-то странная, я считаю.

— Мне она сказала, что, перед тем как спуститься, обедала с Адамом.

— И надеюсь, переела. У Адама все переедают, ты не находишь?

— А всё либидо.

— Но, знаете, я все равно очень горжусь этим персонажем. Интересно, почему раньше никому из нас не приходила мысль о Дублине?

— Бэзил, ты и правда считаешь, что у Имоджен может быть роман с Адамом?

Обстоятельства

ПРИМЕЧАНИЕ. Помимо пропуска некоторых согласных, никаких попыток передать фонетические особенности речи Глэдис и Ады, кухарки и горничной из небольшого домика в Эрлс-Корте[2], предпринято не было, и, надо полагать, так они и говорят.

Смысл диалогов в фильме опытный киноман угадывает по жестам актеров, реальными же «субтитрами» являются только фразы, выделенные прописными буквами[3].

Клуб «Кокатрис»[4], 2:30 ночи. Cредоточие лондонской ночной жизни

На «титульной заставке» натюрморт с бутылкой шампанского, бокалами и комической маской — или она зевающая?

— Oй, Глэдис, началось! Так и знала, что опоздаем.

— Пус’яки, милая, я хорошо вижу в темноте. Ой, простите… Честное слово, думала, места не заняты!

Эротическое хихиканье и легкая потасовка.

— Да отстань ты, нахаленыш, дай пройти!

— Сюда, Глэдис, ‘он там два места!

— Не, ну надо же… пытался усадить меня к себе на колени!

— Да ланно, Глэдис, проехали! Что хоть за картина-то? Комичная?

Экран почти весь затемнен, будто пленка сильно передержана. Прерывистый, но яркий луч кинопроектора высвечивает густую толпу танцующих, болтающих, жующих.

— Нет, Ада, — это гроза. Я бы даже сказала, песчаная буря. Видела на днях с Фредом похожий фильм.

Всем по нраву моя крошка[5]

Крупный план: голова девушки.

— А ‘от и его крошка. ‘Мотри, не она ль?

Довольно милая головка, стрижка «фокстрот»[6], превосходная посадка. Только начинаешь оценивать изысканность ее формы (пленка слишком плоха, чтобы составить хоть какое-то впечатление о текстуре) — а в кадре вместо головы уже тучный пожилой мужчина c саксофоном. Пленка мутнеет — в духе авангардных киностудий континентальной Европы: саксофонист уже превратился в воронку вихревого движения, лица высвечиваются и снова исчезают, а обрывочные субтитры не дожидаются, когда их прочтут.

— Ну а я буду считать, что он легкий.

Голос с кембриджским акцентом с более дорогих мест:

— Экспрессионизмус!

Глэдис пихает Аду в бок и шепчет:

— Иностранец!

После нескольких переключений перспективы фокус внезапно становится стереоскопически ясным. Девушка сидит за столом, наклоняясь к молодому человеку, который подносит зажигалку к ее сигарете. К ним подсаживаются еще трое-четверо мужчин. Все в выходных костюмах.

— Нет, Ада, он не комичный — это из жизни «общества».

— «Общество» тоже бывает комичным, тебе ли не знать!

Девушка настаивает, что ей надо идти.

— Адам, я должна. Мама думает, что я пошла в театр с тобой и твоей матерью. Не знаю, что будет, если она узнает, что я не там.

Общее прощание и оплата счетов.

— По-моему, Глэдис, он слегка перебрал, тебе не кажется?

Герой и героиня садятся в такси и уезжают. На полпути до конца Понт-стрит[7] героиня останавливает машину.

— Пусть дальше не едет, Адам. Леди Р. услышит.

— Доброй ночи, Имоджен… любимая.

— Доброй ночи, Адам.

Секунду она колеблется, но все же целует Адама.

Такси с Адамом уезжает.

Адам крупным планом. Молодой человек лет двадцати двух, гладко выбрит, с очень темными густыми волосами. Его бесконечно грустный вид выводит Аду из равновесия. Она потрясена.

— И это называется смешно?

— Бастер Китон[8]тоже иногда выглядит грустным, и что?

Ада веселеет.

У Бастера Китона грустный вид, но Бастер Китон смешной. У Адама грустный вид, но Адам смешной. Яснее не- куда!

Кеб останавливается, Адам отдает ему все свои деньги. Тот желает Адаму «доброй ночи» и растворяется в темноте. Адам отпирает входную дверь.

Поднимаясь к себе, он попутно забирает почту со столика в вестибюле: два счета и приглашение на танцевальный вечер.

Заходит в свою комнату, раздевается и некоторое время сидит, с отвращением пялясь на себя в зеркало. Затем ложится в постель. Он не решается выключить свет — знает, что, если он это сделает, комната сразу же начнет вращаться; он должен лежать пластом и думать об Имоджен, пока не протрезвеет.

Затемнение пленки. Комната плывет и вскоре встает на место. Тьма сгущается. Оркестр очень тихо наигрывает первые аккорды песенки «Всем по нраву моя крошка». Полный мрак.

Крупный план: героиня.

Крупный план: герой спит.

Затемнение.

Следующее утро, 8:30

Герой все еще спит. Свет все еще горит.

Входит мымристого вида горничная, выключает свет и поднимает жалюзи. Адам просыпается.

— Доброе утро, Парсонс.

— Доброе утро, сэр.

— Ванная свободна?

— Кажется, туда только что прошла мисс Джейн.

Она поднимает с пола вечерний костюм Адама.

Адам снова ложится и размышляет о том, какое из двух зол меньше: не попасть в ванную или не успеть занять место в студии.

Мисс Джейн у себя в ванной.

Адам предпочитает встать.

Измученный, хотя сна ни в одном глазу, Адам одевается. Затем спускается к завтраку.

— Какое же это «общество», Глэдис? Они не едят грейпфрут.

— И дом совсем маленький.

— И дворецкого нет.

— А ‘он и старушка-мать. Спорим, в конце она сделает из него человека!

— Да и одежда у них совсем не шик-модерн, если хочешь знать.

— Но если этот фильм не смешной, не про убийства и не про высшее общество, то какой же он тогда?

— Може’, еще и до убийства дойдет.

— Ладно, будем считать, что он легкий.

— Гляди-ка, получил от графини приглашение на танцевальный вечер.

— Не кино, а не пойми что какое-то!

Приглашение от графини.

— Ха! Еще и конверт без коронетки!

Старушка-мать наливает Адаму чаю и пересказывает сообщение из газеты «Таймс» о смерти какого-то знакомого, а когда он допил чай и доел рыбу, выпроваживает его из дома.

Адам доходит до поворота и там садится в автобус. По всем признакам это район Риджентс-парка[9].

Центр лондонского Латинского квартала. Художественная школа Молтби

Ни одна мелочь не была упущена продюсерами для создания аутентичной атмосферы. К приходу Адама главная студия школы Молтби уже наполовину заполнена студентами. Работа еще не начата, но в помещении бурлит жизнь, все заняты приготовлениями. Одна молодая женщина в рабочем халате, больше похожая на хористку, чем на художницу, отмывает палитру, вымазываясь в краске; другая по соседству устанавливает мольберт; третья затачивает карандаш; четвертая курит сигарету, вставленную в держатель на длинной ручке. Молодой человек, также в рабочем халате, держит рисунок и, чуть склонив голову набок, оценивает его с расстояния вытянутой руки; с ним полемизирует длинноволосый молодой человек. Старый мистер Молтби, внушительная личность в потрепанном шелковом халате, выговаривает заплаканной студентке, что если она пропустит еще одно занятие по композиции, то ее исключат из школы. Секретарша мисс Филбрик прерывает спор между двумя молодыми людьми и напоминает им, что ни тот ни другой не внес плату за следующий месяц. Девушка, которая устанавливала мольберт, пытается раздобыть какого-нибудь «фиксатива»[10]; его одалживает ей девушка с сигаретодержателем. Мистер Молтби сетует на то, что нынешний уголь сильно крошится. Ну чем не Латинский квартал, право слово?

«Декорации» тоже разрабатывались на совесть. Стены увешаны горшками, сковородками и картинами: последние — это главным образом остатки серии довольно упитанных ню, которые не сумел распродать молодой мистер Молтби. Над помостом в дальнем конце болтается чрезвычайно загорелый скелет.

— Слушай, Глэдис, а его натурщиц покажут? Как ты думаешь?

— Ой, не смеши, гуля моя!

Входит Адам и устремляется к стенду со схемой расположения мольбертов; к нему подходит девица, одолжившая «фиксатив». Она все курит.

— У МЕНЯ СВОБОДНО СОСЕДНЕЕ МЕСТО, ДУР, ИДЕМТЕ ТУДА.

Крупный план девушки.

— Она в него влюблена.

Крупный план Адама.

— А он в нее — нет!

Место, на которое указывает девушка, лучшее во втором ряду; другое такое, помимо крайнего спереди и крайнего сзади, только одно, рядом с печью, закругленное сбоку. Адам ставит против него свои инициалы.

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ… БОЮСЬ, Я ДОЛЖЕН ПРИЗНАТЬСЯ, ЧТО МЕНЯ БЕСПОКОИТ СВЕТ С ТОГО МЕСТА, ГДЕ ВЫ РАСПОЛОЖИЛИСЬ… БУДЕТ СЛИШКОМ МАЛО ТЕНЕЙ… ВЫ НЕ НАХОДИТЕ?

Девушку это не обескураживает — она закуривает очередную сигарету.

— Я ВИДЕЛА ВАС ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ В «КОКАТРИСЕ», А ВЫ МЕНЯ НЕТ.

— В «КОКАТРИСЕ»… ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ… АХ ДА… КАКАЯ ЖАЛОСТЬ!

— КТО ВСЕ ТЕ ЛЮДИ, ЧТО БЫЛИ С ВАМИ?

— О, ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ, ПРОСТО КАКИЕ-ТО ЛЮДИ, ЗНАЕТЕ ЛИ.

Он порывается уйти.

— А ЧТО ЭТО ЗА ДЕВУШКА, С КОТОРОЙ ВЫ ТАК МНОГО ТАНЦЕВАЛИ?.. БЕЛОКУРАЯ КРАСОТКА… В ЧЕРНОМ?

— КАК, ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ? ВАМ НАДО КАК-НИБУДЬ С НЕЙ ПОЗНАКОМИТЬСЯ… ПОСЛУШАЙТЕ, Я ДИКО ИЗВИНЯЮСЬ, НО МНЕ НУЖНО СРОЧНО СПУСТИТЬСЯ К МИСС ФИЛБРИК ЗА БУМАГОЙ.

— Я МОГУ ВАМ ОДОЛЖИТЬ.

Но его уже и след простыл.

Ада говорит:

— Не много ли болтовни в этой картине, а, Глэдис? — И тут вступает голос с кембриджским акцентом, вещающий что-то об «удалении субтитров».

Одна из жизненных неурядиц

Входит молодая женщина, кутаясь в халат, впереди — младший мистер Молтби.

— И это называется натурщица? Ну, знаешь…

Женщина слегка простужена, чихает в крошечный комочек носового платка; она поднимается на помост и неуклюже садится на стул. Младший мистер Молтби кивком приветствует тех учеников, которые ловят его взгляд; девушка, говорившая с Адамом, тоже ловит взгляд учителя, тот улыбается.

— У него с ней шуры-муры.

Она отвечает ему приветливой улыбкой.

Молодой мистер Молтби громыхает печью, приоткрывает световой люк, затем поворачивается к натурщице; та сбрасывает халат и вешает его на спинку стула.

— Ой, мамочки… Ада! С ума сойти!

— Чтоб я когда…

Молодой человек из Кембриджа продолжает заносчиво рассуждать о Матиссе, будто хорошо знаком с предметом. Хотя на самом деле он сильно заинтригован.

Натурщица обнажила рыхлые розовое тело, коротковатые ноги и руки с красными локтями; как и у большинства профессиональных натурщиц, пальцы у нее на ногах изуродованы и все в мозолях. Младший мистер Молтби сажает ее на стул в позе, отвечающей стандартам художественной школы. Класс приступает к работе.

Адам возвращается с несколькими листами бумаги и пристраивает их у себя на планшете. Потом какое-то время стоит, сверля натурщицу брезгливым взглядом, так и не проведя ни одной линии.

— Он в нее влюблен. — Но на сей раз Ада не угадала.

Затем начинает набрасывать основные очертания позы.

Он работает пять-шесть минут, но ему досаждает жар от печи. Сзади, пыхая табачным дымом, подходит старший мистер Молтби.

— Ну как, все разметил? Что у тебя в центре? Куда будет смотреть стопа? Куда встанет макушка?

Адам ничего не разметил — он яростно стирает все, что рисует, и начинает заново.

Тем временем между молодым мистером Молтби и девицей, которая была влюблена в Адама, завязывается оживленный флирт. Мистер Молтби наклоняется к ней, указывая на ошибки, и кладет руку ей на плечо, но она в джемпере с глубоким вырезом, и большой палец учителя соскальзывает на ее голую шею, щекоча кожу, — девица благодарно извивается. Он забирает у нее уголь и начинает что-то рисовать в уголке листа — ее волосы касаются его щеки, — ни ей, ни ему нет никакого дела до того, что он рисует.

— Нет, ну эти богемные совершенно не умеют держать себя в руках, правда, Глэдис?

За полчаса Адам трижды стирал свой рисунок. Стоит ему обнаружить какое-то необычное сочетание форм, как натурщица подносит к носу комочек носового платка и после каждого чиха слегка меняет позу. Антрацитовая печь пышет жаром, Адам работает еще полчаса.

11:00. Перерыв

Почти все девушки достают сигареты; мужчины же, число которых увеличилось за счет притока опоздавших, кучкуются в уголке отдельно от них. Один мужчина читает «Студио». Адам раскуривает трубку и, отступая назад, с отвращением изучает свой рисунок.

Крупный план: рисунок Адама. В действительности он совсем не плох. Фактически на порядок удачнее любого в зале; один, правда, может стать лучше к концу недели, но в данный момент на нем видны лишь цифры замеров и геометрические фигуры. Его автору невдомек, что натурщица отдыхает, — он увлечен определением границ медиального отдела ее фигуры и производит вычисления в уголке листа.

Адам выходит на лестницу, заполоненную женщинами из нижней студии. Они подкрепляются плюшками из пакетиков. Он возвращается в студию.

Девушка, которой давал наставления молодой мистер Молтби, подходит к Адаму и рассматривает его рисунок.

— Довольно типично для понедельничного утра.

Слово в слово повторила отзыв молодого мистера Молтби о ее рисунке.

Натурщица снова садится в заданную позу и снова чуть-чуть иначе; бумажные пакетики убраны, трубки выбиты; многообещающий ученик просчитывает зону прямоугольника.

Смена декораций.

Понт-стрит, 158. Лондонский дом мистера Чарлза и леди Розмари Квест

Судя по интерьеру, продюсеры таки предприняли наконец кое-какие попытки удовлетворить социальные чаяния Глэдис и Ады. Да, там очень мало мрамора и нет напудренных лакеев в бриджах, но в помещениях с высокими потолками и мебелью в стиле Людовика Шестнадцатого атмосфера несомненного величия все же присутствует, и даже имеется один лакей. Молодой человек из Кембриджа оценивает затраты на содержание дома в шесть тысяч в год, и при избыточной щедрости этого предположения оно вполне оправданно. На заднем плане видна коллекция лиможского фарфора, принадлежащая леди Розмари.

Имоджен Квест у себя в спальне наверху звонит по телефону.

— Ой, Ада, какая миленькая кимоношка!

Мисс Филбрик входит в верхнюю студию Молтби именно в тот момент, когда наконец у Адама начинает проклевываться интерес к рисунку.

— МИСС КВЕСТ ЖЕЛАЕТ ПОГОВОРИТЬ С ВАМИ ПО ТЕЛЕФОНУ, МИСТЕР ДУР. Я ОБЪЯСНИЛА ЕЙ, ЧТО ЭТО ПРОТИВОРЕЧИТ НАШИМ ПРАВИЛАМ. СТУДЕНТАМ РАЗРЕШЕНО ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ТЕЛЕФОНОМ ТОЛЬКО В ОБЕДЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ, — (мисс Филбрик и старший мистер Молтби издавна ведут бесконечную потешную игру, делая вид, что где-то существует свод правил, которые все должны соблюдать), — НО ОНА УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ДЕЛО КРАЙНЕ ВАЖНОЕ. ЖЕЛАТЕЛЬНО, ЧТОБЫ ВЫ ПОПРОСИЛИ СВОИХ ДРУЗЕЙ НЕ ЗВОНИТЬ ВАМ ПО УТРАМ.

Адам кладет уголь и следует за ней в кабинет.

Над телефоном в кабинете висит выцветшее объявление, написанное староанглийским шрифтом, который мисс Филбрик постигала на вечерних курсах на Саутгемптон-роуд:

«Студентам запрещено пользоваться телефоном в рабочее время».

— ДОБРОЕ УТРО, ИМОДЖЕН.

— ДА, ВПОЛНЕ БЛАГОПОЛУЧНО… ТОЛЬКО СТРАШНО ВЫМОТАН.

— НЕ МОГУ, ИМОДЖЕН… ДЛЯ НАЧАЛА, У МЕНЯ НЕТ ДЕНЕГ.

— НЕТ, ТЕБЕ ЭТО ТОЖЕ НЕ ПО КАРМАНУ. В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ Я УЖИНАЮ У ЛЕДИ Р.

— ТЫ ВЕДЬ ПОТОМ РАССКАЖЕШЬ?

— ПОЧЕМУ НЕТ?

— А КТО ТАМ ЖИВЕТ?

— УЖ НЕ ТОТ ЛИ ЖУТКИЙ БЭЗИЛ ХЕЙ?

— ВСЕ ВОЗМОЖНО.

— ВИДЕЛСЯ ИНОГДА С НИМ В ОКСФОРДЕ.

— ЧТО Ж, ЕСЛИ ТЫ ТОЧНО СМОЖЕШЬ ЗАПЛАТИТЬ, ТО Я С ТОБОЙ СЕГОДНЯ ПООБЕДАЮ.

— ЗАЧЕМ? ТАМ ЖЕ БЕЗУМНО ДОРОГО.

— СТЕЙК «ТАРТАР»? А ЧТО ЭТО?

«Абсолютно сырой, знаете, с оливками, каперсами, уксусом и разными специями», — объясняет кембриджский го- лос.

— СМОТРИ, РАДОСТЬ МОЯ, ОБОРОТНЕМ СТАНЕШЬ.

— ТЕБЕ ПОНРАВИЛОСЬ, ЗНАЧИТ, И МНЕ ПОНРАВИТСЯ.

— ДА, БОЮСЬ, У МЕНЯ ПОЯВЛЯЕТСЯ СКЛОННОСТЬ К МЕЛАНХОЛИИ.

— ГДЕ-ТО В ЧАС. НЕ ОПАЗДЫВАЙ, ПОЖАЛУЙСТА… В МОЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ ЛИШЬ СОРОК ПЯТЬ МИНУТ.

— ДО СВИДАНИЯ, ИМОДЖЕН!

Вот и все, что уши мисс Филбрик смогли выловить из этого запретного разговора.

Адам возвращается в студию и набрасывает несколько грубых невыразительных линий.

Затем стирает, но они грязными пятнами въедаются в пористую бумагу. Он разрывает рисунок, старый мистер Молтби протестует, молодому мистеру Молтби не до Адама — он занят объяснением строения стопы.

Адам принимается за новый рисунок.

Крупный план: рисунок Адама.

— Он думает о ней.

В яблочко, Ада!

— Эти фильмы были бы гораздо убедительнее, если бы в них брали квалифицированных чертежников, чтобы они делали рисунки за героя, — тебе не кажется?

Браво, культурная буржуазия!

Полдень

Повторение всех блужданий предыдущего часа.

Подающий надежды студент высчитывает соотношение двух кубов. Девушка, изучавшая строение стопы, подходит к студенту сзади и заглядывает ему через плечо; он испуганно вздрагивает и сбивается со счета.

Адам берет шляпу, трость и выходит.

Адам в автобусе.

Адам изучает Пуссена[11] в Национальной галерее.

Крупный план: Адам изучает Пуссена.

— Он думает о ней.

Часы на колокольне церкви Святого Мартина-в-Полях[12] бьют один час. Адам покидает Национальную галерею.

13:10. Обеденный зал ресторана «Тур-де-Форс»

Входит Адам; озирается по сторонам, но, как он и ожидал, Имоджен еще не явилась. Он садится за столик, накрытый на две персоны, и ждет.

Ресторан «Тур-де-Форс», хотя на самом деле он и не в Сохо, безошибочно производит впечатление космополитично-театрального заведения — что Ада суммировала в слове «богемный». Столики расставлены идеально, вина превосходные, но и неимоверно дорогие.

Адам заказывает бокал хереса и ждет, разделяя внимание между дверью, в которую должна войти Имоджен, и соседним столиком, где немолодой юрист, крупный авторитет в политической сфере, пытается развлечь скучающего изысканно-красивого юношу лет восемнадцати.

13:45

Входит Имоджен.

Посетители за другим столиком говорят: «СМОТРИТЕ-КА, ИМОДЖЕН КВЕСТ! НЕ ПОНИМАЮ, ЧТО ЛЮДИ В НЕЙ НАХОДЯТ, А ВЫ ЧТО СКАЖЕТЕ?» или «КТО ЭТО ТАКАЯ, ИНТЕРЕСНО? НЕ ПРАВДА ЛИ, ОНА ПРИВЛЕКАТЕЛЬНА?»

— ПРОСТИ, ДОРОГОЙ, Я ЖУТКО ОПОЗДАЛА. У МЕНЯ С УТРА БЫЛ ДИЧАЙШИЙ МАРАФОН ПО МАГАЗИНАМ С ЛЕДИ Р.

Она садится за столик.

— ТЕБЕ ЖЕ НЕ НАДО СРЫВАТЬСЯ С МЕСТА И СЛОМЯ ГОЛОВУ НЕСТИСЬ В ШКОЛУ? МЫ ВЕДЬ С ТОБОЙ БОЛЬШЕ НЕ УВИДИМСЯ. НИКОГДА. СЛУЧИЛОСЬ САМОЕ УЖАСНОЕ… ЗАКАЖИ МНЕ ЧТО-НИБУДЬ ПОЕСТЬ, АДАМ. Я СТРАШНО ГОЛОДНА. ХОЧУ СТЕЙК «ТАРТАР», НО БЕЗ НАПИТКОВ.

Адам заказывает.

— ЛЕДИ Р. ГОВОРИТ, Я С ТОБОЙ чересчур ЧАСТО ВИЖУСЬ. НЕ СЛИШКОМ ЛИ ЭТО УЖАСНО?

Глэдис наконец в своей стихии. Жанр фильма определен. Первая любовь рушится из-за родителей-толстосумов, кичащихся своим богатством.

Имоджен отмахивается от тележки с hors d’œuvre[13].

— Она устроила мне сцену. Заявилась, когда я была еще в постели, и потребовала полного отчета о вчерашнем вечере. Очевидно, слышала, как я вошла в дом. Ох, Адам, не могу передать, сколько жутких мерзостей она о тебе наговорила. Какой-то дурацкий обед, дорогой, — ты заказал все, чего я на дух не переношу.

Адам допивает бульон.

— И ВОТ ПОЭТОМУ СЕГОДНЯ МЕНЯ ОТПРАВЛЯЮТ В ТАТЧ[14]. А вечером леди Р. хочет с тобой серьезно поговорить. Она даже отменила визит Мэри и Эндрю, чтобы встретиться с тобой один на один. Адам, с чего ты взял, что я все это съем? А себе даже выпить не заказал.

Адам съедает весь омлет сам. Имоджен крошит хлеб и говорит:

— Но знаешь, милый мой, ты не должен осуждать Бэзила — учти, я дико его обожаю, к тому же у него наипрелестнейшая и наивульгарнейшая мамаша — тебе бы точно понравилась.

Выкатывается стейк «Тартар» и готовится тут же при них.

Крупный план: блюдо мелко порубленного, истекающего кровью мяса; руки, чересчур щедро посыпающие его приправами.

— Знаешь, Адам, что-то мне расхотелось есть это после всего. Так напоминает мне о Генри…

14:30

Адам закончил с обедом.

— ТАК ЧТО ТЫ ДОЛЖЕН ПОНЯТЬ, МОЙ ДОРОГОЙ, ЧТО МЫ С ТОБОЙ БОЛЬШЕ НИКОГДА-НИКОГДА НЕ УВИДИМСЯ — ПОДОБАЮЩИМ ОБРАЗОМ, Я ИМЕЮ В ВИДУ. НУ ВОТ, Я ДАЖЕ ЗАГОВОРИЛА КАК ЛЕДИ Р. — ЕЕ СЛОВАМИ, ТЫ НЕ НАХОДИШЬ?

Имоджен протягивает руку через стол и касается руки Адама.

Крупный план: рука Адама, на мизинце кольцо-печатка, а на сгибе большого пальца — пятно от краски. Рука Имоджен — совершенно белая, с маникюром — ползет по экрану и притрагивается к пятну.

Глэдис тихо всхлипывает:

— ТЫ ВЕДЬ НЕ СИЛЬНО ОГОРЧЕН, ПРАВДА, АДАМ?

Адам огорчен — и, разумеется, сильно. Очень. Он съел достаточно, чтобы основательно раскиснуть.

Ресторан «Тур-де-Форс» почти пуст. Адвокат пошел своим грешным путем, а официанты беспокойно топчутся поодаль.

Имоджен оплачивает счет, и они с Адамом выходят на улицу.

— АДАМ, ТЫ ДОЛЖЕН ПОЕХАТЬ НА ЮСТОНСКИЙ ВОКЗАЛ[15] МЕНЯ ПРОВОДИТЬ. МЫ ВЕДЬ НЕ МОЖЕМ ВОТ ТАК РАССТАТЬСЯ — НАВСЕГДА? ХОДЖЕС ВСТРЕТИТ МЕНЯ ТАМ С БАГАЖОМ.

Они садятся в такси.

Имоджен вкладывает руку в его ладонь, и в течение нескольких минут они так и сидят, не проронив ни слова.

Затем Адам наклоняется к ней, и они целуются.

Крупный план: Адам и Имоджен целуются. В глазах у Адама стоят слезы (что моментально находит отклик у Глэдис и Ады, которые безудержно рыдают); губы Имоджен сладостно приоткрылись в ответ на прикосновение губ Адама.

— Как Венера Бронзино![16]

— НА САМОМ ДЕЛЕ, ИМОДЖЕН, ТЕБЕ ВЕДЬ ВСЕГДА БЫЛО ВСЕ РАВНО. ИНАЧЕ ТЫ БЫ ВОТ ТАК ВОТ НЕ УЕХАЛА. СКАЖИ, ТЕБЕ ХОТЬ КОГДА-НИБУДЬ БЫЛО НЕ ВСЕ РАВНО — ТОЛЬКО ЧЕСТНО?

— РАЗВЕ Я ТЕБЕ ЭТО НЕ ДОКАЗАЛА? Адам, дорогой, ну что ты вечно задаешь какие-то нудные вопросы. Неужели ты не понимаешь, насколько это невыносимо? У нас всего пять минут до Юстона.

Они опять целуются.

Адам говорит:

— Черт бы побрал эту леди Р.

Они подъезжают к Юстону.

Ходжес их уже ждет. Она позаботилась о багаже. Она позаботилась о билетах. Она даже купила журналы. Делать больше нечего.

Адам стоит рядом с Имоджен в ожидании отправления поезда; она просматривает еженедельную газету.

— Взгляни на это фото Сибил. Странное какое-то, правда? Когда, интересно, оно снято?

Поезд вот-вот тронется. Она садится в вагон и протягивает руку:

— Прощай, дорогой. Ты ведь приедешь в июне на танец с матерью?[17] Если нет, меня это очень огорчит. А может, и раньше увидимся. Прощай!

Поезд отъезжает от вокзала и набирает ход.

Крупный план. Имоджен в вагоне изучает странное фото Сибил.

Адам на платформе глядит вслед исчезающему поезду.

Затемнение.

— Ну и как тебе это, Ада?

— Мило.

— Странно все-таки, что они никак не могут заставить героев и героинь разговаривать как леди и джентльмены — тем более в минуты душевных волнений.

Четверть часа спустя

Адам еще в Юстоне, стоит, бесцельно уставившись на книжный киоск. Перед ним на экране мелькают картины его жизни.

У Молтби. Антрацитовая печь, натурщица, любвеобильная студентка («Вамп»), студент с математическими наклонностями, его собственный рисунок.

Семейный обед. Его отец, мать, Парсонс, сестра с ее глупым прыщавым личиком и тупой завистью ко всему, что говорит, делает и носит Имоджен.

Обед на Понт-стрит, голова к голове с леди Розмари.

Обед в одиночестве в каком-то дешевом ресторане в Сохо. А в конце неизменное вечное Одиночество и мысли об Имоджен.

Крупный план: лицо Адама выражает отчаяние, постепенно переходящее в решимость.

Адам в автобусе — едет к Хэновер-Гейт[18].

Подходит к дому.

Парсонс. Парсонс открывает дверь. Миссис Дур нет дома; мисс Джейн нет дома; нет, Адам не хочет чаю.

Комната Адама. Чудесная, под самой крышей, откуда открывается вид на верхушки деревьев. В полнолуние доносятся звуки из Зоологического сада. Адам входит и запирает дверь.

Глэдис тут как тут:

— Самоубийство, Ада.

— Да, но она явится в последний момент и остановит его. Вот увидишь!

— Не обольщайся. Это не простое кино, совсем не прос- тое.

Он подходит к письменному столу, открывает один из ящичков и достает из него маленький синий пузырек.

— Ну, что я говорила?! Яд.

— Легкость, с которой персонажи фильмов ухитряются обеспечить себя инструментами смерти…

Он ставит пузырек на стол, берет лист бумаги и пишет.

— Предсмертная записка для нее. Ишь, дает ей, время приехать, чтобы его спасти.

Ave imperatrix immortalis, moriturus te salutant[19]

Идеально! И очень тонко.

Он складывает листок, отправляет его в конверт и надписывает адрес.

Далее медлит в сомнении.

Возникает видение:

Дверь в комнату Адама. К ней подходит миссис Дур, переодетая к ужину, и стучится в дверь, стучится еще несколько раз, затем в тревоге зовет мужа. Профессор Дур дергает ручку, трясет ее. Подходят Парсонс и Джейн. Через некоторое время решают взломать дверь, профессор Дур возится с ней, миссис Дур в ажитации. Джейн делает тщетные попытки ее успокоить. Волнение нарастает. Наконец все врываются в комнату. Адама обнаруживают мертвым на полу. Сцена неописуемой пошлости со слезами, истерикой, телефоном, полицией. Затемнение.

Крупный план: Адам кривится от отвращения.

Очередное видение:

Деревня африканских туземцев у края джунглей; из низенькой соломенной хижины выползает смертельно больной голый мужчина, за ним — его причитающие жены. Он тащится в джунгли, чтобы умереть там в одиночестве.

— Ос-споди, Глэдис! Вот-те и мораль.

Еще одно видение:

Рим времен Петрония[20]. Молодой патриций возлежит в окружении своих гостей. Продюсеры, не жалея сил, трудились над созданием атмосферы великолепия и роскоши. Мраморный зал, будто построенный в горячечном бреду какого-нибудь Альма-Тадемы[21], щедро освещен горящими христианами. Слева и справа мальчики-рабы, дети варваров, вносят блюда с жареными павлинами. В центре зала девочка-рабыня танцует с пумой. Выход нескольких гостей в вомиторий[22]. За павлинами следуют молочные поросята, тушенные в меду, фаршированные трюфелями и соловьиными язычками. Зверь, воспламененный внезапной страстью, прыгает на девушку, валит ее на пол и стоит над ней, упираясь одной лапой в ее грудь, на которой проступают крошечные капли крови. Она лежит на альматадемском мраморе, взывая к хозяину полным ужаса взглядом. Но тот ее не замечает, он забавляется с одним из мальчиков-слуг. Еще несколько гостей удаляются в вомиторий. Пума пожирает девушку. Наконец в самый разгар пира вносят зеленую мраморную чашу. В нее вливают пахучую кипящую воду. Хозяин погружает туда руку, а негритянка, подобно некоему ангелу смерти сидевшая подле его ложа на протяжении всего пира, выхватывает из-под набедренной повязки нож и с силой вонзает ему в запястье. Вода в зеленой чаше становится красной. Гости постепенно расходятся, и хозяин с величавой учтивостью, хотя и не покидая ложа, прощается с каждым поименно. Вскоре он остается один. Мальчики-рабы ежатся в уголках, жмутся друг к дружке голыми плечами. Обуреваемая диким желанием, негритянка вдруг начинает целовать и глодать безжизненную руку. Он вялым жестом приказывает ей удалиться. Догорающие мученики постепенно затухают, огромный зал погружается во тьму, изредка прорезаемую тускло мерцающими огоньками. Запах жареного уплывает на террасу и растворяется в ночном воздухе. Виден лишь силуэт пумы, вылизывающей лапы во мраке.

Адам раскуривает трубку и нервно постукивает по столешнице уголком конверта. Затем кладет пузырек в карман и отпирает дверь.

Потом вдруг разворачивается, подходит к книжным шкафам и просматривает их содержимое. Книжные шкафы Адама: довольно необычная библиотека для мужчины его возраста и состояния. Большинство книг представляют собой библиографическую редкость, многие старательно переплетены; также имеются старинные фолианты немалой ценности, их ему время от времени дарит отец.

Лучшие он сваливает в кучу на полу.

Книжная лавка мистера Макассора

В книжной лавке мистера Макассора присутствует что-то от личной библиотеки неметодичного ученого древних времен. Книги повсюду: на стенах, на полу, на предметах мебели, будто их ненадолго отложили из-за какой-то помехи и тут же об этом забыли. Первые издания и старинные иллюстрированные книги прячутся между сборниками проповедей и томами «Синих книг»[23] в ожидании страстного искателя приключений. Мистер Макассор заботливо маскирует свои сокровища.

В данный момент некий пожилой мужчина увлеченно роется в куче пыльных томов, а мистер Макассор склоняется над столом, углубившись в трактат по алхимии. Тут спина книгоискателя выпрямляется: его любопытство вознаграждено, и он выныривает на свет, прижав к груди потрепанный, но, несомненно, подлинный экземпляр первого издания «Гидриотафии»[24]. Он спрашивает у мистера Макассора, сколько тот хочет за книгу. Мистер Макассор поправляет очки, стряхивает с жилета две крошки нюхательного табака и, подойдя с книгой к двери, рассматривает ее как в первый раз:

— О да, восхитительный труд. Да-да, чудесный стиль, — и любовно переворачивает страницы. — «Большие станции мертвых» — как благородно звучит! — Он бросает взгляд на обложку и протирает ее рукавом. — Надо же, я и забыл, что у меня есть этот экземпляр. Когда-то он принадлежал Хорасу Уолполу[25], только какой-то шельмец, будь он неладен, украл экслибрис! Единственный оксфордский, между прочим, — геральдический, знаете ли. Ну что ж, сэр, раз уж вы нашли это сокровище, то, полагаю, вы вправе на него претендовать. Пять гиней — и книга ваша! Но мне тяжело с нею расставаться.

Покупатель — человек взыскательный. Найди он ту же самую книгу по убогому описанию в каталоге, то не дал бы за нее и половины запрошенной цены, учитывая ее нынешнее состояние, но азарт охотника и гордость обладания трофеем в гораздо большей степени притупили его чувство ценности, нежели все легенды о Земляничном холме[26]. С мистером Макассором не поторгуешься, как с каким-нибудь простым торговцем с улицы Черинг-Кросс-роуд[27]. Покупатель платит и уходит победителем. Вот потому-то сын мистера Макассора и может позволить себе разводить цветы у себя в колледже Магдалины, а в сезон охотиться по два дня в неделю.

Выбравшись из груженного книгами такси, Адам входит в лавку. Мистер Макассор предлагает ему понюшку из черепаховой табакерки.

— ПЕЧАЛЬНОЕ ЭТО ДЕЛО, МИСТЕР ДУР, КОГДА ПРИХОДИТСЯ ПРОДАВАТЬ КНИГИ. ОЧЕНЬ ПЕЧАЛЬНОЕ. КАК сейчас ПОМНЮ, ПРИНОСИТ МНЕ МИСТЕР СТИВЕНСОН КНИГИ НА ПРОДАЖУ, И, ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ, МИСТЕР ДУР, В САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ МОМЕНТ, КОГДА ДЕЛО БЫЛО СЛАЖЕНО, СЕРДЦЕ ЕГО НЕ ВЫДЕРЖАЛО, И ОН ЗАБРАЛ ВСЕ КНИГИ НАЗАД. ВЕЛИКИЙ КНИГОЛЮБ МИСТЕР СТИВЕНСОН.

Мистер Макассор поправляет очки и с нежностью, но, будто одержимый любовным недугом, вампирски впиваясь в каждый изъян, осматривает книги Адама.

— НУ-С, МИСТЕР ДУР, И СКОЛЬКО ЖЕ ВЫ ЗА ЭТО ХОТИТЕ?

Адам идет ва-банк:

— СЕМНАДЦАТЬ ФУНТОВ.

Но мистер Макассор печально поводит головой.

Через пять минут Адам с десятью фунтами вылетает из лавки и садится в такси.

Паддингтонский вокзал

Адам в поезде на пути в Оксфорд; курит, глубоко засунув руки в карманы пальто.

— О ней думает.

Оксфорд

«УЗНАЛ ЛИ ТАЙНУ ТЫ ЕЕ О КНИГЕ, О ТРОЙНОЙ КОРОНЕ?»[28]

На заставке Книга, Тройная Корона и Бык, переходящий реку вброд[29].

Общий вид Оксфорда из поезда: водохранилище, газовый завод и часть здания тюрьмы. Дождь.

Вокзал; два студента-индуса, потерявшие багаж. Устояв перед романтическими призывами нескольких симпатичных водителей кебов — одного даже в сером котелке, — Адам садится в фордовское такси. Вдали видны улицы Квин-стрит и Хай-стрит, Башня Карфакс и читальный зал Бодлианской библиотеки Камера Рэдклиффа.

— ‘Мотри, Ада, собор Святого Павла!

Кинг-Эдвард-стрит. Кеб останавливается, Адам выходит.

Кинг-Эдвард-стрит. Комната лорда Бейсингстока

Убранство комнаты лорда Бейсингстока. На каминной полке — фотографии матери лорда Бейсингстока и двух его друзей, у всех те особенные безмятежно-глупые улыбки, что встречаются лишь у студентов выпускного курса Оксфорда, а после — только на фотографиях. Между фотографиями — несколько массивных стеклянных пресс-папье и пригласительных билетов.

На стенах — большие раскрашенные карикатуры Бэзила Хея, написанные им еще в Итоне, гравюра начала девятнадцатого века с изображением дома лорда Бейсингстока, два незаконченных наброска Эрнеста Вогана к «Изнасилованию сабинянок» и валяная войлочная картина с изображением двух собак и кошки.

Лорд Бейсингсток, против всех ожиданий, не пьет, не играет, не трясется над своими сапогами для верховой езды — он корпит над составлением коллекционных описей для своего наставника.

Лист бумаги, на котором приятным детским почерком лорда Бейсингстока написано:

«БРЭДЛАФ В. ГОССЕТТ. ПО ИТОГАМ ЭТОЙ ЗНАМЕНАТЕЛЬНОЙ ПРОВЕРКИ БЫЛО УСТАНОВЛЕНО, ЧТО В АНГЛИИ МАРШАЛЬСКИЙ ЗАКОН НЕИЗВЕСТЕН».

Он зачеркивает «маршальский», вписывает «военный», после чего сидит и страдальчески грызет ручку.

— Как мило, Адам! Я и не знал, что ты будешь в Оксфорде.

Они недолго беседуют.

— РИЧАРД, ПОУЖИНАЙ СО МНОЙ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ. ТЫ ДОЛЖЕН. У МЕНЯ ПРОЩАЛЬНАЯ ВЕЧЕРИНКА.

Ричард бросает печальный взгляд на свою коллекционную опись и отрицательно качает головой.

— Голубчик, никак не могу. К вечеру должен все закончить. Меня того и гляди отчислят.

Адам возвращается к такси.

Комната мистера Сейла в Мертоне[30]

Цветы, эстампы Медичи и продукция издательства «Нонсач-пресс»[31]. Мистер Сейл крутит на граммофоне «Послеполуденный отдых фавна»[32] для некой американской тетушки. Он не сможет поужинать с Адамом.

Комната мистера Генри Квеста в еще более мерзкой части Магдалины[33]

Мебель, обеспечиваемая колледжем, не слишком изменилась, разве что прибавилось несколько чудовищных подушек. Присутствуют фотографии Имоджен, леди Розмари и сына мистера Макассора, выигравшего кубок колледжа Магдалины в скачках с препятствиями. Мистер Генри Квест — секретарь Джей-си-ар[34], он только что напоил чаем двух первокурсников. Из-за убогой камеры его лицо выглядит почти черным и фактически образует патриотическую комбинацию с его буллингдонским галстуком[35], к тому же у него светлые усы.

Входит Адам и приглашает его поужинать. Генри Квест не одобряет друзей сестры; Адам не переносит брата Имоджен, но они всегда подчеркнуто вежливы друг с другом.

— ПРОСТИ, АДАМ, У НАС ТУТ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ВСТРЕЧА С ЧАТЕМОМ[36]. ИНАЧЕ Я БЫ С ПРЕВЕЛИКИМ УДОВОЛЬСТВИЕМ. Оставайся, выкури сигарету, не хочешь? Ты не знаком с мистером Трейхерном и мистером Биккертон-Гиббсом?

Адаму нельзя задерживаться — его ждет такси.

Генри Квест извиняется перед господами Трейхерном и Биккертон-Гиббсом за вторжение Адама.

Комната мистера Эджертона-Вершойла в Пеквотере[37]

Мистер Эджертон-Вершойл кутит с друзьями. Адам пихает его ногой, тот оборачивается и говорит заплетающимся языком:

— Там еще есть, в буфете… штопор за этой, как ее… ну, ты знаешь… — и умолкает, не в состоянии связать двух слов.

Комната мистера Фернесса на соседней лестнице

Там пусто и темно. Мистер Фернесс отчислен.

Комната мистера Суизина Ланга на Бомонт-стрит[38]

Обстановка в бело-зеленых тонах. Акварели мистера Ланга с видами Уэмбли, Ментоны и Татча. Немного ценного фарфора и горы журналов. На каминной полке — цветной, украшенный орнаментом декантер с куантро и несколько бокалов с золотыми бусинками. Повсюду видны остатки чаепития, воздух тяжелый от сигаретного дыма.

Суизин, весь в сером, читает «Татлер»[39].

Входит Адам. Следует экспансивный обмен приветствиями.

— Адам, взгляни на эту фотографию Сибил Андерсон. Ухохочешься, правда?

Адам ее уже видел.

Некоторое время они сидят и разговаривают.

— Суизин, сегодня вечером ты должен пойти со мной поужинать… пожалуйста!

— Не могу, Адам. У Гэбриела вечеринка в Баллиоле[40]. Ты там не будешь? Ах да, ну конечно, ты же с ним не знаком. Он там с прошлого семестра — такая душка! И баснословно богат в придачу. А перед вечеринкой я даю в «Короне»[41] обед на несколько персон. Я бы предложил тебе присоединиться, но, если честно, не думаю, что мои гости тебе понравятся. Жаль. А как насчет завтра? Заходи завтра в «Тейм», там и отобедаем.

Адам отрицательно качает головой:

— Боюсь, меня тут уже не будет, — и уходит.

Часом позже

Адам, все так же в одиночестве, шагает по Хай-стрит в сторону центра. Дождь перестал, и мокрая дорога вся сияет от света фонарей. Рука Адама ощупывает в кармане пузырек с ядом.

И опять возникает видение африканской деревни с причитающими женами.

ЧАСЫ ЦЕРКВИ СВЯТОЙ ДЕВЫ МАРИИ БЬЮТ СЕМЬ ВЕЧЕРА.

Адам внезапно ускоряет шаг: у него возникла кое-какая идея.

Комната мистера Эрнеста Вогана

Его окно выходит на четырехугольный двор одного из наиболее уродских и наименее популярных колледжей на полпути от уборных до часовни. Жалюзи наполовину вылезли наружу, так что днем в комнате Эрнеста царит сумрак преисподней, а по ночам свет его лампы заливает весь двор, обнажая нутро непревзойденного беспутства. Суизин однажды заметил, что жилище Эрнеста, как и сам Эрнест, являет собой облачный столп днем и огненный — ночью[42]. На стенах ни одной картины, не считая незаконченного наброска сэра Вельзевула, требующего себе рому; но и этот набросок, пришпиленный туда еще до начала прошлого семестра, пообвис на углах; забрызганный вином и подпираемый несчетным количеством плеч, он стал покрываться почти такой же «патиной», что и стены. Надписи и рисунки Эрнеста, от почти вдохновенных карикатур до пустых или непристойных каракулей, свидетельствуют о разных стадиях его опьянения.

«Какой такой Бах? Впервые слышу. Э. В.», — бежит через дверь спальни полоска нестройных буковок, начертанных красным мелком.

«UT EXULTAT IN COITU ELEPHAS, SIC RICARDUS»[43], — венчает мастерски выполненный портрет кроткого Ричарда Бейсингстока.

Над камином просматривается крупная композиция «Рождение королевы Виктории». На столе — разбитые бутылки, грязные стаканы и гранки с невнесенной корректурой; на углу каминной полки — изящный декантер, в котором разбитый стоппер заменен обычной пробкой. Эрнест сидит в хромом плетеном кресле и с неожиданной ловкостью прикрепляет перья к дротикам для дартса. Молодой коренастый крепыш с маленькими злыми глазками под красивым высоким лбом. Его когда-то добротный твидовый костюм заляпан вином и краской, но все же хранит черты несомненной исключительности. Студентки-выпускницы довольно часто влюбляются в него в тех редких случаях, когда он приходит на лекции.

— Большевик!

Допустимая ошибка, но — ошибка. До исключения за просроченную уплату членских взносов Эрнест был заметной фигурой среди членов джентльменского Консервного клуба[44].

Адам входит в ворота колледжа Эрнеста, возле которых толкутся двое-трое юнцов, с отсутствующим видом разглядывая доску объявлений. Когда Адам проходит мимо них, они оборачиваются, бросая на него хмурые взгляды.

— Очередной дружок Вогана.

Теми же взглядами они провожают его через весь двор, до общежития Эрнеста.

Эрнест несколько удивлен визитом Адама, который в действительности никогда не проявлял к нему особо теплых чувств. Тем не менее он наливает гостю виски.

Полчаса спустя

Снова полил дождь. В колледже Эрнеста вот-вот подадут ужин, так что крытая галерея битком набита молодыми людьми в потрепанных мантиях, все тупо пялятся на доски объявлений. Тут и там один-другой кричаще яркий костюм с plus fours[45] возвещает о щедрости стипендиального фонда Родса[46]. Адам и Эрнест продираются сквозь толпу мужчин, неодобрительно шипящих им вслед, как крестьяне — вслед какому-нибудь проходящему черному магу.

— НЕ СТОИТ ТАЩИТЬ МЕНЯ НИ В КАКОЙ КЛУБ, ДУР, — БЕЗ ТОЛКУ, Я ДАВНО У НИХ У ВСЕХ В ЧЕРНЫХ СПИСКАХ.

— Чего только не бывает — и это в Оксфорде!

Час спустя. В «Короне»

Адам и Эрнест еще только завершают ужин, но оба обнаруживают признаки интоксикации.

Обеденный зал в «Короне» имеет мало сходства с эпикурейской мечтой Адама. От стен, претенциозно расписанных видами Оксфорда, гулко отдается грохот грязной посуды. Званый обед Суизина только что закончился, гости разошлись, оставив помещение неизмеримо более тихим. Те три женщины, что до последнего момента разыгрывали в уголке подборку из Гилберта и Салливана[47], закончили работу и сели поужинать. Какой-то студент-выпускник, очень широким жестом подписавший счет, полемизирует с управляющим. За соседним с Адамом столиком расположились трое молодых людей с намотанными на шеи мантиями и заказали кофе и булочки со сливками; в ожидании они обсуждают профсоюзные выборы.

Адам заказывает очередную порцию двойного виски.

Эрнест настаивает на том, чтобы послать бутылку джина компании за соседним столом. Те отвергают ее с явным отвращением и вскоре поднимаются и уходят.

Адам заказывает еще одну порцию двойного виски.

Эрнест начинает набрасывать на скатерти портрет Адама.

Он дает ему название «Le vin triste»[48], и по мере продолжения ужина Адам и в самом деле становится все грустнее и грустнее, тогда как гость его еще больше развеселился. Он, как заведенный, выпивает и заказывает, выпивает и заказывает.

В конце концов они, изрядно шатаясь, поднимаются на выход.

С этого момента фильм превращается в последовательность обрывочных сцен, разбросанных среди сотен футов абракадабры.

— Опять все как-то странно, Ада. Считаешь, так и задумано?

Публичный дом в трущобах. Адам прислоняется к небольшому диванчику и оплачивает бессчетное количество пинт пива для толпищ оборванцев. Эрнест поглощен жаркой перепалкой о контроле рождаемости с нищим, которого он только что обыграл в дартс.

Еще один публичный дом: Эрнест, осаждаемый двумя сводниками, яростно сопротивляется, отговариваясь тем, что у него нестандартные вкусы.

Адам обнаруживает в кармане бутылку джина и пытается подарить ее какому-то мужчине, вмешивается его жена, в итоге бутылка падает на пол и разбивается.

Адам и Эрнест в такси; они ездят от колледжа к колледжу, но их никуда не пускают. Затемнение.

ВЕЧЕРИНКА ГЭБРИЕЛА в Баллиоле пользуется грандиозным успехом. Приличное общество, люди в основном непьющие. Есть шампанское, декантеры с виски и бренди, но большинство гостей Гэбриела предпочитают танцы. Другие сидят поодаль и разговаривают. Квартира большая, хорошо обставленная, создается впечатление живописности и удобства. Есть гости в маскарадных костюмах: одна королевa Виктория, одна сапфистка[49] и два генерала Гордона[50]. Актер музкомедии, который остается у Гэбриела на уик-энд, стоит возле граммофона и перебирает пластинки; приглашенный в качестве почетного гостя, он умирает от скуки.

Генри Квест сбежал со встречи с институтом Чатема и теперь, попивая виски и посматривая на всех неодобрительным взглядом, пересказывает новости о последних дипломатических назначениях. Лорд Бейсингсток поддерживает с ним разговор, так как его мысли все еще заняты Конституцией Австралийского Содружества. Суизин распускает хвост перед почетным гостем, стараясь вызвать его восхищение. Мистер Эджертон-Вершойл сидит совсем бледный, жалуясь на озноб.

Входит мистер Сейл из колледжа Мертона.

— ГЭБРИЕЛ, ТЫ ТОЛЬКО ПОСМОТРИ, КОГО Я ОБНАРУЖИЛ ВО ДВОРЕ! МОЖНО Я ПРИВЕДУ ЕГО К НАМ?

Он втаскивает Адама в комнату, тот стоит с разбитой бутылкой джина в руке, тупо озираясь вокруг.

Кто-то наливает ему бокал шампанского.

Вечеринка продолжается.

За окном чей-то голос ревет: «АДАМ!» — и в дверь вдруг врывается вдребезги пьяный Эрнест. Волосы взъерошены, взгляд остекленелый, лицо и шея багровые и сальные. Он бухается в кресло и впадает в ступор; кто-то дает ему выпить, он машинально берет бокал и проливает вино на ковер, продолжая смотреть прямо перед собой.

— АДАМ, ЭТО ЧТО, ТВОЙ ДРУГ? НЕВОЗМОЖНЫЙ ТИП, УВЕДИ ЕГО, А ТО ГЭБРИЕЛ ДИКО РАЗОЗЛИТСЯ.

— ЭТО ЧУДЕСНЕЙШИЙ ЧЕЛОВЕК, ГЕНРИ. ПРОСТО ТЫ ЕГО НЕ ЗНАЕШЬ. ПОЙДЕМ ПОГОВОРИМ С НИМ.

И Генри, к его вящему отвращению, ведут через зал и представляют Эрнесту. Сначала Эрнест вроде бы ничего не слышит, но потом медленно поднимает взгляд, пока тот не упирается в Генри; еще одно усилие — и он начинает соображать, чего от него хотят.

— КВЕСТ? КАКОЙ-ТО РОДИЧ БАБЫ АДАМА?

Назревает скандал. Его-то и не хватало для пущей унылости этого вечера — написано на лице актера музкомедии. Генри весь презрение и негодование.

— ИМОДЖЕН КВЕСТ — МОЯ СЕСТРА, ЕСЛИ ВЫ ЭТО ИМЕЕТЕ В ВИДУ. КТО ВЫ ТАКОЙ, ЧЕРТ ПОДЕРИ, И НА ЧТО НАМЕКАЕТЕ, ГОВОРЯ О НЕЙ В ТАКОМ ТОНЕ?

Гэбриел бестолково мечется на заднем плане.

— Уймись, Генри, ты что, не видишь, что этот обормот вдрызг пьян? — примирительно вступает Ричард Бейсингсток.

Суизин просит Адама увести Эрнеста. Все крайне взбудоражены.

Но Эрнест по-своему избавляет всех от лишних треволнений:

— ЗНАЕТЕ, МЕНЯ, КАЖЕТСЯ, СЕЙЧАС СТОШНИТ.

И беспрепятственно, с безупречным достоинством проделывает путь во двор. Из граммофона льется «Всем по нраву моя крошка». Затемнение.

Либеральная ассоциация Оксфорд-сити. Танцы в ратуше

Билеты продают при входе, цена — полтора шиллинга.

На верхнем этаже стол с кувшином лимонада и тарелками со сливовым пирогом. В главном зале играет оркестр, под который танцуют молодые либералы. Одна из официанток «Короны» сидит возле двери, обмахиваясь носовым платком.

Эрнест с сияющей улыбкой медленно обходит помещение, предлагая сидящим поодаль парочкам сливовый пирог. Одни хихикают и берут, другие хихикают и отказываются, третьи отказываются, состроив мину чрезвычайного высокомерия.

Адам прислоняется к дверному косяку и наблюдает за Эрнестом.

Крупный план: на лице Адама все то же выражение беспросветного страдания, которое было у него в такси прошлой ночью.

Le vin triste

Эрнест пригласил на танец официантку из «Короны». Неосмотрительно с его стороны: все еще пребывая в приподнятом настроении, он сталкивается с несколькими парами, теряет устойчивость, оступается и давно бы повалился на пол, если бы не партнерша. Церемониймейстер в вечернем костюме просит Адама увести Эрнеста.

Широкая каменная лестница.

Возле ратуши припарковано несколько машин. Эрнест забирается в первую попавшуюся — дряхлый «форд» — и включает зажигание. Адам пытается его остановить. Подбегает полисмен. Колеса вывернуты, рывок — и автомобиль снимается с места.

Полисмен свистит в свисток.

На полпути до конца улицы Сент-Олдейтс автомобиль натыкается на поребрик и, вылетев на тротуар, врезается в витрину магазина. Со всех сторон стекаются обитатели Сент-Олдейтс; в каждом окне маячат силуэты любопытствующих; прибывают полицейские. Толпа отступает, давая дорогу тем, кто выносит что-то непонятное.

Адам отворачивается и бесцельно бредет в сторону Карфакса.

Часы церкви Святой Девы Марии бьют полночь.

Снова пошел дождь.

Адам один.

Спустя полчаса. Спальня в отеле

Адам в полной амуниции лежит ничком поперек постели. Переворачивается и садится. И снова видение туземной деревни: дикарь дотащился до самого края джунглей. Спина его лоснится на вечернем солнце. Из последних сил он поднимается на ноги, быстрым нетвердым шагом доходит до первых кустов и вскоре пропадает из виду.

Адам приводит себя в устойчивое положение возле изножья кровати, подходит к туалетному столику и, наклонясь над ним, долго разглядывает свое отражение в зеркале.

Затем подходит к окну и всматривается в дождь.

Наконец достает из кармана синий пузырек, откупоривает его, нюхает и без дальнейших колебаний выпивает содержимое. Кривится от горечи и на мгновение замирает в нерешительности. Затем, повинуясь какому-то странному инстинкту, выключает свет и, свернувшись калачиком, закутывается в покрывало.

Дикарь неподвижно лежит у подножия низкого баньяна[51]. На плечо его садится большая муха; на ветке над ним расположились два стервятника, выжидают. Тропическое солнце движется к закату, и в краткие минуты сумерек животные начинают рыскать в поисках утоления непристойных прихотей плоти. Вскоре становится совсем темно.

В ночи вспыхивает фотография его величества короля в морской форме.

Боже, храни короля

Кинотеатр быстро пустеет.

Молодой человек из Кембриджа отправляется в ресторан «Оденино» пропустить кружку «Пильзенского».

Ада и Глэдис проходят сквозь ливрейный строй обслуживающего персонала.

Глэдис, наверное, раз в пятидесятый за вечер произносит свою коронную фразу: «Ладно, бу’ем считать, что он легкий».

— ‘От бы она больше не приходила!

Снаружи толпа народу, все хотят ехать в Эрлс-Корт. Ада и Глэдис мужественно сражаются за возможность пробиться в автобус и в итоге обеспечивают себе места на втором этаже.

— Ты! Куда прешь? ‘Мотреть надо!

Добравшись до дому, они, разумеется, выпьют перед сном какао, а может, съедят и по кусочку хлеба с баночным селедочным паштетом. В целом вечер был не ахти, сплошное разочарование. Но в кино, как говорит Ада, приходится принимать и добро, и зло.

Глядишь, на следующей неделе покажут что-нибудь повеселее.

С Ларри Семоном[52], к примеру, или Бастером Китоном — ну, вдруг?

Заключение

I

Чай остывал на тумбочке для ночного горшка. Адам Дур лежал, уставившись в пустоту.

Вчерашнего дождя как не бывало, и маленькую спаленку заливало солнце, озаряя ее приветливыми, но не приветствуемыми лучами. С площадки под окном доносилось назойливое тарахтение автозапуска, безуспешно пытавшегося реанимировать холодный двигатель. В остальном все было спокойно.

Он мыслил — следовательно, существовал[53].

Из гнетущего множества настигших его болезней и груза беспорядочных воспоминаний одно лишь это суждение навязывало себя с опустошительным упорством. Каждый из проступающих образов выдвигал очередное доказательство его существования; в полной амуниции, он всем телом вытянулся под покрывалом и с непостижимым отчаянием уставился в потолок, тогда как его воспоминания о предыдущем вечере — об Эрнесте Вогане с раздувшейся шеей и немигающим взглядом, о трущобном баре и алчных физиономиях парочки тамошних сводников, о ханжески покрасневшем Генри, о продавщицах в шелковых блузках, угощавшихся сливовым пирогом, о помятом «форде» в разбитой витрине — боролись за приоритет в его пробуждающемся сознании, пока не расположились в довольно стройном хронологическом порядке, хотя последним неизменно оставался синий пузырек — плюс ощущение грубо сорванного финального акта. В данный момент пузырек стоял на туалетном столике, пустой, лишенный того, что давало полномочия отсрочить исполнение смертного приговора, чай же остывал на тумбочке для ночного горшка.

После всех хаотичных впечатлений, которые так болезненно и неуклюже старался упорядочить Адам, на удивление четко проступили последние минуты перед тем, как он выключил свет. Он видел безутешное белое лицо, смотревшее на него из зеркала; он ощущал горько-соленый вкус яда на спинке языка. А потом, когда призрак этого вкуса начал главенствовать в поле его сознания, внезапно, будто прорвав некий заградительный барьер, нахлынуло еще одно воспоминание, смывая мощной волной все прочие. Он вспомнил, словно в каком-то кошмаре, отдаленно и в то же время бесконечно ясно, как просыпается во тьме, ощущая в сердце холод смерти; он встал с постели, доковылял до окна и высунулся наружу, подставив лицо прохладным флюидам ночного воздуха и слушая, как ровная монотонность дождя забивает барабанную дробь крови, пульсирующей у него в голове. Мало-помалу, пока он, сам не зная, как долго, стоял там не шелохнувшись, к горлу подкатила тошнота; он отогнал ее усилием воли, но она вернулась вновь; опьяненный разум ослабил сопротивление: Адам, напрочь забыв о цели и отбросив сдержанность, всем существом отдался порыву, и его вытошнило прямо во двор под окном.

Чай медленно и неощутимо остывал на тумбочке для ночного горшка.

II

В незапамятные времена извечного детства Адама утомленный игрой с ним Озимандия[54] запрыгнул на шкаф для игрушек. Это была странная игра и для него самого, и для Озимандии, игра в охоту, которую Адам сам придумал и в которую играл лишь в тех редких случаях, когда оставался один. Сначала Озимандию надо было искать по всем комнатам, переходя из одной в другую, а найдя — отнести в детскую и запереть. Адам наблюдал за ним несколько минут, пока тот расхаживал по полу и обследовал комнату кончиком хвоста, всем своим видом выражая безмерное отвращение к европейской цивилизации. Затем, вооружившись ружьем, мечом, ракеткой или горстью метательных кубиков и испуская садистские вопли, Адам круг за кругом гонялся за Озимандией по комнате, выдворяя его из одного укрытия за другим, пока тот, ошалев от ярости и страха, не приседал по-звериному, прижав уши к голове и ощетинившись, как дикобраз. Тут Адам обычно успокаивался, а после небольшой передышки игра превращалась в настоящую профессиональную охоту. Озимандию предстояло заново покорить ради любви и собственного удовлетворения. Адам то садился на пол невдалеке от него и с подкупающей нежностью начинал его подманивать. То ложился на живот, приблизив лицо к Озимандии, насколько тот позволит, и шепотом расточал щедрые похвалы его красоте и грации, по-матерински успокаивал, бранил некоего вымышленного мучителя, уверяя, что тот уже никогда не сможет причинить ему боль: Адам его защитит, Адам проследит, чтобы тот гадкий мальчишка больше близко к нему не подошел. Постепенно ушки Озимандии начинали клониться вперед, глазки закрывались, и ритуал подольщения неизменно заканчивался ласками жаркого примирения.

Но в тот памятный вечер Озимандия играть не захотел и, как только Адам внес его в детскую, расположился в недоступном святилище — на высоком шкафу для игрушек. Он сидел в пыли среди сломанных паровозиков, домиков и лошадок, а мальчик, не отступая от своей цели, все звал и звал его, с печальным видом сидя на полу. Но Адама не так-то легко было сломить в его семь лет, и вскоре он начал двигать к шкафу детский столик. Придвинув столик, он водрузил на него солдатский сундук, а на сундук поставил стул. Места было мало, Адам крутил стул и так и сяк, но все четыре ножки на сундуке не помещались, тогда, удовлетворившись неустойчивым равновесием, он взгромоздился на него, балансируя на трех. Когда его руки находились в какой-то паре дюймов от мягкой шерстки Озимандии, он, опрометчиво ступив на безопорную часть стула, сверзился вместе с ним сначала на стол, а со стола — с грохотом и криком на пол.

Адам был слишком хорошо воспитан, чтобы жить воспоминаниями о своем дошкольном детстве, но этот инцидент засел в его памяти и с годами всплывал все яснее и ярче, будучи первым случаем осознания боли как субъективной реальности. До этого жизнь его была так надежно ограничена предупреждениями об опасности, что на тот момент казалось немыслимым, чтобы он смог так легко прорваться в сферу допустимости телесного повреждения. Это и в самом деле казалось настолько несовместимым со всем предшествующим опытом, что потребовался весьма ощутимый период времени, чтобы Адам смог убедиться в непрерывности своего существования; но благодаря богатству гебраических и средневековых образов, в которых символически отображалась жизнь вне тела, он в тот момент мог с легкостью поверить в свое собственное физическое угасание и в нереальность всех окружающих его физических объектов. Позднее он научился воспринимать эти периоды между своим падением и пугающим пришествием помощи снизу как первые порывы к борьбе за обособление, в которой он потерпел поражение, что не без почти безумного усилия окончательно признал в спальне оксфордского отеля.

Первая фаза обособления прошла, и наступила фаза методичного исследования. Почти одновременно с принятием своего непрерывного существования пришло понимание боли — поначалу смутное, как исполняемая кем-то мелодия, которую его органы чувств воспринимали приступообразно, — но постепенно оформлявшееся вокруг него в виде осязаемых, реально приобретенных предметов, пока наконец не возникло как конкретная вещь, внешняя, но внутренне с ним связанная.

Подобно тому как сгоняют ложкой шарики ртути, Адам гонял боль по стенам своего сознания, пока наконец не загнал в тот угол, где мог исследовать ее на досуге. Продолжая неподвижно лежать с момента падения, обхватив руками и ногами деревянные ножки стула, Адам сумел сосредоточить внимание на каждой части своего тела по очереди, исключить хаотичные ощущения, вызванные падением, и отследить по вибрирующим каналам некоторые компоненты болевых импульсов до их источников в местах физических повреждений. Процесс был почти завершен, когда появление няни позволило мальчику залиться слезами и разорвало все его запутанные логические цепочки.

И вот в каком-то таком расположении духа Адам примерно час спустя после пробуждения шагал по бечевнику[55] прочь из Оксфорда. Он был в той же одежде, в которой заснул, но в состоянии интеллектуальной взъерошенности его мало волновало, как он выглядит. Все витавшие вокруг него призраки начинали рассеиваться, уступая место более четким образам. Он позавтракал в мире фантомов, в огромном зале, полном недоумевающих глаз, гротескно выпирающих из монструозных голов, нависших над дымящейся овсянкой; марионеточные официанты совершали вокруг него пируэты неуклюжими жестами. Вся эта макабрическая пляска призраков кружилась и мельтешила вокруг него, и, лавируя между ними внутри и снаружи, Адам набрел на свой путь, осознавая одну лишь насущную потребность, просочившуюся к нему из внешнего мира, — срочно сбежать со сцены, на которой разыгрывалась бестелесная арлекинада, в третье измерение за ее пределами.

И за то время, что он шел вдоль реки, очертания рисунка то проступали, то снова исчезали, а призраки минувшей ночи то разлетались, то сбивались в кучу, то выстраивались в перспективу, и Адам точно так же, как ребенком в детской, начал чувствовать свои синяки.

Где-то среди красных крыш за рекой вразнобой звонили колокола.

Двое мужчин сидели на берегу и удили рыбу. Они с любопытством глянули на него и вновь сосредоточили внимание на своей пустой забаве.

Мимо прошествовала маленькая девчушка, в фрейдианском экстазе посасывая большой палец.

Через некоторое время Адам сошел с тропинки, улегся под насыпью и милостью Божьей заснул.

III

Сон не был ни долгим, ни непрерывным, но после него Адам ощутил прилив сил и, немного переждав, снова пустился в путь.

На белом пешеходном мостике он притормозил и, разжигая трубку, посмотрел вниз, на свое преломленное рябью отражение. По нему со спенсерианской[56] грацией величаво проплыл большой лебедь, а когда расплескавшиеся фрагменты отражения Адама стали вновь собираться в единый образ, казавшийся особенно гротескным на фоне безукоризненного совершенства птицы, он, сам того не замечая, заговорил вслух:

— Ну вот, в итоге ты опять стоишь на пороге новой жизни.

С этими словами он достал из кармана конверт, адресованный Имоджен, и разорвал его на мелкие кусочки. Будто стая раненых птиц, они кувыркались и планировали в воздухе, пока, достигнув поверхности воды, не были захвачены течением и не скрылись из виду за поворотом реки, унесенные в сторону города, только что покинутого Адамом.

Отражение отвечало:

«Да, пожалуй, это было недурно. В конце концов, imperatrix[57] ведь не самый удачный эпитет для Имоджен — и, кстати, ты уверен, что она понимает латынь? А ну как ей взбрело бы в голову попросить Генри перевести это для нее?

Но ответь, не значит ли этот живописный жест, что ты решил жить дальше? Вчера ты вроде был так бесповоротно настроен на моментальную смерть — даже поверить трудно, что ты способен передумать».

АДАМ: Мне трудно поверить, что это я вчера был так бесповоротно настроен. Я не в состоянии это объяснить, но у меня такое впечатление, будто существо, которое выживает — и, должен признать, с величайшей ясностью в памяти, — родилось во сне, пило и умерло во сне.

ОТРАЖЕНИЕ: Любило тоже во сне?

АДАМ: А вот тут ты меня ущучил, ибо, как мне кажется, одна лишь его любовь имеет что-то общее с реальностью. Но, возможно, я просто пасую перед насыщенностью и глубиной памяти. Да, пожалуй, так и есть. Потому что остатки того существа не более материальны, чем ты — отражение, распавшееся из-за проплывшей мимо птицы.

ОТРАЖЕНИЕ: Это печальное заключение, так как я боюсь, что ты пытаешься отбросить — как тень — существо, столь же реальное во всех отношениях, как ты сам. Но в твоем нынешнем настроении было бы бесполезно тебя убеждать. Скажи лучше, что за тайну ты узнал, заснув там, в траве?

АДАМ: Да не узнал я никакой тайны — просто чуть-чуть восстановил силы.

ОТРАЖЕНИЕ: Разве так просто расшатать равновесие между жизнью и смертью?

АДАМ: Это равновесие между инстинктивной потребностью и причиной. Причина остается постоянной, потребности — меняются.

ОТРАЖЕНИЕ: То есть потребности в смерти не существует?

АДАМ: Той, которую нельзя было бы утолить сном, переменой или банально переждав время, — нет.

ОТРАЖЕНИЕ: А в другом масштабе нет причины?

АДАМ: Нет. Ни в каком.

ОТРАЖЕНИЕ: Ни честь быть замеченным друзьями? Ни та степень взаимопроникновения, когда невозможно уйти из жизни, не прихватив с собой того, что является частью другого?

АДАМ: Нет.

ОТРАЖЕНИЕ: А твое искусство?

АДАМ: Все та же потребность в жизни — сохранить в очертаниях вещей личность, распад которой ты неизбежно предвидишь.

ОТРАЖЕНИЕ: Значит, в этом и состоит равновесие — и в конечном счете все решает обстоятельство.

АДАМ: Да, в конечном счете — обстоятельство.

Продолжение

Все они на один день приехали в Татч, вдевятером: трое — в «моррисе» Генри Квеста, остальные — в огромной старой колымаге, принадлежащей Ричарду Бейсингстоку. Миссис Хей ждала только Генри Квеста и Суизина, однако она милостиво взмахнула пухлой ручкой — и слуги занялись поисками съестного для остальных. Так приятно жить недалеко от Оксфорда, да и друзья Бэзила явно очарованы этим городком, пусть даже иногда ведут себя странновато. Все они так тараторят, что ей трудно бывает уследить за ходом разговора, к тому же они никогда не заканчивают фразы, впрочем, это и не важно, потому что они вечно говорят о людях, которых она не знает. Милые мальчики, на самом деле они вовсе не такие грубые, какими кажутся, — они так хорошо воспитаны, и так приятно видеть, что они чувствуют себя здесь совсем как дома. О ком это они?

— Нет, Имоджен, он и правда становится совершенно невыносимым.

— Тебе не передать, на кого он был похож позавчера вечером.

— В тот самый день, когда ты сюда приехала.

— Гэбриел устраивал званый вечер.

— А он с Гэбриелом не знаком и приглашен не был.

— Очень он нужен Гэбриелу! Правда, Гэбриел?

— Потому что никогда не знаешь, что он может отмочить.

— Еще и притащил с собой это чудовище.

— К тому же в стельку пьяного!

— Это Эрнест Воган, ты вряд ли с ним знакома. Мерзейший тип! Гэбриел был с ним безупречно любезен.

Прелестные мальчики, так молоды, так нетерпимы.

И все же, если им так хочется курить между переменами блюд, могли бы и поаккуратнее с пеплом. Тот смугленький мальчик напротив (Бэзил вечно забывал представить ей своих друзей) того и гляди сожжет стол.

— Эдвард, подай тому джентльмену рядом с лордом Бейсингстоком еще одну пепельницу.

О чем же они говорили?

— Знаешь, Генри, я думаю, это было довольно глупо с твоей стороны. Какое мне дело до того, что обо мне говорит какой-то пьяный забулдыга?

Какой милой девочкой была Имоджен Квест! Не чета ее отцу, гораздо проще. Миссис Хей всегда побаивалась отца Имоджен. И начала подозревать, что и Генри в него пошел. До чего же она обворожительна сейчас. И почему, интересно, все мальчики не влюблены в нее? То ли дело миссис Хей в молодости — все были от нее без ума. Что-то ни один из друзей Бэзила не отличается «матримониальными наклонностями». Вот бы Бэзил женился на ком-нибудь вроде Имоджен Квест…

— Хотя знаете, мне кажется, я все-таки знакома с Эрнестом Воганом. Или, по крайней мере, кто-то мне однажды его показывал. Не ты ли, Суизин?

— Да, я. Ты еще сказала, что, на твой взгляд, он весьма привлекателен.

— Имоджен!

— Боже правый!

— Но я и правда так думаю. Это не тот грязный коротышка с огромной шевелюрой?

— Вечно вдрызг.

— Да, я помню. По-моему, он совершенно очарователен. Я хочу познакомиться с ним подобающим образом.

— Окстись, Имоджен! Он и правда ужасен, даже чересчур.

— Не его ли это картины в квартире у Ричарда? Ричард, пригласишь меня как-нибудь, чтобы нас с ним познакомить?

— Нет, Имоджен, я точно не смогу.

— Тогда пусть кто-нибудь другой… Давай ты, Гэбриел, ну пожалуйста! Я настоятельно требую нас познакомить.

Милые детки, такие юные, такие шикарные.

— Нет, по-моему, это полное свинство с вашей стороны. Но я все равно с ним увижусь. Попрошу Адама, он все устроит.

Стол был прожжен.

— Я думаю, Эдвард, погода вполне подходящая для того, чтобы выпить кофе на свежем воздухе.

Благородное семейство

I

В Ванбург я прибыл без пяти час. Дождь к этому времени разошелся, и на мрачном станционном дворе было пусто, не считая бесхозного, с виду насквозь продуваемого такси. Нет бы выслать за мной машину.

Далеко ли до Стейла? Около трех миль, ответил билетный контролер. В какой части Стейла меня могут ждать? У герцога? Тогда это через всю деревню и еще с добрую милю в сторону.

И в самом деле могли бы выслать машину.

Без особого труда я нашел водителя такси, угрюмого цинготного молодого человека, который вполне мог сойти за отпетого забияку из какой-нибудь давно забытой школьной истории. До некоторой степени утешала мысль, что он промокнет больше, чем я. Гнал парень зверски.

Миновав перекресток в Стейле, мы, по всей видимости, уткнулись в нечто похожее на ограду парка: бесконечная полуразрушенная стена тянулась мимо закутков и излучин с голыми деревьями, с которых на прокопченную каменную кладку стекала вода. Наконец в стене обнаружился проем со сторожками и воротами — четырьмя воротами и тремя сторожками, а сквозь чугунную решетку виднелась убегающая вдаль неухоженная подъездная аллея.

Но ворота были закрыты и заперты на висячий замок, а большая часть окон в сторожках — разбиты.

— Там дальше еще несколько ворот, — пояснил школьный забияка, — а за ними еще, и за теми тоже. Должны же они, наверное, иногда как-то входить и выходить.

Наконец мы обнаружили белые деревянные ворота и проселочную дорогу, петлявшую между хозяйственными постройками и выходившую к главной подъездной аллее. Территория парка была с обеих сторон обнесена оградой и, судя по всему, отведена под пастбища. Одна грязнющая овца забрела на дорогу и при нашем приближении встревоженно заковыляла прочь, то и дело поглядывая из-за плеча в нашу сторону и снова отбегая, пока мы ее не обогнали. Показался последний из всех домов, вольготно раскинувшийся во все стороны.

Парень истребовал за доставку восемь шиллингов. Я расплатился и позвонил в колокольчик.

После некоторой проволочки дверь мне открыл какой-то старик.

— Мистер Воган, — назвал я себя. — Кажется, его светлость ожидает меня к обеду.

— Да, милости прошу, заходите, — сказал старик, а когда я протянул ему шляпу, добавил: — Я и есть герцог Ванбург. Надеюсь, вы простите мне, что я сам открываю вам дверь. Дворецкому сегодня нездоровится, он в постели — зимой его мучают жуткие боли в спине, а оба лакея убиты на войне.

Убиты на войне… — эти слова беспрестанно крутились у меня в голове все следующие несколько часов и много дней после. Опустошающее, давно прошедшее время спустя, по меньшей мере лет десять, а может, и больше… Мисс Стайн и протяженное настоящее; герцог Ванбург и протяженное давно прошедшее в страдательном залоге…

Я не был готов оказаться в комнате, в которую он меня привел. До этого я лишь однажды, двенадцати лет от роду, побывал в герцогском доме, и, помимо фруктового сада, моим главным воспоминанием о том визите стало воспоминание о нестерпимом холоде и о том, как я бежал наверх по бесконечным коридорам за матушкиной меховой пелериной, которую она накидывала на плечи после ужина. Правда, это происходило в Шотландии, и все же я оказался совершенно не готов к опаляющему жару, обдавшему нас, когда герцог отворил дверь. Двойные окна наглухо закрыты, а в угольном камине за круглой викторианской решеткой ярко полыхал огонь. Воздух был тяжелый от запаха хризантем, на каминной полке стояли позолоченные часы под стеклянным колпаком, а в комнате повсюду маленькие застывшие ассамбляжи[58] китайского фарфора и всяких безделушек. Такую комнату можно обнаружить в здании «Ланкастер-Гейт» или в отеле «Элм-Парк-Гарденс»[59], где вдова какого-нибудь провинциального рыцаря доживает свой век среди верных слуг. Перед огнем сидела старая леди и ела яблоко.

— Дорогая, это мистер Воган, тот самый, который повезет Стейла за границу, — моя сестра, леди Эмили. Мистер Воган только что приехал на моторе из Лондона.

— Нет, я приехал на поезде, в 12:55, — поправил я.

— Это не слишком дорого? — спросила леди Эмили.

Здесь мне, пожалуй, следует объяснить причину моего визита. Как уже было сказано, я вовсе не имею обыкновения вращаться в этих великосветских кругах, но у меня есть крестная, а она дама весьма благородная и спорадически проявляет интерес к моим делам. Я как раз вернулся из Оксфорда и едва сводил концы с концами, когда она вдруг узнала, что герцог Ванбург ищет гувернера для сопровождения в поездке за границу своего внука и наследника маркиза Стейла, юноши восемнадцати лет. Перспектива провести таким образом следующие шесть месяцев показалась довольно сносной, и, соответственно, все было устроено. Сюда я прибыл, чтобы забрать своего подопечного и на следующий день выдвинуться с ним на континент.

— Вы говорили мне, что приедете поездом? — спросил герцог.

— Да, в 12:55.

— Но вы же сказали, что ехали на моторе.

— Нет, я никак не мог такого сказать. Хотя бы потому, что не имею мотора.

— Но, если вы мне этого не говорили, значит я должен был послать Бинга вас встретить. Бинг ведь вас не встречал?

— Нет, — ответил я, — не встречал.

— Ну вот вам, пожалуйста!

Леди Эмили положила огрызок яблока и вдруг сказала, совершенно меня огорошив:

— Ваш отец когда-то жил в Оукшотте. Я довольно хорошо его знала. Расшибся, упав с лошади.

— Нет-нет, это был мой дядя Хью. А отец почти всю жизнь провел в Индии. Там и умер.

— О, вряд ли он мог на такое сподобиться, — сказала леди Эмили. — Сомневаюсь, что он вообще там бывал, — не правда ли, Чарлз?

— Кто? Что?

— Хью Воган никогда ведь не был в Индии, не так ли?

— Нет-нет, конечно, не был. Он продал Оукшотт и уехал куда-то в Хемпшир, где и поселился. Он в жизни не бывал в Индии.

В этот момент в комнату вошла другая пожилая леди, почти неотличимая от леди Эмили.

— Это мистер Воган, дорогая. Ты ведь помнишь его отца по Оукшотту? Он повезет Стейла за границу. Леди Гертруда, моя сестра.

Леди Гертруда весело улыбнулась и взяла меня за руку:

— Так и знала, что кто-то приедет к обеду, а четверть часа назад увидела, как Бинг вносит овощи. Я-то думала, он сейчас должен встречать поезд в Ванбурге.

— Нет, дорогая, — сказала леди Эмили. — Мистер Воган приехал на моторе.

— О, вот и прекрасно. Мне показалось, он говорил, что приедет поездом.

II

Маркиз Стейл к обеду не вышел.

— Боюсь, в первый момент он покажется вам несколько застенчивым, — пояснил герцог. — До сегодняшнего утра мы не говорили ему, что вы приедете. Боялись, как бы это не выбило его из колеи. Признаться, он немного расстроен из-за предстоящего отъезда. Ты не видела его после завтрака, дорогая?

— Не кажется ли вам, что будет лучше, если мистер Воган узнает правду о Стейле? — сказала леди Гертруда. — Все равно ведь скоро все откроется.

Герцог вздохнул:

— Правда в том, мистер Воган, что у моего племянника не все в порядке с головой. Он не сумасшедший, как вы понимаете, но явно страдает слабоумием.

Я кивнул.

— От крестной я уже знаю, что он немного отстает в развитии.

— Главным образом по этой причине он и не ходил в школу. Проучился однажды два семестра в частной школе, но через силу, очень там грустил, да и плата была слишком высока, вот я его и забрал. С тех пор он не получал надлежащего образования.

— Никакого, дорогой, — мягко поправила леди Гертруда.

— Да, что практически равнозначно. И это весьма печально, как вы вскоре убедитесь. Видите ли, мальчик будет моим преемником, он получит после меня наследство… что ж, к несчастью, это так. В настоящий момент имеется довольно крупная сумма, которую мать мальчика оставила на его образование. К деньгам никто не прикасался, — по правде говоря, я и сам о них забыл, но мой адвокат на днях напомнил. На сегодня сумма составляет, по-моему, где-то около тринадцати сотен фунтов. Я обсудил этот вопрос с леди Эмили и леди Гертрудой, и мы пришли к заключению, что самое лучшее, что можно сделать, — это отправить мальчика на год-другой за границу, подобрав ему подходящего наставника. Быть может, перемена мест пойдет ему на пользу. Во всяком случае, мы будем чувствовать, что исполнили наш долг перед мальчиком.

(Мне показалось странным, что они заговорили о чувстве исполненного долга, но я смолчал.)

— Вам, вероятно, понадобится купить ему кое-какую одежду. Видите ли, он никогда в ней особо не нуждался, и, боюсь, мы позволили ему слегка одичать.

По завершении обеда принесли большую коробку с мятными пастилками. Леди Эмили съела пять штук.

III

Да, из Оксфорда меня исключили со всеми отягчающими обстоятельствами, что не сулило мне ничего хорошего, и все же потратить целый год на то, чтобы сопровождать душевнобольного аристократа в путешествии по Европе, — это перебор. Я уж было отважился рискнуть расположением крестной и, пока не поздно, отказаться от предложенной работы, как вдруг появился молодой человек. Он стоял в дверях столовой, явно испытывая неловкость, но рассматривал нас довольно дерзко и даже с некоторым превосходством.

— Привет, вы уже поели? Можно я возьму немного пастилок, тетя Эмили?

Это был юноша отнюдь не дурной наружности, чуть выше среднего роста, говорил с той довольно приятной интонацией, которую приобретают люди благородного происхождения, живущие среди слуг и фермерских рабочих. Одеяние, явно причинявшее ему неудобство, было немыслимым: из-под штанин потертого синего костюма на четырех пуговицах, из которого он давно вырос, виднелось несколько дюймов сбившихся в складки шерстяных носков, а из-за лацканов — белая фланелевая рубашка. Вдобавок он надел жесткий вечерний воротничок и очень узкий галстук, завязанный морским узлом. Волосы были чересчур длинные, смоченные водой. Но при всем при этом сумасшедшим он не выглядел.

— Иди поздоровайся со своим новым гувернером, — сказала ему леди Гертруда, будто шестилетнему ребенку. — Подай ему правую руку — да-да, эту.

Он неловко подошел ко мне, протягивая руку, затем спрятал ее за спину и, наклонившись, резко выбросил вперед. Мне вдруг стало стыдно за это бедное нескладное создание.

— День добрый, — сказал он. — Как я понимаю, за вами забыли выслать машину, да? Последний гувернер шел пешком и добрался до нас только к половине третьего. Потом ему сказали, что я сумасшедший, так что назад он снова шел пешком. Вам еще не сказали, что я сумасшедший?

— Нет, — поспешно ответил я, — конечно нет.

— Ну, значит, еще скажут. Хотя, возможно, уже сказали, но вам неловко мне в этом признаться. Вы ведь человек порядочный, джентльмен, не так ли? «Он человек пропащий, но, по крайней мере, джентльмен» — так мне описал вас дед. Однако вы напрасно за меня переживаете. Они всем говорят, что я сумасшедший.

В каком-либо другом обществе это могло бы вызвать некоторую неловкость, а тут раздался безмятежный голос леди Гертруды:

— Ты что это? Разве можно так разговаривать с мистером Воганом! Иди съешь мятную пастилку. — И она взглянула на меня со значением, будто давая понять: «Ну? Что я вам говорила?!»

И тут я вдруг решил срочно приступить к работе. Через час мы сидели в поезде. В кармане у меня лежал чек от герцога: 150 фунтов на предварительные расходы; нелепый плетеный сундучок мальчика легко поместился на полке у него над головой.

— Послушайте, а как мне к вам обращаться? — спросил он.

— Ну, большинство моих друзей называют меня Эрнест.

— Мне тоже так можно? Правда?

— Ну конечно! А мне к вам как обращаться?

Он задумался в нерешительности.

— Дед и тетушки называют меня Стейл, все прочие при них обращаются ко мне «милорд», а когда мы одни — Ушан. Это из дразнилки про летучих мышей в голове[60], если помните.

— А нет ли у вас христианского имени?

И опять он ответил не сразу:

— Есть. Джордж Теодор Верней.

— Что ж, буду называть вас Джорджем.

— Правда? Скажите, а вы часто бываете в Лондоне?

— Да, обычно там и живу.

— А я ни разу не был в Лондоне, представляете? И вообще никогда не выезжал из дома — разве что в школу.

— Там было гадко?

— Там было… — И он выругался по-простецки, как извозчик. — Слушайте, мне, наверное, не следует так выражаться? Тетя Эмили говорит, не стоит.

— И она совершенно права.

— Да у нее вообще какие-то странные понятия, уверяю вас.

И дальше мой спутник всю дорогу трещал напропалую.

В тот вечер он выразил желание пойти в театр, но я, памятуя о его одеянии, отправил его спать пораньше, а сам вышел на поиски друзей. Мне подумалось, что со ста пятьюдесятью фунтами в кармане я могу позволить себе выпить шампанского. Кроме того, мне было что рассказать. Следующий день мы посвятили заказам одежды. Я, еще когда увидел его багаж, понял, что в Лондоне нам придется провести четыре-пять дней: ему было совершенно нечего надеть. Как только он проснулся, я облачил его в один из моих оверкотов и сводил во все магазины, которым задолжал. Он заказывал щедро и с явным удовольствием. К вечеру стали приносить первые пакеты, и его комната превратилась в склад картонок и папиросной оберточной бумаги. Мистер Филлрик, который всегда старается создать у меня впечатление, что я первый простолюдин, осмелившийся заказать у него костюм, настолько размяк, что оставил свою всегдашнюю суровость и заходил к нам в отель в сопровождении помощника с большим чемоданом, набитым образцами. Джордж демонстрировал учтивое пристрастие к чекам. Мистер Филлрик успел дошить два костюма к четвергу, а третий последует за нами в Крийон[61].

Не знает ли он мест, где мы могли бы купить приличный комплект готовой вечерней одежды? Тот дал нам название магазина, куда его фирма сдавала на продажу свой неликвид. Мистер Филлрик прекрасно помнил отца его светлости. Завтра вечером он зайдет к его светлости для примерки. Уверен ли я, что на данный момент мне хватает имеющейся у меня одежды? А то у него есть с собой еще несколько образцов. Что же до того маленького дельца, касающегося моего счета, — разумеется, его можно решить в любой момент, когда мне будет удобно. (Его последнее письмо недвусмысленно давало мне понять, что, прежде чем приступить к выполнению каких-либо новых моих заказов, он должен получить чек по счету.) Я заказал два костюма. Все это доставляло Джорджу немыслимое удовольствие.

После первого же утра я бросил всяческие попытки сохранять положение наставника. До отъезда предстояло провести в Лондоне четыре дня, Джордж, как он уже сказал, здесь впервые. Он с безудержным энтузиазмом рвался все увидеть и сверх того — общаться с людьми; в то же время он обладал дерзкой критической способностью и этакой естественной привередливостью, утонченностью, просвечивавшей сквозь неотесанность деревенщины. На первом концерте он весь горел от возбуждения; театр, оркестр, зрители — все его очаровывало. Он настоятельно требовал, чтобы мы приходили за десять минут до начала, а уходили за десять минут до конца первого акта. Он считал, что это вульгарно, глупо, безобразно, но ведь было столько всего другого, что ему не терпелось увидеть! Обывательский принцип «заплачено, значит надо досидеть» был для него неприемлем.

То же самое с едой: он желал перепробовать все блюда. Если какое-то блюдо ему не нравилось, он заказывал что-нибудь другое. В первый вечер, когда мы ужинали вне дома, он, глотнув шампанского, нашел его отвратительным пойлом и наотрез отказался попробовать еще раз. Ему не хватало терпения распробовать что-то как следует и развить хороший вкус, но самое прекрасное пленяло его моментально. В Национальной галерее он ничего не мог смотреть после «Смерти святого Петра Мученика» Беллини.

Он имел моментальный успех у всех, кому я его представлял. Он не обладал никакими «манерами». Он довольно откровенно говорил что думал и с живейшим интересом воспринимал все услышанное от других. Поначалу он иногда с раздражающей непосредственностью встревал в дежурные разговоры, каковыми мы в основном и довольствуемся, но почти сразу научился выделять чисто механические шаблонные моменты и пропускал их мимо ушей. Он подхватывал избитые цитаты и вычурные фразы, но использовал их с самыми странными вывертами, оживляя их своим интересом к их красочности и образности.

И произошло это всего за четыре дня; а будь у него четыре месяца, перемена была бы разительной. Я видел, как он развивался час за часом.

В наш последний лондонский вечер я принес географический атлас и попытался объяснить своему подопечному, куда мы направляемся. По его представлениям, мир был разделен примерно на три полусферы: Европа, где шла война и где было много разных городов, таких как Париж и Будапешт, удаленных один от другого на равные расстояния и кишащих проститутками; Восток со множеством пустынь, где живут слоны и верблюды, дервиши и кивающие головой мандарины; и Америка, которая, помимо двух собственных континентов, охватывает еще и Австралию, Новую Зеландию и большую часть Британской империи, не факт, что «восточную»; а где-то еще жили некие «дикари».

— Нам придется переночевать в Бриндизи[62], — говорил я. — Тогда с утра мы сможем попасть в Ллойд-Триестино[63]. Как много вы курите!

Мы только что вернулись с чайно-коктейльной вечеринки. Джордж стоял у зеркала, любуясь собой в новом наряде.

— Знаете, Эрнест, он довольно хорошо сшил этот костюм. Это единственное, чему я научился дома, — курить, я имею в виду. Я часто поднимался с Бингом в помещение, где держат седла.

— Вы еще не поделились своими впечатлениями о вечеринке.

— Эрнест, почему все ваши друзья так со мной милы? Только потому, что в будущем я стану герцогом?

— Да нет, вовсе не обязательно — взять хотя бы Джулию. Она сказала о вас: «Он так похож на изгнанника».

— Боюсь, Джулия мне не очень понравилась. Нет, я имею в виду Питера и этого забавного мистера Олифанта[64].

— Думаю, вы им понравились.

— Как странно! — Он снова посмотрел на себя в зеркало. — Знаете, я скажу вам, о чем я думал все эти последние несколько дней. Я вовсе не верю, что я на самом деле сумасшедший. Только в особняке у меня бывает ощущение, что я не такой, как все. Конечно, я так мало знаю… я тут все думаю… вам не кажется, что «не все дома», возможно, как раз у деда с тетками?

— Стареют. Это неизбежно.

— Нет, теряют рассудок. Помню, какие дикие вещи они вытворяли: то тетки что-нибудь отчудят, то он. Прошлым летом тетя Гертруда клялась, что у нее под кроватью жужжит рой пчел, и подняла на ноги всех садовников, чтобы они окурили их дымом и все такое. Она наотрез отказывалась вылезать из постели, пока не выгонят пчел, — но их там не было, ни одной. А дед как-то раз сплел венок из земляничных листьев и давай скакать в нем по всему саду, припевая: «Графский сын, кухаркин сын и маркизов отпрыск». Тогда их чудачества не произвели на меня особого впечатления, но разве это нормально? Как бы то ни было, я не увижу их еще много-много месяцев. Ах, Эрнест, это слишком чудесно! Чересчур! Вам не кажется, что рукава тесноваты, а? Скажите, а люди в Афинах черные?

— Нет, не как смоль, главным образом это евреи и студенты выпускных курсов.

— А кто это такие?

— Ну, вот Питер, например, студент выпускного курса. Совсем недавно и я был одним из них.

— А меня можно принять за студента выпускного курса?

IV

Мне иногда кажется, что Природа, подобно ленивому писателю, может вдруг взять и резко свести к короткому рассказу то, что явно было задумано ею как вступление к длинному роману.

На следующее утро мне по почте пришло два письма. Одно из моего банка — возврат герцогского чека на 150 фунтов с пометой «Платежи приостановлены», а второе — из адвокатской конторы, имеющей удовольствие уведомить меня о том, что они, а скорее один из них, зайдет ко мне тем же утром в связи с делом герцога Ванбурга. Письма я вручил Джорджу.

— Было у меня такое чувство, что все это слишком хорошо, чтобы длиться долго, — вот и все, что он сказал.

Адвокат прибыл своевременно. Кажется, ему не понравилось, что мы встретили его неодетыми. Он дал мне понять, что хочет поговорить со мной наедине.

Его милость якобы изменил свои планы в отношении внука. У него пропало желание отправлять его за границу. Конечно, между нами, мы вынуждены признать, что мальчик не вполне в здравом уме… весьма печально… эти старинные фамилии… поставить меня в столь затруднительное положение — мало ли что может случиться… Его милость обсудил все с леди Эмили и леди Гертрудой… Это и впрямь был опасный эксперимент… кроме того, они намеренно держали мальчика взаперти, не желая, чтобы свет узнал… дискредитация известного имени, знаете ли… и, если бы он бывал в обществе, конечно, пошли бы разговоры… люди любят посудачить. Строго говоря, не его это дело — подвергать сомнению мудрость решения клиента, но, опять же, между нами, он был весьма удивлен, что его милость вообще надумал позволить мальчику покинуть дом… Позднее, возможно, но не сейчас… он должен постоянно находиться под наблюдением. И конечно, доверить ему такие большие деньги… Строго между нами, его милость гораздо состоятельнее, чем думают… собственность в городе… налог на наследство… расходы на содержание Стейла… и так далее.

Ему же даны указания оплатить понесенные расходы по нынешнее число и выдать мне жалованье за три месяца… неслыханная щедрость со стороны его милости, без всяких юридических обязательств и расписок… Что касается одежды… очевидно, мы и в самом деле изрядно превысили указанную сумму. Однако все вещи, сшитые не на заказ, вне всякого сомнения, могут быть возвращены в магазины. Распоряжения на этот счет будут даны… доставить лорда Стейла к его деду также должен он сам.

И через час адвокат с Джорджем отбыли.

— Это были чудесные четыре дня, — сказал юноша на прощанье, затем добавил: — В любом случае через три года мне исполнится двадцать один год и тогда я смогу получить деньги, которые мне оставила мать. И все же, мне кажется, стыдно как-то отсылать все эти галстуки назад в магазин. Как по-вашему, могу я оставить себе парочку?

Через пять минут позвонила Джулия и пригласила нас на ланч.

Хозяин «Кремля»

Эту историю рассказал мне однажды утром в Париже хозяин известного ночного клуба, и я почти не сомневаюсь в ее подлинности.

Я не раскрою вам ни настоящего имени рассказчика, ни названия его клуба, ибо это не та реклама, которая пришлась бы ему по душе, и буду называть его Борис, а заведение — «Кремль».

«Кремль» живет по собственным законам и правилам.

Шляпу и пальто принимает у вас при входе самый настоящий казак свирепой наружности, в сапогах со шпорами для верховой езды, а его лицо там, где оно не скрыто бородой, обезображено рубцами и шрамами, как у довоенного немецкого студента.

Интерьер оформлен в виде шатра: стены обтянуты красной шерстяной материей и увешаны коврами. Очень хороший цыганский ансамбль играет цыганскую музыку, а очень хороший джазовый оркестр играет, когда посетители хотят танцевать.

Официанты в роскошных русских ливреях, рослые, как на подбор, разносят пылающие шампуры с нанизанными на них кругляшками мяса, перемежающимися с кольцами лука. Большинство официантов — бывшие офицеры Российской императорской гвардии.

Управляющий Борис — довольно молодой мужчина, ростом шесть футов пять с половиной дюймов. В шелковой русской рубахе, широких штанах, заправленных в высокие сапоги, он прохаживается от стола к столу, проверяя, все ли в порядке.

С двух часов дня и до захода солнца в «Кремле» ни одного пустого места, и посетители из американцев, меланхолично разглядывая счета, часто отмечают, что Борис «хорошо с этого имеет». И это правда.

Мода на Монмартре меняется очень быстро, но если нынешняя популярность заведения продержится еще один сезон, то можно будет подумать о вилле где-нибудь на Ривьере и поселиться там в уединении.

Как-то в субботний вечер или, скорее, в воскресное утро Борис сделал мне честь, присев за мой столик и выпив со мной бокал вина. В тот раз он и поведал мне свою историю.

Его отец был генералом, и, когда началась война, Борис учился в кадетском корпусе военной академии.

По молодости лет он не мог принимать участие в боевых действиях и был вынужден из-за линии фронта наблюдать крушение царского режима.

Затем, после окончания Первой мировой, наступили смутные времена, и разрозненные остатки царской армии при нерешительной поддержке их бывших союзников втягивались в проигрышную борьбу с большевиками.

Борису было восемнадцать лет. Отец его погиб на фронте, а мать укатила в Америку.

Военная академия закрывалась, и Борис вместе с несколькими товарищами по кадетскому корпусу решил пойти на службу в последнюю царскую армию, которая под командованием Колчака сдерживала большевиков в Сибири.

Странная это была армия. Кавалеристы без конницы, моряки без кораблей, офицеры взбунтовавшихся полков, пограничные гарнизоны и личные адъютанты, ветераны Русско-японской войны и не нюхавшие пороху мальчишки вроде Бориса.

Помимо всего перечисленного, в состав армии Колчака входили части и подразделения союзных держав, направленные туда их переменчивыми правительствами и, судя по всему, благополучно ими забытые; были британские инженерные войска и несколько французских артиллерийских частей; плюс офицеры связи и военные атташе при Генеральном штабе.

Среди таких атташе был офицер французской кавалерии несколькими годами старше Бориса. До войны большинство образованных русских владели французским языком, как родным.

Борис и французский атташе подружились. Они часто выходили вместе покурить за компанию и делились воспоминаниями о довоенной Москве и Париже.

Через месяц-полтора стало ясно, что колчаковская кампания обречена на провал.

В конечном итоге совет офицеров принял решение прорываться на восточное побережье по единственному открытому пути и оттуда пытаться бежать в Европу.

Для прикрытия отступления пришлось оставить вооруженный отряд, и так вышло, что и Борис, и его французский товарищ получили назначение в этот арьергард. В следующем же бою малочисленный заградотряд был разбит наголову.

В живых из офицерского состава остались только Борис и его друг, но положение их было практически безвыходным.

Без вещей, без средств к существованию, они оказались одни на пустынной территории, патрулируемой войсками противника и населенной дикими азиатами.

У француза, предоставленного самому себе, шансы на побег были ничтожны, но форма русского офицера пока что имела кое-какой престиж в окрестных деревнях.

Борис одолжил другу собственную шинель, чтобы тот спрятал под ней французскую форму, и они вместе месили снег, пробиваясь к границе.

В итоге они оказались на японской территории. Здесь все русские находились под подозрением, так что настал черед француза обеспечивать им безопасное продвижение к ближайшему французскому консульству.

Теперь главной целью Бориса стало воссоединение с матерью в Америке. А его другу надлежало вернуться в Париж и доложить о себе. На том они и расстались.

Простились они душевно, пообещав друг другу увидеться, когда утрясут все свои дела. Но в глубине души оба сомневались, что счастливый случай когда-нибудь снова сведет их вместе.

Протекли два года, и вот в один весенний день бедно одетый русский парень очутился в Париже — с тремя сотнями франков в кармане и всеми своими земными сокровищами в вещмешке.

Это был совсем не тот жизнерадостный Борис, который бросил военную академию и подался в армию Колчака. Америка оказалась мало чем похожей на ту Страну Безграничных Возможностей, какой он ее себе представлял.

Его мать продала драгоценности и кое-что из личных вещей, которые ей удалось привезти с собой, и завела небольшое дело по пошиву одежды.

Шансов получить там постоянное место у Бориса не предвиделось, так что после двух-трех месяцев случайных заработков он устроился на пароход в Англию, чтобы отработать стоимость билета.

За несколько следующих месяцев Борис успел поработать официантом, шофером, платным партнером в танцзалах, докером — и дошел до грани нищеты.

В конце концов он встретил старого друга своего отца, в прошлом — первого секретаря дипломатического корпуса, ныне работавшего парикмахером.

Тот посоветовал ему попытать счастья в Париже, где уже сформировалась большая русская община, и дал денег на дорогу.

И вот в то самое утро, когда у деревьев на Елисейских Полях как раз начинали лопаться почки, а кутюрье выставляли там свои весенние коллекции, Борис оказался в очередном чужом городе — в затрапезных обносках и один как перст.

Весь его капитал в пересчете на английские деньги составлял около тридцати шиллингов, и, не имея ни малейшего представления о том, что с ним будет дальше, он решил позавтракать.

Какой-нибудь англичанин, оказавшись в столь же затруднительном положении, вне всякого сомнения, не преминул бы для начала все тщательно рассчитать.

Он бы определил, на какой максимальный срок ему хватит имеющихся у него денег, и методично придерживался рамок бюджета, пока не собрался бы снова «искать работу».

Но когда Борис стоял, пересчитывая эти жалкие гроши, ему вдруг будто что-то стукнуло в голову.

В такой крайней нужде он едва ли мог надеяться протянуть больше двух-трех недель. По их истечении он окажется в точно таком же положении, но на две недели старше, без гроша за душой и ни на йоту не приблизившись к работе.

Так какая же разница, сейчас или две недели спустя? Он был в Париже, о котором столько читал и слышал. И для начала решил как следует поесть, а в остальном положиться на волю случая.

Борис часто слышал, как в разговоре отец упоминал о ресторане «Ларн», но понятия не имел о его местонахождении и поэтому взял такси. Он вошел в ресторан и уселся в одно из кресел, обитых красным плюшем, не обращая внимания на официантов, с подозрением посматривавших на его обноски.

Без тени смущения огляделся вокруг. Здесь было спокойнее и вроде отсутствовала та помпезность, которой отличались крупные рестораны Нью-Йорка и Лондона, но беглый взгляд на меню убедил его, что это не то место, куда часто наведываются бедняки.

Затем он начал заказывать завтрак, и манера поведения официанта резко изменилась, когда он понял, что этот эксцентрично одетый клиент не нуждается в советах при выборе блюд и вина.

Он съел свежую икру, садовую овсянку в портвейне[65] и креп-сюзет[66], выпил бутылку винтажного кларета и бокал очень старого коньяка «Фин-Шампань», а потом изучил несколько хьюмидоров[67] с сигарами, прежде чем выбрал идеальную.

Покончив с едой, он попросил счет. Двести шестьдесят франков. Двадцать шесть выдал на чай официанту и четыре — швейцару, который принял у него шляпу и вещмешок. Семь франков стоило такси.

Через полминуты он стоял на краю тротуара ровно с тремя франками на все про все. Но ланч был великолепен, и Борис о нем не жалел.

Пока он стоял, соображая, что делать дальше, сзади вдруг кто-то тронул его за руку, и, обернувшись, он увидел изящно одетого француза, очевидно только что вышедшего из ресторана. Это был его друг, французский атташе.

— Я сидел за столиком позади тебя, — сказал он. — А ты меня даже не заметил, так был поглощен едой.

— Возможно, это была моя последняя еда на неопределенное будущее, — пояснил Борис, и друг его рассмеялся, приняв эти слова за шутку.

Они двинулись по улице, торопливо разговаривая. Француз поведал, как он уходил в отставку, когда закончился срок его службы в армии, и сообщил, что теперь он глава процветающего предприятия, связанного с автомобильным бизнесом.

— Да и ты не промах, — сказал он. — Я был рад увидеть, что ты тоже преуспеваешь.

— Преуспеваю? Да на данный момент у меня в кармане ровно три франка на всю оставшуюся жизнь.

— Милый мой, люди с тремя франками в кармане не едят икру в «Ларне».

Тут он впервые обратил внимание на потрепанную одежду Бориса. Он ведь видел его только в военной форме, прошедшей через огонь и воду, так что вначале и не удивился тем обноскам, что были на нем сейчас.

Теперь до него дошло, что это не та одежда, которую обычно носят преуспевающие молодые люди.

— Друг мой, — сказал он, — прости, что я рассмеялся, я не понимал… Давай поужинаем сегодня вечером у меня дома, там и обсудим, что делать дальше.

— Вот так я и стал хозяином «Кремля», — подытожил Борис. — Не пойди я в то утро в «Ларн», мы бы с ним, скорее всего, так никогда и не встретились! Мой друг сказал, что я имею полное право на часть его автомобильного бизнеса, но потом, подумав, решил, что любому, кто мог потратить свои последние триста франков на один завтрак, сам Бог велел держать ресторан. Так и случилось. Он меня финансировал. Я собрал кое-кого из моих старых друзей и предложил им работать у нас. Теперь, как вы видите, я относительно богатый человек.

Последние посетители оплатили счет, поднялись из-за стола и, пошатываясь на неверных ногах, направились к выходу. Борис тоже встал, чтобы с ними раскланялся. Свет дня залил помещение, когда они подняли жалюзи и вышли на улицу.

В новом свете все убранство показалось вдруг фальшивым и мишурным, официанты спешно сбрасывали свои бутафорские ливреи. Борис понял, что я чувствовал.

— Знаю, — сказал он, — здесь ничего русского. Невелика радость быть владельцем популярного ночного клуба, когда ты лишился родины.

Любовь на спаде

I

Возможно, бракосочетание Тома Уотча и Анжелы Тренч-Траубридж было событием столь незначительным, потому что произошло оно на нашей памяти. Ни в добрачной жизни этой молодой пары, ни в их помолвке, ни в свадебной церемонии не было недостатка в деталях, которые могли бы сделать эти события абсолютно типичными среди самых непримечательных в жизни современного общества. Вечерние газеты заливались:

«Горячие деньки выдались в церкви Святой Маргариты. Третья на этой неделе шикарная свадебная церемония состоялась сегодня после полудня: мистер Том Уотч и мисс Анжела Тренч-Траубридж стали мужем и женой. Мистер Уотч, который, как и многие молодые люди нашего времени, работает в городе, является вторым сыном ныне покойного досточтимого Уилфрида Уотча из Холиборн-хауса, Шефтсбери; отец невесты полковник Тренч-Траубридж известен как человек глубоко порядочный, неоднократно баллотировавшийся в парламент от партии консерваторов. Шафером выступал брат мистера Уотча капитан Колдстримской гвардии[68] Питер Уотч. Невесту украшала фата из старинных брюссельских кружев, предоставленная ее бабушкой. В духе последней моды на отпуска в Британии жених с невестой проводят патриотический медовый месяц в Западной Англии».

А когда столько сказано, добавить практически нечего — разве что совсем чуть-чуть.

Анжела была хорошенькая, умненькая, жизнелюбивая, доброжелательная барышня двадцати пяти лет — тип тех самых всеми обожаемых девушек, которые по какой-то мистической причине, глубоко укоренившейся в психологии англосаксов, считают, что самое трудное в жизни — это удачно выйти замуж. Последние семь лет Анжела делала все, что свойственно делать барышням ее типа. В Лондоне она в среднем четыре раза в неделю ходила на танцы: первые три года к кому-нибудь в гости, а последние четыре — в рестораны и ночные клубы; в сельской местности она оказывала небольшую финансовую помощь соседям и, желая их поразить, устраивала охотничьи балы[69]; она поработала в какой-то бедняцкой шляпной мастерской, опубликовала рассказ, одиннадцать раз побывала подружкой невесты и один раз — крестной матерью; дважды влюблялась — не в тех; продала за пятьдесят гиней свою фотографию отделу рекламы некоего салона красоты; попала в неприятную ситуацию, когда ее имя было упомянуто в светской хронике; участвовала в пяти-шести благотворительных матине[70] и двух представлениях с живыми картинами, агитировала за кандидата от партии консерваторов на двух Всеобщих Выборах и, как и все девушки Британских островов, была несчастлива в родительском доме.

В годы Кризиса все пошло наперекосяк. В течение некоторого времени отец Анжелы выказывал растущее нежелание открывать лондонский дом; теперь же начал пугать разговорами о жесткой «экономии», что означало навсегда переехать в деревню, сократить число домашних слуг, прекратить разжигать камин в спальне, урезать сумму на расходы Анжелы и на приобретение полутора миль рыболовных угодий по соседству, на которые он положил глаз несколько лет назад.

Оказавшись перед мрачной перспективой непредсказуемо длительной жизни в доме предков, Анжела, как и многие чувствительные английские барышни до нее, решила, что после двух неудачных романов она уже вряд ли снова в кого-нибудь влюбится. Для нее не существовало романтического выбора между любовью и богатством. Старших сыновей в тот год было меньше, чем когда-либо, да к тому же накатила мощная волна конкуренции из Америки и доминионов. Приходилось делать выбор между неудобством жизни в роскошном особняке с родителями и неудобством жизни с мужем в лондонских конюшнях.

Нищий Том Уотч начал выказывать Анжеле кое-какие знаки внимания еще в ее первый светский сезон. Он почти во всем был ее мужским эквивалентом. Человек эрудированный, он, заняв в университете третье место по истории, устроился в контору надежной аудиторской фирмы, где так с тех пор и работал. И на протяжении всех этих хмурых городских будней он с тоской вспоминал то бесшабашное время на выпускном курсе, когда после обычной университетской рутины счастливо добился успеха, придя вторым на одолженном гунтере[71] в «дрочках»[72] оксфордского колледжа Крайст-Черч, когда крушил мебель с буллингдонцами[73], влезал через окно, возвращаясь под утро с танцев из Лондона, и делил с другими, более состоятельными молодыми людьми темную, но дорогую квартиру в Хайе[74].

Анжела, как одна из популярных девушек на курсе, часто бывала и в Оксфорде, и в тех домах, где Том гостил во время отпусков, а поскольку годы унылого прозябания в аудиторской конторе отрезвили его и вогнали в тоску, он стал воспринимать ее как один из немногих ярких фрагментов его славного прошлого. Он еще продолжал изредка бывать в обществе, так как спрос на неженатых молодых мужчин в Лондоне всегда оставался высок, но последние званые ужины, куда он приходил в скверном настроении, вымотанный рабочей рутиной и далекий от тех вещей, в обсуждение которых пытались его вовлечь дебютанты светских сезонов, лишь показывали ему, насколько шире стала пропасть между ним и его бывшими друзьями.

Будучи девушкой в высшей степени приличной (хотя кто ж их разберет), Анжела всегда была с ним приветлива, и он благодарно отвечал ей тем же. И все же она принадлежала его прошлому, а не будущему. Его отношение к ней было сентиментальным, но без намека на честолюбивые устремления. Она оставалась частью его безвозвратной юности, и у него и в мыслях не было рассматривать ее как потенциальную спутницу жизни. Соответственно, ее предложение заключить брак явилось для него сюрпризом, и отнюдь не желанным.

Сбежав от унылой толкотни танцплощадки, они сидели в ночном клубе и лакомились там копченой рыбкой. Между ними возникла обычная в такой обстановке душевная близость с легким налетом нежности, и Анжела сказала ему ласковым голосом:

— Ты всегда так добр ко мне, Том, гораздо больше, чем кто-либо другой… почему, интересно? — И прежде чем он успел уклониться от ответа — мол, на работе у него был дико трудный день, а танцы отупляют, — она задала прямой вопрос.

— Ну конечно, − промямлил он, − то есть я хочу сказать, старушка, мне бы и самому хотелось этого, как ничего другого. То есть ты же знаешь, я всегда был от тебя без ума… Но проблема в том, что я просто не могу позволить себе жениться. Об этом и речи быть не может в ближайшие несколько лет.

— Но я бы вряд ли стала возражать против того, чтобы разделить с тобой бедность, — мы ведь так хорошо друг друга знаем. Все образуется.

И прежде чем Том успел понять, нравится ему это или нет, была объявлена помолвка.

Он зарабатывал восемь сотен в год, Анжела — две. Со временем у обоих «будет больше». Все сложится не так уж плохо, если они проявят благоразумие и повременят обзаводиться детьми. Ему придется отказаться от сезонной охоты; она откажется от прислуги. И на фундаменте такого взаимного самопожертвования они построят общее будущее.

В день свадьбы лил страшный дождь, и лишь самые стойкие и упорные среди прихожан церкви Святой Маргариты вышли поглазеть на меланхоличную вереницу гостей, выскакивающих из мокрых машин и ныряющих под навес церковной дорожки. После церемонии гости переместились в дом Анжелы на Эгертон-Гарденс. В половине пятого молодожены сели в поезд на Паддингтонском вокзале и отправились в Западную Англию. Голубой ковер и полосатый навес были собраны и заперты в кладовке вместе с пуфиками и свечными огарками. Лампы в проходах погашены, двери закрыты и заперты на засов. Цветы и кусты упакованы для последующего размещения в палатах больницы для неисцелимых, к которой проявляла интерес миссис Уотч. Секретарь миссис Тренч-Траубридж принялся упаковывать куски свадебного торта в серебристо-белые картонные коробки для отправки прислуге и сельским жителям. Один из капельдинеров поспешил в Ковент-Гарден, чтобы вернуть фрак в контору по прокату мужской одежды, где он его арендовал. К малолетнему племяннику жениха, исполнявшему на свадебной церемонии обязанности пажа и привлекшему всеобщее внимание чересчур откровенными комментариями, вызвали врача, так как у него поднялась температура и появились многочисленные тревожные симптомы пищевого отравления. Горничная Сары Трампери тактично вернула дорожные часы, которые престарелая леди машинально прихватила с прилавка со свадебными подарками. (Эта ее слабость всем была хорошо известна, и детективы имели постоянно действующий приказ избегать неприятных сцен на приемах и званых вечерах. Не так уж часто приглашали ее нынче на свадьбы. А если и приглашали, то украденные подарки неизменно возвращались в тот же вечер или на следующий день.) Подружки невесты собрались вместе за ужином и принялись горячо обсуждать интимные моменты медового месяца, потому как в данном случае шансы были три против двух, что церемоний не предвидится. Экспресс «Грейт Вестерн» громыхал по не просыхающим от дождей британским графствам. Том и Анжела, оба с унылыми лицами, сидели в вагоне первого класса для курящих и обсуждали прошедший день.

— Удивительно, что никто из нас не опоздал.

— Мама вся изнервничалась…

— Что-то я Джона не видел, ты не видела?

— Был он, был. Попрощался с нами в прихожей.

— А, да… Надеюсь, они все упаковали.

— Ты какие книги взяла?

Самая обычная свадьба, без происшествий.

Вдруг Том сказал:

— Наверное, как-то непредприимчиво с нашей стороны банально поехать в Девон к тете Марте. Помнишь, как Локвуды ездили в Марокко и попали в лапы разбойников?

— А Рэндаллы на десять дней застряли в снегах Норвегии.

— Боюсь, в Девоне нам приключения не светят.

— Ну, мы же не ради приключений поженились, Том?

И, как водится, именно с этой минуты медовый месяц принял странный оборот.

II

— Не знаешь, мы с пересадкой?

— Вроде да. Забыл спросить. Билеты покупал Питер. Выйду в Эксетере[75] и узнаю.

Поезд прибыл на станцию.

— Я на минутку, — сказал Том, закрывая за собой дверь купе, дабы не впустить холод. Он вышел на перрон, купил местную «вечерку», узнал, что едут они без пересадки, и уже подходил к вагону, как вдруг кто-то окликнул его, схватив за руку:

— Уотч! Привет, старина! Помнишь меня? — (И Том почти сразу узнал улыбчивое лицо старого школьного приятеля.) — Смотрю, ты недавно женился. Мои поздравления! Собирался тебе написать. Надо же, как мне повезло вот так вдруг с тобой столкнуться. Пойдем выпьем.

— Я бы с радостью. Но у меня поезд, надо возвращаться.

— Еще уйма времени, старик! Стоит двенадцать минут. Надо выпить.

Продолжая рыться в памяти в поисках имени старого друга, Том отправился с ним в привокзальный буфет.

— А я живу в пятнадцати милях отсюда. Просто приехал встретить поезд. Жду одну пышечку из Лондона. Как в воду канула. Ну и ладно, баба с возу…

Они выпили по два виски — даже приятно после холодного поезда. И Том сказал:

— Что ж, рад был тебя повидать. А теперь мне пора на поезд. Пойдем, я познакомлю тебя с женой.

Но когда они добрались до платформы, поезда и след простыл.

— Слушай, старик, это же чертовски весело. Что делать будешь? Поездов сегодня вечером уже не предвидится. А знаешь, поедем-ка лучше ко мне, переночуешь, а утром двинешься дальше. Мы можем телеграфировать твоей жене и сообщить, где ты находишься.

— Только бы с Анжелой ничего не случилось.

— Силы небесные! Да что в Англии может случиться? К тому же ты все равно ничего не сможешь сделать. Давай мне ее адрес, я срочно пошлю ей телеграмму и напишу, где ты находишься. Прыгай в машину и жди.

Наутро Том проснулся с ощущением легкой тревоги. Поворочался в постели, изучая сонным взглядом незнакомую обстановку. И наконец вспомнил. Ну конечно! Он ведь женился. Анжела уехала в поезде без него, а он многие мили трясся в темноте на машине и приехал в дом старого друга, чьего имени так и не вспомнил. Добрались к ужину. Выпили бургундского, порта[76] и бренди. Строго говоря, упились в стельку. Вспоминали какие-то бытовые скандалы, всякие веселые издевательства над учителями химии, ночные эскапады, когда они сбегали в Лондон, в клуб «43»[77]. Как же его звали? Теперь и спросить не у кого. В любом случае нужно добраться до Анжелы. Он надеялся, что она благополучно доехала до дома тети Марты и получила его телеграмму. Нелепое начало медового месяца — зато они с Анжелой так хорошо друг друга знают… Это вам не какой-нибудь случайный роман.

Вскоре ему позвонили.

— Сегодня утром, сэр, недалеко отсюда собирают гончих. Капитан интересовался, не желаете ли поохотиться.

— Нет-нет! Я должен выехать сразу после завтрака.

— Капитан сказал, что может снабдить вас верховой лошадью, сэр, и одолжить охотничий костюм.

— Нет-нет! Ни в коем случае.

Но когда Том, спустившись к завтраку, увидел, как хозяин дома наливает в седельную фляжку шерри-бренди, сердце его дрогнуло.

— Правда, компания у нас — смех один. Выезжают все: приходской священник, фермеры, кто-то со своей живностью. Но нам обычно достается пристойный маршрут вдоль границы охотничьих угодий по краю вересковой пустоши. Жаль, что не сможешь выехать. Я бы хотел, чтобы ты опробовал мою новую кобылу — чудесная лошадка… пожалуй, даже слишком… для такой местности.

А почему бы, собственно, и нет?.. В конце концов, они с Анжелой так хорошо друг друга знают… не то что какие-нибудь там…

И спустя два часа Том обнаружил, что он, забыв обо всем на свете, бешеным галопом несется с ветром наперегонки по худшим охотничьим угодьям Британских островов — чередование вереска и изрытого выбоинами болотного мха, валунов, горных ручьев и заброшенных гравийных карьеров, — свора гончих сплошным потоком устремляется вверх к долине напротив, кобыла идет идеально, фермерские мальчишки на маленьких косматых пони, жены поверенных — на кобылках, старые флотские капитаны-отставники подпрыгивают на высоченных тяжеловозах, ветеринары и викарии выныривают со всех сторон от него, а ему хоть бы хны.

Еще через два часа он оказался в менее счастливых обстоятельствах — один как перст в зарослях вереска, окруженный со всех сторон болотами до линии горизонта, не разорванной ни единым столбом. Он спешился подтянуть подпругу, а лошадь его, пустившись в галоп по склону холма, чтобы нагнать остальных, попала ногой в кроличью нору, повалилась, перевернулась в опасной близости от него и, высвободив ногу, резво поскакала в сторону конюшни, бросив его пыхтеть и отдуваться, лежа на спине. Теперь он оказался один в совершенно незнакомой местности. Он не знал ни имени своего хозяина, ни названия его усадьбы. Представил, как бродит от деревни к деревне, обращаясь ко всем с одним и тем же вопросом: «Не подскажете ли адрес одного молодого человека, который был сегодня утром на охоте? Он бывал в Бутчер-хаусе в Итоне!» Мало того, Том вдруг вспомнил, что он женился. Ну да, они с Анжелой так хорошо знают друг друга… но всему есть предел.

В восемь часов вечера в освещенную газовыми лампами гостиную отеля «Ройал Джордж» в городе Чагфорд ввалился совершенно обессилевший тип. В сапогах для верховой езды и в грязных лохмотьях. Он пять часов проплутал по пустоши и дико проголодался. Ему подали канадского сыра, маргарина, консервированного лосося и бутылочного стаута[78], после чего уложили на широкую латунную кровать, скрипевшую при каждом его движении. Однако проспал он до половины одиннадцатого утра.

Третий день медового месяца начался более благоприятно. Бледное солнце не было чересчур жарким. Негнущимися руками, превозмогая боль во всем теле, Том натянул еще непросохший охотничий костюм его неизвестного хозяина и разузнал, как добраться до отдаленной деревни, где находится дом его тети Марты и где Анжела наверняка уже вся изнервничалась в ожидании. Он отправил ей телеграмму: «Приезжаю сегодня вечером. Все объясню. Люблю», — и навел справки о поездах. Поезд ходил раз в сутки, отправлялся в середине дня и после трех пересадок поздним вечером доставил его на соседнюю станцию. Там он подвергся еще одному испытанию. Доехать до деревни не на чем — машин нет. До дома его тети восемь миль. Телефон после семи вечера не работает. После целого дня в дороге, еще и в мокрой одежде, он продрог и расчихался. И конечно же, сильно простудился. Перспектива пройти восемь миль пешком в темноте была немыслимой. Он провел ночь в гостинице.

Четвертый день занялся, когда Том уже потерял голос и почти оглох. В таком состоянии его посадили в машину и доставили в дом, так заботливо нанятый на его медовую неделю. Здесь его встретили известием, что Анжела уехала ранним утром.

— Миссис Уотч, сэр, получила телеграмму, в которой сообщалось, что во время охоты с вами произошел несчастный случай. Это совершенно выбило ее из колеи, так как она уже пригласила на ланч несколько друзей.

— Но куда она уехала?

— Адрес был указан на телеграмме, сэр. Тот же, что в вашей первой телеграмме… Нет, сэр, та телеграмма не сохранилась.

Стало быть, Анжела отправилась к его хозяину, живущему в окрестностях Эксетера, — что ж, она сможет прекрасно о себе позаботиться. Том слишком плохо себя чувствовал, чтобы беспокоиться. Он сразу лег спать.

Пятый день прошел в горестном оцепенении. Том валялся в постели, апатично листая страницы таких же книг, которые его тетя собрала за пятьдесят лет суровой деревенской жизни. На шестой день его стали мучить угрызения совести. Наверное, надо что-то предпринять в отношении Анжелы. И вот тогда-то дворецкий высказал предположение, что имя, значившееся на внутреннем кармане охотничьей куртки, возможно, и было именем недавнего хозяина Тома и нынешнего — Анжелы. Немного работы с местной адресной книгой решило дело. Том отправил телеграмму:

«Как ты? Жду тебя здесь. Toм».

И в ответ получил:

«Вполне. Твой друг божественен. Присоединяйся. Анжела».

«Лежу. Подхватил простуду. Toм».

«Сочувствую дорогой. Увидимся Лондоне или я приеду тебе. Вряд ли это имеет смысл. Анжела».

«Увидимся Лондоне. Toм».

И в самом деле Том с Анжелой знали друг друга лучше некуда…

Через два дня они встретились в крошечной квартирке, которую украсила для них миссис Уотч.

— Надеюсь, ты весь багаж привезла?

— Да, дорогой. До чего же хорошо дома!

— Завтра на службу.

— Да, а мне нужно обзвонить уйму народу. Я еще никого не поблагодарила за последнюю порцию подарков.

— Хорошо провела время?

— Неплохо. Как твоя простуда?

— Лучше. Что у нас сегодня вечером?

— Я обещала навестить маменьку. А потом, как и говорила, ужинаю с твоим другом из Девона. Он приехал со мной — повидать какую-то пышечку. Надо же как-то отблагодарить его за гостеприимство.

— Вот и отлично. Но к маменьке я вряд ли приду.

— И не надо. Я должна рассказать ей кучу всего такого, что тебе будет скучно слушать.

Вечером миссис Тренч-Траубридж сказала:

— По-моему, сегодня вечером Анджела была очень мила. Медовый месяц пошел ей на пользу. Том проявил благоразумие, не увезя ее в какое-нибудь изнурительное путешествие на континент. Видно, что она вернулась совершенно отдохнувшей. А то ведь медовый месяц часто бывает очень тяжелым, особенно после всей этой свадебной чехарды.

— Так что там у них со съемным коттеджем в Девоне? — спросил ее супруг.

— Не съемным, дорогой, его им подарили. Рядом с домом того холостяка, друга Тома, как я поняла. Анджела говорила, для нее это будет такое миленькое местечко, куда она сможет ездить, если захочет сменить обстановку. Из-за работы Тома у них никогда не бывает нормального отпуска.

— Весьма благоразумно, и в самом деле весьма благоразумно, — сказал мистер Тренч-Траубридж, погружаясь в обычную для него в девять вечера легкую дрему.

Избыток терпимости

Круглое, приятное лицо — не загорелое, а скорее раскрасневшееся под тропическим солнцем; круглые, слегка растерянные серые глаза; коротко остриженные песочные волосы; широкая улыбка; усики песочного цвета; опрятный белый парусиновый костюм и пробковый шлем — типичный портрет английского коммивояжера, застрявшего между пароходными рейсами в маленьком душном порту на Красном море.

Мы с ним были единственными европейцами в гостинице. Судно, которого мы дожидались, отчаливало через два дня. Все это время мы провели вместе.

Мы посещали местный базар и играли бесконечные партии в покер на костях за столиками кафе. В такой атмосфере случайные знакомые легко переходят на доверительный тон.

Совершенно естественно, что сперва мы говорили на общие темы — местные условия и расовые проблемы.

— Не могу понять, из-за чего все эти распри. Они славные ребята, когда узнаешь их получше.

Британские чиновники, местные арабы, индийские поселенцы — все они для моего нового друга были «славными ребятами». Как странно, что они не могли поладить. Конечно, у представителей разных рас идеи тоже разные: кто-то не моется, у кого-то превратные представления о честности, некоторые время от времени распускаются, хлебнув лишнего.

— И все-таки, — сказал он, — это их, и только их, личное дело. Если бы все они оставили друг друга в покое и жили каждый по-своему, не было бы никаких сложностей. Что касается религий, ну, в каждой есть много чего хорошего: в индуизме, в исламе, в язычестве; миссионеры тоже совершают много добрых дел: уэслианцы[79], католики, англиканцы — все они отличные ребята.

Люди, оказавшиеся в отдаленных уголках мира, как правило, выработали непререкаемое мнение по любому вопросу. После нескольких месяцев, проведенных среди них, небывалым облегчением было встретить такого терпимого человека со столь широкими взглядами.

В первый вечер я расстался со своим спутником с чувством теплого уважения. Наконец-то здесь, на континенте, населенном почти сплошь фанатиками разного рода, мне попался, как я думал, приятный человек.

На следующий день мы коснулись более интимных тем, и я начал кое-что узнавать о его жизни. Ему было где-то за сорок — скорее даже под пятьдесят, хотя я бы дал ему меньше.

Он был единственным сыном и вырос в провинциальном английском городке, в доме, где над каждым членом семейства довлели строгие принципы викторианской благовидности.

Родители произвели его на свет довольно поздно, и все его воспоминания берут начало в том времени, когда его отец ушел на покой с ответственного государственного поста в Индии.

И хотя сама его натура категорически отрицала возможность какого-либо разлада или неудобств, из этих воспоминаний становилось ясно, что для него отеческий дом никогда не был по-настоящему родным.

Суровые правила морали и этикета, беспощадное порицание соседей и непреодолимый классовый барьер, воздвигаемый перед каждым, кого считали социально неполноценным, враждебное неодобрение тех, кто в чем-то их превосходил, — таковыми, вне всяких сомнений, были принципы родителей моего друга, и он вырос с глубоко укоренившейся решимостью строить собственную жизнь на совершенно иных началах.

Характер его работы, о котором он поведал мне в вечер нашей встречи, поразил меня. Он промышлял поставкой швейных машин индийским лавочникам по всему восточному побережью Африки.

Было совершенно ясно, что такая работа не соответствовала ни его возрасту, ни образованию. Позднее я получил объяснение.

Он занялся коммерцией сразу по окончании привилегированной школы, преуспел и в конце концов прямо перед войной основал собственное дело, вложив капитал, который достался ему после смерти отца.

— Мне не повезло, — сказал он. — Я не думаю, что это полностью моя вина. Видите ли, я взял в партнеры одного парня. Мы с ним служили в одной конторе, и он всегда мне нравился, хотя с другими ребятами он не слишком ладил. Его уволили как раз в то время, когда я получил наследство. Я так и не понял, в чем была проблема, и в любом случае это было не мое дело. Поначалу наше сотрудничество казалось довольно удачным, поскольку мой партнер не годился для военной службы и мог присмотреть за делами дома, пока я служил в армии. Казалось, дела идут очень хорошо. Мы переехали в новый офис, наняли больше служащих и всю войну получали солидные дивиденды. Но это было лишь временное процветание. Когда я вернулся с войны, то не слишком много внимания уделял делам, боюсь, я слегка потерял голову оттого, что нынче я дома и в безопасности. Я оставил все в руках моего партнера и, полагаю, пустил все на самотек на два года. Так или иначе, я не знал, насколько плохо обстоят наши дела, пока внезапно он не сообщил мне, что мы должны объявить о банкротстве. С тех пор мне время от времени удавалось найти работу, но это не то же самое, что быть самому себе хозяином.

Он смотрел на набережную, задумчиво вертя в руках стакан. Затем, словно спохватившись, сделал красочное дополнение к своему рассказу:

— Одно меня очень утешает, — сказал он. — Мой партнер не покатился по наклонной вместе со мной. Почти сразу же после нашего банкротства он открыл собственное дело — в той же области, но гораздо более солидное. Теперь он богатый человек.

Чуть позже в тот же день он удивил меня, упомянув как бы между прочим, что у него есть сын

— Сын?

— Да. Дома я оставил мальчика двадцати семи лет. Он ужасно славный паренек. Жалко, что я нечасто бываю на родине и мы редко видимся. Но у него теперь свои друзья, и я осмелюсь сказать, что ему и без меня хорошо. Он увлекся театром. Сам-то я в этом не очень разбираюсь. Знаете, все его друзья-театралы — интереснейшие ребята! Я так счастлив, что мой сын нашел себе занятие по душе. Я всегда стоял на том, что нельзя пытаться навязать ему интерес к тому, что его не привлекает. Жаль только, что денег это приносит крайне мало. Он всегда в поиске работы в театре или синематографе, но он говорит: это так трудно, если не знаешь нужных людей, и очень дорого. Я посылаю ему сколько могу, но ему надо хорошо одеваться, и посещать разные места, и развлекаться, а все это требует денег. Но я надеюсь, что все это во что-то выльется в конце концов. Он ведь такой славный парнишка.

И только несколько дней спустя, на борту корабля, когда мы уже пришвартовались в порту, где на следующий день мой знакомый должен был сойти на берег, он упомянул о своей жене.

Мы выпили не один бокал, желая друг другу удачи в наших путешествиях. Близкое расставание обеспечило взаимное доверие, невозможное между постоянными попутчиками.

— Моя жена меня покинула, — просто сказал он. — Это было очень неожиданно. Я до сих пор ума не приложу, почему так случилось. Я всегда поощрял ее желания делать то, что она хочет. Понимаете, навидался я викторианских браков, где супруга не должна иметь иных интересов, кроме ведения хозяйства, а отец семейства каждый вечер ужинает дома. Не одобряю я эти идеи. Мне нравилось, что у жены есть собственные друзья, что она может принимать их дома, когда пожелает, выходить, когда ей вздумается, и сам тоже так поступал. Я думал, что мы счастливы, что наша жизнь идеальна. Она любила танцевать, а я — нет, так что, когда подвернулся парень, с которым, как мне казалось, ей нравилось проводить время, я был в восторге. Мы пару раз встречались с ним, и я слыхал, что он увивается за женщинами, но это было не мое дело. Мой отец строго разграничивал тех друзей, которых встречал в клубе, и тех, кого приглашал в свой дом. Он никогда не привел бы домой того, чей моральный облик был хоть в чем-то небезупречен. Я же считаю, что все это старомодная чушь. Так или иначе, чтобы сократить длинный рассказ, скажу лишь, что через некоторое время после того, как она начала появляться там и сям с этим парнем, она внезапно в него влюбилась и сбежала с ним. Мне он тоже всегда нравился, очень славный парень. Полагаю, у нее было полное право делать то, что она предпочитает. И все равно я был удивлен. С тех пор я одинок.

В этот момент мимо нашего столика прошли двое попутчиков, знакомства с которыми я старательно избегал. Он зазвал их за наш стол, так что я пожелал ему доброй ночи и ушел вниз.

На следующий день мы не виделись и не разговаривали, но я мельком заметил его на пирсе — он наблюдал за погрузкой ящика с образцами швейных машин.

Я видел, как он окончил свои дела и зашагал в город — неунывающая и трагическая фигурка в подпрыгивающем пробковом шлеме. Человек, которого предал и лишил наследного капитала партнер, обманывал явно никчемный сын, бросила жена, человек неудержимый, сбитый с толку, бодрой пружинящей походкой прокладывал себе путь на целый континент хищных и безжалостных славных ребят.

Вылазка в действительность

I

Все годные на свалку лондонские такси, видимо, поступают в распоряжение швейцара ресторана Эспинозы. У него командирская выправка, и на груди его тремя рядами блещут воинские ордена, повествуя о геройстве и невзгодах, о том, как рушатся в огне фермы буров, как врываются в рай фанатики из племени фузи-вузи и как высокомерные мандарины созерцают солдат, топчущих их фарфор и рвущих тончайшие шелка. Стоит ему только снизойти по ступенькам крыльца Эспинозы — и к вашим услугам готов экипаж, столь же разбитый, как враги короля Британской империи.

Саймон Лент сунул полкроны в белую лайковую перчатку и не стал спрашивать сдачи. Вслед за Сильвией он пристроился среди сломанных пружин на сквозняке между окнами автомобиля. Вечер был не из самых приятных. Они сидели за столиком до двух, благо ресторан нынче поздно закрывался. Сильвия не стала ничего заказывать, потому что Саймон пожаловался на безденежье. Так они провели часов пять или шесть — то молча, то в перекорах, то безучастно кивая проходящим парам. Саймон высадил Сильвию у ее подъезда, он неловко поцеловал ее, она холодно подставила губы; и надо было возвращаться к себе, в маленькую квартирку над бессонным гаражом. За нее Саймон платил шесть гиней в неделю.

Перед его подъездом мыли лимузин. Он протиснулся мимо и одолел узкую лестницу, где в былые времена раздавался свист и топот конюхов, спозаранку спешивших к стойлам. (Бедные и молодые обитатели бывших Конюшен! Бедные, бедные и слегка влюбленные холостяки, живущие здесь на свои восемьсот фунтов в год!) На его туалетном столике были набросаны письма, которые пришли ввечеру, пока он одевался. Он зажег газовый светильник и принялся их распечатывать. Счет от портного на 56 фунтов, от галантерейщика на 43 фунта; уведомление о неуплате его годового клубного взноса; счет от Эспинозы с приложенным сообщением, что ежемесячная плата наличными была строго оговорена и что в дальнейшем кредита ему предоставляться не будет; извещение из банка: «как выяснилось», его последний чек превышал на 10 фунтов 16 шиллингов сумму допустимого превышения; запрос от налогового инспектора относительно количества и жалованья наемной рабочей силы (то есть миссис Шоу, которая приходила прибрать постель и поставить апельсиновый сок за 4 шиллинга 6 пенсов в день); счета поменьше за книги, очки, сигары, лосьон и за подарки к последним четырем дням рождения Сильвии (бедные магазины, где имеют дело с молодыми людьми, живущими в бывших Конюшнях!).

Остальная почта была совсем иного рода. Коробка сушеного инжира от почитателя из Фресно (Калифорния); два письма от юных леди, каждая из которых сообщала, что готовит доклад о его творчестве для своего университетского литературного общества, — обеим нужна была поэтому его фотография; газетные вырезки, где он был назван «популярнейшим», «блестящим», «метеорическим» молодым романистом «завидного таланта»; требование дать взаймы 200 фунтов журналисту-паралитику; приглашение к завтраку у леди Метроланд; шесть страниц обоснованной ругани из сумасшедшего дома на севере Англии. Ибо Саймон Лент был в своем роде и в своих пределах молодой знаменитостью, о чем вряд ли кто догадался бы, глядя ему в душу.

Последний конверт с машинописным адресом Саймон вскрыл тоже без особых надежд. Внутри оказался бланк с названием какой-то киностудии из лондонских предместий. Письмо на бланке было короткое и деловое.

Дорогой Саймон Лент! (Обращение, как он давно заметил, ходовое в театральных кругах.)

Любопытно, не предполагаете ли Вы начать писать для кино. Мы были бы Вам признательны за Ваши соображения по поводу нашего нового фильма. Желательно было бы повидаться с Вами завтра во время ланча в Гаррик-клубе и услышать, что Вы об этом думаете. О своем согласии поставьте, пожалуйста, в известность мою ночную секретаршу в любое время до восьми часов завтрашнего утра или мою дневную секретаршу после этого часа.

Искренне Ваш…

Внизу были два слова, написанные от руки, что-то вроде Иудее Маккавее, а под ними то же самое на машинке — сэр Джеймс Макрэй.

Саймон перечел все это дважды. Потом он позвонил сэру Джеймсу Макрэю и уведомил его ночную секретаршу, что он явится завтра к означенному ланчу. Едва он положил трубку, как телефон зазвонил.

— Говорит ночная секретарша сэра Джеймса Макрэя. Сэр Джеймс был бы весьма признателен, если бы мистер Лент заехал сейчас повидаться с ним у него на дому в Хэмпстеде.

Саймон посмотрел на часы. Время близилось к трем утра.

— Но… как-то поздновато в такую даль…

— Сэр Джеймс высылает за вами машину.

У Саймона мигом прошла всякая усталость. Пока он ждал машину, телефон снова зазвонил.

— Саймон, — сказал голос Сильвии, — ты спишь?

— Нет, я как раз выхожу из дому.

— Саймон… Тебе со мной было сегодня очень скверно?

— Омерзительно.

— Ну знаешь, мне с тобой тоже было довольно омерзительно.

— Ладно. Увидимся — разберемся.

— Ты что, не хочешь со мной разговаривать?

— Прости, мне не до того. У меня тут кое-какие дела.

— Саймон, ты не с ума ли сошел?

— Нет времени объяснять. Машина ждет.

— Когда мы увидимся, завтра?

— Честное слово, не знаю. Позвони утром. Спокойной ночи.

За несколько сот метров Сильвия положила трубку, поднялась с коврика, на котором устроилась в надежде минут двадцать повыяснять отношения, и уныло забралась в постель.

Саймон катил в Хэмпстед по пустым улицам. Он откинулся назад и испытывал приятное волнение. Дорога круто пошла вверх, и вскоре открылись лужайка, пруд и кроны деревьев, густые и черные, как джунгли. Ночной дворецкий открыл ему двери невысокого дома в георгианском стиле и провел в библиотеку, где сэр Джеймс Макрэй стоял перед камином, облаченный в рыжие брюки-гольф. Стол был накрыт для ужина.

— А, Лент, привет. Как чудно, что вы подъехали. Дела, дела, днем и ночью. Какао? Виски? Вот еще пирог с крольчатиной, вкусный. С утра никак не удается поесть. Позвоните, еще какао принесут, вот так, молодец. Да, ну так в чем дело, зачем я вам понадобился?

— Но… мне казалось, что я вам понадобился.

— Да? Очень может быть. Мисс Бентам в курсе. Это ее рук дело. Нажмите вон там на столе кнопку, не затруднит?

Саймон позвонил, и немедленно явилась ночная секретарша.

— Мисс Бентам, зачем мне понадобился мистер Лент?

— Боюсь, что не могу вам сказать, сэр Джеймс. Мистер Лент был поручен мисс Харпер. Когда я вечером приняла дежурство, от нее была только записка с просьбой устроить это свидание как можно скорее.

— Жаль, — сказал сэр Джеймс. — Придется подождать, пока завтра заступит мисс Харпер.

— По-моему, это было что-то насчет сценария.

— Очень может быть, — сказал сэр Джеймс. — Скорее всего, что-нибудь в этом роде. Незамедлительно вам сообщу. Спасибо, что заскочили. — Он поставил чашку какао и протянул руку с искренним дружелюбием. — Спокойной ночи, мой мальчик. — Он позвонил, и явился ночной дворецкий. — Сэндерс, Бенсону надо будет доставить мистера Лента обратно.

— Сожалею, сэр. Бенсон только что уехал на городскую студию за мисс Гритс.

— Жаль, — сказал сэр Джеймс. — Что ж, придется вам взять такси или что-нибудь в этом роде.

II

Саймон улегся в половине пятого. В десять минут девятого зазвонил телефон на ночном столике.

— Мистер Лент? Говорит секретарша сэра Джеймса Макрэя. Машина сэра Джеймса заедет за вами в половине девятого и подвезет вас на студию.

— Простите, в половине девятого я выехать еще не смогу.

Дневная секретарша потрясенно замолчала, затем сказала:

— Прекрасно, мистер Лент. Я проверю, нельзя ли устроить иначе, и позвоню вам через несколько минут.

Тем временем Саймон снова заснул. Его опять разбудил телефон, и тот же бесстрастный голос адресовался к нему:

— Мистер Лент? Я поговорила с сэром Джеймсом. Его машина заедет за вами в восемь сорок пять.

Саймон торопливо оделся. Миссис Шоу еще не приходила, и позавтракать было нечем. Он нашел в кухонном буфете какой-то черствый пирог и поедал его, когда прибыла машина сэра Джеймса. Он прихватил с собой ломоть и жевал на ходу.

— Напрасно вы взяли это с собой, — сказал суровый голос из машины. — Сэр Джеймс прислал вам кое-что к завтраку. Быстро садитесь, мы опаздываем.

В углу сиденья куталась в плед молодая женщина в игривой красной шляпке, у нее были живые глаза и очень волевой подбородок.

— Видимо, вы мисс Харпер?

— Нет. Я Эльфреда Гритс. Насколько я понимаю, мы с вами работаем над сценарием. Я была занята всю ночь с сэром Джеймсом. Если вы не против, я посплю минут двадцать. Можете достать термос с какао и кусок пирога с крольчатиной из корзинки на полу.

— Сэр Джеймс всегда пьет какао и ест пироги с крольчатиной?

— Нет, это остатки вчерашнего ужина. Пожалуйста, помолчите. Я хочу спать.

Саймон пренебрег пирогом и налил себе дымящегося какао в металлическую крышечку термоса. В углу мисс Гритс расположилась спать. Она сняла игривую красную шляпку и положила ее на сиденье между ними, смежила синеватые веки и слегка расслабила подобранные губы. Ее непокрытая белокурая голова вздрагивала и покачивалась с рывками автомобиля, который мчался между сходящимися и расходящимися трамвайными рельсами. Лондон остался позади. Замелькал голый кирпич, и кафельные фасады станций метро сменились бетонными, появились безлюдные строительные площадки и свежепосаженные деревья вдоль еще безымянных шоссе. Ровно за пять минут до прибытия на студию мисс Гритс открыла глаза, припудрила нос, чуть подвела губы и, косо нацепив шляпку, выпрямилась, как стрела, навстречу новому дню.

Сэра Джеймса они застали в гуще дела. В знойно-белом аду, предположительно за ресторанным столиком, нудно и нескончаемо беседовали два юных существа. На заднем плане безжизненно танцевали изможденные парочки числом около дюжины. В другом конце огромного сарая плотники трудились над декорацией усадьбы тюдоровских времен. Люди в козырьках сновали туда-сюда. Отовсюду глядели таблички: «Не курить», «Не разговаривать», «Осторожно! Кабель высокого напряжения».

Тем не менее мисс Гритс закурила сигарету, попутно отшвырнула ногой какой-то электроприбор, сказала: «Он занят. Надо думать, он позовет нас, как только отснимет эту сцену» — и исчезла в двери с табличкой «Вход воспрещен».

Вскоре после одиннадцати сэр Джеймс заметил Саймона.

— Чудно, что подъехали. Скоро освобожусь, — крикнул он ему. — Мистер Бриггс, стул для мистера Лента.

В два часа он снова заметил Саймона.

— Завтракали?

— Нет, — сказал Саймон.

— Я тоже нет. Сейчас кончаем.

В половине четвертого к нему подошла мисс Гритс и сказала:

— Что ж, пока все спокойно. Не думайте, что мы всегда так лодырничаем. Тут во дворе столовая. Пойдемте перехватим чего-нибудь.

Громадный буфет был полон разодетыми и более или менее загримированными людьми. Безработные актрисы томно разносили чай и яйца вкрутую. Саймон с мисс Гритс заказали сандвичи и только собирались за них приняться, как репродуктор над ними вдруг объявил с угрожающей отчетливостью: «Сэр Джеймс Макрэй просит мистера Лента и мисс Гритс в конференц-зал».

— Ну, быстро, — сказала мисс Гритс.

Она протолкнула его между стеклянными створками, протащила через двор к зданию дирекции и проволокла по лестнице к тяжелым дубовым дверям с табличкой: «Не входить. Идет совещание».

Опоздали.

— Сэра Джеймса вызвали в город, — сказала секретарша. — Он просит вас быть у него в Вест-Энде к пяти тридцати.

Назад в Лондон, в этот раз на метро. В пять тридцать они были в приемной на Пикадилли, готовые к дальнейшим указаниям. Их направили в Хэмпстед. Наконец к восьми они вернулись на студию. Мисс Гритс была свежа и энергична.

— Старикан расщедрился — целый день отгула, — заметила она. — С ним сейчас вообще одно удовольствие работать, не то что было в Голливуде. Давайте-ка поужинаем.

Но только они зашли в столовую и на них приятно пахнуло легкими закусками, как репродуктор снова объявил: «Сэр Джеймс Макрэй просит мистера Лента и мисс Гритс в конференц-зал».

На этот раз они не опоздали. Сэр Джеймс находился во главе овального стола, по кругу от него располагались ответственные лица. Он сидел в пальто, низко свесив голову, упершись локтями в стол и обхватив руками затылок. Все участливо безмолвствовали. Вскоре он поднял глаза, встряхнулся и приветливо заулыбался.

— Чудно, что подъехали, — сказал он. — Жаль, не вышло у нас с вами пораньше. Такая работа — уйма всяких мелочей. Обедали?

— Нет еще.

— Зря. Надо питаться, знаете ли. Не будете питаться как следует — не выдержите полной нагрузки.

Затем Саймона и мисс Гритс усадили, и сэр Джеймс изъяснил свой план:

— Я хочу, леди и джентльмены, представить вам мистера Лента. Уверен, что все вы и без меня слыхали это имя, а кто-нибудь из вас знаком и с его творчеством. Так вот, я вызвал его помочь нам и надеюсь, что он согласится сотрудничать с нами, когда услышит, в чем дело. Я хочу экранизировать «Гамлета». Надо полагать, вам эта идея не кажется особенно оригинальной, но в мире кино важно не что, а как. Я думаю сделать это совершенно по-новому. Поэтому я и вызвал мистера Лента. Я хочу, чтобы он написал нам диалоги.

— Понятно, — сказал Саймон, — но ведь диалоги там как будто уже имеются?

— А, я вижу, вы не уловили. Шекспира много ставили в современном платье. Мы его поставим на современном языке. Как же вы хотите, чтобы публика воспринимала Шекспира, когда у него в диалогах ничего не разберешь? Да я сам на днях заглянул в текст, и будь я проклят, если хоть что-нибудь понял. И тут я себе сказал: «Публике нужен Шекспир во всем богатстве его мыслей и образов, переведенный на нормальный язык». И естественно, мне сразу пришло на ум имя мистера Лента. Многие самые первоклассные критики рекомендовали диалоги мистера Лента. И мне кажется, что мы сделаем так: мисс Гритс будет консультировать мистера Лента, поможет ему с раскадровкой и вообще по части техники дела, а мистеру Ленту мы предоставим полную свободу в написании сценария…

Сообщение продолжалось четверть часа, затем ответственные лица закивали с пониманием дела, Саймона повели в другую комнату и дали ему подписать контракт на пятьдесят фунтов в неделю и двести пятьдесят аванса.

— Советую вам четко определить с мисс Гритс удобные для вас часы работы. Первых результатов буду ждать к концу недели. На вашем месте я бы пошел и пообедал. Надо питаться.

Слегка пошатываясь, Саймон устремился в столовую, которую две томные блондинки закрывали на ночь.

— Мы с четырех утра на ногах, — сказали они, — был ужасный наплыв народу, и все съели. Осталась только нуга. К сожалению.

Посасывая ломтик нуги, Саймон пробрался в опустелую студию. С трех сторон в ужасающем жизнеподобии высились четырехметровые мраморные стены декорации ресторана, на столике у локтя Саймона стояла декоративная бутылка шампанского в ведре с подтаявшим льдом, сверху мрачно нависли балки необъятного свода.

«Факты, — сказал себе Саймон, — деятельное существование… пульс жизни… деньги, голод… действительность».

На другое утро к нему постучали со словами: «Две молодые леди хотят вас видеть».

— Две?

Саймон надел халат и вышел в гостиную со стаканом апельсинового сока в руке. Мисс Гритс приветливо кивнула.

— Мы условились начать в десять, — сказала она. — Но это, в общем, не важно. На первых порах вы мне почти не понадобитесь. Это мисс Доукинс. Она наша штатная стенографистка. Сэр Джеймс решил, что она вам пригодится. Мисс Доукинс будет состоять при вас до дальнейших распоряжений. Сэр Джеймс прислал вам также два экземпляра «Гамлета». Сейчас вы примете ванну, потом я ознакомлю вас с моим черновиком к нашей первой читке.

Но этого не случилось: Саймон не успел еще одеться, как мисс Гритс вызвали на киностудию по неотложному делу.

— Я позвоню вам, когда освобожусь, — сказала она.

Целое утро Саймон диктовал письма всем, кого припомнил, они начинались: «Простите за форму, в которой я уведомляю вас о том, что в настоящее время по причине крайней занятости я не смогу уделять внимание частной переписке…» Мисс Доукинс почтительно строчила в блокноте. Он дал ей номер телефона Сильвии.

— Будьте так добры позвонить по этому телефону и передать мисс Леннокс мои наилучшие пожелания, а также пригласить ее к завтраку в ресторан Эспинозы… И закажите столик на двоих к часу сорока пяти.

— Милый, — сказала Сильвия, когда они встретились, — почему тебя вчера весь день не было дома и что это за голос разговаривал со мной сегодня утром?

— А, это мисс Доукинс, моя стенографистка.

— Саймон, ты не с ума ли сошел?

— Видишь ли, я теперь работаю в кинопромышленности.

— Милый. Возьми меня на работу.

— Ну, в настоящее время я не комплектую штат, но буду иметь тебя в виду.

— Господи. Как ты изменился за два дня!

— Да! — сказал Саймон с чрезвычайным самодовольством. — Да, пожалуй, я изменился. Видишь ли, я впервые соприкоснулся с Действительной Жизнью. Я бросил писать романы. Вообще это была чистая дребедень. Печатное слово отжило — сперва папирус, затем книгопечатание, теперь кино. Писатель больше не может творить в одиночку. Он должен быть на уровне времени, ему, как и пролетарию, полагается еженедельный конверт с заработной платой — хотя, разумеется, моя дорогая Сильвия, разный труд оплачивается по-разному. Вторгаясь в жизнь, искусство тем самым включается в определенные общественные отношения. Кооперация… координация… сплоченные и целенаправленные устремления человеческого сообщества…

Саймон распространялся в том же роде еще довольно долго и поедал тем временем завтрак диккенсовских размеров; наконец Сильвия сказала жалобным голоском:

— А я думаю, ты влюбился в какую-нибудь противную кинозвезду.

— О боже, — сказал Саймон, — нет, только девицы могут изрекать такие пошлости.

Они собрались было начать привычную и нескончаемую перебранку, когда рассыльный передал телефонное извещение, что мисс Гритс желала бы немедленно возобновить работу.

— Значит, вот как ее зовут, — сказала Сильвия.

— Если б ты только знала, как это нелепо, — сказал Саймон, подписывая счет своими инициалами, и удалился, прежде чем Сильвия успела схватить перчатки и сумочку.

Однако он стал любовником мисс Гритс на этой же неделе. Это была ее мысль. Она предложила это как-то вечером у него на квартире за вычиткой окончательной версии первого наброска сценария.

— О нет, — сказал Саймон в ужасе. — О нет. Нет, это никак невозможно. Простите, но…

— В чем дело? Вас не устраивают женщины?

— Устраивают, но…

— Ах, перестаньте, — отрезала мисс Гритс. — Не тратьте попусту драгоценного времени. — Потом, укладывая рукопись в кожаный чемоданчик, она сказала: — Надо будет заняться этим еще как-нибудь, если выпадет свободная минута. Кроме всего прочего, я нахожу, что с мужчиной проще иметь дело, когда у тебя с ним роман.

III

Три недели Саймон и мисс Гритс — а она и в любовницах оставалась для него мисс Гритс — работали в полном согласии. Его жизнь перестроилась и преобразилась. Он больше не залеживался утром в унылых мыслях о предстоящем дне; он больше не засиживался за ужином в ленивых перекорах с Сильвией; прекратились вялые выяснения отношений по телефону. Его затянуло в беспорядочный круговорот. Днем или ночью его вызывали звонком на совещания, которые обычно отменялись: иногда в Хэмпстед, иногда на студию, однажды на побережье, в Брайтон. Он подолгу работал, расхаживая туда-сюда по своей гостиной; мисс Гритс расхаживала взад-вперед вдоль противоположной стены, а мисс Доукинс послушно усаживалась между ними. Оба диктовали, правили и переписывали свой сценарий. Иногда — ночью или днем — доводилось поесть; увлеченно и по-деловому проходили интимные эпизоды с мисс Гритс. Он поглощал какую-нибудь неслыханную и несуразную пищу, проезжая через пригороды на автомобиле сэра Джеймса, или шагая по ковру и диктуя мисс Доукинс, или устраиваясь на безлюдных съемочных площадках — среди сооружений, похожих на памятники, воздвигнутые на случай крушения цивилизации. На мгновение он впадал, как мисс Гритс, в мертвое забытье и иногда, очнувшись, удивленно замечал, что во время сна перенесся на какую-то улицу, к какой-то фабрике или пустырю.

Тем временем фильм взрастал как на дрожжах, что ни день раздаваясь вширь и внезапно изменяясь на сто ладов под самым носом сценаристов. С каждым совещанием история Гамлета поворачивалась по-новому. Мисс Гритс отчетливо и строго оглашала итоги их совместного творчества. Сэр Джеймс сидел, уронив голову на руки, покачиваясь из стороны в сторону, время от времени у него вырывались глухие стоны или всхлипы. Кругом сидели эксперты: режиссура, дирекция, распределители ролей, раскадровщики, оформители и калькуляторы, — у всех блестели глаза, все жаждали привлечь внимание начальства уместным замечанием.

— Что ж, — говорил сэр Джеймс, — я думаю, что хорошо, то хорошо. Ваши предложения, джентльмены?

После некоторой паузы эксперты один за другим начинали выкладывать свои соображения.

— Мне кажется, сэр, что ни к чему нам забираться в Данию. Зрителю надоела всякая экзотика. Не обосноваться ли нам в Шотландии и не подключить ли к делу горцев в юбках и сцену-другую со сборищем клана?

— Верно, очень здравое предложение. Запишите там у себя, Лент…

— Я думаю, не лучше ли выбросить из сценария королеву? Правильнее будет, если она умрет до начала действия. Она тормозит события. Да и зритель не потерпит такого обращения Гамлета с матерью.

— Верно, запишите там у себя, Лент.

— А что, сэр, если мы введем призрак королевы, а не короля…

— Вам не кажется, сэр, что правильнее, чтоб Офелия была сестрой Горацио? Как бы тут пояснее выразиться… острее будет конфликт.

— Верно, запишите там у себя…

— По-моему, в конце здесь чересчур накручено. В основе сюжета у нас привидения, и незачем тянуть сюжет…

Таким образом, простая история величественно разрослась. К концу второй недели сэр Джеймс согласился, правда после некоторого обсуждения, что в тот же сценарий просится «Макбет». Саймон воспротивился, но вспомнил о трех ведьмах и не устоял. Название изменили на «Белая леди из Дунсинана», и вдвоем с мисс Гритс они чудесным образом за неделю переписали весь сценарий.

IV

Конец наступил так же внезапно, как и все остальные события этой любопытной истории. Третье совещание состоялось в отеле в Нью-Форесте; эксперты прибыли по срочному вызову поездом, на машинах и на мотоциклах и были утомлены и безучастны. Мисс Гритс зачитала последний вариант, на это ушло время, ибо сценарий был в стадии «беловика», — можно было начинать съемки. Сэр Джеймс сидел в размышлении дольше обычного. Потом он поднял голову и сказал всего-навсего:

— Нет.

— Нет?

— Нет, не пойдет. Все насмарку. Что-то мы далеко отошли от текста. Вообще не понимаю, зачем вам понадобились Юлий Цезарь и король Артур.

— Но сэр, вы же сами их предложили на последнем совещании.

— Неужели? Ну, что ж теперь поделаешь. Значит, я был переутомлен и слегка рассеян… Кстати, мне не нравится диалог. В нем утрачена вся поэтичность оригинала. Зрителю нужен Шекспир, весь Шекспир и ничего, кроме Шекспира. Вот что я вам скажу. Мы отснимем пьесу именно так, как она написана, с протокольной точностью. Запишите там у себя, мисс Гритс.

— Так что в моих услугах вы больше не нуждаетесь? — сказал Саймон.

— Да, пожалуй что не нуждаюсь. Но чудно, что вы подъехали.

На другое утро Саймон проснулся, как обычно, бодр и свеж и собрался было вскочить с постели, как вдруг припомнил события прошлой ночи. Дел не стало. Ему предстоял пустой день. Ни мисс Гритс, ни мисс Доукинс, ни срочных совещаний, ни надиктованных диалогов. Он позвонил мисс Гритс и пригласил ее позавтракать с ним.

— Нет, боюсь, что это никак не выйдет. К концу недели мне нужно раскадровать сценарий Евангелия от Иоанна. Работка не из легких. Снимать будем в Алжире, чтоб воссоздать обстановку. А через месяц — в Голливуд. Думаю, что мы с вами больше не увидимся. До свидания.

Саймон лежал в постели, и энергия его постепенно улетучивалась. Снова безделье. Что ж, подумал он, теперь самое время поехать в деревню дописывать роман. Или съездить за границу? Где-нибудь в тихом солнечном кафе можно будет подумать над этими несчастными последними главами. Да, так он и сделает… вскорости… Скажем, на этой неделе.

Пока что он приподнялся на локте, снял трубку, назвал номер Сильвии и приготовился к двадцатипятиминутному язвительному примирению.

Происшествие в Азании

Азания — большой воображаемый остров у восточного побережья Африки; по характеру и истории является смесью Занзибара и Абиссинии[80]. В финале романа «Черная напасть» местное правительство было свергнуто и установлен протекторат англичан и французов. Многие персонажи перекочевали в данный рассказ из «Черной напасти».

I

Британский клуб в Матоди разительно контрастировал с ютившимися на косогорах бунгало, в которых обитало большинство его членов. Клуб располагался в центре города, на набережной — арабский особняк семнадцатого столетия, массивными белеными стенами окружавший небольшой дворик. Из зарешеченных окон в былые времена женская часть семейства почтеннейшего купца обозревала проезжую улицу; тяжелые двери, усеянные медными шишечками, открывались в густую тень внутреннего двора, где меж корней громадного мангового дерева бил маленький родник, а лестница резного кедра вела в прохладу внутренних покоев.

Привратник-араб в феске и белом платье, вычищенном и накрахмаленном, точно стихарь епископа, и перепоясанном малиновым кушаком, сонно восседал у ворот. Он почтительно встал и поклонился, когда мировой судья мистер Реппингтон и санитарный инспектор мистер Брезертон прошествовали мимо него в бар.

В ознаменование сердечного согласия и совместного правления французские чиновники были приняты в почетные члены клуба, а фотография предыдущего президента Франции («Мы не в состоянии, — сказал майор Лепперидж, — перевешивать фотографии всякий раз, когда лягушатники расквакаются») висела в курительной комнате напротив портрета принца Уэльского; впрочем, за исключением праздничных вечеров, французы редко пользовались своей привилегией. Единственным французским журналом, который выписывал клуб, был «Ля ви паризьен», который в указанный вечер находился в руках коротышки с плебейской внешностью, одиноко сидевшего в плетеном кресле.

Реппингтон и Брезертон раскланивались на ходу:

— Добрый вечер, Грейнджер.

— Добрый вечер, Баркер.

— Добрый вечер, Джаггер.

А затем, понизив голос, но довольно отчетливо, Брезертон поинтересовался:

— Что это за малый вон там в углу с «Ля ви»?

— Зовется Бруксом. Нефть или еще что-то в этом роде.

— Ага.

— Розовый джин?[81]

— Ага.

— Как день прошел?

— Довольно-таки паршиво. Проблемы с осушением крикетного поля. Никакой подпочвы.

— Ага. Паршиво, да.

Бармен, уроженец Гоа, поставил перед ними напитки. Брезертон подмахнул счет.

— Будем здоровы!

— Будем здоровы!

Мистер Брукс по уши погрузился в «Ла ви паризьен».

Тут вошел майор Лепперидж, и возникло ощутимое напряжение. (Он был командиром местного гарнизона, откомандированным из Индии.)

— Вечер добрый, майор, — (штатские).

— Добрый вечер, сэр, — (военные).

— Добрый. Добрый. Добрый. Фух. Только что набегался по корту с молодым Кентишем. Укрепляющего мне. Джин с лаймом. Кстати, Брезертон, крикетное поле будто куры общипали.

— Я знаю. Нет подпочвы.

— Я и говорю, дело дрянь. Никакой подпочвы. Ну, вы уж постарайтесь, там же есть парни, которые могут помочь. Выглядит ужасно. Плешь на плеши, а посередине огромное озеро.

Майор взял свой джин с лаймом и направился было к стулу, но внезапно приметил мистера Брукса, и его властность разом смягчилась до непривычного дружелюбия.

— Ба, привет, Брукс! Как поживаете? — сказал он. — Рад встретить вас снова. С возвращением! Имел удовольствие видеть вашу дочь в теннисном клубе только что. Моя благоверная спрашивала, не согласится ли она пообедать с нами как-нибудь вечерком? Как насчет вторника? Замечательно! Жена будет в восторге. Доброй ночи, друзья. Нужно принять душ.

Происшествие было из ряда вон. Брезертон и Риппингтон уставились друг на друга, будто громом пораженные.

Майор Лепперидж как по рангу, так и по личным качествам был влиятельнейшим человеком в Матоди — и конечно же, во всей Азании, если не принимать во внимание верховного комиссара в Дебра-Дове. Непостижима была сама мысль, что Брукс может ужинать у Леппериджей. Брезертон отужинал у них всего раз, а он — правительство как-никак.

— Привет, Брукс, — сказал Риппингтон. — Не увидел вас за вашей прессой. Идите-ка сюда, выпьем.

— И то верно, Брукс, — сказал Брезертон. — Не знал, что вы вернулись. Ну как, повеселились в отпуске? Какие спектакли видели?

— Вы очень добры, но мне нужно идти. Мы прибыли во вторник на «Нгоме». Нет. Я не видел ни одного спектакля. Большую часть времени я провел в Борнмуте.

— По одной на посошок!

— Нет, благодарю вас, честное слово, мне нужно бежать. Дочка будет ждать. Но все равно спасибо. Увидимся.

Дочка?..

II

В Матоди было всего восемь англичанок, считая двухлетнюю дочурку миссис Брезертон, девять, если включить в этот список миссис Макдональд (но никто не включал в него миссис Макдональд: она приехала из Бомбея и множество симптомов выдавали несомненное наличие азиатской крови в ее жилах. К тому же никто доподлинно не знал, кем был мистер Макдональд. Миссис Макдональд держала на окраине города пансион с дурной репутацией под названием «Бугенвиллея»). Все особы брачного возраста уже состояли в браке и влачили жизнь под взаимным присмотром, слишком пристальным и неусыпным для любовных историй. Зато неженатых англичан в Матоде было семеро — трое на государственной службе, трое торговцев и один бездельник, сбежавший в Матоди от своих кенийских кредиторов. (Иногда он туманно упоминал об «озеленении» и «изысканиях», а тем временем каждый месяц получал денежный перевод и день-деньской болтался с приветливым видом в клубе и на теннисных кортах.)

Считалось, что у большинства этих самых холостяков на родине остались девушки; они хранили у себя в комнатах их фотографии, регулярно писали длинные письма, а когда уезжали, то намекали, что из отпуска, скорее всего, вернутся не одни. Но неизменно возвращались в одиночестве. Возможно, в своем безудержном стремлении к сочувствию они слишком мрачными красками рисовали азанийскую жизнь, а может, тропики пагубно подействовали на их мозги…

Как бы то ни было, явление Прунеллы Брукс подняло в английском обществе волну возбуждения. В нормальных обстоятельствах для дочери агента нефтяной компании мистера Брукса выбор должным образом ограничился бы тремя коммерсантами: мистером Джеймсом из компании «Истерн Иксченж Телеграф», а также мистерами Уотсоном и Джаггером из банка, — но Прунелла была девушкой настолько неоспоримых личных преимуществ, что в первый же свой день на теннисном корте, как уже было показано выше, без усилия и даже неосознанно вышла из тени и шагнула прямиком в святая святых — в бунгало Леппериджа.

Миниатюрная и непосредственная, яркая блондинка с нежной, свежей кожей — вдвойне пленительной на фоне иссушенных тропиками загорелых лиц вокруг; гибкие, юные руки и ноги, личико, светившееся щенячьим восторгом даже от самых пустых шуток; а еще серьезный интерес к мнениям и опыту каждого встречного и поперечного; прирожденная наперсница, она не стремилась стать центром внимания, а скорее была склонна общаться с друзьями наедине, когда в ней нуждались, уделяя каждому свое время; почтительная и очаровательная с замужними дамами; нежная, дружелюбная и слегка кокетливая с мужчинами; ловкая и умелая в играх, но не настолько, чтобы поколебать мужское превосходство; преданная дочь, отказывающая себе в любом удовольствии, которое могло нарушить незыблемый распорядок дома Бруксов: «Нет, я должна идти. Я не могу допустить, чтобы папа вернулся из клуба и не застал меня дома. Я должна его встретить», — такая девушка и вправду могла бы стать светочем и благословением любого форпоста империи. И через несколько дней все в Матоди на разные лады заговорили о своей большой удаче.

Разумеется, первым делом ее должны были экзаменовать и проинструктировать матроны колонии, но она подчинилась обряду посвящения с таким кротким благодушием, словно и не подозревала об опасностях испытания, уготованного ей миссис Лепперидж и миссис Риппингтон. В глубоких дебрях страны, в не знающих солнечного света потайных чащобах — там, где перекрученный стебель поперек тропы в джунглях, тряпка, развевающаяся на суку, обезглавленная домашняя птица, распростертая на старом пне, отмечали табу, которое не мог преступить ни один мужчина, — женщины сакуйя пели свою первобытную литанию инициации; а здесь, на склоне холма, за чайным столом миссис Лепперидж творилась не менее жуткая церемония. Сначала вопросы: замаскированные и деликатные за чайным пирогом, но ускоряющие свой темп по мере того, как нарастал племенной ритм, а со стола убирали поднос и чайник. Они обрушивались все быстрее и быстрее, как исступленные руки на натянутую коровью шкуру, росли и набухали с первой сигаретой; последовательность настойчивых, властных допросов. На все вопросы Прунелла отвечала с послушной простотой. Вся ее жизнь, воспитание и образование были извлечены на свет, изучены и признаны образцовыми; смерть матери, заботы тетушки, школа при монастыре в пригороде, привившая ей очаровательные манеры, готовность найти хорошего мужа и обосноваться с ним там, куда призовет его служба; ее вера в узкий семейный круг и европейское образование, увлечение спортом, ее любовь к животным и нежное покровительственное отношение к мужчинам.

Затем, когда она доказала, что достойна этого, настал черед наставлений. Интимные детали здоровья и гигиены, то, что должна знать каждая девушка, общие опасности секса и особые — в тропиках; правильное обращение с остальными обитателями Матоди; этикет по отношению к дамам более высокого ранга, визитные карточки… «Никогда не здоровайтесь за руку с туземцами, какими бы высокообразованными они себя ни мнили. Арабы — другое дело, многие из них почти как джентльмены… не хуже большинства итальянцев, право слово… С индийцами, к счастью, вам не придется встречаться… никогда не позволяйте туземным слугами видеть вас в халате… и будьте крайне внимательны насчет шторы на окне в ванной — туземцы подглядывают… никогда не ходите в одиночку по переулкам — на самом деле вам там совершенно нечего делать… никогда не катайтесь верхом одна за пределами нашего поселка. Было несколько случаев нападения разбойников… вот только в прошлом году напали на американского миссионера, правда, он был настоящим нонконформистом[82]… мы не должны подвергать себя ненужному риску, таковы наши обязательства перед нашими мужчинами… шайка разбойников под предводительством сакуйя по имени Джоав… майор скоро разделается с этими бандитами — вот только приведет новобранцев в надлежащую форму. Их положение сейчас незавидное… а пока что самое главное правило безопасности — повсюду ходить с мужчиной…

III

И Прунелла никогда не ведала недостатка в провожатых. Шли недели, и для бдительной колонии наконец стало ясно, что ее выбор сузился до двух претендентов: мистера Кентиша, помощника местного комиссара, и мистера Бенсона, младшего лейтенанта местного гарнизона. Это не означало, что она перестала быть неизменно очаровательной со всеми остальными, даже с омерзительным мистером Джаггером и нахлебником, живущим на переводы из дому, но разнообразными знаками предпочтения она дала понять, что Кентиш и Бенсон — ее фавориты. Теперь исследование ее невинных романов с обоими претендентами возродило интерес к общественной жизни города. Конечно, у него и до этого было немало развлечений: джимханы[83] и теннисные турниры, танцы и званые обеды, визиты и сплетни, любительская опера и, наконец, церковные базары (впрочем, то были события безрадостные и исполненные осознания долга). Англичане сознавали свое бремя, живя за границей; им нужно было держать марку перед туземцами и их сорадетелями; им надо было о чем-то писать домой; посему они стойко сносили однообразные мероприятия, положенные по статусу. Но с появлением Прунеллы все озарилось новым светом, стало больше вечеринок, больше танцев, все обрело новый смысл. Мистер Брукс, до этого никогда не обедавший вне дома, внезапно стал нарасхват, а поскольку прежняя отчужденность от общества нисколько его не волновала, свою нынешнюю популярность он воспринял как естественный результат дочкиного обаяния — с удовольствием и некоторым смущением. Он осознавал, что вскоре ей захочется выйти замуж, и воспринимал это как неизбежную перспективу собственного возвращения к одиночеству.

Бенсон и Кентиш тем временем шли ноздря в ноздрю сквозь буйство и суматоху азанийской весны, и никто не мог с уверенностью сказать, кто же из них лидирует. Ставки понемногу склонялись в пользу Бенсона, который танцевал с девицей на вечерах Каледонского клуба и клуба игроков в поло, когда разразилось бедствие, потрясшее азанийцев до глубины души. Прунеллу Брукс похитили.

Обстоятельства похищения были туманными и немного сомнительными. Прунелла, которая, как известно, никогда ни на йоту не отступала от постулатов местного кодекса, одна каталась верхом по холмам. Это обстоятельство выяснилось с самого начала дознания, а позднее, на перекрестном допросе, конюх признался, что барышня шалила так уже некоторое время, дважды или трижды в неделю. Ее пренебрежение правилами вызвало в сообществе почти такой же сильный шок, как и само ее исчезновение.

Но худшее было впереди. Однажды вечером в клубе (мистер Брукс отсутствовал: его популярность за последние несколько дней померкла, а его присутствие создавало болезненную скованность) мужчины без тени смущения обсуждали тайные поездки Прунеллы, и вдруг в разговор ворвался слегка нетрезвый голос.

— Все всплывет, так или иначе, — сказал беглец из Кении. — Так что я могу вам признаться прямо сейчас. Прунелла обычно каталась верхом со мной. Она не хотела, чтобы о нас судачили, так что мы встречались у мусульманских гробниц, на дороге в Дебра-Дову. Я буду скучать по тем вечерам, очень-очень, — продолжил он, и в голосе его слышалась алкоголическая дрожь, — и я в значительной степени виню себя за всё, что случилось. Видите ли, я, должно быть, выпил немного больше, чем следовало, в то утро, а еще стояла сильная жара, так что одно наложилось на другое, и, переодеваясь в бриджи для верховой езды, я заснул и проснулся только после обеда. И возможно, мы больше никогда ее не увидим… — И две громадные слезы скатились по его щекам.

Сие недостойное мужчины зрелище разрядило обстановку, поскольку Бенсон и Кентиш уже начали угрожающе надвигаться на горемыку. Но карать того, кто и так уже погрузился в бездонные глубины жалости к самому себе, — удовольствие сомнительное, да и строгий голос майора Леппериджа призвал их к порядку:

— Бенсон, Кентиш, не могу сказать, что не сочувствую вам, ребята, и что точно знаю, как бы я сам поступил в подобных обстоятельствах. История, которую мы только что услышали, может быть правдой, а может ею и не быть. В обоих случаях мне кажется, что я знаю, какие чувства мы все испытываем к рассказчику. Но это подождет. У нас будет масса времени все уладить, когда мисс Брукс окажется в безопасности. Это наш первейший долг.

Мобилизованное таким образом общественное мнение вновь сплотилось вокруг Прунеллы, и срочность ее дела была драматически подчеркнута два дня спустя прибытием в американское консульство правого уха баптистского миссионера, ухо было небрежно завернуто в газету и перевязано бечевкой. Мужчины колонии — за исключением, разумеется, кенийского нахлебника — собрались в бунгало Леппериджей и создали комитет обороны — прежде всего, для защиты тех женщин, которые у них еще остались, а во вторую очередь — для спасения мисс Брукс, каких бы лишений и риска оно ни подразумевало.

IV

Первое требование выкупа поступило через посредничество мистера Юкумяна. Английское сообщество уже хорошо знало маленького армянина и в общем-то относилось к нему с приязнью; как славно, что нашелся иностранец, который в такой полноте отвечал их представлениям о том, каким идеальный иностранец должен быть. Два дня спустя после основания Британского комитета защиты женщин он появился в опрятной комнате майора, предварительно испросив приватной аудиенции, — жизнерадостный, пухлый, подобострастный человечек в лоснящемся костюме из альпаки, круглой шапочке на макушке и желтых штиблетах с резинками сбоку.

— Майор Лепперидж, — сказал он, — вы меня знаете; все джентльмены Матоди меня знают. Англичане — мои любимые джентльмены, прирожденные защитники низших рас, не хуже самой Лиги Наций. Слушайте, майор Лепперидж, у меня ушки на макушке, мне все доверяют. Не дело это, что черные мужчины похищают английских леди. Я могу все устроить о’кей.

На вопросы майора Юкумян, с бесконечными увертками и обиняками, пояснил, что через многочисленных дальних родственников своей жены он наладил связь с неким арабом, одна из жен которого приходилась сестрой сакуйе из банды Джоава, что мисс Брукс в настоящее время находится в безопасности и что сам Джоав расположен обсудить вопрос выкупа.

— Джоав назначил высокую цену, — сказал он. — Он хочет сто тысяч долларов, бронированный автомобиль, два пулемета, сто винтовок и пять тысяч патронов, пятьдесят лошадей, пятьдесят золотых наручных часов, радиоприемник, пятьдесят ящиков виски, полную амнистию и звание почетного полковника азанийского гарнизона.

— Об этом, разумеется, не может быть и речи.

Маленький армянин пожал плечами:

— О, ну, тогда он отрежет ушки мисс Брукс, как отрезал тому американскому священнику. Слушайте, майор, это ужасно нехорошая страна, и я живу в этой проклятой стране уже сорок лет и знаю, что говорю. Я был человек маленький, и я был большой человек в этой стране, и в ней для больших и крошек одни и те же правила. Если местный хочет, чтобы вы ему что-то дали быстро, так дайте, а потом устройте ему адское пекло и отберите все назад. Туземцы — чертовы дураки, но все они дикие, как звери. Слушайте меня, майор, я делаю лучший виски в Матоди — скотч, ирландский, все марки. В лавке у меня есть чудные наручные часы — не отличишь от золотых. А броневик, лошадки и пулеметы — это по вашей части. Так уладим все дельце пополам, нет?

V

Два дня спустя мистер Юкумян появился на пороге бунгало мистера Брукса.

— Письмо от мисс Брукс, — сообщил он. — Его доставил один сакуйя, я дал ему рупию.

Неряшливые каракули внутри конверта сообщали:

Дорогой папочка!

Сейчас я в безопасности и вполне здорова. Ни в коем случае не выслеживайте посланника. Джоав и его разбойники запытают меня до смерти. Пожалуйста, пришли граммофон и пластинки. Выполни его условия, иначе я не знаю, что случится.

Прунелла

Таково было первое из серии посланий, которые стали приходить каждые два-три дня через посредничество мистера Юкумяна. В основном они содержали просьбы прислать те или иные личные вещи…

Дорогой папочка!

Не эти пластинки. Нужны те, что с танцевальной музыкой… Пришли, пожалуйста, крем для лица — в баночке из ванной, а еще иллюстрированные журналы… зеленую шелковую пижаму… сигареты «Лаки страйк»… две легкие тиковые юбки и шелковые блузки без рукавов…

Письма были принесены в клуб и прочитаны вслух, и по прошествии нескольких дней напряжение начало спадать и возникло общее ощущение, что драма превратилась в прозу.

— Они обязаны снизить цену. Девушка пока что в безопасности, — объявил майор Лепперидж, авторитетно выразив то, что долгое время невысказанно вертелось в умах сообщества.

Жизнь города начала возвращаться в привычное русло: хозяйственные дела, спорт, сплетни. Прибытие второго уха американского миссионера не вызвало большого шума, разве что мистер Юкумян немедленно раздобыл слуховую трубку и попытался продать ее штаб-квартире миссии. Дамы колонии оставили затворническую жизнь, которую вели, испугавшись поначалу. Мужчины ослабили пригляд и, как и прежде, засиживались в клубе допоздна.

И тогда случилось нечто, оживившее интерес к пленнице. Сэм Стеббинг обнаружил шифр.

Это был утонченный и сверхобразованный молодой человек, недавно прибывший из Кембриджа, дабы посвятить себя службе в иммиграционном отделе у Грейнджера. С самого начала он проявлял к случившемуся более горячий интерес, чем прочие его коллеги. Две недели изнуряющей жары он просиживал до зари, изучая тексты сообщений Прунеллы. Затем он явился и ошеломил всех сообщением, что письма были зашифрованы. Система, с помощью которой он это распознал, была далеко не из простых. Он был готов растолковать ее в подробностях, но слушатели неизменно теряли нить, упускали доводы и довольствовались результатом…

— Видите ли, если перевести это на латынь, то получается анаграмма между первым и последним словом первого сообщения и вторым и последним словом третьего, если считать с середины. Бьюсь об заклад, это сбило разбойников с толку…

— Да, старина. К тому же никто из них вообще не умеет читать…

— Затем в четвертом сообщении возвращаемся к первоначальной системе, берем четвертое слово, но с конца…

— Да-да, я понял. Не надо дальше объяснять. Просто скажи нам, что там на самом деле сказано.

— Там сказано: «С КАЖДЫМ ДНЕМ СМЕРТЬ ВСЕ ЖИЖЕ», — тут ее система дала сбой, видимо, не «жиже» а «ближе». Потом я не смог расшифровать слово «ПЛЗГФ», бедняжка, несомненно, находилась в сильном возбуждении, когда писала это, а в конце значится: «УПОВАЮ НА МОЕГО КОРОЛЯ».

В целом это был настоящий триумф. Мужья принесли новость женам:

— Стеббинг чертовски изобретательно все это расшифровал. Не стану утруждаться, вдаваясь в подробности, ты все равно не поймешь. В любом случае результат ясен как день. Мисс Брукс в ужасной опасности. Мы все должны что-нибудь сделать.

— Кто бы мог подумать, что малышка Прунелла такая находчивая…

— А я всегда говорила, что у этой девочки есть голова на плечах.

VI

Новость об этом открытии облетела новостные агентства всего цивилизованного мира. Поначалу похищение вызвало огромное внимание. В течение двух дней сообщение о нем появлялось на первой полосе, с портретом, затем на развороте — тоже с портретом, и наконец — на третьей странице «Эксцесса», по мере того как история становилась день ото дня менее тревожной. Шифр дал истории новое дыхание. Портрет Стеббинга появился на первой странице. Газета предложила десять тысяч фунтов для выкупа, и звезда журналистики спустилась с небес на аэроплане, чтобы вести переговоры и сделать о них репортаж.

Это был крепкий молодой человек родом из Австралии, и с его появлением все завертелось с большим размахом. Проглотив свою обычную враждебность к прессе, обитатели поселения приняли его в клуб и заполнили его досуг коктейлями и теннисными состязаниями. Он даже узурпировал место Леппериджа в качестве авторитета по общемировым вопросам.

Однако его пребывание было кратким. В первый день он взял интервью у мистера Брукса и всех важных лиц городка и телеграфировал трогательную «человечную» историю о том, как Прунелла стала сердцем поселения. С этого дня для почти трехмиллионной читательской аудитории мисс Брукс стала просто Прунеллой. (Журналисту не удалось встретиться лишь с одной местной знаменитостью. Бедный мистер Стеббинг занемог, получив тепловой удар, и был отправлен морем на лечение в Англию в крайне расстроенном состоянии нервов и разума.)

На второй день репортер интервьюировал мистера Юкумяна. Они засели с бутылочкой мастики за круглый стол позади прилавка в магазинчике мистера Юкумяна в десять утра. Было уже три часа пополудни, когда репортер вышел на белую пыльную жару, но своего он добился. Мистер Юкумян пообещал отвести его в разбойничий лагерь. Оба поклялись хранить все в тайне. К закату весь Матоди обсуждал предстоящую экспедицию, но журналиста никто не смущал расспросами. В тот вечер он сидел один, печатая отчет о том, что, как он предполагал, произойдет на следующий день.

Он описал выступление на заре: «Серый свет занимается над осиротевшим поселением Матоди… верблюды фыркают и натягивают поводья… множество горестных англичан, для которых солнце означает лишь завершение еще одной ночи безнадежного созерцания… серебряные рассветные лучи врываются в комнатку Прунеллы, скользят по откинутому покрывалу на кровати — таким она оставила его в тот роковой день…» Он описал подъем в горы, где «…роскошная тропическая растительность уступает место бесплодному кустарнику и голым скалам…». Описал, как «посланец разбойников завязал ему глаза и как он, покачиваясь на спине верблюда, ехал в неизвестность, объятый мраком. А затем, спустя, казалось, вечность, — остановка… повязку долой… разбойничий лагерь… двадцать пар безжалостных восточных глаз поверх жуткого вида винтовок…». Тут он вынул лист из печатной машинки и внес исправление. Разбойничье логово должно находиться в пещере, «усеянной костями и шкурами»… Джоав, атаман разбойников, сидел на корточках во всем своем варварском великолепии, держа на коленях меч, украшенный драгоценными каменьями. И наконец, кульминация рассказа — Прунелла связана. Какое-то время он лелеял идею ее раздеть и начал было ковать словесное изображение девического тела, сжавшегося в полумраке, подобно Андромеде. Но благоразумие возобладало, и он удовольствовался «ее прекрасным, стройным станом, перетянутым пеньковой веревкой, впившейся в юные лодыжки и запястья…». Заключительный абзац он посвятил тому, как внезапно отчаяние растаяло в ее глазах, уступив место надежде, когда он сделал шаг вперед, протягивая выкуп атаману, и «…от имени „Дейли эксцесс“ и народа Великобритании вернул ей достояние свободы».

Закончил он уже поздно ночью, зато спать лег с чувством глубочайшего удовлетворения, а наутро, прежде чем отправиться с мистером Юкумяном в горы, сдал рукопись в «Восточную телеграфную компанию».

Экспедиция ни в малейшей степени не походила на то, что он описал в своем повествовании. После плотного завтрака в уютной атмосфере они выступили, провожаемые большинством англичан и многими жителями французской общины. Все желали им удачи. Однако вместо поездки верхом на верблюдах они отправились на малыше-«остине» мистера Кентиша. Не добрались они и до логова Джоава. Отъехав не более десяти миль, они увидели девушку, идущую в одиночестве по дороге им навстречу. Выглядела она не слишком опрятно, особенно это касалось прически, но во всем остальном демонстрировала все признаки крепкого здоровья.

— Мисс Брукс, я полагаю? — спросил журналист, бессознательно следуя известному прецеденту. — Но где же разбойники?

Прунелла вопросительно посмотрела на мистера Юкумяна, а тот, стоя в нескольких шагах позади, энергично затряс головой.

— Это британский писучий джентльмен из газеты, — пояснил тот. — Он знакомец всех джентльменов в Матоди. Он имеет тысячу фунтов для Джоава.

— Что ж, тогда ему лучше поостеречься, — сказала мисс Брукс. — Разбойники повсюду вокруг нас. О, вы их, конечно, не видите, но я могу побиться об заклад, что пятьдесят стволов целятся в нас прямо сейчас из-за холмов, валунов и прочего. — Она взмахнула загорелой рукой, широким жестом охватив безмятежный с виду пейзаж. — Надеюсь, выкуп вы доставили в золоте?

— Все здесь, на заднем сиденье машины, мисс Брукс.

— Великолепно. Но боюсь, Джоав не пустит вас в свое логово, так что мы с вами подождем здесь, а Юкумян отвезет выкуп в горы.

— Но послушайте, мисс Брукс, моя газета вложила уйму денег в эту историю. Я должен увидеть логово.

— Я сама все расскажу вам о нем, — пообещала Прунелла. Сказано — сделано. — Там три хижины, — начала она ровным и мягким голосом, опустив глаза и скрестив руки, будто повторяла урок, — самая тесная и мрачная служила мне темницей.

Репортер беспокойно поежился.

— Хижины, — сказал он. — У меня сложилось впечатление, что это должны быть пещеры.

— Так и есть, — сказала Прунелла. — На местном наречии «хижина» означает «пещера». День и ночь меня сторожили два льва на цепи. Глаза их сверкали, я чувствовала их зловонное дыхание. Цепи их были такой длины, что, пока я лежала совершенно неподвижно, я была для них недосягаема, но стоило мне пошевелиться… — Она умолкла и слегка содрогнулась.

К тому времени, когда вернулся Юкумян, у журналиста уже был готов материал для новой эффектной истории на первой полосе.

— Джоав отдал приказ убрать снайперов, — объявила Прунелла, шепотом посовещавшись с армянином. — Теперь путь безопасен, мы можем уехать.

Они сели в автомобильчик и без приключений вернулись в Матоди.

VII

Осталось рассказать самую малость. Город воспринял возвращение Прунеллы с горячим энтузиазмом, а власти устроили в ее честь официальный прием в следующий же вторник. Журналист сделал множество фотографий, описал сцену возвращения домой, взволновавшую британскую общественность до глубины души, и вскоре улетел на своем аэроплане, чтобы получить поздравления и поощрения в редакции «Дейли эксцесс».

Ожидалось, что теперь Прунелла сделает наконец выбор между Кентишем и Бенсоном, но в этом удовольствии колонии было отказано. Напротив — разведка донесла огорчительную весть, что она возвращается в Англию. Казалось, свет, озарявший жизнь азанийцев, померк, и, вместо того чтобы, как водится, пожелать ей доброго пути, вся колония накануне ее отбытия проявляла сдержанность — почти негодование, — словно своим отъездом Прунелла совершала неслыханное предательство. «Эксцесс» посвятила ее возвращению коротенькую заметку, озаглавленную «ОТЗВУКИ ДЕЛА О ПОХИЩЕНИИ», но в остальном она, похоже, благополучно ускользнула от внимания публики. Стеббинг — бедняга — был вынужден уволиться со службы. Рассудок его, похоже, навсегда повредился, и с тех пор он проводил свои дни — без вреда, но и безо всякой пользы — в частном приюте, выискивая скрытые сообщения в «Железнодорожном справочнике Брэдшоу». Даже в Матоди все реже вспоминали похищение.

Как-то раз, шесть месяцев спустя, Лепперидж и Брезертон сидели в клубе за вечерним бокалом розового джина. Вокруг все только и говорили что о разбойниках, потому что в то самое утро у ворот баптистской миссии было найдено лишенное рук и ног тело очередного американского проповедника.

— Это одна из проблем, которые нам придется решать, — сказал Лепперидж. — Повод к действиям. Я собираюсь составить подробный отчет обо всем этом.

Мимо них прошел мистер Брукс, направляясь к своему уединенному обеденному столику; теперь он редко захаживал в клуб — нефтяное агентство неуклонно процветало, заставляя его допоздна сидеть за рабочим столом. Он не помнил о своей недолгой популярности и не сожалел о ней, однако Лепперидж при встрече всегда относился к нему с виноватой сердечностью.

— Вечер добрый, Брукс. Есть новости от мисс Прунеллы?

— Да, кстати сказать, как раз сегодня она сообщила мне, что вышла замуж.

— Что ж, рад за нее… Надеюсь, вы счастливы. Кто-то из знакомых?

— Да, я счастлив в некотором смысле, хотя, конечно, я буду по ней скучать. Этот тот парень из Кении, который жил здесь одно время. Помните его?

— Ах да, тот самый? Ну-ну… Передавайте дочери наше «салам», когда будете ей писать.

Мистер Брукс сошел по лестнице в тихий и душистый вечер. Лепперидж и Брезертон остались совершенно одни. Майор наклонился к собеседнику и заговорил хрипловатым, доверительным тоном:

— Послушайте, Брезертон. Вот что я вам скажу: я давно уже об этом задумываюсь, строго между нами, разумеется. Не кажется ли вам, что у этого похищения есть некий сомнительный душок?

— Душок, сэр?

— Душок.

— Кажется, я понимаю, о чем вы, сэр. Ну, кое-кто из нас в последнее время задумывался…

— Вот именно.

— Конечно, ничего определенного. Просто, как вы и сказали, некий сомнительный душок.

— Именно… Слушайте, Брезертон. Думаю, вы могли бы передать всем, что это не тема для обсуждения. Моя благоверная оповестит о том же дам…

— Конечно, сэр. Это не то, о чем хочется болтать… Я имею в виду арабов и лягушатников.

— Именно так.

Повисла еще одна долгая пауза. Наконец Лепперидж поднялся, чтобы уйти.

— Я виню себя, — произнес он. — Мы сильно ошиблись насчет этой девушки. Мне следовало быть прозорливее. В конце концов, когда все уже сказано и сделано, Брукс прежде всего коммерция-валла[84].

Бал Беллы Флис

Баллингар расположен в четырех с половиной часах езды от Дублина, если успеть на ранний поезд со станции Бродстон, и в пяти часах с четвертью, если выехать пополудни. Это торговый центр большого и сравнительно густонаселенного района. Здесь имеется красивая протестантская церковь в готическом стиле 1820 года постройки по одну сторону площади, а напротив — огромный недостроенный католический собор, задуманный в той безответственной мешанине архитектурных стилей, которая столь мила сердцу заморских пиетистов[85]. Ближе к границам площади латинский алфавит на фасадах магазинов постепенно вытесняется подобием кельтского письма. Все они торгуют одними и теми же товарами разной степени ветхости. И «Лавка Муллигана», и «Лавка Фланнигана», и «Лавка Райли» — в каждой продаются грубые черные башмаки, подвешенные в связках, мылкий колониальный сыр, скобяные товары и галантерея, растительное масло и конская упряжь, и каждая имеет лицензию на продажу эля и портера для употребления внутри или «навынос». Остов казарм стоит с зияющими оконными рамами и почерневшим нутром, словно памятник эмансипации. На почтовом ящике кто-то вывел дегтем надпись: «Папа римский — предатель». Типичный ирландский городок.

Флистаун находится в пятнадцати милях от Баллингара, на прямой ухабистой дороге, пролегающей через типичную ирландскую глубинку. Призрачные фиолетово-пурпурные холмы вдалеке, а между ними и дорогой, по одну ее сторону, едва видимые сквозь клочья белого тумана, непрерывные мили болот, усеянных кое-где штабелями нарезанного торфа. С другой стороны дороги почва поднимается к северу, неравномерно разделенная валами и каменными стенами на пустые поля, на которых гончие Баллингара проводят свои самые насыщенные событиями охоты. Все устилает мох. Грубым зеленым ковром на стенах и валах, мягким зеленым бархатом на древесине — он размывает границы, и невозможно понять, где заканчивается земля и начинается ствол или каменная кладка. На всем протяжении от Баллингара расположена череда беленых хижин и около дюжины довольно внушительных фермерских домов. Но господский дом находится не здесь, поскольку все это было собственностью Флисов во времена, предшествующие Земельной комиссии[86]. Поместная земля — это все, что нынче принадлежит Флистауну и сдается под пастбища окрестным фермерам. Несколько грядок составляют небольшой огород за каменным забором. Остальное пришло в упадок — колючий кустарник, лишенный съедобных плодов, разросся среди сорных, постепенно дичающих цветов. Оранжереи и теплицы вот уже десять лет как превратились в продуваемые сквозняками скелеты. Внушительные ворота в георгианском арочном портале постоянно заперты на висячий замок, сторожки и флигели заброшены, а полоса главной подъездной аллеи еле видна в густой траве. К дому можно подобраться через ферму в полумиле отсюда, по тропе, унавоженной скотом.

Но сам дом в то время, о котором мы повествуем, находился в относительно хорошем состоянии — если сравнивать его с Баллингар-Хаусом, замком Бойкотт или Нод-Холлом. Ему, конечно же, не соперничать с Гордонтауном, где американка леди Гордон провела электричество, установила центральное отопление и лифт, или с Мок-Хаусом, или с Ньюхиллом, которые были сданы в аренду щеголеватым и спортивным англичанам, или с Касл-Мокстоком, с тех пор как лорд Моксток унизился до неравного брака. Эти четыре поместья с аккуратно просеянным гравием на дорожках, ванными и динамо-машинами были как достопримечательностями, так и темой для шуток по всей стране. Но Флистаун, выдержав честную конкуренцию с истинно ирландскими домами Свободного государства[87], был более чем пригоден для жизни.

Крыша была цела, а именно крыша определяет разницу между вторым и третьим классами ирландских сельских домов. Стоит ей прохудиться, и вот уже у вас мох в спальне, папоротники на лестнице и коровы в библиотеке, и через несколько лет вам придется перебраться жить на маслобойню или в одну из сторожек. Но покуда у ирландца — в буквальном смысле — есть крыша над головой, его дом остается его крепостью. Были слабые стороны и у Флистауна, но общее мнение сводилось к тому, что свинцовые пластины кровли протянут еще лет двадцать и, безусловно, переживут нынешнюю владелицу.

Мисс Аннабель Рошфор Дойл Флис — назовем ее полным именем, под которым она указана в справочниках, хотя всей округе она была известна как Белла Флис, — была последней представительницей своего семейства. Флисы да Флейсеры проживали в Баллингаре и окрестностях со времен Стронгбоу[88], и фермерские строения отмечали места их обитания в укрепленном форте за два столетия до нашествия всяких Бойкоттов, Гордонов и Мокстоков. В бильярдной висело фамильное древо, еще в девятнадцатом веке завизированное Геральдической палатой. Оно демонстрировало, каким образом изначальный род слился с не менее древними Рошфорами и респектабельными, хотя и более поздними Дойлами. Нынешний дом приобрел свои экстравагантные очертания в середине восемнадцатого столетия, когда семейство хоть и несколько ослабело, однако еще не утратило богатства и влияния. Было бы утомительно прослеживать его постепенный упадок, достаточно сказать, что виной тому было не героическое распутство. Просто Флисы незаметно беднели, как беднеют семьи, которые не прилагают никаких усилий, чтобы поддержать себя. В последних поколениях тоже проглядывали черты эксцентричности. Например, мать Беллы Флис — О’Хара из Ньюхилла — от первого дня замужества и до самой смерти своей страдала заблуждением, что она негритянка. Ее брат, от которого она получила наследство, посвятил себя живописи. Его мысли были заняты незатейливой темой убийства, и ко времени своей смерти он запечатлел на картинах практически все исторические эпизоды на эту тему от Юлия Цезаря до генерала Уилсона. Он работал над картиной, изображением собственного убийства, во время смуты, когда его подкараулили и застрелили из дробовика на его же подъездной аллее.

Именно под одной из картин кисти брата — «Авраам Линкольн в своей театральной ложе» — сидела Белла Флис тем бесцветным ноябрьским утром, когда ее осенила идея устроить рождественскую вечеринку. Подробно описывать внешность мисс Флис нет необходимости — это бы только сбило с толку, поскольку наружность по большей части противоречила чертам ее характера. Ей было за восемьдесят, была она очень неопрятна и очень румяна. Седые волосы были скручены на затылке в узелок, выбившиеся тонкие прядки свисали вокруг щек. Нос у нее был внушительный, с голубыми прожилками, а глаза — млечно-голубые, пустые и безумные. Улыбалась она задорно, а выговор выдавал ирландку. Она ходила, опираясь на палку, охромев много лет назад, когда лошадь протащила ее по камням на исходе долгого дня, проведенного с баллингарскими гончими. Подвыпивший охотничий лекарь довершил ущерб, и она больше уже не могла ездить верхом. Она присутствовала на охоте, передвигаясь пешком, наблюдая за собаками, прочесывающими звериные логовища, и громко критикуя поведение охотников, однако с каждым годом друзей становилось все меньше; появлялись какие-то странные лица.

Они знали Беллу, хотя она их не знала. Среди соседей она стала притчей во языцех, драгоценным посмешищем.

— Паршивый денек, — говаривали они. — Мы нашли лису, но почти тут же ее упустили. Зато видели Беллу. Интересно, как долго старушенция еще протянет? Ей же, наверное, почти девяносто. Мой папаша помнит, как она охотилась, но все тоже давно быльем поросло.

Саму Беллу, конечно же, перспектива грядущей смерти занимала все больше с каждым днем. Прошлой зимой — за год до описываемых событий — она серьезно захворала. Оправилась только в апреле, щеки ее были румяны, как и прежде, но двигалась и соображала она куда медленнее. Она дала указания относительно ухода за могилами отца и брата, а в июне совершила беспрецедентный шаг — пригласила в гости своего наследника. До сих пор она категорически не желала видеть этого молодого человека. Это был англичанин, очень дальний кузен по фамилии Бэнкс. Он жил в Южном Кенсингтоне и работал в музее[89]. Он приехал в августе и писал длинные и весьма забавные письма об этом визите всем своим друзьям, а затем из этих впечатлений сложился небольшой рассказ для журнала «Спектейтор». Белла невзлюбила его, едва он ступил на порог. У него были очки в роговой оправе и голос как у диктора с радио Би-би-си. Почти целыми днями он фотографировал каминные полки Флистауна и лепнину над дверными проемами. Однажды он заявился к Белле, сгибаясь под тяжестью стопки томов в переплетах из телячьей кожи, обнаруженных им в библиотеке.

— Слушайте, а вы знали, что у вас есть эти книги? — спросил он.

— Знала, — соврала Белла.

— И всё первые издания! Они, наверное, необычайно ценные.

— Поставь их туда, откуда взял.

Позднее, благодаря ее за приглашение в гости в письме, к которому прилагались некоторые сделанные им фотографии, он снова упомянул эти книги. И Белла задумалась. С какой стати этот молодой щенок будет рыскать по дому и всему назначать цену? Она еще не умерла, думала Белла. И чем больше она об этом думала, тем отвратительнее становился ей Арчи Бэнкс. Подумать только, он отвезет ее книги в Южный Кенсингтон, поснимает ее каминные доски и, чего доброго, выполнит свою угрозу и напишет эссе о ее доме для «Аркитектурал ревю»! Она часто слышала, что эти книги дорого стоят. Что ж, в библиотеке книг кучи, и с какой стати Арчи Бэнкс должен на них нажиться? И она написала букинисту из Дублина. Тот приехал, осмотрел библиотеку и какое-то время спустя предложил ей тысячу двести фунтов за всё или тысячу за те шесть книг, что приглянулись Арчи Бэнксу. Белла сомневалась, что имеет право продавать вещи из дому, полную распродажу могли бы заметить. Посему она сохранила проповеди и книги по военной истории, составлявшие львиную долю коллекции. Дублинский букинист укатил с первыми изданиями, которые в конечном итоге принесли даже меньше, чем он за них отдал, а Белла осталась в канун зимы с тысячей фунтов на руках.

Вот тогда-то ей и вздумалось устроить прием. В окрестностях Баллингара всегда хватало праздничных вечеринок на Рождество, но в последние годы Беллу ни на одну из них не приглашали — отчасти потому, что многие соседи ни разу с ней и словом не обмолвились, отчасти потому, что она и сама вряд ли захотела бы прийти, а если бы и пришла, то никто не знал бы, что с ней делать. А между тем Белла любила праздники и балы. Любила сидеть за ужином в шумной комнате, любила танцевальную музыку, любила посудачить о хорошеньких девушках и о тех, кто в них влюблен, любила выпивку и всякие вкусные штуки, которые приносили ей мужчины в розовых ливреях. И хотя она и пыталась утешиться презрительными размышлениями о происхождении хозяек, ей было досадно слышать об очередном соседском празднике, на который ее опять не пригласили.

Вот так, сидя с «Айриш таймс» под картиной с Авраамом Линкольном и пристально глядя сквозь голые деревья в парке на отдаленные холмы, Белла и решила закатить вечеринку. Она немедленно поднялась с кресла и проковыляла через комнату к звонку. Вскоре в маленькую столовую явился ее дворецкий; на нем был зеленый передник, в котором он обычно чистил серебро, а щетка для тарелок в его руках подчеркивала несвоевременность вызова.

— Вы, что ли, изволили трезвонить? — спросил он.

— Я, а кто же еще?

— Но я при серебре!

— Райли, — произнесла Белла с некоторой торжественностью в голосе. — Я собираюсь устроить рождественский бал.

— Вот те на! — сказал дворецкий. — И с чего это вам вздумалось плясать в ваши-то лета?

Но по мере того как Белла обрисовала свою идею, в глазах Райли загорелся сочувственный огонек.

— Да таких балов в наших краях не бывало уже двадцать пять лет. Такой бал будет стоить целое состояние.

— Он будет стоить тысячу фунтов, — гордо сообщила Белла.

Грянули приготовления — необходимые и грандиозные. В деревне были рекрутированы семеро новых слуг, чтобы все отмыть и отполировать, вычистить мягкую мебель и выбить ковры. Их усердие только вскрыло новые беды: гипсовая лепнина, давно уже пришедшая в негодность, крошилась под перьевыми метелками, а изъеденные червями половицы красного дерева поднимались вместе с гвоздями; голые кирпичи выглядывали из-за шкафов в главной гостиной. Вторая волна нашествия принесла с собой маляров, обойщиков и лудильщиков, и в приступе энтузиазма Белла позолотила наново карниз и капители колонн в зале. В окна вставили стекла, перила водрузили в зиявшие гнезда, а ковер на лестнице передвинули так, чтобы истертые полосы не слишком бросались в глаза.

И посреди всех этих трудов и хлопот Белла была неутомима. Мелкими шажками она сновала из гостиной в холл, по всей длинной галерее, вверх по ступеням, напутствуя наемных слуг, помогая с наиболее легкими предметами обстановки, скользя, когда пришло время, по половицам красного дерева в гостиной, где надо поработать «французским мелом»[90]. Она отперла сундуки с фамильным серебром на чердаке, отыскала давным-давно позабытые фарфоровые сервизы, спустилась вместе с Райли в погреба, чтобы пересчитать залежавшиеся там несколько бутылок шампанского — теперь уже негодного и забродившего. А вечерами, когда измученные работники физического труда уходили отдохнуть и предаться своим мужланским забавам, Белла просиживала допоздна, листая страницы поваренных книг, сравнивая цены конкурирующих поставщиков провизии, сочиняя длинные и подробные письма агентам танцевальных оркестров и, самое главное, составляя список гостей и надписывая пригласительные открытки с гравировкой, двумя внушительными стопками возвышавшиеся у нее в секретере.

Расстояние в Ирландии мало что значит. Люди охотно проедут три часа, чтобы нанести послеполуденный визит, а уж ради столь знаменательного бала никакая поездка не покажется чересчур долгой. Не без мучений Белла завершила свой список с помощью подручных справочных материалов, более современных светских познаний Райли и собственной внезапно оживившейся памяти. Бодро, ровным школьным почерком она переписала фамилии и имена на открытки и подписала конверты. Работа эта стоила ей нескольких бдений допоздна. Многие из тех, чьи имена были переписаны, уже умерли или были прикованы к постели; кое-кто из тех, кого она помнила еще младенцами, уже приближались к пенсионному возрасту в разных уголках земного шара; от многих домов по указанным ею адресам после смуты остались только почерневшие остовы — их так никогда и не отстроили заново, в других домах «никто не проживал, кроме фермеров-арендаторов»[91]. Но рано или поздно всё кончается, вот и последний конверт был подписан — хотя скорее поздно, чем рано. Пришлось потратить время на приклеивание марок — и позже, чем обычно, она поднялась из-за стола. Руки и ноги у нее затекли, глаза слезились, язык облепил клей почтового министерства Свободного государства. Чувствуя легкое головокружение, она тем не менее заперла стол с осознанием, что исполнила самую серьезную часть работы по подготовке праздника. Несколько весьма заметных и преднамеренных исключений было сделано в этом списке.

* * *

— Что это за вечеринка у Беллы Флис, о которой все только и говорят? — спросила леди Гордон у леди Моксток. — Я не получала приглашения.

— Я тоже пока не получила. Надеюсь, старая кошелка не забыла обо мне. Я пойду обязательно — никогда не бывала внутри этого дома, уверена, у нее там найдется немало премиленьких вещиц.

С истинно английской сдержанностью леди, чей муж арендовал Мок-Холл, ничем не выдала, что ей известно о назревающем празднике во Флистауне.

Настали последние дни, которые Белла посвятила своей внешности. За последние несколько лет она купила очень мало одежды, да и дублинская портниха, с которой она обычно имела дело, закрыла свое ателье. Какое-то безумное мгновение Белла лелеяла идею съездить в Лондон или даже в Париж, и только соображения времени заставили ее отказаться от путешествия. В конце концов она отыскала магазин, который ее устроил, и купила великолепнейшее платье из малинового атласа, а к нему — длинные белые перчатки и атласные туфли. Тиары — увы! — не имелось среди ее драгоценностей, зато она извлекла на свет огромное количество ярких, неописуемо викторианских перстней, несколько цепочек с кулонами, жемчужные броши, бирюзовые серьги и гранатовое ожерелье. Она вызвала из Дублина куафера, чтобы тот сделал ей прическу.

В день бала она проснулась чуть свет, слегка дрожа от нервного возбуждения, и ворочалась в постели, беспокойно прокручивая в голове малейшие подробности приготовлений, пока к ней не постучались. До полудня она должна была проследить за установкой сотен свечей в люстры бального зала и гостиной, а также в три огромных канделябра из граненого уотерфордского стекла. Она осмотрела столы, уставленные серебром и бокалами, и массивные ледники с вином у буфета. Она помогла украсить хризантемами лестницу и холл. В тот день она отказалась от ланча, хотя Райли уговаривал ее отведать образцы деликатесов, которые уже доставили из магазина. Она почувствовала легкую дурноту, прилегла ненадолго, но вскоре собралась с силами, чтобы собственноручно пришить гербовые пуговицы на ливреи наемных лакеев.

В приглашениях было указано время — восемь часов вечера. Белла немного призадумалась — она слыхала россказни о вечеринках, начинавшихся очень поздно, — но день тянулся невыносимо долго, и густые сумерки обволокли дом, и Белла порадовалась, что установила недолгий срок этому изнурительному ожиданию.

В шесть она пошла наверх одеваться. Парикмахер был уже на месте с полной сумкой щипцов и гребешков. Он расчесывал и завивал ей волосы, взбивал их и вообще всячески обрабатывал, пока они не легли в аккуратную, строгую и куда более пышную, нежели обычно, прическу. Белла надела все украшения и, стоя перед огромным зеркалом в своей комнате, не удержалась от изумленного вздоха. Затем она спустилась в зал.

Дом смотрелся великолепно в ярком свете свечей. Оркестр был уже на месте, как и двенадцать лакеев, и Райли в бриджах и черных чулках.

Пробило восемь. Белла ждала. Никто не приехал.

Она села в золоченое кресло на верхней площадке лестницы и уставилась перед собой пустыми голубыми глазами. В холле, в гардеробной, в обеденном зале наемные лакеи переглядывались и перемигивались: «А что эта старушенция себе думала? Никто не заканчивает ужин раньше десяти».

Распорядители на крыльце притопывали и потирали руки.

В половине одиннадцатого Белла встала с кресла. По лицу ее невозможно было понять, о чем она думает.

— Райли, я, пожалуй, поем. Что-то я не совсем хорошо себя чувствую. — Она медленно проковыляла в обеденный зал. — Подай мне фаршированную перепелку и бокал вина. Да вели оркестру играть.

Вальс «Голубой Дунай» хлынул и наполнил собой дом. Белла одобрительно улыбнулась, слегка покачивая головой в такт.

— Райли, а я и в самом деле проголодалась, ведь ни крошки за весь день во рту не было. Положи мне еще одну перепелку и налей еще шампанского.

В одиночестве, среди свечей и наемных лакеев, Райли подавал своей госпоже роскошный ужин. Она вкушала его, наслаждаясь каждым глотком, каждым кусочком.

Наконец Белла встала.

— Боюсь, произошла какая-то ошибка. Никто, похоже, не приедет на бал. Это очень печально — после всех наших хлопот. Можешь сказать музыкантам, пусть едут домой.

Но как раз когда она выходила из обеденного зала, в холле послышался какой-то шум. Это явились гости. С дикой решимостью Белла бросилась наверх по ступеням. Она должна оказаться на самом верху прежде, чем объявят гостей. Одной рукой хватаясь за перила, другой опираясь на палку, с выскакивающим из груди сердцем перепрыгивала она через ступеньку. Наконец, достигнув верхней площадки, она повернулась лицом к входящим. В глазах стоял туман, в ушах звенело. Она с трудом перевела дух, но смутно различила четыре фигуры и увидела, как Райли встретил их, и слышала, как он объявил:

— Лорд и леди Моксток. Сэр Сэмюэль и леди Гордон.

Внезапно оцепенение, охватившее ее, рассеялось. Здесь, на ступенях, стояли две женщины, которых она не пригласила, — леди Моксток, дочка галантерейщика, и леди Гордон, американка.

Белла выпрямилась и уставилась на них своими пустыми млечно-голубыми глазами.

— Я не ожидала такой чести, — сказала она. — Прошу простить, если не смогу вас развлечь.

Мокстоки и Гордоны оцепенели в ужасе. Они видели безумный взгляд голубых глаз хозяйки, ее малиновое платье, бальный зал у нее за спиной, огромный в своей пустоте, слышали музыку, эхом несущуюся по пустому дому. Воздух полнился ароматом хризантем. А затем драматизм и нереальность этой сцены рассеялись. Мисс Флис внезапно осела в кресло и, протянув руки к своему дворецкому, сказала:

— Невдомек мне, что происходит.

Он и еще двое лакеев перенесли старую даму на софу. Она снова заговорила лишь однажды. Ее разум занимала все та же тема.

— Они пришли без приглашения, те две пары… А больше никто.

На следующий день она скончалась.

Мистер Бэнкс прибыл на похороны и провел неделю, разбирая тетушкины пожитки. Среди обнаруженного в секретере барахла была стопка приглашений на бал в подписанных конвертах с марками. Так и не отправленных.

Морское путешествие

(Письма дочки богатых родителей)

Пароход «Слава Эллады»

Дорогая моя!

Ну так вот я обещала сразу написать и написала бы но очень качало просто ужас. Сейчас стало немножко легче так что сажусь писать. Ну вот ты ведь знаешь наше путешествие начинается в Монте-Карло а когда папа и мы все приехали на вокзал оказалось что путь от Лондона туда в билеты не входит и папа рассердился просто ужасно и сказал что не поедет а мама сказала глупости конечно поедем и мы тоже но папа успел обменять все деньги на лиры и франки только оставил шиллинг на чай носильщику в Дувре он такой методичный так что ему пришлось все менять обратно и он после этого ворчал всю дорогу и не взял мне и Берти билетов в спальном вагоне а сам в спальном всю ночь не спал до того был рассержен. Ужас как грустно.

Потом все пошло гораздо лучше судовой кассир назвал его полковник и каюта ему понравилась так что он повел Берти в казино и проиграл а Берти выиграл и Берти кажется нализался во всяком случае он когда ложился спать издавал такие звуки он в соседней каюте как будто его тошнило. Берти везет с собой книги по искусству барокко раз он учится в Оксфорде.

Ну так вот в первый день была качка и мне прямо с утра как только я села в ванну стало не по себе и мыло не мылилось п. ч. вода соленая ты ведь знаешь а потом пошла завтракать в меню было ужасно всего много даже бифштекс с луком и очень симпатичный молодой человек он сказал только мы с вами и пришли можно к вам подсесть и все шло замечательно он заказал бифштекс с луком но я сплоховала пришлось уйти к себе и опять лечь а он как раз говорил что больше всего восхищается девушками которые не боятся качки ужас как грустно.

Самое главное не принимать ванну и совсем не делать быстрых движений. Ну на следующий день был Неаполь и мы посмотрели несколько церквей для Берти и тот город который взорвался во время землетрясения и убило несчастную собаку у них там есть с нее гипсовый слепок ужас как грустно. Папа и Берти видели какие-то картинки а нам их не показали мне их потом Билл рисовал а мисс Ф. подсматривала. Я тебе еще не писала про Билла и мисс Ф.? Ну так вот Билл уже старый но очень элегантный то есть на самом деле он наверно не такой уж старый только он разочарован в жизни из-за жены он говорит что не хочет говорить о ней дурно но она сбежала с каким-то иностранцем так что он теперь ненавидит иностранцев. Мисс Ф. зовут мисс Филлипс препротивная ходит в яхтсменском кепи ужасная дрянь. Лезет ко второму помощнику это конечно никого не касается но всякому дураку ясно что он ее видеть не может просто всем морякам полагается делать вид будто они влюблены в пассажирок. Кто у нас есть еще? Ну всякие старички и старушки. Папа пристроился к одной леди Мюриел дальше не помню, она знала еще моего дядю Нэда. Есть одни молодожены это очень неловко. И еще священник и еще очень милый педик с фотографическим аппаратом в белом костюме и несколько семейств с нашего промышленного севера.

Целую крепко Берти тоже.

Мама купила шаль и какую-то зверюшку из лавы.

ОТКРЫТКА

Это вид Таормины. Мама купила здесь шаль. Было очень смешно п. ч. мисс Ф. дружила только со вторым помощником а его не пустили на берег и когда рассаживались по машинам мисс Ф. пришлось втиснуться вместе с одним семейством с промышленного севера.

Пароход «Слава Эллады»

Дорогая моя!

Надеюсь ты получила мою открытку из Сицилии. Мораль ее в том чтобы не дружить с моряками но я-то подружилась с кассиром это совсем другое дело п. ч. он ведет двойную жизнь у него в каюте граммофон и сколько угодно коктейлей а иногда гренки с сыром и я спросила а вы за все это платите? А он сказал нет но пусть это вас не беспокоит.

Теперь мы три дня будем в море и священник сказал что это хорошо п. ч. мы все сдружимся но мы с мисс Ф. не сдружились она впилась в несчастного Билла как пиявка не хочет рисковать снова оказаться одной когда нас пустят на берег. Кассир говорит что одна такая всегда на пароходе найдется он даже говорит так про всех кроме меня а про меня совершенно правильно говорит что я не такая. Ужас как мил.

На палубе играют во всякие игры гадость ужасная. А в последний день перед Хайфой будет маскарад. Папа здорово играет во всякие игры особенно в шайбу и ест больше чем в Лондоне но это вероятно ничего. Костюмы для бала надо брать напрокат у парикмахера то есть это нам надо а у мисс Ф. есть собственный. Я придумала замечательную штуку вернее это кассир мне посоветовал чтобы одеться матросом я уже примеряла костюм он мне идет ужасно. Бедная мисс Ф.

Берти ни с кем не дружит в игры играть он не хочет и вчера вечером опять нализался и пробовал спуститься вниз по вентилятору его второй помощник вытащил и все старички за капитанским столом смотрят на него скептически. Это новое слово. Очень литературно? Или нет?

Педик кажется пишет книгу у него зеленая вечная ручка и зеленые чернила но что он пишет я не разглядела. Целую крепко. Ты скажешь здорово я наловчилась писать письма и будешь права.

ОТКРЫТКА

Это снимок Земли Обетованной и знаменитого Галилейского моря. Здесь все оч. восточное с верблюдами. Про маскарад скоро напишу это целая история насмотрелась же я. Папа уезжал на весь день с леди М. потом сказал что она очаровательная женщина знает жизнь.

Пароход «Слава Эллады»

Дорогая моя!

Ну так вот на маскарад уже к обеду надо было прийти в костюмах и когда мы входили все аплодировали. Я опоздала п. ч. никак не могла решить надевать шапочку или нет потом надела и получилось дивно. Но мне похлопали совсем мало и когда я огляделась то увидела штук двадцать девушек и нескольких женщин в таких же костюмах вот каким двуличным человеком оказался этот кассир. Берти был апашем банально до ужаса. Мама и папа были прелесть. Мисс Ф. была в балетном костюме из русского балета он ей как корове седло ну за обедом мы пили шампанское а потом бросали серпантин я бросила не раскрутив и попала мисс Ф. прямо по носу. Ха-ха. Мне захотелось поболтать и я сказала официанту как весело правда? А он сказал да, только не для тех кому потом прибираться надо. Ужас как грустно.

Ну Берти конечно нализался и немножко переборщил особенно в разговоре с леди М. а потом сидел в темноте в каюте у двуличного кассира и плакал мы с Биллом нашли его там и Билл дал ему выпить и что бы ты думала он исчез куда-то с мисс Ф. и больше мы их не видели это наглядный пример до какого позора может довести нас то есть его Демон Пьянства.

А потом кого бы ты думала я встретила того молодого человека который в первый день заказал бифштекс с луком его зовут Роберт и он сказал я вас все время ищу. Ну я немножко поиздевалась над ним ужас как мил.

Бедную маму выбрал в поверенные Билл он рассказал ей все про свою жену и как она разочаровала его с иностранцем ну завтра мы прибываем в Порт Саид D. V. это по-латыни на случай что ты не знаешь означает если богу будет угодно а оттуда вверх по Нилу и в Каир.

Пришлю открытку со сфинксом.

ОТКРЫТКА

Это сфинкс. Ужас как грустно.

ОТКРЫТКА

Это храм не помню кого. Дорогая моя спешу тебе сообщить я обручилась с Артуром. Артур это тот про которого я думала что он педик. Берти находит что египетское искусство никакое не искусство,

ОТКРЫТКА

Это гробница Тутанхамена оч. знаменитая. Берти говорит что это пошлятина а сам обручился с мисс Ф. т. ч. не ему бы говорить я теперь называю ее Мэбел. Ужас как грустно. Билл не разговаривает с Берти. Роберт не разговаривает со мной папа и леди М. видимо поругались был один человек со змеей в мешке и еще мальчик он мне предсказал судьбу оч. счастливую. Мама купила шаль.

ОТКРЫТКА

Сегодня видела эту мечеть. Роберт обручился с новой девушкой как зовут не знаю препротивная.

Пароход «Слава Эллады»

Дорогая моя!

Ну так вот мы все вернулись из Египта перебудораженные и двуличный кассир спросил какие новости а я сказала новости? Пожалуйста я обручилась с Артуром а Берти обручился с мисс Ф., ее теперь зовут Мэбел это уж совсем невыносимо я так и сказала а Роберт с какой-то противной девицей а папа поругался с леди М. а Билл поругался с Берти а Робертова противная девица меня обхамила а Артур был прелесть но двуличный кассир ничуть не удивился он сказал что так бывает каждый рейс во время экскурсии по Египту все либо обручаются либо ссорятся а я сказала не в моих привычках обручаться с кем попало за кого он меня принимает а он сказал как видно не в моих привычках ездить в Египет т. ч. больше я с ним не разговариваю и Артур тоже.

Целую.

Пароход «Слава Эллады»

Деточка,

мы в Алжире он не очень восточный тут полным-полно французов. Так вот с Артуром все кончено я все-таки оказалась права а теперь я обручилась с Робертом это гораздо лучше для всех особенно для Артура из-за того о чем я тебе писала первое впечатление никогда нас не обманывает. Правда? Или нет? Мы с Робертом целый день катались по Ботаническому саду и он был ужас как мил. Берти нализался и поссорился с Мэбел теперь она опять мисс Ф. т. ч. тут все в порядке а противная Робертова девица весь день оставалась на пароходе со вторым помощником. Мама купила шаль. Билл рассказал леди М. про свое разочарование и она рассказала Роберту а он сказал что да мы все уже про это слышали а леди М. сказала что Биллу недостает умения молчать и она после этого его не уважает и не винит его жену и того иностранца.

Целую.

ОТКРЫТКА

Забыла о чем писала в последнем письме но если я упоминала препротивного человека по имени Роберт считай что ничего этого не было. Мы все еще в Алжире папа поел сомнительных устриц но все обошлось. Берти пошел в один дом полный шлюх и там нализался а теперь ему недостает умения про это молчать как сказала бы леди М.

ОТКРЫТКА

Ну вот мы и вернулись и все спели хором за счастье прежних дней и я расцеловалась с Артуром а с Робертом не разговариваю он плакал то есть Артур а не Роберт потом Берти извинился почти перед всеми кого он обхамил но мисс Ф. сделала вид что не слышит и ушла. Ужас какая дрянь.

Человек, который любил диккенса

Хотя мистер Макмастер и прожил в Амазонасе[92] почти шестьдесят лет, о его существовании было известно разве что нескольким семействам индейцев племени шириана. Усадьба его располагалась на участке саванны из тех, что порой возникают в тамошней местности, — клочок песка и травы около трех миль в поперечнике, со всех сторон окруженный лесом.

Орошавший эти земли ручей не был обозначен ни на одной из существующих карт; он сплошь состоял из порогов, во всякий сезон опасных, а большую часть года и вовсе непреодолимых. По ним стремительный поток мчался к истокам реки Урарикуэра, чье русло, как бы добросовестно его ни обозначали в любом школьном атласе, все-таки и поныне в значительной степени является плодом вдохновенных предположений. За исключением мистера Макмастера, никто из местных жителей и слыхом не слыхивал о Колумбии, Венесуэле, Бразилии или Боливии, которые попеременно предъявляли претензии на эту территорию.

Дом мистера Макмастера по размерам превосходил обиталища его ближайших соседей, однако по своим архитектурным принципам ничем от них не отличался: кровля из высушенных пальмовых листьев, саманные стены и глинобитный пол. Мистеру Макмастеру принадлежали также примерно дюжина голов пасущихся в саванне коровенок здешней низкорослой породы, плантация маниоки, рощица банановых и манговых деревьев, собака и, наконец, единственный на всю округу экземпляр огнестрельного оружия — одноствольный дробовик, заряжавшийся с казенной части. Немногочисленные предметы внешней цивилизации, скрашивавшие быт владельца усадьбы, попадали к нему через длинную череду торговцев. Много месяцев эти товары переходили из рук в руки, из-за них торговались на дюжине языков и наречий, они преодолевали изощреннейшую коммерческую паутину, раскинувшуюся от са́мого Манаоса[93] до глухих деревушек, затерянных в непроходимой сельве.

Однажды, когда мистер Макмастер набивал патроны, к нему явился индеец-шириана и сообщил, что к ним по лесу движется белый человек, в полном одиночестве и очень больной. Макмастер зарядил уже набитым патроном свой дробовик, прочие, уже готовые снаряды сунул в нагрудный карман и двинулся в направлении, указанном индейцем.

Человек, о котором шла речь, когда мистер Макмастер подоспел к нему, уже выбрался из подлеска и обессиленно сидел на опушке — по всему было видно, что дела его плохи. На нем не было ни шляпы, ни ботинок, одежда изорвана в клочья до такой степени, что лохмотья держались на теле, лишь поскольку насквозь пропитались по́том; изрезанные босые ноги чудовищно распухли, каждый открытый участок тела покрывали язвы и шрамы от укусов насекомых и летучих мышей; широко распахнутые глаза лихорадочно блестели. Он вполголоса беседовал о чем-то сам с собой, но замолчал, стоило мистеру Макмастеру обратиться к нему по-английски.

— Я устал, — сказал гость, а потом добавил: — Сил нет идти. Я Хенти, и я больше не могу. Андерсон умер. Это случилось давным-давно. Вероятно, вы думаете, что я спятил.

— Думаю, вы очень больны, друг мой.

— Я просто устал. И кажется, уже несколько месяцев у меня крошки во рту не было.

Мистер Макмастер помог ему подняться с земли и, поддерживая под руку, повел сквозь заросли травы к своей усадьбе.

— Здесь недалеко. Когда доберемся, я дам вам кое-какое снадобье, от него вам полегчает.

— Это так мило с вашей стороны. — Чуть погодя гость добавил: — Смотрю, вы говорите по-английски. Я тоже англичанин. Моя фамилия Хенти.

— Что ж, мистер Хенти, все ваши беды позади, вам больше не о чем беспокоиться. Вы больны, вы проделали долгий тяжелый путь. Я позабочусь о вас.

Они шли очень медленно, но наконец добрались до дома.

— Полежите пока в гамаке, а я кое-что приготовлю для вас.

Мистер Макмастер направился в кладовку, где извлек из-под груды шкур жестяную банку, доверху заполненную сушеными листьями и кусочками коры. Он зачерпнул горсть этой смеси и вышел на двор, где горел костер. Вернувшись, он завел руку за голову Хенти и, приподняв больного, поднес к его губам калебас[94] с травяным настоем. Содрогаясь от невыносимой горечи, тот через силу глотал микстуру. Наконец он выпил все, и мистер Макмастер выплеснул осадок на пол. Тихо всхлипывая, Хенти скорчился в гамаке и вскоре погрузился в беспробудный сон.

Экспедицию Андерсона, который намеревался исследовать дельту Паримы[95] и верховья Урарикуэры на бразильской территории, пресса изначально окрестила «злополучной». Каждый этап этого предприятия сопровождался неудачами — начиная от формирования состава экспедиции в Лондоне и вплоть до ее трагического краха в Амазонасе. Пол Хенти пал жертвой этих злосчастий еще на ранней фазе подготовки путешествия.

По своей натуре он вовсе не был исследователем — уравновешенный, симпатичный молодой человек с утонченными вкусами и завидным состоянием, он не претендовал на звание интеллектуала, но слыл ценителем балета, а также изящной архитектуры. Он много путешествовал по наиболее доступным частям света и собрал коллекцию редкостей, в которых, впрочем, не разбирался. Хозяйки гостиниц обожали его почти так же пылко, как и его собственные тетки. Он был женат на даме исключительной красоты и обаяния, и именно она нарушила размеренное течение его жизни, второй раз за восемь лет брака признавшись, что любит другого мужчину. Первый эпизод не заслуживал беспокойства — тогда миссис Хенти ненадолго увлеклась профессиональным игроком в теннис. Нынешним объектом ее нежных чувств являлся капитан Колдстримской гвардии[96], и это было куда серьезнее.

Первой мыслью Хенти, получившего это шокирующее известие, было переварить его где-нибудь за обедом в одиночестве. Он был членом четырех клубов, однако в трех из них рисковал столкнуться лицом к лицу с любовником своей жены. Посему он отправился туда, где бывал реже всего, — в этом клубе собиралась полуинтеллектуальная компания из адвокатов, издателей и ученых мужей, изнывавших в ожидании избрания в Атенеум[97].

Здесь после обеда он разговорился с профессором Андерсоном и впервые услышал о планирующейся экспедиции в Бразилию. На тот момент главным несчастьем, тормозившим подготовку, была растрата двух третей уставного капитала предприятия его секретарем. Руководство экспедиции пребывало наготове — сам профессор Андерсон, антрополог доктор Симмонс, биолог мистер Некер, а также мистер Броу, совмещавший в одном лице геодезиста, радиста и главного механика; аппаратура, оборудование и охотничье снаряжение давно были запакованы в ящики, готовы к погрузке и снабжены соответствующими печатями и официальными разрешениями. Но если каким-то чудом где-нибудь не отыщется тысяча двести фунтов — всему конец.

Хенти, как уже говорилось, был человеком состоятельным; экспедиция должна была продлиться от девяти месяцев до года; он мог на это время закрыть двери своего загородного поместья — ибо миссис Хенти, без сомнения, предпочтет остаться в Лондоне со своим возлюбленным — и с лихвой покрыть сумму, которая требовалась на нужды экспедиции. Кроме того, это путешествие окутывал романтический флер, который, чувствовал Хенти, придаст ему привлекательности даже в глазах собственной жены. Недолго думая, он тут же, у клубного камелька, завербовался в команду профессора Андерсона.

Вернувшись домой, он объявил жене о своем решении:

— Теперь я знаю, как мне следует поступить.

— И как же именно, милый?

— Ты совершенно уверена в том, что больше меня не любишь?

— Милый, ты же знаешь: я тебя обожаю!

— Но этого своего гвардейца, Тони, или как там его, ты любишь больше?

— О, милый, конечно, я люблю его больше. Это же совсем другое!

— Что ж, отлично. В течение следующего года я не стану предпринимать никаких шагов в отношении развода. У тебя будет время обдумать все хорошенько. На следующей неделе я отбываю на Урарикуэру.

— С ума сойти, это, вообще, где?

— Я и сам точно не знаю. Вроде бы где-то в Бразилии. Это неизведанные земли. Я планирую вернуться через год.

— Но, милый, как это скучно! Ты словно персонаж из книги — я имею в виду, стремление к высокой цели и всякое такое.

— Что ж, думаю, ты уже давно убедилась в том, что я очень скучный человек.

— Милый, не говори гадостей — ах, телефон звонит! Это, должно быть, Тони. Ты ведь не будешь возражать, если я чуточку поболтаю с ним наедине?

Однако в последующие десять дней подготовки к отъезду она выказала немало нежности и участия и дважды давала отставку своему солдату, чтобы сопровождать Хенти в поездках по магазинам, где он приобретал свое снаряжение. Она даже настояла на покупке камвольного[98] кушака с кармашками. Накануне отъезда мужа она устроила званый вечер в посольстве, на который позволила пригласить кого-нибудь из его друзей. У него на уме был один профессор Андерсон; тот явился странно одетым, танцевал без устали и, кажется, у всех вызвал лишь осуждение и насмешки. На следующий день миссис Хенти проводила мужа на поезд, доставлявший путешественников к пароходной пристани, и подарила ему бледно-голубое, почти непристойно мягкое одеяло в замшевом чехле того же цвета, застегнутом на молнию и украшенном монограммой. На прощание она поцеловала его со словами: «Куда бы ты ни отправлялся, береги себя».

Если бы она последовала за ним до Саутгемптона, то стала бы свидетельницей двух драматических сцен. Буквально у трапа парохода мистер Броу был арестован за долги на сумму тридцать два фунта — последствия публикаций в прессе об отплытии экспедиции. Хенти уплатил по векселю.

Уладить второе происшествие было не так легко. Мистер Некер заявился на пароход в компании собственной матушки: ей случилось прочитать отчет одного миссионера об условиях жизни в бразильских лесах. Она останется на борту и сойдет на берег лишь вместе с сыном, и никакие силы не вырвут у нее разрешение на его отъезд. Впрочем, она готова лично сопровождать его в путешествии, в ином случае нога ее отпрыска не ступит в бразильскую чащу. Уговоры были бесполезны, убедительные доводы не возымели действия, и за пять минут до отплытия парохода торжествующая старушка отконвоировала сыночка назад на пристань, оставив экспедицию без биолога.

Мистер Броу тоже недолго хранил верность знамени науки. Корабль, на котором они плыли, был обычным круизным лайнером и на протяжении всего рейса заходил в каждый порт и брал пассажиров. Мистер Броу не пробыл на борту и недели и даже не успел оправиться от морской болезни, как оказался помолвленным. Когда они прибыли в Манаос, он все еще был помолвлен, правда уже с другой дамой, и, несмотря на все увещевания и призывы продолжать путешествие, взял у Хенти в долг на обратный билет и вернулся в Саутгемптон вместе с первой своей избранницей, с которой тут же и обвенчался.

В Бразилии выяснилось, что все официальные лица, которым были адресованы их верительные грамоты, уже лишились своих постов. Оставив Хенти и профессора Андерсона вести переговоры с новой администрацией, доктор Симмонс с большей частью снаряжения отправился вверх по реке в Боа-Висту[99], чтобы разбить там базовый лагерь. Последний немедленно оказался захвачен революционным гарнизоном, припасы и оборудование были реквизированы, а сам доктор на несколько дней заключен в тюрьму, где подвергся различным унижениям. Все это привело почтенного ученого в такую ярость, что после освобождения он немедленно помчался на побережье, задержавшись в Манаосе лишь для того, чтобы сообщить коллегам о намерении лично представить свое дело на рассмотрение центральных властей в Рио.

Таким образом, не прошло и месяца с начала экспедиции, как Хенти и профессор Андерсон остались вдвоем, да к тому же лишенные большей части своего снаряжения. Вернуться сейчас означало покрыть себя несмываемым позором. Какое-то время они всерьез обсуждали возможность отсидеться полгода где-нибудь на Мадейре или Тенерифе, но даже там они рисковали быть узнанными — слишком часто их фотографии мелькали в газетах накануне отбытия из Лондона. В соответствующем угнетенном настроении двое исследователей наконец отправились к Урарикуэре, почти не надеясь обнаружить что-либо представляющее для кого-нибудь хоть какой-то интерес.

Семь недель они плыли по влажным зеленым лесным туннелям. Они сделали несколько снимков обнаженных и не слишком благожелательно настроенных индейцев; закупорили по бутылкам нескольких змей, которых позже потеряли, когда их каноэ перевернулось на очередном пороге; они испортили пищеварение, поглощая тошнотворные напитки на различных местных празднествах; остатки сахара у них украл гвианский старатель. В довершение всего профессор Андерсон подцепил злокачественную малярию, пару дней провалялся в бреду в своем гамаке, а затем умер, оставив компаньона на милость дюжины гребцов из племени маку, ни один из которых не говорил ни на одном известном Хенти языке. Они повернули назад и отправились вниз по течению, испытывая острую нехватку как провизии, так и взаимного доверия.

Как-то раз, спустя примерно неделю после смерти профессора Андерсона, Хенти проснулся и обнаружил что его гребцы бесследно исчезли вместе с каноэ и всем снаряжением, оставив ему лишь пижаму и гамак. Он находился в двух или трех сотнях миль от ближайшего бразильского поселения, и, хотя не было никакого смысла двигаться дальше, природа запрещала ему оставаться на месте. Он продолжал идти вниз по течению, сперва его не оставляла надежда повстречать чью-нибудь байдарку. Но вскоре лес наполнился для него неистовыми призраками, хотя никакой реальной угрозы не было. Он брел все медленнее, то по колено в воде, то продираясь через заросли.

Прежде его воображению смутно представлялось, что джунгли — это такое место, где полно еды. Здесь тебе грозит опасность столкнуться со змеями, хищниками или дикарями, но никак не умереть с голоду. Теперь он на горьком опыте убедился, что глубоко заблуждался. Джунгли, казалось, сплошь состояли из толстенных древесных стволов, утыканных колючками и переплетенных лозами, и весь этот растительный мир был исключительно несъедобен. В первый день Хенти ужасно страдал от голода. Позже его охватило какое-то оцепенение сродни наркотическому опьянению. Теперь его беспокоило только поведение лесных обитателей, которые то выходили навстречу из зарослей в лакейских ливреях, неся на подносах его обед, но в самый последний момент безответственно растворялись в воздухе, то откидывали крышки с блюд и демонстрировали ему живых черепах. Вокруг сновало множество лондонских знакомых, донимавших его насмешками и вопросами, на которые он не знал ответа. Появилась жена, и он был рад ее видеть, вообразив, что ее гвардеец ей наскучил и она приплыла, чтобы забрать Хенти домой. Но вскоре и жена бесследно растаяла в воздухе, как и все прочие.

Именно тогда он вспомнил, что ему необходимо добраться до Манаоса, и с удвоенной энергией кинулся преодолевать препятствия, то и дело спотыкаясь о речные валуны в реке и выпутываясь из ловушек терновника и лозы. «Но все же я должен беречь силы», — было его последней мыслью, перед тем как он впал в забытье, из которого вынырнул уже в гамаке в усадьбе мистера Макмастера.

Здоровье возвращалось к нему медленно. Сперва моменты просветления чередовались с долгими периодами бреда. Затем жар спал, и он оставался в сознании даже во время приступов болезни, которые случались все реже. Наконец лихорадка достигла нормального для тропиков баланса, когда она навещает свою жертву лишь после продолжительной фазы относительного здоровья. Мистер Макмастер регулярно потчевал его травяным настоем.

— На вкус омерзительно, — признавался Хенти. — Но он, несомненно, приносит пользу.

— В лесу можно отыскать средство для чего угодно, — говорил ему мистер Макмастер. — Есть травы, чтобы вылечить, есть — чтобы погубить. Моя мать была из индейского племени, от нее я многому научился. Кое-что я узнал от своих жен. Растения способны исцелять и вызывать лихорадку, убивать и сводить с ума, отпугивать змей и опьянять рыбу так, что вы можете таскать ее из воды руками, как срываете спелые плоды с дерева. Есть такие снадобья, которые неведомы даже мне. Говорят, можно приготовить средство, которое оживит мертвого уже после того, как от него начнет попахивать, но сам я не сталкивался ни с чем подобным.

— Но вы ведь точно англичанин?

— Мой отец им был, — во всяком случае, он родился на Барбадосе. Он приехал в Британскую Гвиану как миссионер. Он был женат на белой женщине, но оставил ее в Гвиане, когда отправился на поиски золота. Затем он взял мою мать. Женщины из племени шириана, как правило, очень уродливы, но отличаются исключительной преданностью. У меня их было множество. Почти все здешние мужчины и женщины — мои дети, вот почему они во всем мне подчиняются, ну, и еще потому, что у меня есть дробовик. Мой отец дожил до преклонных лет и умер недавно — еще и двадцати лет не прошло. Он был образованным человеком. Вы умеете читать?

— Ну разумеется.

— Далеко не все такие счастливчики, как вы. Я вот не умею.

Хенти виновато закашлялся:

— Без сомнений, у вас здесь было не слишком много возможностей…

— Уж это точно. Но у меня полно книг — я покажу их вам, когда поправитесь. Пять лет назад у меня гостил англичанин — правда, он был чернокожий, но получил хорошее образование в Джорджтауне. Он умер. А прежде чем умереть, он читал мне каждый день. Вы тоже могли бы почитать мне, когда почувствуете себя лучше.

— С большим удовольствием.

— Да-да, вы будете мне читать, — повторил Макмастер, кивая поверх горлышка калебаса.

В первые дни выздоровления Хенти мало общался со своим хозяином; он лежал в гамаке навзничь, уставившись на соломенную кровлю, и думал о жене, снова и снова прокручивая в памяти эпизоды их супружеской жизни, включая ее интрижки с теннисистом и солдатом. Дни, ровно по двенадцать световых часов в каждом, проходили чередой, неотличимо похожие друг на друга. Мистер Макмастер ложился спать с заходом солнца, оставляя гореть маленький ночник — грубо сплетенный фитиль, опущенный в плошку с говяжьим жиром, — чтобы отпугнуть летучих мышей-вампиров.

Когда Хенти впервые смог переступить порог дома, Макмастер решил устроить ему небольшую прогулку по усадьбе.

— Я покажу вам могилу чернокожего, — любезно предложил он и повел гостя к холмику под манговым деревом. — Он был очень добр ко мне. Он читал мне каждый вечер по два часа, до самой своей смерти. Хочу поставить здесь крест — в память о нем и в честь вашего прибытия; правда хорошая идея? Вы верите в Бога?

— Знаете, в сущности я никогда об этом не задумывался.

— И правильно делали. Я ужасно много думал об этом и все равно так ничего и не знаю. Диккенс знал.

— Думаю, вы правы.

— Конечно, об этом ведь написано в его книгах. Сами убедитесь.

Этим же вечером мистер Макмастер приступил к изготовлению надгробья для могилы негра. Он работал большим стругом с таким усердием, что деревянная заготовка звенела и визжала, словно метал.

Наконец Хенти прожил шесть или семь дней без всяких признаков лихорадки, и мистер Макмастер объявил:

— Думаю, вы уже вполне готовы взглянуть на книги.

В одном конце хижины было что-то вроде чердака, образованного платформой, грубо сколоченной под соломенной кровлей. Мистер Макмастер прислонил к ней лестницу и вскарабкался наверх. Все еще шатаясь от слабости, Хенти последовал за ним. Мистер Макмастер уселся на помосте, а Хенти, стоя на лестнице и вцепившись в верхнюю перекладину, оглядел чердак. Он был завален маленькими свертками, упакованными в тряпье, пальмовые листья и сыромятные кожи.

— Нелегко уберечь их от гусениц и муравьев. Два тома они практически изгрызли в крошки. Но сейчас я пользуюсь особым индейским составом, он помогает.

Макмастер развернул ближайший сверток и протянул Хенти книгу в телячьем переплете. Это было раннее американское издание «Холодного дома»[100].

— Не важно, с чего мы начнем.

— Вам нравится Диккенс?

— Разумеется, нравится. Гораздо больше, чем просто «нравится». Понимаете, его книги — единственные, которые я когда-либо знал. Мой отец читал их мне, а потом черный парень… а теперь прочтете вы. Я слышал каждую из них по несколько раз, и мне это никогда не наскучит — всякий раз подмечаешь что-то новое и чему-то учишься, в них столько персонажей, столько разных событий, так много слов… У меня есть все книги Диккенса, кроме тех, которые сожрали муравьи. Чтобы перечитать их, нужно много времени — года два, даже больше.

— Что ж, — легкомысленно сказал Хенти, — стало быть, пока я гощу здесь, нам их точно хватит.

— О, надеюсь, что нет. Начинать сначала — это такое удовольствие! Каждый раз находишь что-то новое, чтобы ликовать и наслаждаться.

Они забрали с собой первый том «Холодного дома», и тем вечером Хенти приступил к чтению.

Ему всегда нравилось читать вслух, в первые годы брака он старался приобщить к этим утехам жену и таким образом прочел ей несколько книг, пока как-то раз, в один из редких приступов искренности, она не призналась, какая же это для нее пытка. С тех пор он стал задумываться о детях — чтобы было кому почитать. Но в лице мистера Макмастера он обрел поистине уникального слушателя.

Старик сидел в своем гамаке напротив Хенти и, не сводя с него глаз и беззвучно шевеля губами, ловил каждое слово. Порой, с появлением на страницах книги нового героя, он просил: «Повторите его имя, я что-то его подзабыл» — или же: «О да, я хорошо ее помню. Она умерла, бедняжка». Он часто прерывал чтение вопросами, но не теми, которые мог ожидать Хенти. Ни процедуральная система Канцлерского суда, ни социальные предрассудки той эпохи, хоть они и должны были казаться Макмастеру непостижимыми, его не интересовали; все вопросы касались лишь персонажей. «Слушайте, а почему она так сказала? Она это серьезно? Она действительно почувствовала слабость из-за жара от огня, или это из-за того, что она что-то обнаружила в этих бумагах?» Он оглушительно хохотал над всеми юмористическими пассажами, отдельные отрывки, которые самому Хенти вовсе не показались смешными, даже просил перечитать два или три раза; зато при описании страданий отверженных обитателей «Одинокого Тома» слезы текли по щекам в бороду старика. Его комментарии к повествованию были предельно просты. «Сдается, этот Дедлок большой гордец» или «Миссис Джеллиби плохо заботится о своих детишках». Хенти получал от чтения не меньшее удовольствие, чем его хозяин.

В конце этого первого дня старик заявил:

— Вы читаете замечательно, куда лучше черного парня. И объясняете вы понятнее. Порой мне кажется, будто мой отец снова здесь, со мной.

В конце каждого сеанса чтения он всегда учтиво благодарил своего гостя:

— Я получил огромное удовольствие. Это была очень печальная глава. Но если мне не изменяет память, все кончится хорошо.

Однако, когда они приступили ко второму тому, новизна впечатлений от восторгов старика несколько поблекла, а Хенти достаточно окреп для того, чтобы начать беспокоиться. Он уже не раз упоминал о своем отъезде, интересовался насчет каноэ, дождей и возможности нанять проводников. Но мистер Макмастер пропускал эти намеки мимо ушей, и, казалось, он вовсе не понимает, о чем речь.

Как-то раз, отмеряя большим пальцем, сколько страниц «Холодного дома» еще предстоит прочесть, Хенти сказал:

— До конца еще далеко. Надеюсь, мы успеем дочитать книгу до моего отъезда.

— Ну конечно, — заверил его мистер Макмастер. — Не беспокойтесь об этом, вам хватит времени, чтобы закончить, друг мой.

И Хенти впервые уловил угрожающую нотку в голосе своего хозяина. Тем же вечером, за ужином, состоящим из маниоки и вяленого мяса — эту скудную трапезу они обычно съедали незадолго до заката, — Хенти вновь затронул эту тему:

— Видите ли, мистер Макмастер, я уже слишком долго злоупотребляю вашим гостеприимством, и пришла пора подумать о моем возвращении в цивилизованный мир.

Мистер Макмастер склонился над своей тарелкой, тщательно пережевывая маниоку, и не спешил с ответом.

— Как по-вашему, скоро ли я смогу раздобыть лодку?.. Я спросил, как скоро я смогу заполучить лодку? Я ценю вашу доброту больше, чем могу выразить словами, но…

— Друг мой, не будем говорить об этом. Если я и проявил какую-то доброту, чтением Диккенса вы расплатились с лихвой.

— Что ж, очень рад, что вам понравилось. Мне, признаться, тоже. Но мне действительно пора подумать о возвращении…

— Да, — проронил мистер Макмастер. — Чернокожий тоже хотел вернуться. Он не прекращал об этом думать. Но умер он здесь…

На следующий день Хенти дважды затрагивал эту тему и получал такие же уклончивые ответы. Наконец он заявил:

— Простите, что настаиваю, мистер Макмастер, но мне требуется прямой ответ. Когда я смогу достать лодку?

— Здесь лодки нет.

— Ладно, но ведь индейцы могли бы ее построить?

— Надо дождаться сезона дождей. Сейчас уровень воды в реке слишком низкий.

— А долго придется ждать?

— Месяц-другой…

Они закончили «Холодный дом» и уже дочитывали «Домби и сына»[101], когда пошли дожди.

— Что ж, пора готовиться к отъезду.

— Увы, это невозможно. Индейцы не станут строить лодку в сезон дождей — это одно из их суеверий.

— Вам следовало сказать мне об этом.

— А разве я не говорил? Должно быть, запамятовал.

На следующее утро, пока хозяин был чем-то занят, Хенти, напустив на себя беспечный вид, в одиночку направился через саванну к кучке индейских хижин. Четверо или пятеро представителей племени шириана сидели на порогах своих обиталищ, но, когда он подошел к ним, даже не подняли глаз. Хенти обратился к ним на языке народа маку, на котором знал несколько слов, но индейцы не подали виду, поняли ли они хоть что-нибудь. Тогда он нарисовал на песке каноэ, затем проделал несколько энергичных движений в воздухе, имитируя действия, необходимые для строительства лодки, ткнул в сторону индейцев, потом указал на себя и в завершение, изобразив жестами, будто бы дает им что-то, нацарапал на земле схематичные обозначения ружей, шляп и некоторых других предметов торговли. Какая-то женщина захихикала, но прочие никак не отреагировали на эту попытку контакта, и Хенти ушел несолоно хлебавши.

За полуденной трапезой мистер Макмастер обратился к нему с такими словами:

— Мистер Хенти, индейцы рассказали мне, что вы пытались с ними поговорить. Если вам что-то от них нужно, будет проще обратиться к ним через меня. Видите ли, без моего позволения они не станут ничего делать, поскольку считают себя — и в большинстве случаев совершенно справедливо — моими детьми.

— Вообще-то я расспрашивал их насчет каноэ.

— Я так и понял… А теперь, если вы покушали, мы могли бы приступить к следующей главе. Эта книга такая захватывающая!

Они покончили с «Домби и сыном»; почти год минул с того дня, когда Хенти покинул Англию, и мрачное предчувствие вечной разлуки с родиной усугубил найденный между страницами «Мартина Чеззлвита»[102] документ, написанный неровным почерком карандашом:

1919 год

Я, Джеймс Макмастер из Бразилии, клянусь Барнабасу Вашингтону из Джорджтауна, что, если он и вправду дочитает «Мартина Чеззлвита», я отпущу его, как только он закончит.

Внизу стоял жирный карандашный крестик, а еще чуть ниже приписка: «Этот крестик поставил мистер Макмастер, засвидетельствовано Барнабасом Вашингтоном».

— Мистер Макмастер, — начал Хенти. — Я вынужден высказаться откровенно. Вы спасли мне жизнь, и, вернувшись в цивилизованный мир, я сделаю все, что в моих силах, чтобы отблагодарить вас. Но сейчас вы удерживаете меня здесь против моей воли. Я требую, чтобы вы меня отпустили.

— Но, друг мой, кто же вас удерживает? Вы свободны, можете уйти в любой момент, когда пожелаете.

— Вы прекрасно знаете, что без вашей помощи я никак не смогу уйти.

— Что ж, тогда вы должны потешить старика. Прочтите мне еще одну главу.

— Мистер Макмастер, клянусь всем, чем вашей душе угодно, что, добравшись до Манаоса, я найду кого-нибудь, кто займет мое место. Я найму человека, который будет читать вам весь день напролет.

— Но я не хочу никого на ваше место. Вы читаете превосходно.

— Сегодня я читал вам в последний раз.

— Надеюсь, что это не так, — любезно возразил мистер Макмастер.

Этим вечером подали только одну тарелку с вяленым мясом и маниокой, и мистер Макмастер ужинал в одиночестве. Хенти лежал молча, вперив взгляд в потолок из пальмовой соломы.

И на следующий день перед мистером Макмастером была лишь одна тарелка, но на этот раз обедал он, держа на коленях заряженный дробовик. Хенти возобновил чтение «Мартина Чеззливита» с того места, на котором оно было прервано.

Недели влачились в томительной безысходности. Были прочитаны «Николас Никкльби», «Крошка Доррит» и «Оливер Твист». Неожиданно в саванну заявился странник, старатель-полукровка, один из тех одиночек, которые всю жизнь блуждают по лесам, выискивая ручьи, промывая гравий и унция за унцией наполняя кожаный мешочек золотым песком; чаще всего они умирают от теплового удара или голода, с золотом на пятьсот долларов, висящим на шее. Мистер Макмастер пришел в смятение от визита старателя и, снабдив его маниокой и пассо, ухитрился спровадить восвояси меньше чем за час, но за этот короткий отрезок времени Хенти успел нацарапать свое имя на клочке бумаги и сунуть его в ладонь незнакомца.

Отныне у него появилась надежда. Дни тянулись, подчиненные незыблемому распорядку: кофе на рассвете, утреннее безделье, пока мистер Макмастер хлопочет по хозяйству на ферме, маниока и пассо в полдень, Диккенс на оставшийся отрезок дня, маниока, пассо, а порой даже немного фруктов на ужин, тишина от заката до рассвета с тусклым светом фитилька в плошке с говяжьим жиром и едва различимой соломенной кровлей над головой; но Хенти жил в тихой уверенности ожидания.

Рано или поздно, в этом году или в следующем, старатель прибудет в бразильскую деревню и расскажет, на кого случайно наткнулся. Пресса не могла обойти вниманием бедствия экспедиции Андерсона. Хенти воображал заголовки во всех популярных изданиях; может статься, и сейчас поисковые партии прочесывают местность в тех краях, где он побывал, и вот-вот английские голоса зазвучат над саванной и дюжина собратьев-путешественников прорвется через кустарник на опушку. Даже во время чтения, пока его губы механически повторяли напечатанные строчки, сознание было далеко от сумасшедшего старика, сидящего напротив, а воображение рисовало картины возвращения домой — постепенного привыкания к цивилизации; вот он побрился, купил новый костюм в Манаосе, телеграфировал насчет денежного перевода, получил поздравительные депеши; вот он наслаждается неторопливым путешествием по реке в Белем, а затем на океанском лайнере плывет в Европу, смакует отличный кларет и с аппетитом поглощает свежее мясо и молодые овощи; вот он смутился при встрече с женой, не зная, как к ней обратиться… «Но, милый, тебя не было куда дольше, чем ты говорил. Я уже начала думать, что ты заблудился…»

Но мистер Макмастер прервал его грезы:

— Не могли бы вы прочитать этот отрывок еще раз? Это место мне в особенности нравится.

Шли недели; ничто не говорило о спасении, но Хенти жил надеждой на то, что может случиться завтра; он даже испытывал некое подобие сердечности по отношению к своему тюремщику и потому с легкостью дал согласие, когда тот после долгой беседы с соседом-индейцем пригласил Хенти на пирушку.

— Это один из местных праздников, во время которого готовят пивари, — пояснил старик. — Оно может вам не понравиться, но попробовать стоит. Сегодня вечером мы отправимся к дому этого человека.

На том и порешив, после ужина они присоединились к группе индейцев, которые собрались вокруг костра в одной из хижин на другом краю саванны.

Индейцы равнодушно и монотонно пели, передавая по кругу большой калебас с какой-то жидкостью и по очереди к нему прикладываясь. Для Хенти и мистера Макмастера принесли персональные чаши, а для сидения им предоставили гамаки.

— Вы должны выпить все залпом, не опуская чашу. Таковы здешние правила хорошего тона.

Хенти проглотил темную жидкость, стараясь не обращать внимания на вкус. Однако он вовсе не был отвратительным — в отличие от большинства напитков, которыми его угощали в Бразилии, питье было скорее приятным, с оттенками меда и черного хлеба. Хенти откинулся на спину в гамаке, чувствуя непривычное удовлетворение. Может быть, поисковая партия уже в нескольких минутах пути от них. Теплая сонливость медленно овладевала им. Звучание песни то усиливалось, то затихало, укачивало, убаюкивало. Ему предложили еще одну чашу пивари, и он вернул ее пустой. Когда шириана пустились в пляс вокруг костра, он уже лежал, вытянувшись во весь рост и наблюдая за игрой теней на тростниковых стенах. Затем он закрыл глаза, подумал об Англии, о жене и погрузился в глубокий сон.

Он очнулся все в той же хижине с ощущением, что проспал обычный час своего пробуждения. По солнцу он определил, что уже давно перевалило за полдень. Вокруг не было ни души. Он взглянул на часы, но, к его удивлению, часов на запястье не оказалось. Хенти решил, что оставил их в доме еще до того, как отправился на пирушку.

«Должно быть, вечером я порядком набрался, — подумал он. — Коварное, однако, пойло». Голова его разламывалась, и он боялся возвращения лихорадки. Поднявшись на ноги, он обнаружил, что стоит с трудом; походка была нетвердой, мысли путались, как в первые недели выздоровления. По пути через саванну ему не раз приходилось останавливаться и, закрыв глаза, переводить дыхание. Добравшись до дома, он увидел мистера Макмастера.

— Увы, друг мой, на сегодняшнее чтение вы опоздали. До заката осталось каких-то полчаса. Как вы себя чувствуете?

— Омерзительно. Этот напиток решительно не по мне.

— Я дам вам кое-что, вам сразу полегчает. В лесу есть средства для всего — и чтобы взбодриться, и чтобы заснуть.

— Вы случайно не видели мои часы?

— Вы их потеряли?

— Должно быть. Я был уверен, что надел их. Слушайте, мне кажется, что я никогда в жизни не спал так долго.

— Разве что когда вы были младенцем. Знаете, как долго вы спали? Два дня.

— Чепуха. Не мог я столько проспать.

— Так и было, уверяю вас. Вы спали очень долго. Какая жалость, что вы не застали наших гостей.

— Гостей?

— Ну да, я об этом и толкую. Пока вы спали, мне скучать не пришлось. Трое мужчин пришли из внешнего мира. Англичане. Такая досада, что вы с ними не встретились. А для них в особенности, ведь они так хотели вас увидеть. Но что я мог поделать? Вы спали как убитый. Они проделали такой путь, чтобы найти вас, так что я — я знал, вы не стали бы возражать, — подарил им на память ваши часы. Они хотели привезти что-нибудь домой для вашей жены, которая предложила большое вознаграждение за любые сведения о вас. Так что они остались довольны. Еще они сделали пару фотографий креста, который я установил в честь вашего прибытия. Это им тоже понравилось. Оказалось, их так легко порадовать. Но вряд ли они вновь посетят нас, тут такая уединенная жизнь… никаких развлечений кроме чтения… Не думаю, что когда-нибудь кто-то еще навестит нас… ну-ну, полно, сейчас я принесу лекарство, и вам мигом полегчает. У вас все еще болит голова, не так ли? Сегодня никакого Диккенса… но завтра… и послезавтра… и послепослезавтра… Давайте перечтем «Крошку Доррит». В этой книге есть такие места, — когда я слышу их, то не могу удержаться от слез.

Не в своей тарелке

I

Рип достиг уже почтенного возраста, когда ему разонравилось заводить новые знакомства. Он жил в свое удовольствие между Нью-Йорком и более или менее американизированными частями Европы и повсюду, в зависимости от сезона, находил достаточное количество старых знакомых, чтобы развлекаться без особых усилий. Вот уже пятнадцать лет подряд он обедал у Марго Метроленд в течение первой недели своего пребывания в Лондоне и всегда мог быть уверен, что встретит у нее шесть или восемь знакомых и приветливых лиц. Правда, порой попадались какие-то чужаки, но они проходили мимо и исчезали из памяти, оставляя по себе не большее впечатление, чем смена слуг в отеле, где он останавливался.

Однако нынче вечером, войдя в гостиную и не успев еще поприветствовать хозяйку или кивнуть Аластору Трамптингтону, он ощутил поблизости нечто чуждое и тревожное. Окинув взглядов собравшихся, он убедился, что его тревога не беспочвенна. Все мужчины, кроме одного, стояли. В основном это были старые приятели и горстка новичков — неуклюжих и совершенно незначительных молодых людей, но фигура сидящего мгновенно привлекла его внимание и заморозила его вежливую улыбку. Это был дородный пожилой мужчина, довольно лысый, с широким белым лицом, простиравшимся вниз далеко за пределы нормы. Как Матушка Бегемотиха из «Тигренка Тима» или манишка на карикатуре Дюморье[103]. В глубине лица виднелся малиновый ухмыляющийся рот, а над ним бегающие глазки с осуждающим взглядом — точь-в-точь как у временного дворецкого, пойманного на краже сорочек.

Леди Метроленд редко оскорбляла светскость своих гостей, представляя их друг другу.

— Дорогой Рип, — сказала она. — Как я рада снова вас видеть. Я, знаете ли, ради вас собрала всю банду. — А затем, заметив, что его взгляд сфокусировался на незнакомце, спохватилась: — Это доктор Какофилос, а это мистер Ван Винкль. Доктор Какофилос, — прибавила она, — великий волшебник. Его привела Нора, не представляю зачем.

— Мошенник?

— Волшебник. Нора утверждает, что для него нет ничего невозможного.

— Как поживаете?

— Твори свою волю, таков да будет весь закон, — произнес доктор Какофилос тонким голосом кокни.

— Э?..

— Ответа не требует. Если пожелаете, правильно было бы сказать: «Любовь есть закон, любовь в согласии с волей»[104].

— Понимаю.

— Вам необычайно повезло. Большинство людей — слепцы.

— Знаете что? — вставила леди Метроленд. — Давайте-ка все пообедаем.

Потребовался целый час обильной еды и питья, чтобы Рип снова почувствовал себя непринужденно. Его посадили очень удобно — между двумя дамами, представительницами его поколения, с каждой из которых у него в свое время был роман, но даже их добродушные сплетни не смогли полностью завладеть его вниманием, и он поймал себя на том, что неотрывно смотрит через стол — туда, где в десяти местах от него доктор Какофилос стращал пучеглазую дебютантку, лишенную всякого подобия интеллекта. Чуть позже, однако, вино и реминисценции взыграли в нем. Он припомнил, что воспитан в истинно католическом духе, и по этой причине ему нет нужды бояться черной магии. Он вспомнил, что богат и пребывает в добром здравии, что ни одна из его женщин не питала к нему злых чувств (а что это, как не признак отличного характера?), что это его первая неделя в Лондоне и что сегодня здесь, похоже, присутствуют все, кого он больше всего любит, что вино льется так обильно, что он перестал ощущать его совершенство. Он был в ударе, и вскоре шестеро его соседей с интересом слушали истории, которые он рассказывал мягким голосом, чуть с ленцой. Он начал ощущать знакомый трепет, будучи наэлектризован тем, что ему удалось завладеть вниманием дамы, сидевшей напротив, на которую он положил глаз нынешним летом в Венеции, а два года назад — в Париже. Он выпил еще прилично и напрочь забыл о чертовом докторе Какофилосе.

Вскоре, почти незаметно для Рипа, дамы покинули столовую. Внезапно он осознал, что сидит, развалившись в кресле, с бокалом бренди и чуть ли не впервые в жизни беседует с лордом Метролендом. Он рассказывал ему о большой игре и вдруг ощутил сбоку чье-то присутствие — будто сквозняком холодным потянуло. Обернувшись, он увидел, что к нему бочком подкрался доктор Какофилос.

— Проводите меня сегодня домой? — спросил маг. — Вы и сэр Аластор?

— Черта с два я это сделаю, — сказал Рип.

— Черта с два, — повторил Какофилос, и глубокий смысл прозвучал в его отвратительных интонациях кокни. — Я имею в вас надобность.

— Наверное, нам следует пойти наверх, — сказал лорд Метроленд. — А не то Марго станет беспокоиться.

Остаток вечера Рип провел в блаженном оцепенении. Он помнил, как Марго призналась ему, что Нора и та глупая девочка устроили сцену из-за доктора Какофилоса и обе ушли домой в ярости. Вскоре ряды гостей стали редеть, пока не оказалось, что Рип пьет виски в маленькой гостиной один на один с Аластором Трамптингтоном. Они попрощались и сошли по лестнице, поддерживая друг друга.

— Я тебя подброшу, старина.

— Нет, старина, это я подброшу тебя.

— Я люблю кататься по ночам.

— Я тоже, старина.

На ступенях крыльца холодный голос с акцентом кокни ворвался в их дружескую дискуссию:

— А не могли бы вы подбросить меня? — Ужасающая фигура в черном плаще выскочила прямо на них.

— А куда вы хотите ехать? — спросил Аластор с некоторой неприязнью.

Доктор Какофилос назвал какой-то невразумительный адрес в Блумсбери.

— Извините, старина, мне совсем не по пути.

— И мне тоже.

— Но вы сами сказали, что любите кататься по ночам.

— О боже! Ладно, запрыгивайте.

И они втроем укатили.

Рип так и не понял, каким образом они с Аластором оказались в гостиной доктора Какофилоса. Они точно зашли не выпить, потому что выпивки там не было. Не знал он также, когда это доктор Какофилос успел нарядиться в малиновую хламиду, расшитую золотыми символами, и остроконечный малиновый колпак. Просто до него совершенно внезапно дошло, что доктор Какофилос облачен во все это. А когда до него это дошло, то он начал хихикать, и хихикал так неудержимо, что ему даже пришлось усесться на кровать. Аластора тоже обуял смех, и они оба долго еще сидели на кровати и хохотали.

Но совершенно неожиданно Рип обнаружил, что они перестали смеяться, а доктор Какофилос, по-прежнему выглядевший по-дурацки в своем жреческом одеянии, глубокомысленно речет о времени, материи, духе и о многих вещах, без малейшего представления о которых Рип прекрасно провел сорок три насыщенных событиями года.

— Итак, — возвестил доктор Какофилос, — вы должны вдохнуть огонь, и воззвать к Омразу — духу освобождения, — и отправиться в прошлое сквозь века, и вновь обрести мудрость, которую века рассудка потратили впустую. Я избрал вас, потому что таких невежд, как вы двое, я в жизни не видывал. Я обладаю слишком большим знанием, чтобы рисковать собой. А если не вернетесь вы — потеря будет невелика.

— Ну знаете, — сказал Аластор.

— И более того — вы под градусом, — заметил доктор Какофилос, внезапно перейдя на будничный тон.

Затем его речь снова обрела поэтическую окраску, а Рип зевнул, и Аластор зевнул. Наконец Рип сказал:

— Чертовски здорово, старина, что ты нам все это поведал. В другой раз непременно зайду дослушать остальное. А теперь мне пора, знаешь ли.

— Да, — поддакнул Аластор, — вечер удался на славу.

Доктор Какофилос стянул с головы остроконечный колпак и вытер пот с лысой макушки. С нескрываемым презрением он оглядел своих откланивающихся гостей.

— Пьянчуги, — произнес он. — Вы причастны к тайне, сами того не осознавая. Через несколько минут ваша пьяная поступь обгонит века. Скажите, сэр Аластор, — спросил он, и лицо его озарила жуткая шутливая учтивость. — Имеются ли у вас какие-либо предпочтения касательно вашего перемещения? Вы можете выбрать любое столетие, какое пожелаете.

— О, право, чертовски любезно с вашей стороны… Я, знаете ли, не то чтобы большой дока в истории.

— Говорите.

— Да мне, честное слово, все равно, какое хотите. Может, времена Этельреда Неразумного[105]? Всегда питал к нему слабость.

— А вы, мистер ван Винкль?

— Что ж, если бы я захотел переместиться, то, как истинный американец, предпочел бы отправиться в будущее — лет этак на пятьсот.

Доктор Какофилос приосанился.

— Твори свою волю, таков да будет весь закон.

— Я отвечу так: «Любовь есть закон, любовь в согласии с волей».

— Боже, ну и долго же мы проторчали в этом доме, — сказал Аластор, когда они наконец добрались до «бентли». — Жуткий старый жулик. Надо же было так надраться.

— Черт, а я бы еще выпил, — отозвался Рип. — Знаешь какое-нибудь местечко?

— Знаю, — сказал Аластор и, круто свернув за угол, врезался боковиной в почтовый фургон, который грохотал по Шафтсбери-авеню со скоростью сорок пять миль в час.

Когда Рип встал, слегка оглушенный, но, насколько он мог судить, без особых повреждений, то почти не удивился тому, что обе машины исчезли.

Ему и без того было чему удивляться: легкий бриз, чистое, усыпанное звездами небо, просторный горизонт, не заслоненный зданиями. Луна в последней своей четверти, низко повисшая на рощей и озаряющая склон, бугристый дерн и стадо овец, мирно стригущее осоку на площади Пикадилли и в ее окрестностях, отражались в тихой заводи, тут и там пронизанной тростником.

Повинуясь инстинкту, так как его голова и глаза по-прежнему горели от выпитого вина, а в пересохшем рту стоял мерзкий привкус, Рип подошел к воде. Его лакированные туфли с каждым шагом увязали все глубже, и он остановился в нерешительности. Перед ним зиял вход на станцию метро, превращенный в развалины в духе Пиранези[106]. Черное жерло поросло папоротниками, несколько осыпающихся ступеней вели к черной воде. «Эрос»[107] исчез, но пьедестал возвышался над камышами — замшелый и полуразрушенный.

— Обалдеть, — медленно произнес мистер ван Винкль. — Двадцать пятый век.

Затем он переступил порог станции и, опустившись на колени на скользкой пятой ступеньке, окунул голову в воду.

Абсолютное безмолвие окружало его, лишь овцы ритмично, еле слышно щипали траву. Облака заволокли луну, и Рип встал в благоговейном страхе перед тьмой. Они проплыли, и Рип вышел на свет, покинул грот и взобрался на травяной холмик на углу Хеймаркет.

Между деревьями на юге он мог разглядеть серебряную полоску реки. Осторожно, ибо под ногами были сплошные ямы да расщелины, он пересек то, что когда-то было Лестерской и Трафальгарской площадями. Огромные илистые равнины, затопляемые при высокой воде, простирались под ногами вдоль Стрэнда, а на краю ила и осоки виднелась группа хижин, построенных на сваях — недосягаемых, поскольку их предусмотрительные хозяева подняли лестницы на закате. На утоптанных земляных площадках тлели красные угли двух почти догоревших костров. Оборванный сторож спал, уткнув голову в колени. Две или три собаки рыскали под лачугами, вынюхивая объедки, но ветер дул с реки, и, хотя Рип и произвел некоторый шум, приближаясь, собаки не подняли тревоги. Беспредельный покой лежал со всех сторон среди чудовищных очертаний поросшей травой каменной кладки и бетона. Рип скрючился в сырой расщелине и ждал утра.

По-прежнему была ночь — еще темнее оттого, что зашла луна, когда закукарекали петухи — штук двадцать или тридцать, прикинул Рип — на своих деревенских насестах. Страж ожил и поворошил угли, подняв целый сноп древесных искр.

Вскоре узкая полоска света появилась ниже по течению, расширяясь в нежный летний рассвет. Птицы запели вокруг. На маленьких помостах перед хижинами появились домочадцы: женщины, почесывающие головы, встряхивающие одеяла, голые дети. Они спускали лестницы из шкур и палок. Две или три женщины с глиняными горшками в руках направились к реке, чтобы набрать воды. Они задрали одежды до пояса и вошли в воду глубоко, по самые бедра.

Из своего укрытия Рип видел всю деревню как на ладони. Хижины тянулись одной линией вдоль берега — на полмили или чуть меньше. Всего около пятидесяти, все одного размера и формы — глиняные мазанки с крышами из шкур, казавшиеся крепкими и добротными. Не менее дюжины челноков лежали на илистых отмелях. Одни были выдолблены из стволов деревьев, другие напоминали плетеные корзины, покрытые шкурами. Люди были белокожи и светловолосы, но косматы, и передвигались они вприпрыжку — будто дикари. Говорили они медленно, нараспев, словно лишенная письменности раса, сохранность знания которой зависит от устной традиции.

Слова казались знакомыми, но неразборчивыми. Больше часа Рип наблюдал за деревней, которая пробуждалась и начинала свои обычные ежедневные дела, — видел, как подвешивались над огнем котелки, как мужчины спускаются к лодкам и что-то по-рыбацки глубокомысленно бормочут над ними; видел, как дети карабкаются по столбам к отхожим местам внизу, — и, кажется, впервые в жизни он не знал, что ему делать. А затем, собрав всю решимость, на какую только был способен, зашагал к деревне.

Его приближение произвело молниеносный эффект. Женщины в панике похватали детей и все разом кинулись к лестницам. Мужчины у лодок бросили возиться со снастями и неуклюже стали взбираться на высокий берег. Рип улыбался и шел дальше. Мужчины сбились в кучу и не выказывали ни малейшего желания двигаться с места. Рип поднял сжатые ладони и дружески потряс ими в воздухе — он видел, как это делают боксеры, выходя на ринг. Косматые белые люди не подавали признаков узнавания.

— Доброе утро, — сказал Рип. — Это Лондон?

Мужчины удивленно переглянулись, а один глубокий старик с белой бородой слегка хихикнул. После мучительно долгой паузы предводитель кивнул и сказал:

— Лоннон.

Потом они опасливо стали окружать его, пока, осмелев, не подошли совсем близко, и начали щупать его диковинную одежду, постукивая ороговелыми ногтями по его мятой рубашке, дергая запонки и пуговицы. Женщины тем временем повизгивали от возбуждения на крышах жилищ. Когда Рип посмотрел на них и улыбнулся, они нырнули в дверные проемы и выглядывали на него из сумрачных недр. Он чувствовал себя на редкость глупо, и у него сильно кружилась голова. Мужчины тем временем принялись обсуждать его. Они присели на корточки и начали спорить — без воодушевления или убежденности. До него долетали обрывки фраз — «белый», «черный хозяин», «обмен», но по большей части их жаргон был лишен смысла. Рип тоже присел. Голоса взмывали и опадали, будто песнопения. Рип зажмурился и предпринял отчаянное усилие, чтобы проснуться, пробудиться от этого нелепого кошмара.

— Я в Лондоне, в тысяча девятьсот тридцать третьем году, остановился в отеле «Ритц». Вчера вечером я слишком много выпил у Марго. В будущем надо поостеречься. На самом деле ничего страшного. Я в «Ритце», в тысяча девятьсот тридцать третьем.

Он повторял это снова и снова, отрешив чувства от всех внешних впечатлений, принуждая свою волю устремиться к здравомыслию. Наконец, полностью убедив себя, он поднял голову и открыл глаза… раннее утро над рекой, скопище мазанок, круг бесстрастных варварских лиц…

II

Не стоит думать, что тот, кто перескочил через пять сотен лет, станет обращать большое внимание на смену дней и ночей. Как часто прежде во время своего беспорядочного чтения Рип наталкивался на фразы вроде «С той поры время утратило для нее реальность». Наконец он понял, что они означали. Какое-то время он жил под охраной среди лондонцев. Те кормили его рыбой, грубым хлебом и угощали хмельным, тягучим пивом. Часто в предвечерний час, закончив дневные труды, женщины деревни собирались вокруг него и жадно и пристально наблюдали за каждым его движением, порой нетерпеливо (однажды к нему подобралась осанистая молодая матрона и внезапно дернула за волосы), но по большей части застенчиво — готовые захихикать или разбежаться врассыпную при любом необычном движении.

Этот плен, возможно, продлился немало дней. Он чувствовал несвободу и инаковость — и ничего больше.

Затем последовали иные впечатления: прибытие «хозяина»; день общего возбуждения в деревне; появление большой моторной лодки с тентом и флагом; команда щеголеватых негров, одетых в мундиры из кожи и меха, несмотря на разгар лета; негритянский капитан, отдающий приказы тихим надменным голосом. Лондонцы притащили мешки из своих хижин и разложили на пляже вещи, которые они раскопали среди руин, — детали механизмов и украшения, фарфоровые черепки, стекло и элементы резной каменной кладки, ювелирные изделия и бесполезные куски каких-то предметов, подходящие, как они надеялись, для торговли. Чернокожие сгрузили на сушу тюки плотной материи, кухонную утварь, рыболовные крючки, лезвия для ножей и топоров. Последовали обсуждение и обмен, а потом находки с раскопок перекочевали на борт катера. Рипа вывели вперед, представили, повертели и осмотрели со всех сторон, затем тоже препроводили на катер.

Фантасмагорическое путешествие вниз по течению; Рип, восседающий на тюках в грузовом отсеке; капитан, невозмутимо попыхивающий сигарой. Они то и дело останавливались в селениях куда меньше Лондона, но выстроенных по тому же самому плану. Здесь любопытные англичане толпились на берегу или, барахтаясь, подплывали ближе, чтобы поглазеть на Рипа, пока им категорически не велели держаться на расстоянии. Кошмарное путешествие продолжилось.

Прибытие на побережье; большая военная база; форма из кожи и меха; черные лица; флаги; приветствия. Пристань с большим пароходом; казармы и дом правительства. Негр-антрополог в огромных очках. Впечатления стали более яркими и более краткими; мгновенное озарение, подобное мерцанию молнии. Кто-то терпеливо пытается поговорить с Рипом. Кто-то очень медленно произносит английские слова, читая ему из книги — знакомые слова с необычным акцентом; чернокожий человек, читающий Рипу Шекспира. Кто-то измеряет его череп штангенциркулем. Усиливается мрак и отчаяние; несвобода и чужеродность; моменты озарения — все более редкие и фантастические.

Ночью, когда Рип просыпался и лежал наедине со своими мыслями — весьма ясными и безутешными, он говорил себе: «Это не сон. Я просто сошел с ума». Потом чернота и дикость стали еще беспросветнее.

Офицеры и официальные лица приходили и уходили. Поговаривали о том, чтобы отправить его «домой». «Дом», — думал Рип, и за следующим административным городом, расплывчатым и более отдаленным, он увидел упорядоченную череду безликих апартаментов с паровым отоплением, крыши кают и прогулочные палубы, казино, бары и рестораны, которые были его домом.

А позднее — насколько позднее, он не мог бы сказать — что-то новое и в то же время нестареющее. Слово «Миссия», написанное краской на борту. Чернокожий, одетый в доминиканскую рясу… и усиливающаяся ясность. Рип знал, что при всей инаковости там возникло что-то знакомое, очертания среди хаоса. Нечто совершалось. Нечто знакомое Рипу. Нечто неподвластное двадцати пяти векам. Из его собственного детства, пережившего старость мира. В бревенчатой церквушке прибрежного городка он сидел на корточках среди местных прихожан. Некоторые из них были одеты в поношенные мундиры. На женщинах были мешковатые, по-монашески сшитые платья. Растрепанные белые люди вокруг него глядели затуманенными, непонимающими глазами в другой конец комнаты, где горели две свечи. Священник повернул к ним свое кроткое черное лицо.

— Ite, missa est[108].

III

Прошло несколько дней после происшествия, прежде чем Рип пришел в себя настолько, чтобы говорить. Когда к нему вернулось сознание, он спросил у священника, сидевшего у его изголовья:

— Одного я не могу понять, отче: каким образом вы-то там оказались?

— Меня вызвали проведать сэра Аластора. Он не слишком пострадал, но лежал без памяти. Вы оба счастливо отделались. Странно, что сэр Аластор послал за мной, — он ведь не был католиком, но, похоже, пока он лежал без чувств, ему приснился некий сон, заставивший его послать за священником. Потом мне сказали, что и вы здесь, так что я навестил и вас.

Рип ненадолго задумался. Он почувствовал сильное головокружение, когда попытался размышлять.

— Аластор тоже видел сон?

— Очевидно, что-то о Средневековье. Это и заставило его послать за мной.

— Отче, — сказал Рип, — я хочу исповедоваться… Я экспериментировал с черной магией…

По специальному заказу

Альтернативное окончание «Пригоршни праха»

Оно использовано в сериальной версии и заменяет главы V, VI и VII, начинаясь на двести сорок первой странице книги. Весь бразильский эпизод, таким образом, пропущен. Тони Ласт покидает Лондон после неудачной попытки договориться с женой о разводе и отправляется в долгий и праздный круиз.

Следующей зимой

I

Во второй половине дня, уже под вечер, лайнер вошел в порт Саутгемптона.

Они расстались с солнцем три дня назад; после Азорских островов было открытое море; над Каналом белел туман. Тони бодрствовал всю ночь, потревоженный противотуманными сигналами и сомнениями, связанными с предстоящим возвращением.

Они пришвартовались у причала. Тони перегнулся через перила, высматривая своего шофера. Он заранее отправил каблограмму в Хеттон, что его нужно встретить и отвезти домой. Ему хотелось увидеть новые ванные комнаты. Половину лета в Хеттоне трудились рабочие. Его ожидает множество перемен.

Поездка прошла без приключений. Тони не питал страсти к серьезным путешествиям среди джунглей, скал и пампасов; он не имел ни малейшего желания убивать крупную дичь или исследовать не отмеченные на карте притоки рек. Англию он покинул, потому что в сложившихся обстоятельствах это казалось ему правильной процедурой, обычаем, освященным в художественной литературе и истории поколениями разочарованных мужей. Он вверил себя попечению туристического агентства и несколько ленивых месяцев болтался между островами Вест-Индии, обедал в резиденциях губернаторов, попивал коктейли на клубных верандах и легко обретал популярность за капитанскими столиками, метал на палубе кольца и играл в пинг-понг, танцевал на палубе и катался с новыми знакомыми по хорошо обустроенным дорогам среди тропической растительности. Теперь он снова был дома. За прошедшие недели он все реже и реже думал о Бренде.

Вскоре он узнал своего шофера среди немногочисленной публики на причале. Тот взошел на борт и принял на себя заботы о багаже. Автомобиль ждал их по другую сторону таможенных ангаров. Шофер сказал:

— Следует ли мне отправить большой сундук поездом?

— Но ведь позади машины полно места, разве не так?

— Ну, это вряд ли, сэр. У ее светлости с собой много багажа.

— У ее светлости?

— Да, сэр. Ее светлость ожидает в машине. Она телеграфировала, что мне следует забрать ее из отеля.

— Понятно. И у нее много вещей?

— Да, сэр, на редкость много.

— Что ж, тогда вам действительно лучше отправить сундуки поездом.

— Очень хорошо, сэр.

Так что Тони пошел к автомобилю один, пока шофер занимался багажом.

Бренда забилась в угол на заднем сиденье. Она сняла шляпку — маленькую вязаную шапочку, сколотую брошью, которую он подарил ей много лет назад, — и положила ее на колени. В салоне автомобиля был глубокий сумрак. Она посмотрела на него, не поднимая головы.

— Дорогой, — сказала она. — Твой корабль пришел очень поздно.

— На Канале нас застал туман.

— Я приехала сюда вчера вечером. В конторе мне сказали, что ты прибудешь рано утром.

— Да, мы припозднились.

— На эти корабли никогда нельзя положиться, правда? — сказала Бренда.

Возникла пауза. Затем она спросила:

— Ты сядешь или нет?

— Там с багажом суета возникла.

— Блейк проследит.

— Он отправляет его поездом.

— Да, я так и подумала, что ему придется. Извини, я столько вещей привезла… Видишь ли, я привезла их все. Я съехала с той квартиры… Там запах никогда не выветривается. Я думала, что это только поначалу, но стало еще хуже. Понимаешь, радиатор воняет. Так что я подумала-подумала и решила от нее отказаться.

Тут вернулся шофер. Он все уладил с багажом Тони.

— Что ж, нам лучше немедленно выехать.

— Очень хорошо, сэр.

Тони сел рядом с Брендой, и шофер захлопнул за ними дверцу автомобиля. Они проехали по улицам Саутгемптона и выбрались в пригород. В окнах домов, мимо которых они приезжали, уже горели лампы.

— Как ты узнала, что я приезжаю сегодня вечером?

— Я думала, ты приедешь сегодня утром. Джок так мне сказал.

— Я не рассчитывал тебя увидеть.

— Джок сказал, для тебя это будет сюрпризом.

— Как там Джок?

— С ним случилось что-то ужасное, но я не помню, что именно. Что-то связанное с политикой, наверное, а может, с девушкой. Не могу вспомнить.

Они сидели далеко друг от друга — каждый в своем углу. Тони очень устал после бессонной ночи. Веки у него отяжелели, глаза болели от света, когда они проезжали через ярко освещенный городок.

— Хорошо провел время?

— Да, а ты?

— Нет, на самом деле довольно паршиво. Но вряд ли тебе захочется об этом слышать.

— Какие планы?

— Туманные. А у тебя?

— Туманные.

А затем, убаюканный уютной теснотой и мягким покачиванием, Тони уснул. Он проспал два с половиной часа, спрятав пол-лица в воротник пальто. Один раз, когда они остановились у железнодорожного переезда, он наполовину проснулся и спросил:

— Приехали?

— Нет, дорогой. Еще несколько миль.

И он снова уснул, а когда проснулся, оказалось, что они уже сигналят у ворот. И еще он обнаружил, проснувшись, что на вопрос, который ни он, ни Бренда не задали, был дан ответ. Это должно было стать переломным моментом, его судьба находилась в его руках. Ему было что сказать, следовало принять решение, которое повлияет на каждый час его будущей жизни. А он уснул.

Эмброуз вышел их встречать на подъемный мост.

— Добрый вечер, миледи. Добрый вечер, сэр. Надеюсь, у вас был приятный вояж, сэр.

— Очень приятный, благодарю, Эмброуз. Здесь все в порядке?

— В полном порядке, сэр. Всего пара мелочей, но о них я, пожалуй, лучше сообщу утром.

— Да, оставим на утро.

— Вся ваша корреспонденция в библиотеке, сэр.

— Спасибо. Это я тоже утром посмотрю.

Они вошли в просторный зал наверху. В «Гвиневре»[109] горел большой камин.

— Люди уехали только на прошлой неделе, сэр. Думаю, вы найдете их работу весьма удовлетворительной.

Пока распаковывали его чемодан, Тони и Бренда осмотрели новые ванные комнаты. Тони открутил краны.

— Я не разжигал печку, сэр. Но на днях мы ее опробовали, и результат оказался весьма удовлетворительным.

— Давай не будем переодеваться, — сказал Бренда.

— Нет. Мы поужинаем прямо сейчас, Эмброуз.

За ужином Тони рассказывал о своем путешествии, о людях, которых он встретил, об очаровательных пейзажах, о беспечности негритянского населения, о дивном аромате тропических фруктов, о цветистом гостеприимстве всяческих губернаторов.

— Мне интересно, сможем ли мы вырастить авокадо здесь, в наших оранжереях, — сказал он.

Бренда была не слишком разговорчива. Он спросил ее вскользь:

— А ты вообще куда-нибудь ездила?

И она ответила:

— Я? Нет. Все время в Лондоне.

— Как там все?

— Я не так уж часто встречалась с людьми. Полли в Америке.

И тут Тони поведал о великолепном управлении на Гаити.

— Они там все сделали совершенно по-новому, — сказал он.

После ужина они сидели в библиотеке. Тони оглядел внушительную стопку писем, накопившихся за время его отсутствия.

— Нет, сегодня я с ними ничего не смогу поделать, — сказал он. — Я так устал.

— Да, ляжем спать пораньше.

Повисла пауза, и вот тогда-то Бренда спросила:

— Ты ведь больше не злишься на меня, правда ведь?.. Из-за того недоразумения с мистером Бивером?

— Вот уж не знал, что я вообще злился.

— О, ты злился. Под конец, перед тем как уехать.

Тони не ответил.

— Так ты не злишься, правда? Я надеялась, что нет, когда ты уснул в машине.

Вместо ответа Тони спросил:

— А что стало с Бивером?

— Это весьма печальная история, ты действительно хочешь ее услышать?

— Да.

— Что ж, все случилось очень быстро. Видишь ли, я просто не смогла его удержать. Он ушел почти в то же время, что и ты.

Ты ведь оставил мне не слишком много денег, не так ли? И все очень осложнилось, потому что у бедного мистера Бивера тоже ничего не было. Так что все стало очень неудобно… А еще этот клуб, в который он захотел вступить — Браунс — и куда его не приняли, а он почему-то взъелся на меня, поскольку решил, что я должна заставить Реджи помогать ему, а на самом деле случилось все наоборот: Реджи был главным среди тех, кто не хотел его пускать. Джентльмены так забавно носятся со своими клубами. Я бы почла за счастье принять туда мистера Бивера, а вот они — нет.

А потом и миссис Бивер на меня рассердилась — она и всегда-то была старой каргой, — а я попыталась устроиться на работу в ее магазин, но нет — она меня не взяла из-за того, что, по ее мнению, я вредила Биверу. Потом я стала работать с Дейзи, пытаясь убедить людей сходить в ее ресторан, но не преуспела в этом, а те, что пошли, не оплатили счета.

Так вот я жила на подачки из лавки деликатесов за углом, и друзей у меня почти не было, кроме Дженни. И я ее возненавидела.

Тони, это было паршивое лето.

А под конец явилась эта американка, эта женщина-вамп по имени миссис Рэттери — ты знаешь, Бесстыжая Блондинка. И вот, как только мой мистер Бивер ее увидел, я канула в небытие. Конечно, она была его счастливым билетом, он потерял голову, вот только она, казалось, его вовсе не замечала, и всякий раз, когда они встречались, не помнила, что уже виделась с ним прежде, и это была такая горькая пилюля для Бивера, но это не прибавило порядочности его отношению ко мне. Он ходил за ней повсюду безрадостной тенью, пока наконец миссис Бивер не отослала его не то в Берлин, не то в Вену, поручив купить там кое-что для ее магазина.

Вот такие дела… Тони, да ты опять засыпаешь.

— Ну, я же всю прошлую ночь глаз не сомкнул.

— Давай пойдем наверх.

II

В ту зиму перед самым Рождеством Дейзи открыла новый ресторан. Тони и Бренда на день приехали в Лондон, так что они зашли туда на ланч. Ресторан был полон (у Дейзи в ресторанах всегда было битком, но это, похоже, никак не влияло на образовавшийся в итоге убыток). Они прошли к своему столику, весело кивая направо и налево.

— Все те же лица, — сказала Бренда.

Неподалеку от них разместились за столиком Полли Кокоперс и Сибилла с двумя молодыми людьми.

— А кто это там?

— Бренда и Тони Ласт. Интересно, что с ними стряслось? Они теперь нигде не появляются.

— Они и раньше не слишком часто куда-то ходили.

— Я думала, они разбежались.

— Непохоже на то.

— Я действительно слышала нечто подобное прошлой весной, — сказала Сибилла.

— Да, я тоже помню. Бренда закрутила с кем-то весьма экстраординарным. Не помню, правда, кто это был, но помню, что кто-то весьма экстраординарный.

— А разве это не ее сестра Марджори закрутила?

— Нет, Марджори встречалась с Робином Бизли.

— Да, конечно… Бренда хорошенькая сегодня.

— Пустое. Но не думаю, что у нее когда-нибудь хватило бы энергии, чтобы сбежать.

Тони и Бренда беседовали за своим столиком.

— Я бы хотел, чтобы ты увиделась с ней.

— Нет, ты должен сходить.

— Хорошо, я сам схожу.

Тони пришлось встретиться с миссис Бивер и поговорить насчет квартиры. С момента его возвращения они пытались сдать ее в субаренду, и теперь миссис Бивер сообщила, что в поле зрения появился жилец.

Итак, пока Бренда была у врача (она ждала ребенка), Тони зашел в магазин.

Миссис Бивер осеняло нечто вроде супермодного абажура из целлофана и пробки.

— Как вы нынче, мистер Ласт? — суховато приветствовала она Тони. — Мы с вами не виделись с тех восхитительных выходных в Хеттоне.

— Я слышал, вы нашли жильца.

— Да, кажется нашла. Это молодой кузен Виолы Казм. Конечно, вам, боюсь, придется пойти на небольшую жертву. Эти квартиры оказались слишком популярны, если вы понимаете, о чем я. Спрос настолько подскочил, что на рынок вышло очень много других фирм, и в результате арендная плата упала. Квартиры сейчас снимают все, но застройщики сдают их по сходной цене. Новый жилец будет платить только два фунта пятнадцать пенсов в неделю и настаивает на том, чтобы квартиру полностью перекрасили. Мы, конечно, возьмем это на себя. Думаю, фунтов за пятьдесят можно сделать очень неплохой ремонт.

— А знаете, — сказал Тони, — я тут подумал… очень полезно иметь такую квартиру.

— Просто необходимо, — подтвердила миссис Бивер.

— Вот именно. Что ж, пожалуй, я оставлю ее за собой. Единственное, моя жена немного тревожится насчет арендной платы. Моя идея состоит в том, чтобы во время приездов в Лондон останавливаться в ней, а не в клубе. Это и дешевле, и намного удобнее. Но моя жена, возможно, видит это в ином свете… на самом деле…

— Вполне вас понимаю.

— Думаю, не стоит указывать мою фамилию на доске внизу.

— Естественно. Многие мои жильцы предпринимают те же меры предосторожности.

— Что ж, тогда все в порядке.

— Меня это вполне устраивает. Осмелюсь предположить, что вы пожелаете поставить кое-какие дополнительные предметы обстановки — письменный стол, к примеру…

— Да, полагаю, стол не помешал бы.

— Я раздобуду его для вас. Думаю, я знаю, что бы вам подошло.

Стол доставили неделю спустя. Он обошелся в восемнадцать фунтов; в тот же день на доске внизу появилась другая фамилия.

В стоимость стола входило соблюдение абсолютной секретности со стороны миссис Бивер.

Тони встретился с Брендой в доме у Марджори, и они вместе уехали вечерним поездом.

— Ты избавился от квартиры? — спросила она.

— Да, все устроилось.

— Миссис Бивер довольна?

— Более чем.

— Ну, значит, со всем этим покончено, — сказала Бренда.

А поезд сквозь темноту мчал их в Хеттон.

Историческая зарисовка

Леди Амелия была воспитана в твердой вере, что читать романы по утрам — верх неприличия. И теперь, на склоне лет, когда у нее было на редкость мало занятий в те два часа между четвертью двенадцатого, когда она в шляпке, благоухающая лавандовой водой, появлялась внизу, и объявлением, что ланч готов, она строго придерживалась этого принципа. Однако, как только ланч заканчивался и кофе подавали в гостиную, пока горячее молоко в блюдечке остывало настолько, чтобы Манчу смог его лакать; летом, пока солнечный свет струился сквозь венецианские жалюзи на закругленных окнах эпохи Регентства; зимой, пока в камине за округлой формы решеткой эпохи Регентства пылали аккуратно ссыпанные угли; пока Манчу фыркал и лакал из блюдечка, а леди Амелия раскладывала на коленях толстую шерстяную пряжу разных оттенков, с которой теперь вынуждало ее работать слабеющее зрение; пока элегантные часы эпохи Регентства тикали, отсчитывая два с половиной часа, оставшиеся до чаепития, — мисс Майерс вменялось в обязанность вслух читать роман своей хозяйке.

С течением лет леди Амелия пристрастилась к романам, причем к романам определенного сорта. Библиотекарша из платной библиотеки называла их «ядреным мясцом» и хранила в укромном месте под столом. Получать и возвращать их было обязанностью мисс Майерс.

— Нет ли у вас чего-нибудь такого, что любит леди Амелия? — спрашивала она мрачно.

— Что ж, вот только что получили, — отвечала библиотекарша, извлекая книжицу откуда-то из-под ног.

Одно время леди Амелия обожала любовные истории о легкомысленных богачах; затем у нее наступила психологическая фаза; в данный момент ее интересовала американская школа: брутальный реализм и грубый сленг.

— Что-нибудь вроде «Убежища» или «Бесси Коттер»[110], — вынуждена была скрепя сердце уточнить мисс Майерс.

И в послеполуденной тишине, нарушаемой лишь тонкими модуляциями ее голоса, продирающегося страница за страницей сквозь повествование о насилии и предательстве, изложенное на едва понятном наречии, леди Амелия время от времени хихикала, уткнувшись в свое вязание.

— Женщины в мои лета всегда посвящают себя религии или романам, — сказала она. — И я заметила, что среди немногих моих подруг, оставшихся в живых, те, что читают романы, чувствуют себя гораздо лучше.

История, которую они читали, подошла к концу в половине пятого.

— Благодарю вас, — сказала леди Амелия. — Было очень увлекательно. Мисс Майерс, запишите имя автора, пожалуйста. Надо будет вам заглянуть в библиотеку после чая и спросить, нет ли у них чего-нибудь еще. Надеюсь, вам понравилось.

— Ну, это была очень печальная история, не правда ли?

— Печальная?

— Бедный юноша, написавший ее, видимо вырос в ужасном доме.

— Почему вы так решили, мисс Майерс?

— Ну, все было так притянуто за уши.

— Странно, что вы так думаете. Я неизменно нахожу современные романы до болезненности сдержанными. Конечно, до недавнего времени я вообще романов не читала. И не могу сказать, каковы они были раньше. В прежние времена я была слишком занята — моя собственная жизнь, жизнь моих друзей, которые выросли где угодно, но только не в ужасных домах, — прибавила она, бросив взгляд на свою компаньонку, взгляд был острый и хлесткий, словно удар линейкой слоновой кости по костяшкам пальцев.

До чая оставалось полчаса. Манчу спал на коврике у решетки нерастопленного камина; солнце струилось сквозь жалюзи, роняя длинные полосы света на обюссоновский ковер[111]. Леди Амелия устремила взгляд на геральдический узор каминного экрана и мечтательно продолжила:

— Полагаю, так не годится. Невозможно писать о том, что происходит на самом деле. К романам так привыкли, что не верят им. Бедные писатели постоянно из кожи вон лезут, чтобы истина казалась правдоподобной. «Боже мой, — часто думаю я, когда вы сидите и так терпеливо читаете мне. — Если бы просто взять и описать события, которые произошли в любом доме за несколько лет… Никто ведь не поверит». Я так и слышу, дорогая мисс Майерс, как вы говорите: «Возможно, такое и могло случиться, но очень редко, раз в столетие — в ужасных домах». А ведь они случаются постоянно, эти события, каждый день, у нас на глазах — или, по крайней мере, так было во времена моей молодости. Взять, к примеру, весьма иронические обстоятельства наследования нынешнего лорда Корнфиллипа.

Я хорошо знала Корнфиллипов в прежние времена, — продолжала леди Амелия. — Этти приходилась кузиной моей матери — и когда мы с мужем только поженились, то каждую осень останавливалась у них ради фазаньей охоты. Билли Корнфиллип был ужасный зануда — просто редкостный зануда. Он служил в полку моего мужа. Знавала я множество зануд в то время, когда только вышла замуж, но Билли Корнфиллип считался занудой даже среди друзей моего супруга. У них поместье в Уилтшире. Как я понимаю, сейчас мальчик пытается его продать. И это меня не удивляет. Особняк весьма уродливый, и жить в нем вредно для здоровья. От поездок туда меня просто в дрожь бросало.

Этти же была совсем другая — милая, быстроглазая малышка. Ее считали резвуньей. Конечно, для нее это была очень хорошая партия — она была одной из шести сестер, а отец ее — младший сын, бедолага. Билли был старше ее на двенадцать лет. Она с ним много лет прожила. Помню, как я прослезилась от радости, получив от нее письмо, где сообщалось о помолвке… Как раз за завтраком… Она использовала очень художественную писчую бумагу — по краям голубенькая, а в углу синий бант…

Бедняжка Этти всегда была художественной натурой; она пыталась как-то украсить дом — развешивала павлиньи перья, раскрашенные тамбурины и модные трафаретные узоры, — но результат всегда был весьма удручающим. На некотором отдалении от дома она разбила для себя маленький сад — с высокой каменной оградой и дверью на висячем замке, за которой она скрывалась, чтобы предаваться своим мыслям — или она так только говорила — долгими часами. Она называла его Садом Размышлений. Однажды мне довелось там побывать вместе с ней — это считалось большой привилегией — после очередной ее ссоры с Билли. Ничего-то там толком не росло — в основном из-за стен, полагаю, и потому что она все делала сама. В центре находилась замшелая скамейка. Видимо, на ней она и сидела, когда размышляла. И повсюду стоял отвратительный запах сырости…

Что ж, все радовались удаче Этти, и, кажется, поначалу ей нравился Билли, и она готова была хорошо к нему относиться, несмотря на его занудство. Видите ли, это произошло, когда мы все уже отчаялись. Билли долгое время был другом леди Инстоу, и мы опасались, что она не позволит ему жениться, но в том году они крупно разругались в Каусе[112], и Билли в дурном расположении духа уехал в Шотландию, а Этти как раз гостила у них в доме, так что все устроилось, и я стала одной из подружек невесты.

Не радовался только один человек — Ральф Бланд. Видите ли, он был ближайшим родственником Билли и стал бы его наследником в том случае, если бы Билли умер бездетным, и с течением лет он начал питать большие надежды.

Этот Ральф весьма печально кончил, вернее, я не знаю, что с ним сталось, но в то время, о котором я рассказываю, он пользовался чрезвычайной популярностью, особенно среди женщин… Бедная Виола Казм была влюблена в него без памяти. Хотела сбежать с ним. Они с леди Анкоридж из-за него сходили с ума от ревности. Особенно все обострилось, когда Виола доведалась, что леди Анкоридж платит ее горничной пять фунтов за то, чтобы та пересылала ее письма Ральфа — до того, как Виола их прочтет, этого она стерпеть не смогла… У него были на редкость очаровательные манеры, и он так забавно говорил глупости… Брак Билли стал для Ральфа огромным разочарованием. Сам-то он уже был женат и имел двоих детей. У жены его было поначалу немного денег, но Ральф все спустил. Билли не слишком-то знался с Ральфом — и то сказать, у них было мало общего, — но он довольно хорошо к нему относился и всегда выручал. На самом деле он какое-то время регулярно выплачивал ему содержание, и, если учесть еще и то, что Ральф получал от Виолы и от леди Анкоридж, ему и впрямь жилось неплохо. Но, как он говорил, ему надо было думать о будущем своих детей, вот потому-то женитьба Билли так сильно его расстроила. Он даже заговорил об эмиграции, и Билли снабдил его большой суммой на то, чтобы обзавестись овечьей фермой в Новой Зеландии, но ничего не вышло, потому что в городе у Ральфа имелся дружок-еврей, который сбежал, прихватив все деньги. Все сложилось крайне неудачно, поскольку Билли выдал ему всю сумму единовременно, намекнув, чтобы Ральф впредь не рассчитывал на пособие. А тут еще Виола и леди Анкоридж, весьма расстроенные его разговорами об отъезде, нашли с кем утешиться, так что он оказался в очень затруднительном положении, бедняжка.

Впрочем, дух его слегка взбодрился, когда спустя два года не было никаких намеков на наследника. В пору моей молодости люди гораздо чаще обзаводились детишками. Все ожидали, что Этти родит — она была милой, здоровой девушкой, — и, когда этого не случилось, стало ходить множество злорадных сплетен. Сам Ральф повел себя крайне непорядочно. Муж говорил, он открыто отпускал шуточки на сей счет у себя в клубе, и были они крайне дурного тона.

Я хорошо помню, как Ральф последний раз посетил Корнфиллипсов. Это была рождественская вечеринка, и он приехал с женой и двумя своими детьми. Старшенькому было около шести лет в то время, и там произошла довольно болезненная сцена. Сама я при ней не присутствовала, но мы гостили по соседству — у Локджоев — и, конечно, слышали обо всем. Билли как раз находился в самом напыщенном расположении духа и похвалялся своим домом, когда сынишка Ральфа торжественно и очень громко произнес: «Папа говорит, что когда я буду на вашем месте, то смогу все это снести. Деньги — единственное, о чем стоит беспокоиться».

Это случилось ближе к концу большой и довольно старомодной рождественской вечеринки, так что никто не был настроен прощать. Таким образом, кузены окончательно рассорились. Несмотря на новозеландское фиаско, Билли худо-бедно поддерживал Ральфа. Теперь же он отказал ему в любом воспомоществовании, а Ральф воспринял это очень болезненно.

Вы знаете — или, возможно, дорогая мисс Майерс, вам выпало счастье не знать, каково это, когда близкие родственники начинают враждовать. Нет предела жестокости, к коей они прибегают. Мне стыдно рассказывать, как вели себя эти двое мужчин в течение двух последующих лет по отношению друг к другу. Никто не ведал пощады.

Например, Билли, конечно же, был консерватором. И тут явился Ральф, выдвинулся в своем округе от радикалов и выиграл всеобщие выборы.

Вы должны понимать, что в те времена низшие классы еще и не думали заниматься политикой. Как правило, кандидаты с обеих сторон были людьми со средствами и порой были вынуждены тратить весьма значительные суммы. На самом деле гораздо больше, чем Ральф мог себе позволить, но в те дни члены парламента имели много возможностей улучшить свое положение, поэтому мы все сочли это очень мудрым поступком Ральфа — чуть ли не первым разумным поступком. То, что последовало дальше, повергло нас в шок.

Билли, конечно, отказался уступать — этого и следовало ожидать, — но, когда выборы закончились и все были полностью удовлетворены результатом, он совершил то, что я считаю Очень Дурным Поступком. Он выдвинул против Ральфа обвинение в подкупе избирателей. Речь шла о трех фунтах, которые Ральф дал садовнику, уволенному из поместья Билли за пьянство. Осмелюсь предположить, что в наши дни такие вещи уже не случаются, но в то время, о котором я говорю, это было общепринято. Никто не одобрял поведения Билли, но он выдвинул обвинение, и беднягу Ральфа сместили.

Ну, я думаю, что именно с тех самых пор бедняга Ральф слегка повредился рассудком. Очень печально это, мисс Майерс, когда мужчина средних лет становится одержим обидой. Помните, какие трудности возникли, когда викарий решил, что майор Этеридж его преследует. Он так мне и сказал, мол, майор Этеридж залил воду в бензобак его мотоцикла и дал по шестипенсовику мальчикам из хора, чтобы те пели, не попадая в тональность, — вот так и бедный Ральф. Он решил, что Билли намеренно погубил его. Он снял коттедж в деревне и часто ставил Билли в ужасно неловкое положение, приходя на все деревенские праздники и преследуя Билли неотрывным взглядом. Бедняжка Билли всегда смущался, когда ему приходилось держать речь. Ральф иронически смеялся в самых неподходящих местах, но не настолько громко, чтобы Билли был вправе его выгнать. Еще он зачастил в питейные заведения и слишком много пил. Его дважды находили спящим на террасе. Но, разумеется, никто не хотел с ним связываться, потому что в любой момент он мог стать лордом Корнфиллипсом.

Полагаю, для Билли это было тяжелое время. Они с Этти совсем не ладили друг с другом, бедняжки, и она все больше времени проводила в своем Саду Размышлений, произведя на свет книжицу глупых сонетов, все больше о Венеции да о Флоренции, хотя ей так и не удалось уговорить Билли свозить ее за границу. Он вбил себе в голову, что иностранная кухня ему во вред.

Билли запретил ей разговаривать с Ральфом, что было ужасно неловко, поскольку они постоянно встречали друг друга в деревне и в старые времена очень дружили. Ральф же постоянно презрительно отзывался о мужественности Билли и говорил, что пора бы уже кому-нибудь отбить у него Этти. Но это была лишь одна из шуток Ральфа, потому что Этти день ото дня все худела и худела и одевалась самым богемным образом, а Ральфу всегда нравились шикарные пышечки — вроде бедняжки Виолы Казм. Несмотря на все ее недостатки, — сказала леди Амелия, — Виола всегда была шикарной пышечкой.

Кризис грянул как раз во время Бриллиантового юбилея[113]. На празднике был костер, все довольно много дурачились, и Ральф ужасно напился. Он начал глупо угрожать Билли, а тот пожаловался на него мировым судьям, которые вынесли постановление, что Ральфу надлежит соблюдать общественный порядок, и запретили ему проживать в пределах десяти миль от Корнфиллипса. «Ладно, — сказал Ральф перед всем судом, — я уеду, но уеду не один». И вы не поверите, мисс Майерс, в тот же вечер они с Этти вместе уехали в Венецию.

Бедняжечка Этти всегда мечтала о Венеции и написала так много стихов о ней, но для всех нас это стало величайшей неожиданностью. Очевидно, она какое-то время уже встречалась с Ральфом в своем Саду Размышлений.

Не думаю, что Ральф любил ее, потому что, как я уже упоминала, он была не в его вкусе, но он решил, что так сможет насолить Билли.

Что ж, от этого побега вышло мало толку. Они сняли апартаменты во дворце с жуткой антисанитарией, обзавелись гондолой и оплатили кучу счетов. Затем из-за скверных санитарных условий Этти подхватила септическую ангину, и, пока она лежала больная, Ральф встретил некую американку, которая оказалась несравненно больше в его вкусе. Так что не прошло и шести недель, как Этти вернулась в Англию. Конечно, она не поехала к Билли немедленно. Она хотела пожить у нас, но, естественно, это было невозможно. Для всех это была очень неловкая ситуация. О разводе, думаю, никто никогда не заикался даже. Это было задолго до того, как разводы вошли в моду. Но мы все чувствовали, что, если позволим ей остановиться у нас, это будет очень неделикатно по отношению к Билли. А потом, вот это вас очень удивит, мисс Майерс, мы услышали новость, что Этти вернулась в Корнфиллипс и уже на сносях. Родился сын. Билли был очень доволен, и я уверена, что мальчик ничего не знал, пока совсем недавно, за ланчем у леди Метроленд, мой племянник Саймон весьма злорадно не поведал ему эту историю.

Что касается бедного сыночка Ральфа, то, боюсь, он мало преуспел в жизни. Наверное, сейчас он уже немолод. Кажется, никто о нем ничего не слышал. Возможно, его убили на войне, я не помню точно.

А вот и Росс с подносом. Вижу, миссис Сэмсон снова напекла булочек, которые вы, похоже, так горячо любите. Уверена, дорогая мисс Майерс, вы куда реже страдали бы мигренями, если бы от них воздерживались. Но вы так мало заботитесь о себе, дорогая мисс Майерс… Угостите-ка Манчу.

На страже

I

У Миллисент Блейд была белокурая головка, кроткий и ласковый нрав, а выражение лица менялось молниеносно: с дружелюбного на смешливое, со смешливого на почтительно заинтересованное. Но сентиментальные мужчины англосаксонского происхождения ближе всего к сердцу принимали ее нос.

Это был нос не на всякий вкус: многие предпочитают носы покрупнее; живописец не прельстился бы таким носом, ибо он был чересчур мал и совсем не имел формы, просто пухленькая бескостная нашлепка. С таким носом не изобразишь ни высокомерия, ни внушительности, ни проницательности. Он был бы ни к чему гувернантке, арфистке или даже девице на почте, но мисс Блейд он вполне устраивал: этот нос легко проникал сквозь тонкий защитный слой в теплую мякоть английского мужского сердца; такой нос напоминает англичанину о невозвратных школьных днях, о тех пухлолицых обормотах, на которых было растрачено мальчишеское обожание, о дортуарах, часовнях и затасканных канотье. Правда, трое англичан из пяти вырастают снобами, отворачиваются от своего детства и предпочитают носы, которыми можно блеснуть на людях, но девушке со скромным приданым достаточно и двоих из каждой пятерки.

Гектор благоговейно поцеловал кончик ее носа. При этом чувства его смешались, и в мгновенном упоении он увидел тусклый ноябрьский день, сырые клочья тумана на футбольном поле и своих школьных приятелей: одни пыхтели в свалке у ворот, другие ерзали по дощатой трибуне за боковой линией, растирая замерзшие пальцы, третьи наспех дожевывали последние крошки печенья и во всю глотку призывали свою школьную команду поднажать.

— Ты будешь меня ждать, правда? — сказал он.

— Да, милый.

— И будешь писать?

— Да, милый, — ответила она с некоторым сомнением, — иногда буду… я попробую. Знаешь, у меня не очень получаются письма.

— Я буду там все время думать о тебе, — сказал Гектор. — Мне предстоят ужасные испытания — до соседей и за день не доберешься, солнце слепит, кругом львы, москиты, озлобленные туземцы… одинокий труд с рассвета до заката в борьбе с силами природы, лихорадка, холера… Но скоро я вызову тебя, и ты будешь там со мной.

— Да, милый.

— Тут не может быть неудачи. Я все обсудил с Бекторпом, с тем типом, который продает мне ферму. Понимаешь, пока что каждый год урожай шел впустую — сначала кофе, потом сизаль[114], потом табак, больше там ничего не вырастишь. В год, когда Бекторп посадил сизаль, все другие торговали табаком, а сизаль хоть выбрасывай; потом он посеял табак, а оказалось, что надо было кофе в этот раз, ну и так далее. Так он бился девять лет. Но Бекторп говорит, что если это дело вычислить, то видно, что еще через три года обязательно посадишь нужную культуру. Я тебе не могу толком объяснить, но это вроде рулетки, что ли, понимаешь?

— Да, милый.

Гектор загляделся на ее носик — маленькую, круглую, подвижную пуговку — и снова погрузился в прошлое… «Нажимай, нажимай!» — а после матча как сладко пахли пышки, обжаренные на газовой горелке у него в комнате…

II

Позже в тот же вечер он обедал с Бекторпом и от блюда к блюду становился мрачнее.

— Завтра в это время я буду в море, — сказал он, поигрывая пустым винным стаканом.

— Веселее, приятель, — сказал Бекторп.

Гектор налил в стакан портвейну и еще неприязненнее оглядел затхлую дымную столовую клуба Бекторпа. Удалился последний из дурацких членов этого дурацкого клуба, и они остались наедине с буфетом.

— Слушай, я тут, понимаешь ли, попробовал вычислить. Ты ведь сказал, что я за три года непременно посею, что требуется?

— Да, за три, приятель.

— Так вот, я посчитал как следует и боюсь, как бы на это не понадобился восемьдесят один год.

— Нет-нет, приятель, три или девять, самое большее — двадцать семь.

— Ты уверен?

— Вполне.

— Хорошо бы… Знаешь, так скверно, что Милли здесь остается. Представляешь, если в самом деле только через восемьдесят один год урожай пойдет на продажу. Это же чертову пропасть времени девушке придется ждать. Еще какой-нибудь лоботряс может подвернуться, вот в чем дело.

— В Средние века на этот случай надевали пояс целомудрия.

— Да, я знаю. Я про это думал. Но он, должно быть, ужасно неудобный. Чего доброго, Милли его и носить не станет, даже если я ухитрюсь раздобыть.

— Вот что я тебе скажу, приятель. Ты ей что-нибудь подари.

— Черт, да я ей все время что-нибудь дарю. Но она это или разбивает, или теряет, или забывает, куда положила.

— А ты ей подари что-нибудь необходимое, да такое, чтоб сносу не было.

— Это на восемьдесят один-то год?

— Ну, скажем, на двадцать семь. Чтобы о тебе все время напоминало.

— Я бы ей подарил фотокарточку, да за двадцать семь лет я ведь могу измениться.

— Нет-нет, это не пойдет. Как раз фотокарточку не надо. Я знаю, что бы я ей подарил. Я бы ей подарил собаку.

— Собаку?

— Да, такого крепкого, здорового щенка, и чтоб уже переболел чумкой. Пусть даже она его зовет Гектор.

— Ты думаешь, это то, что надо, Бекторп?

— Самое верное дело, приятель.

И вот на следующее утро перед отъездом в порт Гектор поспешил в один из гигантских лондонских универсальных магазинов, и его провели в зоологический отдел.

— Мне нужен щенок.

— Да, сэр. Какой-нибудь особой породы?

— Который долго проживет. Восемьдесят один год, самое меньшее — двадцать семь лет.

Продавец засомневался.

— У нас, конечно, есть в продаже отличные крепкие щенки, — заметил он, — но гарантии на такой срок мы ни за одного дать не сможем. Впрочем, если вас интересует долголетие, позвольте вам рекомендовать черепаху. Они живут необычайно долго и очень удобны для перевозки.

— Нет, мне нужен щенок.

— А попугай не подойдет?

— Нет-нет, щенок. И надо еще, чтобы его звали Гектор.

Они прошли мимо обезьян, котят и какаду к псиному отделению, где даже в этот ранний час уже разгуливали заядлые собачники. Здесь были щенки всех пород в конурках за проволочными сетками; они настораживали уши, виляли хвостами и шумно заявляли о себе. Слегка ошарашенный, Гектор выбрал пуделя и, пока продавец ходил за сдачей, пристроился коротко побеседовать со своим лохматым избранником. Он вгляделся в острую щенячью мордочку, увернулся от щелкнувших зубов и сказал сурово и торжественно:

— Ты тут пригляди за Милли, Гектор. Смотри, чтобы она не вышла замуж, пока я не вернусь.

И щенок Гектор помахал своим пышным хвостом.

III

Миллисент пришла его проводить, но второпях ошиблась вокзалом; впрочем, это было не важно, потому что она все равно опоздала на двадцать минут. Гектор томился с пуделем в руках возле барьера, высматривая ее, и, только когда поезд уже тронулся, он всучил животное Бекторпу с наказом доставить его Миллисент. Багаж с ярлыком «До Момбасы. Ручная кладь» лежал на полке над ним. На душе у него было сиротливо.

Вечером, когда пароход качало и кренило в проливе возле маяков, он получил радиограмму: «Отчаянии что разминулись помчалась пэддингтон как последняя идиотка спасибо спасибо тебе за чудного песика какой он милый папа сердится ужасно жду скорых вестей фермы не влюбись в красотку на корабле люблю целую милли».

В Красном море он получил еще одну: «Берегись красоток щенок укусил человека по имени майк».

После этого Гектор не имел от Миллисент никаких вестей, кроме рождественской открытки, которая прибыла в конце февраля.

IV

Обычно Миллисент бывала постоянна в своих чувствах месяца четыре. Охладевала она внезапно или постепенно — смотря как далеко успевали зайти отношения с данным поклонником. В случае с Гектором ее чувствам пришла пора убывать как раз ко времени помолвки, они, однако, продержались еще три недели, пока Гектор был занят упорными, нестерпимо трогательными попытками устроиться на работу в Англии, и наконец все чувства сразу же иссякли с его отбытием в Кению. Соответственно, щенку Гектору пришлось приступить к исполнению своих обязанностей с первого дня в доме. Возраст его был самый юный, навыка к работе еще не было, так что не стоит винить его за ошибку с Майком Босуэлом.

Этот молодой человек весело и безмятежно дружил с Миллисент чуть ли не со дня ее первого появления в свете. Он видел ее белокурую головку в любом освещении, в комнате и на улице, в шляпках изменчивых фасонов, обвязанную ленточкой, украшенную гребнями, небрежно утыканную цветами; он видал ее вздернутый носик в любую погоду, а при случае даже подергивал его двумя пальцами, однако чувства его не шли дальше простой приязни.

Но щенок Гектор вряд ли мог об этом догадаться. Через два дня по вступлении в должность ему пришлось наблюдать, как высокий и привлекательный мужчина жениховского возраста обращался с хозяйкой фамильярно, а такая фамильярность среди подруг его собачьей юности означала только одно.

Хозяйка и гость пили чай. Гектор сидел на диване и наблюдал за ними с едва приглушенным рычанием. Время действовать настало, когда Майк, невразумительно отшучиваясь, наклонился и потрепал Миллисент по коленке.

Гектор не укусил всерьез, только цапнул, но его маленькие зубы были острее булавок. Больно вышло оттого, что Майк резким, нервическим движением отдернул руку; он чертыхнулся, обмотал большой палец платком и наконец показал умоляющей Миллисент три или четыре крохотные царапинки. Миллисент укорила Гектора, обласкала Майка и помчалась к лекарственному шкафчику матери за пузырьком йода.

Но настоящий англичанин не может не влюбиться хоть ненадолго, когда ему прижигают руку йодом.

Майк видал этот нос несчетное число раз, но в тот вечер, когда нос склонился над укушенным пальцем, а Миллисент сказала: «Ужасно больно, да?» — и потом, когда она сказала: «Ну вот. Теперь все будет хорошо», — Майк вдруг увидел нос глазами его обожателя и с этой минуты стал обалделым поклонником Миллисент и пребывал им много дольше отведенных ему трех месяцев.

Щенок Гектор видел все это и понял, что совершил ошибку. Никогда больше, решил он, Миллисент не удастся побежать за пузырьком йода.

V

В общем, ему приходилось не очень трудно, ибо наивное непостоянство Миллисент само по себе доводило ее воздыхателей до белого каления. Кроме того, он стал ее любимцем. Она регулярно получала еженедельные письма от Гектора, по три или по четыре враз, в зависимости от почтовых оказий. Она всегда раскрывала их, часто дочитывала до конца, но как-то плохо воспринимала написанное. Автор писем постепенно выветрился у нее из памяти, так что, когда ее спрашивали: «Как там наш дорогой Гектор?» — она в полной невинности отвечала: «Ему там, по-моему, слишком жарко, и пальто у него совсем износилось. Я все подумываю, не вытащить ли его оттуда». Между тем вернее было бы сказать: «Он переболел малярией, а в листьях табака завелась черная гусеница».

Гектор учел, что Миллисент к нему привязалась, и на этой основе разработал технику отпугивания поклонников. Он больше не рычал на них и не пачкал им брюки — за это его просто-напросто выставляли из комнаты, — он наловчился переключать на себя все внимание.

Опаснее всего был вечерний чай, когда Миллисент позволяли уединяться с друзьями в ее гостиной; поэтому Гектор, по натуре ценитель острых, мясных блюд, геройски притворялся, что любит сахар. Он внушал это Миллисент, жертвуя своим пищеварением, и та начала учить его собачьим штукам: он служил, замирал, падал замертво, становился в угол и прикладывал лапу к уху.

— А где у нас сахар? — спрашивала Миллисент, и Гектор шел вокруг столика к сахарнице, утыкался в нее носом, истово глядел на хозяйку и дышал на серебро.

— Он все понимает, — говорила торжествующая Миллисент.

Когда штуки надоедали, Гектор начинал проситься за дверь. Молодой человек вставал, чтобы выпустить его. Выпущенный Гектор царапался и скулил, чтобы его впустили обратно.

В самые трудные минуты Гектор устраивал припадки тошноты, что легко удавалось после ненавистного сахара; он вытягивал шею и зычно тужился, пока Миллисент не хватала его и не выносила в холл, где мраморный пол было не страшно пачкать. Романтическое настроение исчезало, и робкие нежности становились после этого совсем неуместны.

Такие маневры Гектора были рассчитаны на целое чаепитие и умело применялись, как только гость выказывал намерение свернуть к интимным темам. Молодые люди отчаивались и сходили со сцены один за другим в смятении и унынии.

Каждое утро Гектор лежал на постели Миллисент, пока она завтракала и читала газету. С десяти до одиннадцати велись телефонные разговоры: как раз в это время молодые люди, с которыми она танцевала накануне вечером, пытались продолжить знакомство и просили о встрече. Гектор начал было запутываться в проводе и тем успешно срывать переговоры, но потом выработал приемы более утонченные и оскорбительные. Он требовал соучастия в беседе. С этой целью, заслышав телефонный звонок, он принимался вилять хвостом и умильно склонял голову набок. Миллисент начинала разговор, а Гектор подлезал под ее руку и пыхтел в трубку.

— А у нас здесь, — говорила она, — кое-кто хочет с вами побеседовать. Слышите, какой ангел?

И она предоставляла трубку пуделю, а молодой человек на другом конце провода ошарашенно слушал злобное тявканье. Все это так нравилось Миллисент, что она часто даже не трудилась узнавать, кто звонит, а просто снимала трубку, подносила ее к черной собачьей морде, — и какого-нибудь несчастного юношу за полмили от нее заливисто призывали к порядку, хотя он ничего такого еще не сказал и вообще, может быть, чувствовал себя с утра не особенно хорошо.

Бывало, что поклонники, вконец пленившись пресловутым носом, подстерегали Миллисент в Гайд-парке, где она гуляла с Гектором. Гектор и тут не давал себя забыть. Он куда-нибудь пропадал, задирался к другим псам и кусал маленьких детей, но скоро выдумал кое-что поехиднее. Он вызвался носить в зубах сумочку Миллисент. Он трусил впереди и, чуть что, сразу ронял сумочку; молодому человеку приходилось поднимать ее и возвращать Миллисент, а затем — по ее просьбе — тому же Гектору. И мало кто опускался до того, чтобы прогуляться еще разок ценой таких унижений.

Между тем прошло два года. Из Кении все приходили письма, полные нежных слов и удручающих известий — о сизале, увядшем на корню, о саранче, пожравшей кофе, о рабочей силе, засухе, наводнении, местных властях и мировом рынке. Иногда Миллисент читала письма вслух пуделю, обычно же оставляла их нераспечатанными на подносе с остатками завтрака. Вместе с Гектором ее увлекал безмятежный круговорот английской светской жизни. Там, где она проносила свой нос, двое из пяти неженатых мужчин временно теряли голову; но за нею следовал Гектор, и любовный пыл сменялся злостью, стыдом и отвращением. Матери начали умиротворенно подумывать, почему это очаровательная девочка Блейдов никак не выйдет замуж.

VI

Наконец на третьем году такой жизни очередная угроза предстала в облике майора сэра Александра Дреднота, баронета и члена парламента, и Гектор тут же понял, что надо браться за дело всерьез.

Сэр Александр был отнюдь не молодым человеком, а сорокапятилетним вдовцом. Он был богат, известен и противоестественно терпелив; он имел также и некоторые особые достоинства, будучи совладельцем известной Мидландской собачьей своры и заместителем министра; на фронте он был многократно награжден за воинскую доблесть. Отец и мать Милли пришли в восторг, когда заметили, что он не устоял перед ее носом. Гектор невзлюбил его сразу, пустил в ход все приемы, отработанные за два с половиной года, и ничего не добился. Как назло, выходило, что там, где дюжина молодых людей давно бы взбесилась от досады, сэр Александр только лишний раз выказывал нежную заботливость. Он заходил вечерами за Миллисент, и карманы его вечернего костюма были набиты кусками сахара для Гектора; когда же Гектора тошнило, сэр Александр опять был тут как тут, на коленях, с листом «Таймс». Гектор вернулся к своим прежним грубым методам и кусал его яростно и часто, но сэр Александр лишь замечал: «Ага, наш маленький друг, кажется, ко мне ревнует. Вот это молодец!»

А дело было в том, что сэра Александра упорно и остервенело изводили с самого нежного возраста — родители, сестры, школьные приятели, сержант и полковник, политические соратники, жена, совладелец упомянутой своры, егеря и распорядитель охоты, посредник на выборах, избиратели и даже личный секретарь набрасывались на него вместе и поодиночке, и он к такому обхождению вполне привык. Для него не было ничего естественнее, чем лай в ухо с утра перед разговором с избранницей сердца; он польщенно поднимал ее сумочку, которую Гектор ронял на прогулках в парке; царапины на кистях и щиколотках от зубов Гектора он почитал боевыми шрамами. Иногда он даже позволял себе отзываться в присутствии Миллисент о Гекторе как о «своем маленьком сопернике». В его намерениях не было никаких сомнений, а когда он пригласил Миллисент с ее матерью посетить его поместье, то в письме было приписано: «Разумеется, приглашение касается и Гектора».

Визит к сэру Александру — с субботы до понедельника — был для пуделя сплошным кошмаром. Он трудился, как никогда в жизни, он использовал все средства, чтобы отравить жизнь своим присутствием, и все зря. Хозяину, во всяком случае, все было нипочем. Другое дело домочадцы: Гектору отвесили хорошего пинка, когда он по собственной оплошности оказался наедине с тем самым лакеем, которого во время чая удалось опрокинуть вместе с подносом.

Поведение, за которое Миллисент с позором изгнали бы из половины лучших домов Англии, здесь терпели беспрекословно. В доме были другие собаки — пожилые, тихие, благовоспитанные животные, и Гектор на них кидался, взахлеб призывая подраться; они печально отворачивались, и он вцеплялся им в уши. Они угрюмо отскакивали, и сэр Александр распорядился запереть их пока что где-нибудь подальше.

В столовой лежал роскошный обюссонский ковер, и Гектор изуродовал его на вечные времена, но сэр Александр как будто этого и не заметил.

Гектор отыскал в парке какую-то дохлятину, старательно вывозился в гадости с ног до головы, задыхаясь от омерзения, и, вернувшись, испакостил все стулья в гостиной. Сэр Александр сам помогал Миллисент вымыть его и вдобавок еще принес из своей ванной какие-то ароматические соли.

Гектор выл всю ночь — он спрятался, и половина прислуги искала его с фонарями; он задушил несколько фазанят и на всякий случай попытался слопать павлина. И все зря. Правда, он сорвал формальное предложение — раз на прогулке в саду, раз на пути в конюшню и в тот раз, когда его пришлось купать, — но наступил понедельник, и сэр Александр сказал: «Надеюсь, Гектору у нас было не очень скучно. Надеюсь, мы его скоро-скоро увидим здесь снова». Гектор понял, что побежден.

Чуть раньше или чуть позднее, но это случится. В Лондоне вечерами он не сможет уследить за Миллисент. И скоро он проснется и услышит, как Миллисент звонит подружкам с радостной вестью о своей помолвке.

И тогда после длительной борьбы чувства и долга он пришел к отчаянному решению. Он полюбил свою молодую хозяйку: когда она прижималась к нему щекой, он все больше сочувствовал толпам молодых людей, которых преследовал по долгу службы. Но он был не какой-нибудь приблудный кухонный попрошайка. Если пес знает своих родителей, то он знает и цену деньгам. Надо блюсти верность тому, кто тебя купил, а не тому, кто кормит и ласкает. Та рука, которая когда-то отсчитывала пятифунтовики в зоологическом отделении громадного универсального магазина, рыхлила теперь скудную почву Экваториальной Африки, но в памяти Гектора еще звучали незабвенные напутственные слова. Всю ночь с воскресенья на понедельник и всю дорогу в Лондон он размышлял и колебался, затем он решился. Нос должен быть устранен.

VII

Это было легко — как следует цапнуть за нос, когда она наклонится над его корзинкой, и конец делу. Она легла на пластическую операцию и вернулась недели через две — на носу ни стежка, ни шрамика. Но это был другой нос; хирург оказался в своем роде художником, а я уже говорил, что прежний нос Миллисент пластичностью не отличался. Теперь ее нос украшает аристократическая горбинка, достойная будущей старой девы. Как все старые девы, она жадно ждет иностранной почты и бережно запирает шкатулку, полную безотрадных сельскохозяйственных сообщений; как все старые девы, она повсюду бывает вместе с дряхлеющей комнатной собачкой.

Коротенький отпуск мистера Лавдэя

I

— Ты увидишь, папа почти не изменился, — сказала леди Мопинг, когда машина завернула в ворота психиатрической больницы графства.

— Он будет в больничной одежде? — спросила Анджела.

— Нет, милая, что ты. Он же на льготном положении.

Анджела приехала сюда в первый раз, и притом по собственному почину.

Десять лет прошло с того дождливого дня в конце лета, когда лорда Мопинга увезли, с того дня, о котором у нее осталось горькое и путаное воспоминание; в этот день ее мать ежегодно устраивала прием у себя в саду, что всегда было горько, а на этот раз все еще запуталось из-за погоды — с утра было ясно и солнечно, а едва приехали первые гости, вдруг стемнело и хлынул дождь. Гости устремились под крышу, тент над чайным столом завалился, все бросились спасать подушки и стулья, скатерть, зацепившаяся о ветки араукарии, трепыхалась на ветру, выглянуло солнце, и гости, осторожно ступая, погуляли по намокшим газонам; снова ливень; снова на двадцать минут солнце. Отвратительный день, и в довершение всего в шесть часов вечера ее отец пытался покончить с собой.

Лорд Мопинг уже не раз грозил покончить с собой по случаю этих чаепитий на воздухе. В тот день его нашли в оранжерее, — с почерневшим лицом, он висел там на своих подтяжках. Какие-то соседи, укрывшиеся в оранжерее от дождя, вынули его из петли, и уже через час за ним явилась карета. С тех пор леди Мопинг периодически навещала его и, вернувшись без опоздания к чаю, о своих впечатлениях помалкивала.

Многие ее соседи не одобряли местонахождения лорда Мопинга. Конечно, он был не рядовым пациентом. Он помещался в особом отделении, предназначенном для умалишенных с достатком. Им предоставлялись все льготы, совместимые с их недугом. Они могли носить любую одежду (некоторые выбирали себе весьма прихотливые наряды), они курили дорогие сигары, и в годовщину своего поступления в больницу каждый мог угостить обедом тех из своих собратьев, к которым у него лежала душа.

И все же, спору нет, заведение было отнюдь не самое дорогостоящее; недвусмысленный адрес «Психиатрическая больница графства N», отпечатанный на почтовой бумаге, выстроченный на халатах персонала, даже выведенный крупными буквами на щите у главных ворот, вызывал весьма неприглядные ассоциации.

Время от времени друзья леди Мопинг пытались менее или более тактично заинтересовать ее подробностями о частных лечебницах на взморье, о санаториях, где «работают видные специалисты и созданы идеальные условия для лечения нервнобольных», но она особенно не вслушивалась. Когда ее сын достигнет совершеннолетия, пусть поступает как сочтет нужным, пока же она не намерена ослаблять свой режим экономии. Муж бессовестно подвел ее в тот единственный день, когда ей требовалась лояльная поддержка. Он и того, что имеет, не заслужил.

По саду бродили, волоча ноги, унылые фигуры в теплых халатах.

— Это умалишенные из низших сословий, — объяснила леди Мопинг. — Для таких, как папа, здесь есть очень миленький цветник. Я им в прошлом году послала отводков.

Они проехали мимо желтого кирпичного фасада к боковому подъезду, и врач принял их в «комнате посетителей», отведенной для таких свиданий. Окна были забраны изнутри железными прутьями и проволочной сеткой; камин отсутствовал; Анджела, которой не сиделось на месте, хотела было отодвинуть свой стул подальше от отопления, но оказалось, что он привинчен к полу.

— Лорд Мопинг сейчас к вам выйдет, — сказал врач.

— Как он себя чувствует?

— О, превосходно, я им очень доволен. Не так давно он перенес сильный насморк, но в общем состояние здоровья у него отличное. Он много пишет.

По каменному полу коридора приближались неровные, шаркающие шаги. Высокий брюзгливый голос (Анджела узнала голос отца) сказал за дверью:

— Говорю вам, мне некогда. Пусть зайдут позднее.

Другой голос, звучавший не так резко, с легким призвуком деревни, отвечал:

— Пошли, пошли. Это же пустая формальность. Посидите сколько захочется и уйдете.

Потом дверь толкнули снаружи — у нее не было ни замка, ни ручки, — и в комнату вошел лорд Мопинг. За ним следовал пожилой человек — щуплый, с густой белоснежной шевелюрой и очень добрым выражением лица.

— Это мистер Лавдэй. В некотором роде слуга лорда Мопинга.

— Секретарь, — поправил лорд Мопинг.

Заплетающейся походкой он подошел ближе и поздоровался с женой за руку.

— Это Анджела. Ты ведь помнишь Анджелу?

— Нет, не припоминаю. Что ей нужно?

— Мы просто приехали тебя навестить.

— И выбрали для этого самое неподходящее время. Я очень занят. Лавдэй, вы перепечатали мое письмо к папе римскому?

— Нет еще, милорд. Если помните, вы просили меня сперва подобрать данные о рыбных промыслах Ньюфаундленда.

— Совершенно верно. Что ж, тем лучше. Письмо, очевидно, придется писать заново — после полудня поступило много новых сведений. Очень много… Вот видишь, дорогая, у меня ни минуты свободной. — Он обратил беспокойный, ищущий взгляд на Анджелу. — Вы ко мне, вероятно, по поводу Дуная? Придется вам зайти в другой раз. Передайте им, что все будет в порядке, пусть не волнуются, но я еще не успел всерьез этим заняться. Так и передайте.

— Хорошо, папа.

— Впрочем, — продолжал лорд Мопинг недовольным тоном, — это вопрос второстепенный. На очереди еще Эльба, Амазонка и Тигр, верно, Лавдэй?.. Дунай, скажите на милость! Паршивая речонка. Его и рекой-то не назовешь. Ну, мне пора, спасибо, что не забываете. Я бы охотно вам помог, но вы сами видите, дел у меня выше головы. Знаете что, вы мне все это напишите. Да-да, изложите черным по белому.

И он удалился.

— Как видите, — сказал врач, — состояние здоровья у него отличное. Он прибавляет в весе, аппетит отличный, сон тоже. Словом, весь его тонус не оставляет желать лучшего.

Дверь снова отворилась, и вошел Лавдэй.

— Простите, если помешал, сэр, но я боялся, что дочка лорда Мопинга, может быть, огорчилась, что папаша ее не узнал. Вы не обращайте внимания, мисс. В следующий раз он вам очень обрадуется. Это он только сегодня в расстройстве чувств, потому что запаздывает с работой. Понимаете, сэр, я всю эту неделю подсоблял в библиотеке и не все его доклады успел перепечатать на машинке. И еще он запутался в своей картотеке. Только и всего. Он это не со зла.

— Какой славный, — сказала Анджела, когда Лавдэй опять ушел к своему подопечному.

— Да, я просто не знаю, что бы мы делали без нашего Лавдэя. Его все любят: и персонал, и пациенты.

— Я его помню, — сказала леди Мопинг. — Это большое утешение — знать, что у вас тут такие хорошие служители. Несведущие люди говорят столько глупостей о психиатрических больницах.

— О, но Лавдэй не служитель, — сказал врач.

— Неужели же он тоже псих? — спросила Анджела.

Врач поправил ее:

— Он наш пациент. Это небезынтересный случай. Он здесь находится уже тридцать пять лет.

— Но я в жизни не видела более нормального человека, — сказала Анджела.

— Да, он производит такое впечатление, и последние двадцать лет с ним и обращаются соответственно. Он у нас душа общества. Конечно, он не принадлежит к числу платных пациентов, но ему разрешено сколько угодно с ними общаться. Он отлично играет на бильярде; когда бывают концерты — показывает фокусы, чинит обитателям этого отделения патефоны, прислуживает им, помогает с кроссвордами и со всякими их… мм… любимыми занятиями. Мы разрешаем платить ему мелочью за услуги, так что он, вероятно, уже скопил небольшой капиталец. Он умеет справляться даже с самыми несговорчивыми. Просто неоценимый помощник.

— Да, но почему он здесь?

— А, это печальная история. В ранней молодости он совершил убийство — убил молодую женщину, с которой даже не был знаком. Свалил ее с велосипеда и задушил. Потом сам явился с повинной и с тех пор находится здесь.

— Но теперь-то он не представляет никакой опасности. Почему же его не выпускают?

— Как вам сказать, если б это было кому-нибудь нужно, вероятно, выпустили бы. А так… Родных у него нет, только сводная сестра живет в Плимуте. Раньше она его навещала, но уже много лет, как перестала бывать. Ему здесь хорошо, а уж мы-то, могу вас уверить, ничего не предпримем для его выписки. Нам неинтересно его лишиться.

— Но это как-то нехорошо, — сказала Анджела.

— Возьмите хоть вашего отца, — сказал врач. — Он бы совсем зачах, если бы Лавдэй не исполнял при нем обязанности секретаря.

— Нехорошо это как-то…

II

Анджела уезжала из больницы, подавленная ощущением несправедливости.

— Только подумать — всю жизнь просидеть под замком в желтом доме.

— Он пытался повеситься в оранжерее, — отвечала леди Мопинг, — на виду у Честер-Мартинов.

— Я не про папу. Я про мистера Лавдэя.

— Кажется, я такого не знаю.

— Ну, тот псих, которого приставили смотреть за папой.

— Секретарь твоего отца? По-моему, он очень порядочный человек и как нельзя лучше выполняет свою работу.

Анджела умолкла, но на следующий день, за ланчем, она вернулась к этой теме:

— Мама, что нужно сделать, чтобы вызволить человека из желтого дома?

— Из желтого дома? Бог с тобой, дитя мое, надеюсь, ты не мечтаешь, чтобы папа вернулся сюда, к нам?

— Нет-нет, я про мистера Лавдэя.

— Анджела, ты сама не знаешь, что говоришь. Не следовало мне вчера брать тебя с собой.

После ланча Анджела уединилась в библиотеке и с головой ушла в законы об умалишенных, как их излагала энциклопедия.

С матерью она больше об этом не заговаривала, но через две недели, услышав, что надо послать ее отцу фазанов для его одиннадцатого юбилейного обеда, неожиданно вызвалась сама их отвезти. Ее мать, занятая другими делами, не заподозрила ничего дурного.

Анджела поехала в больницу на своей маленькой машине и сдала дичь по назначению, после чего попросила вызвать мистера Лавдэя. Он оказался занят — мастерил корону для одного из своих друзей, ожидавшего, что его не сегодня завтра коронуют императором Бразилии, — но отложил работу и вышел с ней побеседовать. Они заговорили о здоровье и самочувствии ее отца, а потом Анджела как бы невзначай спросила:

— Вам никогда не хочется отсюда уйти?

Мистер Лавдэй поглядел на нее своими добрыми серо-голубыми глазами:

— Я привык к этой жизни, мисс. Я привязался к здешним страдальцам, и некоторые из них как будто привязались ко мне. Во всяком случае, им бы меня недоставало.

— И вы никогда не думаете о том, чтобы опять очутиться на свободе?

— Ну как же, мисс, очень даже думаю, почти все время.

— А что бы вы тогда стали делать? Должно же быть что-нибудь такое, ради чего вам бы хотелось уйти отсюда?

Мистер Лавдэй смущенно поежился:

— Не скрою, мисс, хоть это похоже на неблагодарность, но один коротенький отпуск мне бы хотелось иметь, пока я еще не совсем состарился и могу получить от него удовольствие. У всех у нас, наверно, есть свои заветные желания, вот и мне одну вещь очень хотелось бы сделать. Не спрашивайте, что именно… Времени на это потребуется немного — полдня, от силы день, а там можно и умереть спокойно. После этого мне и здесь жилось бы лучше, и легче было бы посвящать время этим несчастным помешавшимся людям. Да, так мне кажется.

По дороге домой Анджела глотала слезы. «Бедняжка, — подумала она вслух. — Будет ему коротенький отпуск».

III

С этого дня у Анджелы появилась новая цель в жизни. Круг занятий ее оставался прежним, но вид был отсутствующий, а тон — сдержанно вежливый, что очень беспокоило леди Мопинг. «Кажется, девочка влюблена. Только бы не в сына Эгбертсонов, он такой нескладный».

Она много читала в библиотеке, одолевала расспросами любого гостя, притязавшего на познания в юриспруденции или медицине, особым ее расположением стал пользоваться старый сэр Родерик Лейн-Фоскот, их депутат. Слова «психиатр», «юрист», «правительственный чиновник» были теперь окружены в ее глазах таким же ореолом, как раньше киноактеры и чемпионы по боксу. Она боролась за правое дело, и к концу охотничьего сезона борьба ее увенчалась успехом: мистер Лавдэй получил свободу.

Главный врач согласился скрепя сердце, но препятствий не чинил. Сэр Родерик послал прошение министру внутренних дел. Были подписаны необходимые бумаги, и наконец настал день, когда мистер Лавдэй покинул заведение, где прожил столько лет и принес столько пользы.

Прощание обставили торжественно. Анджела и сэр Родерик Лейн-Фоскот сидели вместе с врачами на эстраде в гимнастическом зале. Ниже расположились те из пациентов, кого сочли достаточно уравновешенными, чтобы выдержать такое волнение.

Лорд Мопинг, выразив подобающее случаю сожаление, от имени пациентов с достатком преподнес мистеру Лавдэю золотой портсигар; те, что мнили себя монархами, осыпали его орденами и почетными титулами. Служители подарили ему серебряные часы, а среди бесплатных пациентов многие обливались слезами.

Врач произнес прочувствованную речь.

— Не забудьте, — сказал он, — что вы уносите с собой наши самые горячие пожелания. Мы всегда будем помнить, как работали с вами рука об руку. Время только острее даст нам почувствовать, сколь многим мы вам обязаны. Если когда-нибудь вы устанете от жизни в слишком многолюдном мире, здесь вас всегда примут с радостью. Ваша должность остается за вами.

С десяток разнообразных больных вприпрыжку пустились провожать его, а потом чугунные ворота распахнулись и мистер Лавдэй вышел на волю. Его сундучок еще раньше отправили на станцию, сам же он пожелал пройтись пешком. В свои планы он никого не посвящал, но деньгами был обеспечен, и создалось впечатление, что он едет в Лондон поразвлечься, а потом уже направится к своей сводной сестре в Плимут.

Каково же было всеобщее изумление, когда через каких-нибудь два часа он возвратился в больницу. На лице его играла странная улыбка — добрая улыбка, словно вызванная сладкими воспоминаниями.

— Я вернулся, — сообщил он врачу. — Теперь уж, надо думать, навсегда.

— Но почему так скоро, Лавдэй? Вы совсем не успели пожить в свое удовольствие.

— Нет, сэр, премного благодарен, сэр, я очень даже пожил в свое удовольствие. Много лет я тешил себя надеждой на одну небольшую вылазку. Она получилась недолгой, сэр, но в высшей степени приятной. Теперь я могу без сожалений снова приступить к моей здешней работе.

Несколько позже на дороге, в полумиле от ворот больницы, нашли брошенный велосипед. Велосипед был дамский, далеко не новый. В двух шагах от него, в канаве, лежал труп задушенной молодой женщины. Она ехала домой пить чай и имела несчастье обогнать мистера Лавдэя, когда тот шагал к станции, размышляя о своих новых возможностях.

Победитель получает все

I

Когда у миссис Кент-Камберленд родился первенец (произошло это в дорогой лондонской больнице), на холме в Томб-парке жгли костер; он поглотил три бочки смолы и несметное количество дров, а заодно — поскольку огонь быстро распространялся по сухой траве, а верноподданные арендаторы были слишком пьяны, чтобы его тушить, — уничтожил на холме всю растительность.

Прямо из больницы мать и ребенок торжественно проследовали в имение. На деревенской улице по этому случаю развевались флаги, а величественных въездных ворот почти не было видно за гирляндами из ветвей вечнозеленых деревьев. Для фермеров и здесь, и во втором поместье Кент-Камберлендов, в Норфолке, был устроен праздничный обед, и все, не скупясь, жертвовали деньги на покупку серебряного подноса для новорожденного.

В день крестин гостей угощали чаем в саду. Крестной матерью согласилась быть заочно принцесса крови, и нарекли младенца Жервез-Перегрин-Маунтджой-Сент-Юстас — все имена, прославленные в семейных анналах.

С начала до конца обряда и потом, принимая подарки, он держался флегматично и с достоинством, чем окончательно утвердил присутствующих в высоком мнении, которое уже сложилось у них о его талантах.

После чаепития был фейерверк, а после фейерверка — тяжелая для садовников неделя уборки. Потом жизнь Кент-Камберлендов вернулась в свое неторопливое русло, и все шло хорошо почти два года, пока миссис Кент-Камберленд не убедилась, к великому своему неудовольствию, что опять ждет ребенка.

Второй ребенок родился в августе, в плохоньком современном доме на Восточном побережье, снятом на лето, чтобы Жервез подышал целебным морским воздухом. Миссис Кент-Камберленд пользовалась услугами единственного местного врача, который раздражал ее своим простецким выговором, но, когда дошло до дела, оказался куда более искусным, чем лондонский специалист, принимавший Жервеза.

Все нудные месяцы ожидания миссис Кент-Камберленд жила надеждой, что у нее родится дочь. Ей думалось, что Жервез, который не отличался отзывчивостью, смягчится под влиянием хорошенькой, ласковой сестрички двумя годами его моложе. Девочка начнет выезжать в свет, как раз когда он поедет учиться в Оксфорд, и спасет его от двух одинаково ужасных крайностей дурной компании, грозящих молодому человеку на этой стадии развития, — стать хулиганом или книжным червем. Она будет приезжать к брату на университетские праздники и привозить с собой очаровательных подруг. Миссис Кент-Камберленд все это уже обдумала. Родив второго сына, она назвала его Томас, после чего до самого возвращения домой старалась сосредоточить мысли на предстоящем охотничьем сезоне.

II

Братья росли крепкими, ничем не примечательными мальчиками. Если не считать двухлетней разницы в возрасте, они мало чем отличались друг от друга. Оба были рыжеватые, храбрые и временами благовоспитанные. Ни тот ни другой не был наделен особо тонкой душевной организацией, артистизмом или сознанием, что его не понимают. Оба твердо помнили, что Жервез — главный в семье, как и то, что он больше знает и выше ростом. Миссис Кент-Камберленд была женщина справедливая, и, когда обоим случалось набедокурить, Жервеза, как старшего, наказывали строже. Томас убедился, что оставаться в тени, в общем, выгодно, — это избавляло его от соблюдения бесконечных мелких правил этикета, обязательных для Жервеза.

III

В семь лет Том загорелся тайной мечтой об игрушечном автомобиле — большом, чтобы в него можно было сесть и, нажимая педали, кататься по саду. Несколько недель он усердно молился об этом каждый вечер и почти каждое утро. Приближалось Рождество.

У Жервеза был пони, и его часто брали на охоту. Том много времени проводил один, и мысли его были неотступно заняты автомобилем. Наконец он поведал эту тайну одному из своих дядьев. Дядя этот не любил делать дорогие подарки, в особенности детям (ибо был небогат, а себе ни в чем не отказывал), но одержимость племянника произвела на него впечатление.

«Бедный малыш, — подумал он, — видно, все, что получше, достается старшему брату», — и, возвратясь в Лондон, купил Тому автомобиль. Посылка прибыла за несколько дней до Рождества, и ее убрали в чулан на втором этаже вместе с другими подарками. В сочельник миссис Кент-Камберленд произвела им смотр.

— Как мило! — говорила она, прочитывая одну за другой сопроводительные карточки. — Как мило!

Автомобиль намного превосходил размерами все другие подарки. Он был ярко-красный, с фарами, клаксоном и запасным колесом.

— Нет, в самом деле, — сказала она, — как это мило с его стороны!

Потом она вгляделась в карточку внимательнее.

— Но какой же Тэд рассеянный. Он написал, что это для Тома!

— Тут есть еще книжка для мистера Жервеза, — сказала няня, подавая ей пакет с карточкой: «Жервезу с наилучшими пожеланиями от дяди Тэда».

— Ну конечно, карточки перепутали в магазине, — сказала миссис Кент-Камберленд. — Не мог он послать автомобиль Тому. Да такая игрушка стоит фунтов шесть, если не семь.

Она поменяла карточки местами и пошла вниз приглядеть, как украшают елку, очень довольная тем, что исправила явную ошибку и восстановила справедливость.

Наутро мальчикам показали подарки.

— Ох и повезло тебе, Жер, — сказал Том. — Можно мне в нем покататься?

— Да, только осторожно. Няня говорит, он очень дорого стоит.

Том сделал два круга по комнате.

— Можно мне иногда выносить его в сад?

— Да. Можешь кататься, когда я буду на охоте.

Через день-другой они написали дяде благодарственные письма.

Жервез написал:

Милый дядя Тэд! Спасибо за чудесный подарок. Подарок чудесный. Пони здоров. Я еще поеду на охоту до конца каникул.

Целую, Жервез.

Милый дядя Тэд (написал Том).

Большое спасибо за чудесный подарок. Я как раз об этом мечтал. Еще раз большое спасибо.

Крепко целую, Том.

«Только-то? Вот неблагодарный мальчишка», — подумал дядя Тэд и решил, что впредь будет тратить деньги более осмотрительно.

Но Жервез, уезжая в школу, сказал:

— Том, можешь взять автомобиль себе.

— Как, насовсем?

— Да. Это ведь игрушка для маленьких.

И за сей великодушный жест Том стал любить и уважать его больше прежнего.

IV

Началась война, и в жизни мальчиков произошли большие перемены. Вопреки предсказаниям пацифистов, война не вызвала у них никаких неврозов. О воздушных налетах Том долго вспоминал как о счастливейших временах своего детства — школьников будили среди ночи и, велев закутаться в одеяла, поспешно вели в подвал, где экономка, ужасно смешная в фланелевом халате, поила их какао с печеньем. Однажды неподалеку от школы был сбит цеппелин, и мальчики, столпившись у окон дортуара, видели, как он медленно падал, объятый розовым пламенем. Очень молодой учитель, по состоянию здоровья признанный негодным для военной службы, плясал на теннисном корте и выкрикивал: «Так им и надо, детоубийцам!» Том собрал коллекцию «военных реликвий», в которую вошли трофейная германская каска, осколки шрапнели, «Таймс» за 4 августа 1914 года, пуговицы, кокарды и патронные гильзы, и его коллекция была признана лучшей в школе.

Событием, в корне изменившим отношения между братьями, была смерть отца — он погиб в начале 1915 года. Они почти не знали его и относились к нему равнодушно. Они жили в деревне, а он, будучи членом палаты общин, проводил много времени в Лондоне. После того как он ушел в армию, они видели его всего три раза. Их вызвали с уроков, и жена директора сообщила им о его смерти. Они поплакали, потому что от них этого ждали, и несколько дней учителя и товарищи обращались с ними подчеркнуто бережно и почтительно.

Все значение происшедшей перемены открылось им во время первых же каникул. Миссис Кент-Камберленд сразу сделалась и более чувствительной, и более бережливой. Она часто разражалась слезами, что раньше было ей несвойственно, и, прижав Жервеза к груди, причитала: «Мой бедный мальчик, нет у тебя больше отца». А то мрачно заводила речь о налоге на наследство.

V

Этот «налог на наследство» годами звучал в доме как некий лейтмотив.

Когда миссис Кент-Камберленд сдала свой лондонский дом и закрыла одно крыло дома в имении, когда она сократила число домашней прислуги до четырех человек, а садовников — до двух, когда махнула рукой на цветники, когда перестала приглашать своего брата Тэда погостить у нее в деревне, когда продала почти всех лошадей, а машиной пользовалась лишь в самых исключительных случаях, когда в ванной не шла горячая вода, когда не бывало новых теннисных мячей, когда засорялись дымоходы и на газонах паслись овцы, когда сношенные вещи Жервеза уже не налезали на Тома, когда она отказалась оплачивать «дополнительные расходы» Тома в школе — уроки столярного дела и молоко между первым и вторым завтраком, — виною тому был налог на наследство.

— Это все ради Жервеза, — объясняла она. — Когда он вступит во владение, я хочу, чтобы он получил имущество свободным от долгов, как в свое время его отец.

VI

Жервез поступил в Итон в год смерти отца. Том должен был последовать за ним через два года, но теперь, во всем соблюдая экономию, миссис Кент-Камберленд исключила его имя из списков и стала собирать среди знакомых сведения о не столь знаменитых и дорогих закрытых школах.

— Образование там не хуже, — говорила она, — и притом более подходящее для мальчика, который сам должен будет пробивать себе дорогу в жизни.

В школе, куда отдали Тома, ему жилось неплохо. Школа была очень скучная, очень новая, светлая, чистая, передовая, процветающая в силу быстрого распространения среднего образования в послевоенные годы, в общем «вполне подходящая для мальчика, который сам должен будет пробивать себе дорогу в жизни». Он подружился с несколькими учениками, которых ему не разрешали приглашать к себе на каникулы. Он получал призы по плаванию и гандболу, изредка играл в крикет в составе запасной команды и числился взводным во время военной подготовки; на последнем году учения сдал предварительные экзамены в университет, стал старостой общежития и заслужил доверие своего начальника, который отзывался о нем как об «очень доброкачественном юноше». Окончив курс в восемнадцать лет, Том покинул школу без малейшего желания когда-либо снова посетить ее или повидаться с однокашниками.

Жервез в это время учился в Оксфорде, в колледже Крайст-Черч. Том съездил к нему в гости, но роскошные питомцы Итона, вечно торчавшие в комнатах брата, отпугивали и угнетали его. Жервез состоял членом Буллингдона[115], сорил деньгами и жил в свое удовольствие. Он устроил у себя званый обед, но Том просидел за столом молча, много пил, чтобы скрыть стеснительность, а позже уединился в темном углу двора, где его долго рвало. На следующий день он вернулся домой в самом подавленном состоянии.

— Не скажу, чтобы Том увлекался науками, — говорила миссис Кент-Камберленд своим друзьям. — Это, конечно, хорошо. В противном случае, может, и стоило бы пойти на жертвы и дать ему высшее образование. А так — чем скорее он встанет на ноги, тем лучше.

VII

Однако «поставить Тома на ноги» оказалось не так-то легко. В период налога на наследство миссис Кент-Камберленд растеряла много знакомств. Теперь она тщетно искала кого-нибудь, кто мог бы «пристроить» Тома. Высшая школа бухгалтерии, китайская таможня, агентства по продаже недвижимости, Сити — от всех этих советов пришлось отказаться.

— Беда в том, — объясняла она, — что у мальчика нет склонности к чему-то определенному. Он из числа тех, кто мог бы быть полезен в любой области, — мастер на все руки, но, вы понимаете, у него нет капитала.

Прошли август, сентябрь, октябрь; Жервез опять был в Оксфорде, теперь уже в комфортабельной квартирке на Хай-стрит, а Том все слонялся дома без всякого дела. Изо дня в день они с матерью вдвоем садились завтракать и обедать; и миссис Кент-Камберленд, при всей ее уравновешенности, все труднее было выносить его постоянное присутствие. Сама она всегда была чем-нибудь занята и приходила в ужас и отчаяние, натыкаясь в разгар домашних хлопот на своего младшего сына, когда этот верзила валялся на диване в малой гостиной либо, облокотясь о каменный парапет террасы, бесцельно глазел на знакомый ландшафт.

— Неужели тебе нечем заняться? — сетовала она. — В доме всегда хватает дела. У меня так минуты свободной нет.

А когда его однажды пригласили в гости к соседям и он, вернувшись домой, не успел переодеться к обеду, она сказала:

— Право же, Том, у тебя-то должно бы найтись на это время.

В другой раз она заметила:

— Это очень опасно, когда молодой человек в твоем возрасте отвыкает работать. Это пагубно отражается на всем его моральном облике.

И тут она вспомнила обычай, издавна заведенный в поместьях знати, — составлять каталог библиотеки. В Томб-парке имелось обширное и пыльное собрание книг, накопленных многими поколениями семьи, никогда не проявлявшей особого интереса к литературе; и каталог уже имелся — составленный в середине XIX века бисерным почерком какой-то дальней родственницы, нуждающейся старой девы. С тех пор на полках почти ничего не прибавилось и не сдвинулось со своих мест, но миссис Кент-Камберленд купила шкафчик мореного дуба, а также несколько ящиков с карточками и дала Тому указание перенумеровать полки по-новому, а на каждую книгу завести две карточки — по фамилии автора и по заглавию.

При такой системе мальчику должно было хватить работы надолго; поэтому она очень рассердилась, когда уже через несколько дней, заглянув без предупреждения в библиотеку проверить, как он там трудится, она увидела, что сын ее полулежит в кресле, задрав ноги на перекладину стремянки, погруженный в чтение.

— Как я рада, что ты нашел здесь что-то интересное, — сказала она голосом, в котором звучало очень мало радости.

— А знаешь, это и в самом деле интересно, — сказал Том и протянул ей книгу.

То был рукописный дневник, который некий полковник Джаспер Камберленд вел во время войны в Испании. Дневник не поражал литературными достоинствами, и содержавшаяся в нем критика Генерального штаба не проливала нового света на стратегию английского командования, но автор вел свой рассказ живо, без затей, день за днем, и страницы хранили аромат эпохи. Были там и кое-какие забавные анекдоты, и яркие описания: охота на лисицу за линией французских укреплений у Торрес-Ведраса, обед в офицерском собрании, на котором присутствовал герцог Веллингтон, подготовка бунта, еще не упомянутого в исторических трудах, штурм Бадахоса; попадалась и похабщина про испанок, и благочестивые рассуждения о любви к отечеству.

— Может, это стоило бы издать, — сказал Том.

— Едва ли. Но Жервезу я это обязательно покажу, когда он приедет.

Пока что у Тома в связи с его открытием появился новый интерес в жизни. Он прочел кое-что по истории того времени и по истории своей семьи. Джаспер Камберленд, как ему удалось установить, был младшим сыном и впоследствии эмигрировал в Канаду. В архиве нашлись его письма. В одном из них он сообщал о своей женитьбе на католичке, и было ясно, что на этой почве он рассорился со старшим братом. В большой гостиной, в витрине с миниатюрами, не внесенными ни в какие каталоги, Том нашел портрет кудрявого красавца-военного и, изучив мундиры веллингтоновской армии, убедился, что это и есть автор дневника.

Через некоторое время он своим круглым, неустоявшимся почерком начал сводить разрозненные заметки в очерк. Мать следила за его работой с нескрываемым одобрением. Ее радовало, что он чем-то занят, радовало, что он заинтересовался историей своего рода. Она уже было начала опасаться, что, отдав мальчика в школу «без традиций», сделала из него социалиста. Когда незадолго до Рождества для Тома нашлась работа, она сама занялась его записями.

— Я уверена, что Жервезу это будет страшно интересно, — сказала она. — Возможно, он даже решит, что рукопись стоит показать какому-нибудь издателю.

VIII

Работа, которая нашлась для Тома, не сулила быстрого обогащения, но все же, говорила его мать, это было какое-то начало. Он поедет в Вулверхэмтон и будет изучать торговлю автомобилями с самых азов. Сперва два года работы на заводе, а потом, если он проявит способности к делу, его переведут в Лондон, в один из демонстрационных залов. Плата для начала — тридцать пять шиллингов в неделю. Мать от себя добавила к этому еще фунт. Ему подыскали квартиру над фруктовой лавкой на окраине города, и Жервез отдал ему свой старый двухместный автомобиль — ездить на работу да изредка наведываться домой на воскресенье.

В один из таких наездов Жервез и сообщил ему приятную новость: некий лондонский издатель прочел дневник и усмотрел в нем кое-какие возможности. Через полгода книга вышла в свет под заглавием «Дневник английского офицера времен войны в Испании. Редакция, примечания и биографический очерк Жервеза Кент-Камберленда». На фронтиспис пошла искусно выполненная репродукция с той самой миниатюры, в текст поместили снимок страницы из рукописи, старинную гравюру с изображением дома в Томб-парке и карту кампании на Пиренейском полуострове. Было продано около двух тысяч экземпляров по двенадцать с половиной шиллингов, в субботних и воскресных газетах появилось несколько уважительных рецензий.

«Дневник» вышел в свет за несколько дней до того, как Жервез достиг совершеннолетия. День его рождения справляли пышно и долго, и закончились празднества балом, на который Тому было велено явиться.

Он пустился в путь после работы и, только-только поспев к обеду, застал в доме тридцать человек гостей и разительные перемены.

В его комнате уже поселили какого-то гостя («Ты ведь здесь всего на одну ночь», — объяснила мать), его же отправили ночевать в деревенскую гостиницу, где он переоделся при свечах в тесной каморке над распивочной, к обеду явился с опозданием и слегка растрепанный и сидел между двумя прелестными девушками, которые понятия не имели, кто он такой, и не потрудились это выяснить. Танцы происходили на террасе, в шатре, который лондонские декораторы превратили в подобие вест-эндской гостиной. Том потанцевал с молоденькими соседками по имению, которых знал с детства. Они расспрашивали его о Вулверхэмптоне, о заводе. Ему нужно было очень рано вставать, и в полночь он улизнул к себе в гостиницу. Весь вечер показался ему неимоверно скучным. Потому что он был влюблен.

IX

Он хотел было попросить у матери разрешения привезти свою невесту на бал, но потом, как ни был ею увлечен, отказался от этой мысли. Девушку звали Глэдис Кратвел. Она была на два года старше его, у нее были пушистые желтые волосы, которые она мыла сама раз в неделю и сушила в кухне над газом; в день после мытья они были очень светлые и шелковистые, а к концу недели темнели и слегка лоснились. Она была порядочная девушка, приветливая, самостоятельная, не капризная, не слишком умная, достаточно веселая, но Том не заблуждался — он понимал, что в Томб-парке она придется не ко двору.

Она работала на том же заводе, что и он, в конторе. Том заметил ее уже на второй день — она шла по двору, точно ко времени, без шляпы (голова была вымыта накануне), в шерстяном костюме, который сама связала. Он заговорил с ней в столовой, когда пропустил ее вперед себя к прилавку, — такое рыцарство было на заводе в диковинку. И то, что у него была собственная машина, выгодно отличало его от других молодых людей на заводе.

Выяснилось, что они живут очень близко друг от друга, и вскоре Том стал каждое утро заезжать за ней, а вечером отвозить ее домой. Остановив машину перед ее калиткой, он давал гудок, и она бежала к нему по дорожке палисадника. Пришла весна, и вечерами они ездили кататься по зеленым уорикширским проселкам. В июне они обручились. Том ликовал, порой просто задыхался от счастья, однако разговор с матерью все откладывал. «В конце концов, я ведь не Жервез», — убеждал он себя. Но в глубине души знал, что неприятностей не миновать.

Глэдис принадлежала к сословию, привычному к долгим помолвкам. Брак представлялся ей чем-то весьма отдаленным. Помолвка же означала официальное признание того, что они с Томом проводят свободное время вместе. Ее мать, с которой она жила, охотно приняла Тома на таких условиях. Через два года, когда он получит место в лондонском демонстрационном зале, будет время подумать и о свадьбе. Но Том был рожден в не столь терпеливых традициях. Он заговорил о том, чтобы пожениться осенью.

— Это бы хорошо, — сказала Глэдис таким тоном, словно речь шла о выигрыше в лотерею.

О своей семье он ей почти не рассказывал. До сознания ее дошло, что они живут в большом доме, но реально она не представляла себе их жизнь. Она знала, что есть какое-то «высшее общество» и в нем — герцогини и маркизы, их она видела в газетах и фильмах. Знала, что есть директора с большими окладами. Но что на свете существуют такие люди, как Жервез и миссис Кент-Камберленд, и что они считают себя в корне отличными от нее — с этим она еще не сталкивалась. Когда знакомство наконец состоялось, миссис Кент-Камберленд была до крайности любезна, и Глэдис нашла, что она очень славная старая леди. Но Том понял, что надвигается катастрофа.

— Разумеется, об этом не может быть и речи, — сказала миссис Кент-Камберленд. — Мисс, как бишь ее, видимо, вполне порядочная девушка, но не в твоем положении думать о женитьбе. К тому же, — добавила она тоном, не терпящим возражений, — не забывай, что, если с Жервезом что-нибудь случится, ты ему наследуешь.

После чего Тома забрали с автомобильного завода и нашли ему дело на овцеводческой ферме в Южной Австралии.

Х

Утверждать, что в последующие два года миссис Кент-Камберленд забыла своего младшего сына, было бы несправедливо. Она писала ему каждый месяц, а к Рождеству посылала клетчатые носовые платки. Вначале он очень тосковал, и письма от него приходили часто, но и тогда, когда он, постепенно привыкая к новой жизни, стал писать реже, она не огорчилась. Те письма, что приходили, были длинные; она откладывала их, чтобы прочесть на досуге, и, случалось, теряла, так и не успев распечатать. Но когда знакомые спрашивали ее, как идут дела у Тома, она не моргнув глазом отвечала:

— Великолепно. И знаете, ему там очень нравится.

У нее было много других дел, а порой и огорчений. Жервез был теперь хозяином в Томб-парке, и от заведенных ею строгих порядков не осталось и следа. В конюшне стояли шесть дорогостоящих верховых лошадей, газоны были скошены, все спальни проветрены и убраны, прибавились новые ванные комнаты, шли даже разговоры об устройстве бассейна. С субботы до понедельника дом был полон гостей. Были проданы за ничтожную цену два портрета кисти Ромнея и один Хопнера.

Миссис Кент-Камберленд наблюдала все это со смешанным чувством гордости и тревоги. Особенно зорко приглядывалась она к бесконечным девицам, которые у них гостили, и терзалась неотступными, несовместимыми страхами, что Жервез женится или что не женится. То и другое таило в себе опасности. Ей нужна была для Жервеза жена родовитая, воспитанная, богатая, с безупречной репутацией и сердечно расположенная к миссис Кент-Камберленд; найти ему такую подругу жизни было нелегко. Все земли, которые когда-то пошли в заклад под давлением налога на наследство, были теперь выкуплены, но дивиденды шли нерегулярно, и, хотя миссис Кент-Камберленд, как она любила выражаться, «ни во что не вмешивалась», все же простая арифметика и собственный опыт управления имением говорили ей, что долго Жервез на столь расточительном уровне не продержится.

Обремененная такими заботами, миссис Кент-Камберленд, естественно, много думала о Томб-парке и очень мало о Южной Австралии. И естественно, она была потрясена, когда от Тома пришло письмо с сообщением, что он собирается в Англию в отпуск, с невестой и будущим тестем; более того, что он уже в пути, пишет с парохода и в Лондоне будет через две недели. Если б она внимательно читала его предыдущие письма, то нашла бы в них намеки на этот новый интерес в его жизни, но читала она их кое-как, и сообщение это явилось для нее полной неожиданностью, притом весьма неприятной.

— Твой брат скоро будет в Англии.

— Вот это здорово! Когда?

— Он везет с собой невесту, фермерскую дочку. И самого фермера. Они собираются к нам.

— Ой, какая тоска! Давай напишем, что у нас ремонт в котельной.

— Жервез, неужели ты не понимаешь, что это серьезно?

— Ну так придумай что-нибудь. Пусть приедут в будущем месяце. Энкореджей мы рано или поздно должны пригласить, вот заодно и отделаемся.

В конце концов было решено, что Жервез повидает приезжих в Лондоне, составит себе о них мнение и доложит матери, можно ли пригласить их одновременно с супругами Энкоредж. Он пробыл в Лондоне неделю, мать едва дождалась его.

— Ну как? Почему ты не написал?

— А зачем? Я никогда не пишу. И что вообще случилось? Я забыл про чей-нибудь день рождения?

— Не дури, Жервез. Я говорю об этой девице, которая охотится за Томом. Ты ее видел?

— Ах, ты про это? Да, я у них обедал. Том молодец, не дал маху. Блондинка, толстенькая, глаза круглые, характер, судя по внешности, легкий.

— А говорит она как… с австралийским акцентом?

— Вот не заметил.

— А отец?

— Напыщенный индюк.

— Но его можно посадить за один стол с леди Энкоредж?

— Еще как можно. Только они не приедут. Они обещали погостить у Казмов.

— Что ты говоришь, как странно… Впрочем, да, ведь Арчи Казм был когда-то генерал-губернатором. Но все же это значит, что они в какой-то мере люди нашего круга. Где они остановились?

— У Клариджа.

— Стало быть, они к тому же и богаты. Это интересно. Напишу им сегодня же вечером.

XI

Три недели спустя они прибыли. Мистер Макдугал, отец, был высок ростом и сухощав, носил пенсне и интересовался статистикой. Он владел земельными угодьями, по сравнению с которыми Томб-парк показался ему уютным участочком. Он не подчеркивал этого, не хвастал, но в своем статистическом рвении привел кое-какие поразительные цифры.

— У вас, кроме Бесси, нет детей? — спросила миссис Кент-Камберленд.

— Нет, она моя единственная дочь и наследница, — отвечал он, без проволочек переходя к делу. — Вас, вероятно, интересует, что я могу за ней дать. К сожалению, точно ответить на этот вопрос я не в состоянии. У нас бывают удачные годы, миссис Кент-Камберленд, а бывают и неудачные.

— Но даже и в неудачные годы доход, надо полагать, немалый?

— В неудачный год, — сказал мистер Макдугал, — в очень неудачный год, такой, как нынешний, чистая прибыль, за вычетом текущих расходов, страхования, налогов и амортизации, колеблется от… — (Миссис Кент-Камберленд слушала, замерев), — от пятидесяти до пятидесяти двух тысяч фунтов. Я понимаю, это цифра очень приблизительная, но точнее сейчас сказать невозможно — последние отчетные данные еще не поступили.

Бесси была сплошная кротость и улыбки. Все ее восхищало.

— Это такая старина! — ахала она, шла ли речь о романской церкви в Томб-парке, или о викторианской обшивке стен в бильярдной, или о центральном отоплении — одном из недавних нововведений Жервеза.

Миссис Кент-Камберленд прониклась к девушке большой симпатией.

«Обтесать ее будет легко, — решила она. — Только вот не знаю, вполне ли она подходящая пара для Тома… вот не знаю…»

Макдугалы прогостили четыре дня, и на прощание миссис Кент-Камберленд очень звала их приехать еще и погостить подольше. Бесси была в восторге от всего, что ей довелось увидеть.

— Вот если бы нам здесь жить, — сказала она Тому в первый же вечер. — В этом очаровательном старинном доме.

— Да, дорогая, хорошо бы. Конечно, тут все принадлежит Жервезу, но я всю жизнь только здесь чувствовал себя по-настоящему дома.

— Как австралийцы в Англии.

— Вот именно.

Она пожелала увидеть решительно все: старый дом с острой крышей, который служил хозяевам, пока в XVIII веке не был построен новый, теперешний, а сейчас стоял пустой, неказистый и неудобный, — дом, в котором миссис Кент-Камберленд в минуты уныния мысленно доживала свои дни; мельницу и каменоломню; ферму, которая показалась Макдугалам крошечной и тесной, как Ноев ковчег. По всем этим местам их водил Жервез.

— Он ведь знает поместье гораздо лучше, чем Том, — объясняла миссис Кент-Камберленд.

Побыть наедине с невестой Тому вообще почти не удавалось. Однажды, когда они все сидели в гостиной, зашла речь о его свадьбе. Он спросил у Бесси: может быть, теперь, когда она побывала в Томб-парке, ей больше хочется венчаться не в Лондоне, а здесь, в деревенской церкви?

— Не стоит ничего решать в спешке, — сказала тогда миссис Кент-Камберленд. — Дай Бесси время оглядеться.

После Томб-парка Макдугалы отправились в Шотландию посмотреть замок предков. Мистер Макдугал на совесть изучил свою родословную, время от времени переписывался с родичами, а теперь пожелал лично с ними познакомиться.

Бесси написала всем обитателям Томб-парка. Тому она писала каждый день, но вечерами, когда ей не спалось на грандиозной кровати, предоставленной ей дальними родственниками, в сердце ее впервые стало закрадываться чувство легкого разочарования и неуверенности. В Австралии Том показался ей совсем особенным. Он был такой обходительный, благородный, культурный. Здесь, в Англии, он словно потускнел. В Англии все казались такими же.

И еще ей не давал покоя дом — в точности такой, каким она всегда представляла себе жилище англичанина, и этот миленький миниатюрный парк — меньше тысячи акров, и мягкая трава, и замшелый камень. Том хорошо вписался в дом, даже слишком хорошо, — он без остатка растворился в нем и стал как бы частью фона. Центральное место занимал Жервез — похожий на Тома, но красивее, такой же обаятельный, но более яркий. Не в силах прогнать эти мысли, она вертелась с боку на бок на жестком, неровном ложе, пока за стрельчатым окошком викторианско-баронской башни не начинал брезжить день. Башня эта, при всех своих неудобствах, ужасно ей нравилась — такая старина…

XII

Миссис Кент-Камберленд была женщина энергичная. Не прошло и десяти дней с отъезда Макдугалов, как она с победой возвратилась из короткой поездки в Лондон. После обеда, оставшись наедине с Томом в малой гостиной, она сказала:

— Угадай, кого я сегодня видела? Глэдис.

— Глэдис?

— Глэдис Кратвел.

— Боже милостивый, где ты могла с ней встретиться?

— Это вышло совершенно случайно, — протянула мать. — Она теперь работает в Лондоне.

— Ну и как она?

— Очень мила. Пожалуй, даже похорошела. — Наступило короткое молчание. Миссис Кент-Камберленд прилежно вышивала шерстью чехол для диванной подушки. — Ты ведь знаешь, мой милый, я никогда не вмешиваюсь, но мне не раз приходило в голову, что ты не очень-то хорошо обошелся с Глэдис. Я знаю, отчасти я и сама виновата, но вы оба были так молоды, и виды на будущее у вас были такие неопределенные… Я подумала, что год-другой разлуки послужит хорошей проверкой, действительно ли вы друг друга любите.

— Брось, я уверен, что она меня давным-давно забыла.

— Нет, Том, ты ошибаешься. Она показалась мне очень несчастной.

— Но как ты можешь это утверждать, мама, ведь ты виделась с ней каких-то несколько минут.

— Мы с ней позавтракали, — сказала миссис Кент-Камберленд. — В кафе.

Опять молчание.

— Но послушай, я-то о ней и думать забыл. Я теперь люблю только Бесси.

— Ты ведь знаешь, мой дорогой, я никогда не вмешиваюсь. Бесси, по-моему, прелестная девушка. Но свободен ли ты? Свободен ли перед лицом своей совести? Ты-то знаешь, а я не знаю, на чем вы с Глэдис расстались.

И в памяти Тома после долгого времени опять возникла сцена прощания со слезами и безудержными клятвами, неотступно стоявшая у него перед глазами в первые месяцы его австралийской ссылки. Он промолчал.

— Я не рассказала Глэдис о твоей помолвке. Я решила, что ты вправе сам ей рассказать, по-своему, как сумеешь. Но одно я ей сказала — что ты в Англии и хотел бы с ней повидаться. Она приедет к нам завтра денька на два. Пусть отдохнет, вид у бедняжки очень утомленный.

Когда Том встретил Глэдис на станции, они несколько минут стояли на платформе, неуверенно высматривая друг друга. Потом одновременно улыбнулись и поздоровались. Глэдис за это время сменила двух женихов, а теперь за ней ухаживал продавец из автомобильного магазина. Она безмерно удивилась, когда миссис Кент-Камберленд разыскала ее и сообщила, что Том вернулся в Англию. Она не забыла его, потому что была девушкой доброй и привязчивой, но ее смутило и тронуло, что и он, оказывается, остался ей верен.

Через две недели они поженились, и миссис Кент-Камберленд взяла на себя щекотливую миссию «все объяснить» Макдугалам.

Они уехали в Австралию, где мистер Макдугал милостиво предложил Тому место управляющего одним из своих самых отдаленных владений. Как работник Том его удовлетворяет. У Глэдис теперь просторный светлый дом с видом на пастбища и проволочные изгороди. Знакомых у нее мало, да и те ей не особенно нравятся. Соседи-фермеры считают, что она надменна и необщительна, как истая англичанка.

Бесси и Жервез поженились через шесть недель после того, как были помолвлены. Они живут в Томб-парке. У Бесси двое детей, у Жервеза четыре скаковые лошади. Миссис Кент-Камберленд живет вместе с ними. С Бесси у нее редко бывают разногласия, а когда бывают, верх одерживает она.

Старый дом сдан в долгосрочную аренду одному фабриканту — любителю спорта. Жервез держит свору гончих и сорит деньгами. Все в округе довольны.

Дом англичанина

I

Мистер Беверли Меткаф постучал по барометру, висящему в коридоре, и с удовлетворением отметил, что за ночь он упал на несколько делений. Вообще-то, мистер Меткаф любил солнце, но был уверен, что истинному сельскому жителю полагается неизменно желать дождя. Что такое истинный сельский житель и каковы его отличительные черты — это мистер Меткаф изучил досконально. Будь у него склонность водить пером по бумаге и родись он лет на двадцать-тридцать раньше, он бы составил из этих своих наблюдений небольшую книжечку. Истинный сельский житель по воскресеньям ходит в темном костюме, а не в спортивном, не то что попрыгунчик-горожанин; он человек прижимистый, любит покупать по дешевке и из кожи вон лезет, лишь бы выгадать лишний грош; вроде бы недоверчивый и осторожный, он легко соблазняется всякими техническими новинками; он добродушен, но не гостеприимен; стоя у своего забора, готов часами сплетничать с прохожим, но неохотно пускает в дом даже самого близкого друга… Эти и сотни других черточек мистер Меткаф подметил и решил им подражать.

«Вот-вот, дождя-то нам и надо», — сказал он про себя, потом растворил дверь и вышел в благоухающий утренний сад.

Безоблачное небо ничего подобного не обещало. Мимо прошел садовник, толкая перед собой водовозную тележку.

— Доброе утро, Боггит. Барометр, слава богу, упал.

— Угу.

— Значит, дождь будет.

— Не.

— Барометр очень низко стоит.

— Ага.

— Жаль тратить время на поливку.

— Не то все сгорит.

— Раз дождь, не сгорит.

— А его не будет, дождя-то. В наших местах только и льет, когда во-он дотуда видно.

— Докуда это — дотуда?

— А вон. Как дождь собирается, всегда Пиберскую колокольню видать.

Мистер Меткаф отнесся к этому утверждению весьма серьезно.

— Старшие, они кой в чем больше ученых смыслят, — часто повторял он и напускал на себя этакий покровительственный вид.

Садовник Боггит вовсе не был стар и смыслил очень мало: семена, которые он сеял, всходили редко; всякий раз, как ему позволяли взять в руки прививочный нож, казалось, будто по саду пронесся ураган; честолюбивые замыслы по части садоводства были у него очень скромные — он мечтал вырастить такую огромную тыкву, каких никто и не видывал; но мистер Меткаф относился к нему с простодушным почтением, точно крестьянин к священнику. Ибо мистер Меткаф лишь совсем недавно уверовал в деревню и, как полагается новообращенному, свято чтил земледелие, деревенский общественный уклад, язык, деревенские забавы и развлечения, самый облик деревни — как сверкает она сейчас в лучах нежаркого майского солнца, и плодовые деревья стоят в цвету, и каштан в пышном зеленом уборе, и на ясене распускаются почки; чтил здешние звуки и запахи — крики мистера Уэстмейкота, выгоняющего на заре своих коров, запах влажной земли и Боггита, который неуклюже плещет водой на желтофиоль; мистер Меткаф чтил самую суть деревенской жизни (вернее, то, что полагал ее сутью), пронизывающую все вокруг; чтил свое сердце, которое трепетало заодно с этой живой, трепетной сутью, ибо разве сам он не частица всего этого — он, истинный сельский житель, землевладелец?

Сказать по правде, земли-то у него было кот наплакал, но вот сейчас он стоял перед домом, глядел на безмятежную долину, расстилающуюся перед ним, и поздравлял себя, что не поддался на уговоры агентов по продаже недвижимости и не взвалил на свои плечи миллион всевозможных забот, которых потребовали бы владения более обширные. У него около семи акров земли, пожалуй, как раз столько, сколько надо; сюда входит парк при доме и выгон; можно было купить еще и шестьдесят акров пахотной земли, и день-другой возможность эта кружила ему голову. Он, разумеется, вполне мог бы себе это позволить, но, на его взгляд, противоестественно и прямо-таки грешно помещать капитал так, чтобы получать всего два процента прибыли. Ему требовалось мирное жилище для спокойной жизни, а не имение, как у лорда Брейкхерста, чьи угодья примыкают к его собственным: лишь низкая, идущая по канаве изгородь в сотню ярдов длиной отделяет его выгон от одного из выпасов лорда, а ведь у лорда Брейкхерста, на которого каждый день обрушиваются заботы о его огромных владениях, нет ни мира, ни покоя, одно беспокойство. Нет, толково выбранные семь акров — это именно то, что нужно, и, уж конечно, мистер Меткаф выбрал с толком. Агент говорил чистую правду: Мачмэлкок на редкость хорошо сохранился, чуть ли не лучше всех остальных уголков Котсуолдской округи. Именно о таком уголке Меткаф мечтал долгие годы, пока торговал хлопком в Александрии. Теперешний его дом многим поколениям известен был под странным названием «Хандра», а предшественник мистера Меткафа переименовал его в «Поместье Мачмэлкок». Новое название очень ему шло. То был «горделивый дом в георгианском стиле, сложенный из светлого местного камня; четыре общие комнаты, шесть спален и гардеробных — все отмеченные печатью своего времени». К огорчению мистера Меткафа, жители деревни нипочем не желали называть его обиталище «поместьем». Боггит всегда говорил, что работает в «Хандре», но ведь новое название придумали еще до мистера Меткафа, и на почтовой бумаге оно выглядело очень неплохо. Слово «поместье» как бы возвышало его владельца над прочими местными жителями, хотя на самом деле превосходство это отнюдь не было бесспорным. Лорд Брейкхерст, разумеется, занимал в этих краях совсем особое положение, он ведь был глава судебной и исполнительной власти графства, ему принадлежали земли в пятидесяти приходах. И леди Брейкхерст не нанесла визита миссис Меткаф: особе ее круга уже не обязательно заезжать и оставлять визитную карточку, но имелись по соседству два семейства из того круга, в котором обычай наносить визиты еще не потерял своего значения, и одно семейство середка на половинку, не считая приходского священника — этот разговаривал как настоящий простолюдин и в проповедях своих обличал богачей.

Два нетитулованных, но благородных землевладельца, что соперничали с мистером Меткафом, были леди Пибери и полковник Ходж — люди, на взгляд здешних жителей, пришлые, но все-таки поселились они в этих местах лет на двадцать раньше мистера Меткафа.

Леди Пибери жила в «Имении Мачмэлкок» — крыша ее дома не сегодня завтра скроется за густой летней листвой, но сейчас она еще видна по ту сторону долины, среди распускающихся лип. От владений мистера Меткафа ее земли отделяет выпас в четыре акра; там пасется упитанное стадо Уэстмейкота, украшает ландшафт и служит противовесом ее цветникам, в великолепии которых чувствуется что-то от роскоши богатых городских предместий. Она вдова и, как и мистер Меткаф, приехала в Мачмэлкок из дальних краев. Женщина состоятельная, добрая и в то же время скуповатая, она прилежно читала всяческую беллетристику, держала множество скотчтерьеров и пять степенных старых служанок, еле волочивших ноги.

Полковник Ходж жил в «Усадьбе», в большом доме с красивой остроконечной крышей, расположенном в самой деревне, и парк его одной стороной тоже примыкал к лугу Уэстмейкота. Полковник был человек не денежный, но он живо участвовал в делах Британского легиона и организации бойскаутов; он принял приглашение мистера Меткафа к обеду, но в семейном кругу называл его не иначе как «хлопковый саиб».

Еще одни соседи, Хорнбимы со Старой Мельницы, занимали в местном обществе положение ясное и недвусмысленное. Эта бездетная немолодая чета посвятила себя художественным ремеслам. Мистер Хорнбим-старший был обыкновенный гончар в Стаффордшире и сам торговал своими изделиями; помогал он своим родичам неохотно и довольно скудно, но эти деньги, которые они не зарабатывали своим трудом, а получали от него каждые три месяца в виде чеков, обеспечили им вполне определенное место в верхнем слое здешнего общества. Миссис Хорнбим усердно посещала церковь, а ее супруг был мастер выращивать ароматические травы и овощи. Короче говоря, устрой они на месте своего огорода теннисный корт да обзаведись мистер Хорнбим фраком, соседи, безусловно, приняли бы их как равных. Во время первых послевоенных выборов миссис Хорнбим побывала у всех арендаторов, до кого можно было добраться на велосипеде, но Дамского кружка она сторонилась и, по мнению леди Пибери, не сумела себя поставить. Мистер Меткаф считал мистера Хорнбима богемой, а мистер Хорнбим мистера Меткафа — филистером. Полковник Ходж довольно давно поссорился с Хорнбимами из-за своего эрдельтерьера и, из года в год встречаясь с ними по нескольку раз на дню, не желал их замечать.

Обитателям крытых черепицей скромных домиков деревни от всех этих чужаков была немалая польза. Иностранцы, изумленные ценами в лондонских ресторанах и великолепием более доступных им герцогских дворцов, часто поражались богатству Англии. Однако о том, как она богата на самом деле, им никто никогда не рассказывал. А как раз в таких-то деревушках, как Мачмэлкок, и впитываются вновь в родную почву огромные богатства, что стекаются в Англию со всей империи. У здешних жителей был свой памятник павшим воинам и свой клуб. Когда в стропилах здешней церкви завелся жук-точильщик, они не постеснялись расходами, чтобы его уничтожить; у здешних бойскаутов была походная палатка и серебряные горны; сестра милосердия разъезжала по округе в собственной машине; на Рождество для детей устраивались бесконечные елки и праздники и всем арендаторам корзинами присылали всякие яства; если кто-нибудь из местных жителей заболевал, его с избытком снабжали портвейном, и бульоном, и виноградом, и билетами на поездку к морю; по вечерам мужчины возвращались с работы, нагруженные покупками, и круглый год у них в теплицах не переводились овощи. Приходскому священнику никак не удавалось пробудить в них интерес к Книжному клубу левых[116].

— «Господь нам эту землю дал, чтоб всю ее любить, но каждому лишь малый край дано в душе вместить»[117], — сказал мистер Меткаф, смутно вспоминая строки из календаря, который висел у него в кабинете в Александрии.

От нечего делать он сунул нос в гараж — там его шофер задумчиво склонился над аккумулятором. Потом заглянул еще в одну надворную постройку — и убедился, что за ночь с газонокосилкой ничего не случилось. Приостановился в огороде — отщипнул цветки у недавно посаженной черной смородины: в это лето ей еще не следовало плодоносить. И вот обход закончен — и Меткаф не спеша отправился домой завтракать.

Жена уже сидела за столом.

— Я все обошел, — сказал он.

— Хорошо, дорогой.

— Все идет прекрасно.

— Хорошо, дорогой.

— Только вот Пиберскую колокольню не видно.

— Боже милостивый, да на что тебе колокольня, Беверли?

— Если ее видно, значит будет дождь.

— Ну что за чепуха! Опять ты наслушался этого Боггита.

Она встала и оставила его читать газеты. Ей надо было потолковать с кухаркой. Уж очень много времени в Англии отнимают слуги; и она с тоской вспомнила одетых в белое проворных слуг-берберов, которые шлепали по выложенным плиткой прохладным полам их дома в Александрии.

Мистер Меткаф позавтракал и с трубкой и газетами удалился к себе в кабинет. «Газетт» вышла сегодня утром. Истинный сельский житель первым делом всегда читает свой «местный листок», и поэтому, прежде чем открыть «Таймс», мистер Меткаф терпеливо продирался через колонки, посвященные делам Дамского кружка, и через отчеты о заседании Совета по устройству и ремонту канализации.

Так безоблачно начался этот день гнева!

II

Около одиннадцати мистер Меткаф отложил кроссворд в сторону. В прихожей, подле двери, ведущей в огород, он держал всевозможные садовые инструменты особого образца — специально предназначенные для людей пожилых. Он выбрал тот, что был совсем недавно прислан, не спеша вышел на солнышко и стал расправляться с подорожником на лужайке перед домом. У инструмента этого были красиво обшитый кожей черенок, плетеная рукоятка и на конце лопаточка из нержавеющей стали; работать им было одно удовольствие, и почти безо всяких усилий мистер Меткаф скоро уже изрыл довольно большой участок маленькими аккуратными ямками.

Он остановился и крикнул в сторону дома:

— Софи, Софи, выйди посмотри, что я сделал.

Наверху в окне показалась голова жены.

— Очень мило, дорогой, — сказала она.

Ободренный Меткаф вновь принялся за дело. Но тут же окликнул идущего мимо Боггита:

— Отличная штука этот инструмент, Боггит.

— Угу.

— Как по-вашему, в эти ямки стоит что-нибудь посеять?

— Не.

— Думаете, трава все заглушит?

— Не. Подорожник опять вырастет.

— Думаете, я не уничтожил корни?

— Не. У них так вот макушки пообрубаешь, а корни только пуще в рост пойдут.

— Что ж тогда делать?

— А подорожник, его никак не одолеешь. Он все одно опять вырастет.

И Боггит пошел своей дорогой. А мистер Меткаф с внезапным отвращением взглянул на свою новую игрушку, досадливо приткнул ее к солнечным часам и, сунув руки в карманы, уставился вдаль, на другую сторону долины. Даже на таком расстоянии ярко-фиолетовая клумба леди Пибери резала глаз, она никак не сочеталась с окружающим ландшафтом. Потом взгляд Меткафа скользнул вниз, и на лугу, среди коров Уэстмейкота, он заметил незнакомые фигуры и стал с любопытством вглядываться. Какие-то двое — молодые люди в темных городских костюмах — сосредоточенно занимались чем-то непонятным. С бумагами в руках, поминутно в них заглядывая, они расхаживали большими шагами по лугу, словно бы измеряли его, присаживались на корточки, словно бы на глазок прикидывали уровень, тыкали пальцем в воздух, в землю, в сторону горизонта.

— Боггит, — встревоженно позвал мистер Меткаф, — подите-ка сюда.

— Угу.

— Видите тех двоих на лугу мистера Уэстмейкота?

— Не.

— Не видите?

— Этот луг не Уэстмейкотов. Уэстмейкот его продал.

— Продал! Господи! Кому же?

— Кто его знает. Приехал какой-то из Лондона, остановился в «Брейкхерсте». Слыхать, немалые деньги за этот луг отвалил.

— Да на что ж он ему понадобился?

— Кто его знает, а только вроде надумал дом себе строить.

Строить. Это чудовищное слово в Мачмэлкоке решались произносить разве что шепотом. «Проект застройки», «расчистка леса под строительство», «закладка фундамента» — эти непристойные слова были вычеркнуты из благовоспитанного словаря здешней округи, и лишь изредка со смелостью, дозволенной одним только антропологам, их применяли к диким племенам, обитающим за пределами здешнего прихода. А теперь этот ужас возник и среди них, точно роковой знак чумы на домах в «Декамероне».

Оправившись от первого потрясения, мистер Меткаф приготовился было действовать — мгновение поколебался: не ринуться ли вниз, бросить вызов врагу на его же территории, но решил — нет, не стоит, сейчас требуется осмотрительность. Надо посоветоваться с леди Пибери.

До ее дома было три четверти мили; обсаженная кустами дорога вела мимо ворот, через которые можно было пройти на луг Уэстмейкота; и мистеру Меткафу уже виделось, как в скором времени на месте этих шатких ворот и глубокой, истоптанной коровами грязи появятся кусты золотистой бирючины и красный гравий. Над живой изгородью словно уже мелькали головы чужаков, на них были торжественные черные городские шляпы. Мистер Меткаф печально проехал милю.

Леди Пибери сидела в малой гостиной и читала роман; с детства ей внушали, что благородной даме с утра читать романы тяжкий грех, и потому сейчас она все же чувствовала себя немножко виноватой. Она украдкой сунула книгу под подушку и поднялась навстречу Меткафу.

— А я как раз собиралась выйти, — сказала она.

Меткафу было не до учтивости.

— У меня ужасные новости, леди Пибери, — начал он без предисловий.

— О господи! Неужто у бедняги Кратуэла опять недоразумения с бойскаутским счетом?

— Нет. То есть да, опять не сходится на четыре пенса, только на этот раз они лишние, а это еще хуже. Но я к вам по другому делу. Под угрозой вся наша жизнь. На лугу Уэстмейкота собираются строить.

Коротко, но с чувством он рассказал леди Пибери о том, что видел.

Она слушала серьезно, сумрачно. Меткаф кончил, и в маленькой гостиной воцарилась тишина; только шесть разных часов невозмутимо тикали среди обитой кретоном мебели и горшков с азалиями.

— Уэстмейкот поступил очень дурно, — сказала наконец леди Пибери.

— По-моему, его нельзя осуждать.

— А я осуждаю, мистер Меткаф, сурово осуждаю. Просто не могу его понять. И ведь казался таким приличным человеком… Я даже думала сделать его жену секретарем нашего Дамского кружка. Он должен был прежде посоветоваться с нами. Ведь окна моей спальни выходят прямо на этот луг. Никогда не могла понять, почему вы сами не купили эту землю.

Луг сдавался в аренду за три фунта восемнадцать шиллингов, а просили за него сто семьдесят фунтов да плюс церковная десятина и налог на доход с недвижимости. Леди Пибери все это прекрасно знала.

— Когда он продавался, его любой из нас мог купить, — довольно резко ответил Меткаф.

— Он всегда шел заодно с вашим домом.

Мистер Меткаф понял: еще немножко — и она скажет, что это он, Меткаф, поступил очень дурно, а ведь всегда казался таким приличным человеком.

И в самом деле, мысль ее работала именно в этом направлении.

— А знаете, вам еще сейчас не поздно его перекупить, — сказала она.

— Нам всем грозит та же беда, — возразил мистер Меткаф. — По-моему, надо действовать сообща. Ходж, когда прослышит про это, тоже не очень-то обрадуется.

Полковник Ходж прослышал и, конечно, не очень-то обрадовался. Когда мистер Меткаф вернулся домой, тот его уже поджидал.

— Слыхали, что натворил этот негодяй Уэстмейкот?

— Да, — устало ответил Меткаф, — слышал.

Беседа с леди Пибери прошла не совсем так, как он надеялся. Эта дама вовсе не жаждала действовать.

— Продал свой луг каким-то спекулянтам-подрядчикам.

— Да, я слышал.

— Странное дело, а я всегда думал, что этот луг ваш.

— Нет, не мой.

— Он всегда шел заодно с домом.

— Знаю, только мне он был ни к чему.

— Ну вот, а теперь все мы попали в переделку. Как вы думаете, они продадут его вам обратно?

— Еще вопрос, хочу ли я его покупать. Они, наверно, запросят за него как за участок под застройку — семьдесят, а то и восемьдесят фунтов за акр.

— Может, и побольше. Но, помилуйте, приятель, неужели это вас остановит! Вы только подумайте: если у вас перед окнами вырастет целый дачный поселок, вашему дому будет грош цена.

— Ну, ну, Ходж, с чего вы взяли, что они понастроят дач?

— Не дачи, так виллы. Уж не собираетесь ли вы стать на сторону этих молодчиков?

— Нет, конечно. Что бы они тут ни построили, нам всем придется несладко. Я уверен, на них можно найти управу. Существует Общество защиты сельской Англии. Им это, наверно, будет небезразлично. Можно бы подать жалобу в Совет графства. Написать в газеты, обратиться в Отдел надзора за строительством. Главное — нам надо держаться всем заодно.

— Ну да, много от этого будет толку. Забыли, сколько всего сейчас строят в Метбери?

Мистер Меткаф вспомнил и содрогнулся.

— По-моему, это один из тех случаев, когда все решают деньги. Вы не пробовали прощупать леди Пибери?

Впервые за время знакомства мистер Меткаф ясно почувствовал, что полковник Ходж может быть грубоват.

— Пробовал. Она, понятно, весьма озабочена.

— Этот луг всегда назывался «Нижняя Хандра», — сказал полковник, возвратясь к своему прежнему, вдвойне оскорбительному ходу мысли. — Так что, в сущности, это не ее забота.

— Это наша общая забота, — возразил Меткаф.

— Не понимаю, чего вы ждете, скажем, от меня, — сказал полковник Ходж. — Мое положение вам известно. А всему виной наш священник — каждое воскресенье проповедует большевизм.

— Нам надо собраться и все обсудить.

— За этим дело не станет. Ближайшие месяца три у нас только и разговору будет что про это строительство.

Сильней всего грозная весть расстроила Хорнбимов. Они услыхали ее от поденщицы, которая дважды в неделю приходила из деревни грабить их кладовую. По простоте душевной она думала — все городские джентльмены будут рады, что их полку прибыло; Хорнбима она по-прежнему считала горожанином, несмотря на его бороду и домотканую одежду, и потому с гордостью сообщила ему эту новость: вот, мол, обрадуется.

Обитателей Старой Мельницы объяли тревога и уныние. Здесь не вспыхнул гнев, как в «Усадьбе», никто никого не осуждал, как в «Имении», никто не призывал к действию, как в «Поместье». Здесь воцарилась безысходная печаль. У миссис Хорнбим падали из рук горшки и крынки. Мистер Хорнбим уныло сидел за ткацким станком. То был час, который они обычно посвящали работе — сидели в разных концах бревенчатого сарая и занимались каждый своим ремеслом. В иные дни они напевали друг другу обрывки и припевы народных песен, а тем временем пальцы их хлопотливо мяли глину и направляли челноки. Сегодня они сидели молча и по примеру японских мистиков пытались отогнать новую напасть в небытие. Им это неплохо удалось с полковником Ходжем и его эрдельтерьером, с войной в Абиссинии и с очередным ежегодным приездом мистера Хорнбима-старшего, однако новая напасть не перешла в небытие даже к заходу солнца.

Миссис Хорнбим подала неприхотливый ужин: молоко, изюм, сырую репу. Мистер Хорнбим отвернулся от своей деревянной тарелки.

— Художнику нет места в нынешнем мире, — сказал он. — Ведь нам только и надо от их бездушной цивилизации, чтобы нас оставили в покое, чтобы был у нас лоскут земли да клочок неба над головой и мы жили бы тихо-мирно и делали бы красивые, радующие глаз вещи. Кажется, нам совсем немного надо. Мы оставляем им и их машинам весь земной шар. Но им все мало. Они гонят нас и травят. Они знают: пока существует хотя бы один-единственный уголок, где живы еще красота и порядочность, это им постоянный укор.

Темнело. Миссис Хорнбим кремнем высекла огонь и зажгла свечи. Потом подошла к арфе, щипнула струны, извлекла несколько щемящих звуков.

— Может быть, мистер Меткаф этому помешает, — сказала она.

— Подумать только, вся наша жизнь зависит от такого вот вульгарного господина.

Так он был настроен, когда получил приглашение от мистера Меткафа прибыть назавтра днем в «Имение Мачмэлкок» посовещаться с соседями.

Выбор места для этой встречи был задачей весьма тонкой, ибо леди Пибери отнюдь не желала отказаться от главенства в здешнем обществе, но играть первую скрипку именно в этом деле ей вовсе не улыбалось, хотя, с другой стороны, оно слишком задевало ее интересы, и потому просто от него отмахнуться она не могла. Вот почему приглашения рассылал и подписывал мистер Меткаф, но собраться все должны были у нее в малой гостиной — это напоминало совещание министров в королевском дворце.

За день леди Пибери лишь утвердилась в своем мнении, и оно полностью совпало с суждением полковника Ходжа: «Мы попали в беду из-за Меткафа — зачем с самого начала не купил луг, вот пускай теперь и вытаскивает нас всех». И хотя в присутствии Меткафа ничего столь решительного сказано не было, он, конечно же, почувствовал общее настроение. Он приехал последним. Леди Пибери встречала своих гостей весьма прохладно:

— Очень мило, что вы пришли. По-моему, в этом не было особой необходимости, но мистер Меткаф настаивал. Вероятно, он хочет сообщить нам, что он намерен предпринять.

Самому же Меткафу она только и сказала:

— Мы сгораем от любопытства.

— Извините, что опоздал. Ну и нахлопотался же я сегодня! Побывал у всех здешних властей предержащих, связался со всеми обществами и сразу вам скажу: отсюда помощи ждать нечего. Мы даже не числимся в списках сельских местностей.

— Верно, — сказал полковник Ходж. — Об этом я позаботился. Не то нашей недвижимости было бы полцены.

— Списки — вот чем мы стали, — простонал мистер Хорнбим. — Чтобы жить как хочешь, надо теперь числиться в списках.

— В общем, придется как-то самим выпутываться, — продолжал свою речь мистер Меткаф. — Я так думаю: этому молодому человеку все равно, где строить — в нашей округе или в любой другой. Строительство еще не началось, он пока не связан никакими обязательствами. Мне кажется, если мы тактично предложим выгодные для него условия, чтобы он получил на этом кое-какую прибыль, он, возможно, и согласится перепродать участок.

— Я полагаю, нам следует выразить мистеру Меткафу глубокую благодарность, — сказала леди Пибери.

— Вам ничего не жаль ради общества, — сказал полковник Ходж.

— Прибыль — рак нашей эпохи…

— Я вполне готов взять на себя долю обязательств… — сказал мистер Меткаф. При слове «долю» лица у всех словно окаменели. — Предлагаю создать общий фонд, каждый внесет пропорционально тому количеству земли, которым он сейчас владеет. По моему грубому подсчету выходит так: мистер Хорнбим — одна доля, полковник Ходж — две, я — две и наша любезная хозяйка — пять. Цифры эти можно уточнить, — прибавил он, заметив, как холодно все приняли его слова.

— На меня не рассчитывайте, — сказал полковник Ходж. — Не могу себе этого позволить.

— Я тоже, — сказал мистер Хорнбим.

Леди Пибери оказалась перед трудным выбором. Воспитание не позволяло сказать о весьма существенном обстоятельстве — что мистер Меткаф куда богаче, — воспитание да еще гордость. Луг необходимо спасти, но, если покупать его сообща, ей и вправду неминуемо придется платить большую часть, не то пострадает ее достоинство. А ведь если разобраться, тут не может быть двух мнений: спасти положение — прямой долг Меткафа. Она не стала раскрывать карты и продолжала игру.

— Вы человек деловой, — сказала она, — и, конечно, понимаете, как неудобно совместное владение. Вы что же, предлагаете разделить луг или мы будем вместе платить аренду, десятину и налог? Это все ужасно неудобно. Не знаю даже, допускается ли это по закону.

— Вот именно. Я просто хотел заверить вас, что готов пойти навстречу. А этот луг меня нимало не интересует, уверяю вас. Я охотно его уступлю.

В его словах послышалась угроза, они прозвучали почти невежливо. Полковник Ходж почувствовал, что дело принимает опасный оборот.

— А по-моему, сперва надо узнать, согласен ли этот малый перепродать луг, — вмешался он. — Тогда уж и решайте, кто из вас его возьмет.

— Мы с большим интересом будем ждать, чем кончатся переговоры мистера Меткафа, — сказала леди Пибери.

Зря она так сказала. Уже в следующий миг она бы с радостью взяла свои слова обратно. Ей смутно хотелось сказать что-то неприятное, отплатить мистеру Меткафу за то, что она очутилась в неловком положении. Она совсем не желала наживать в нем врага, а теперь он ей, конечно, враг.

Мистер Меткаф тотчас откланялся, чуть ли не сбежал и весь вечер был вне себя. Целых пятнадцать лет он был президентом Британской торговой палаты. Все деловые люди в Александрии чрезвычайно его уважали. Никто не мог сказать о нем дурного слова, ведь он безупречно честен. Египетским и левантийским купцам, которые пытались втянуть его в какие-нибудь махинации, он давал самый суровый отпор. Нажимать на него было бесполезно. Такова была его репутация в клубе, а здесь, дома, в деревне, какая-то старуха вздумала застать его врасплох. Вдруг все переменилось. Он уже не тот, кому ничего не жаль ради общества, теперь он будет разговаривать по-другому: карты на стол, выкладывайте, что у вас на уме, ведите себя как положено, не то пожалеете, вот он теперь какой, Меткаф, — разъяренный, свирепый, который и себя не пощадит, лишь бы все было чисто, потопит любой корабль, если на нем есть хоть на грош незаконного товару, Меткаф — знаменитость деловых кругов.

— Зря она так сказала, — заметил полковник Ходж, сидя за прескверным обедом у себя дома и рассказывая обо всем жене. — Меткаф теперь пальцем не шевельнет.

— А может быть, ты сам поговоришь с этим, который купил луг? — спросила миссис Ходж.

— Да-а, верно… пожалуй… Знаешь, схожу-ка я прямо сейчас.

И он пошел.

Найти этого человека оказалось нетрудно: в «Гербе Брейкхерста» он был единственным постояльцем. Хозяин гостиницы назвал его фамилию — мистер Харгуд-Худ. Ходж застал его в буфете, тот сидел совсем один, потягивал виски с содовой и усердно решал напечатанный в «Таймс» кроссворд.

— Здрасте, — сказал полковник. — Моя фамилия Ходж.

— Да?

— Вы, верно, знаете, кто я такой?

— Извините, но…

— Я владелец «Усадьбы». Мой парк примыкает к лугу Уэстмейкота, это который вы купили.

— Так его зовут Уэстмейкот? — сказал Харгуд-Худ. — Я не знал. Подробности я предоставил своему поверенному. Сказал ему только, что мне нужно уединенное место для работы. На прошлой неделе он сообщил, что нашел здесь подходящее местечко. Это и вправду как раз то, что мне нужно. А никаких имен он мне не называл.

— Вы желали поселиться именно в этом краю?

— Нет-нет. Но здесь очаровательно, — учтиво прибавил Худ.

Помолчали.

— Я хотел с вами потолковать, — зачем-то сказал полковник Ходж. — Выпьем по стаканчику.

— Благодарю.

Опять помолчали.

— Боюсь, здесь не очень-то здоровая местность, — сказал полковник. — Участок-то ваш в низине.

— А мне это не важно. Мне нужно только уединение.

— Писатель, а?

— Нет.

— Тогда художник?

— Нет-нет. Меня, скорее, можно назвать ученым.

— Понятно. Построите дом и станете приезжать на субботу-воскресенье?

— Нет-нет, совсем наоборот. Я всю неделю буду работать здесь со своими сотрудниками. И я строю, в сущности, не жилой дом, хотя, конечно, будет и жилая часть тоже. Раз мы окажемся с вами такими близкими соседями, вы, может быть, хотите посмотреть проекты?..

— …Ничего подобного я отродясь не видал, — рассказывал на другое утро полковник мистеру Меткафу. — Он называет это «промышленная экспериментальная лаборатория». Две высоченные трубы — это, говорит, так полагается по закону, из-за вредных газов, водонапорная башня, шесть дач для его сотрудников… ужас. И ведь вот что странно — человек-то он вроде приличный. Говорит, ему и в голову не пришло, что кому-то все это помешает. Думал, мы даже заинтересуемся. Я эдак тактично заговорил о перепродаже, ну а он сказал, всем этим занимается его поверенный…

III

«Поместье Мачмэлкок»

Многоуважаемая леди Пибери!

Позвольте поставить Вас в известность, что, согласно нашей беседе три дня назад, я встретился с мистером Харгудом-Худом, купившим луг, который лежит между Вашими и моими владениями, и с его поверенным. Как Вам уже сообщил полковник Ходж, мистер Харгуд-Худ намерен построить экспериментально-промышленную лабораторию, губительную для прелестей нашей сельской природы. Как Вы, без сомнения, знаете, работы еще не начаты, и мистер Харгуд-Худ согласен перепродать свою собственность, если должным образом будут возмещены все его затраты. В запрошенную им цену входят стоимость перепродаваемого участка, издержки на оформление сделки и плата за архитектурный проект. Этот мерзавец загнал нас в тупик. Он требует пятьсот фунтов. Цена непомерно высока, но я готов заплатить половину при условии, что вторую половину заплатите Вы. В случае если Вы не согласитесь на это великодушное предложение, я постараюсь оградить мои собственные интересы, не считаясь с интересами округи.

Искренне Ваш

Беверли Меткаф.

P. S. Я хочу сказать, что продам «Поместье» и пущу землю под строительные участки.

«Имение Мачмэлкок»

Леди Пибери имеет честь сообщить мистеру Меткафу, что получила сегодняшнюю его записку, тон которой совершенно необъясним. Кроме того, извещаю, что не имею желания увеличивать свои и без того значительные обязательства перед округой. Леди Пибери не может согласиться на совместное с мистером Меткафом владение лугом, поскольку у него значительно меньше земли и, следовательно, меньше забот, а вышеозначенный луг должен по справедливости стать частью Ваших владений. Леди Пибери полагает также, что, если лаборатория мистера Харгуда-Худа будет и в самом деле так уродлива, в чем я сомневаюсь, мистеру Меткафу вряд ли удастся осуществить свой план и превратить свой сад в участок под застройку жилыми домами.

— Ну и черт с ней, — сказал мистер Меткаф, — ничего не поделаешь.

IV

Прошло десять дней. Прелестная долина, которую скоро должны были обезобразить, сверкала под солнцем во всем своем очаровании. Пройдет год, думал Меткаф, и свежая зеленая листва покроется сажей, зачахнет из-за вредных газов; неяркие крыши и трубы, которые вот уже двести лет, а то и больше служат украшением здешнего пейзажа, будут заслонены индустриальными уродами из стали, стекла и бетона. На обреченном лугу мистер Уэстмейкот чуть ли не в последний раз созывал своих коров; на следующей неделе начнется строительство, и ему придется искать новые пастбища. Да и мистеру Меткафу тоже, фигурально выражаясь. Его письменный стол уже завален объявлениями агентов по продаже недвижимости. И все из-за каких-то жалких пятисот фунтов, сказал он себе. И ведь придется все заново отделывать, потом стоимость переезда и связанные с ним потери. Строителей-спекулянтов, к которым он со зла обратился, его участок не заинтересовал. При переезде он потеряет, конечно, куда больше пятисот фунтов. Но и леди Пибери тоже, угрюмо заверил он себя. Пусть знает: Беверли Меткафа голыми руками не возьмешь.

А леди Пибери, на противоположном склоне, тоже с грустью обозревала окрестности. Густые и длинные тени кедров пересекли газон; за долгие годы, что она прожила в этом имении, кедры почти не изменились, а вот живую изгородь из самшита она сажала сама, и пруд с кувшинками тоже она придумала и украсила его свинцовыми фламинго; у западной стены она насыпала груду камней и посадила на них альпийские цветы и травы; цветущий кустарник тоже посажен ею. Все это не увезешь на новое место. И где оно, ее новое место? Она слишком стара, ей поздно разбивать новый сад, заводить новых друзей. Как многие ее сверстницы, она станет переезжать из гостиницы в гостиницу, в Англии и за границей, немного поплавает на пароходе, нежеланной гостьей будет подолгу жить у родных. И все из-за двухсот пятидесяти фунтов, из-за двенадцати фунтов десяти шиллингов в год — на благотворительность она и то жертвует больше. Но суть не в деньгах, суть в Принципе. Она не хочет мириться со Злом, с этим дурно воспитанным господином, что живет на холме напротив.

Вечер был великолепный, но Мачмэлкоком завладела печаль. Хорнбимы совсем загрустили и пали духом, полковник Ходж не находил себе места, мерил шагами потертый ковер своего кабинета.

— Тут недолго и большевиком заделаться, не хуже этого священника, — сказал он. — Меткафу что? Он богач. Куда захочет, туда и махнет. И леди Пибери что? А страдает всегда маленький человек, кто еле сводит концы с концами.

Даже мистер Харгуд-Худ и тот, кажется, приуныл. К нему приехал его поверенный, и весь день они то и дело тревожно совещались.

— Пожалуй, мне надо пойти и еще раз поговорить с этим полковником, — сказал Харгуд-Худ и в сгущающихся сумерках зашагал по деревенской улице к дому Ходжа.

Эта-то героическая попытка достичь полюбовного соглашения и породила миротворческий план Ходжа.

V

— …Скаутам позарез нужно новое помещение, — сказал полковник Ходж.

— Меня это не касается, — сказал мистер Меткаф. — Я уезжаю из этих краев.

— Я подумал, может, поставить им домик на лугу Уэстмейкота, место самое подходящее, — сказал полковник Ходж.

И все устроилось. Мистер Хорнбим дал фунт, полковник Ходж — гинею, леди Пибери двести пятьдесят фунтов. Распродажа на благотворительном базаре, никому не нужное чаепитие, вещевая лотерея и обход домов дали еще тридцать шиллингов. Остальное нашлось у мистера Меткафа. В общей сложности он выложил немногим больше пятисот фунтов. И сделал это с легким сердцем. Ведь теперь уже не было речи, что его обманом втягивают в невыгодную сделку. А ролью щедрого благотворителя он просто упивался, и, когда леди Пибери предложила, чтобы луг оставили под палаточный лагерь и дом пока не строили, не кто иной, как мистер Меткаф, настоял на строительстве и пообещал отдать на это черепицу с разобранной крыши амбара. При таких обстоятельствах леди Пибери не могла возражать, когда дом назвали «Зал Меткаф — Пибери». Название это воодушевило мистера Меткафа, и скоро он уже вел переговоры с пивоварней о переименовании «Герба Брейкхерста». Правда, Боггит по-прежнему называет гостиницу «Брейкхерст», но новое название красуется на вывеске, и все могут его прочесть: «Герб Меткафа».

Так мистер Харгуд-Худ исчез из истории Мачмэлкока. Вместе со своим поверенным он укатил к себе домой за холмы, за горы. Поверенный приходился ему родным братом.

— Мы висели на волоске, Джок. Я уж думал, на этот раз мы погорим.

Они подъезжали к дому Харгуда-Худа, к двойному четырехугольнику блеклого кирпича, что славился далеко за пределами графства. В дни, когда в парк пускали публику, неслыханное множество народу приходило полюбоваться тисами и самшитами, на редкость крупными и прихотливо подстриженными, за которыми с утра до ночи ухаживали три садовника. Предки Харгуда-Худа построили дом и насадили парк в счастливые времена, когда еще не было налога на недвижимость и Англия не ввозила зерно. Более суровое время потребовало более энергичных усилий, чтобы все это сохранить.

— Что ж, этого хватит на самые первоочередные расходы, и еще останется немного — можно будет почистить рыбные пруды. Но месяц выдался беспокойный. Не хотел бы я опять попасть в такую переделку, Джок. В следующий раз придется быть осмотрительней. Может, двинем на восток?

Братья достали подробную карту Норфолка, разложили ее на столе в главной зале и принялись загодя со знанием дела подыскивать какую-нибудь очаровательную, не тронутую цивилизацией деревушку.

Родственная душа

Как только мистер Джеймс закрыл за собой боковую дверь, из всех окон его дома понеслась музыка. Агнесса на кухне настраивала радио на одну волну, жена, когда мыла голову в ванной, — на другую.

Состязающиеся программы сопровождали его до гаража и дальше в дороге.

До станции было двенадцать миль езды, и на протяжении пяти из них он пребывал в мрачном расположении духа.

В отношении большинства вещей — даже, можно сказать, в отношении всех вещей — он был человек мягкий, за одним исключением: он ненавидел радио.

Оно не просто не доставляло ему удовольствия, а причиняло жестокую боль, и с годами он додумался до того, что будто бы это изобретение было направлено конкретно против него, что будто бы это его враги сговорились расшатать и разрушить все то, на чем держалась безмятежность последних лет его жизни.

Он был далеко не старик — ему шел всего лишь шестой десяток, службу он оставил молодым, почти сразу, как только небольшое наследство сделало это возможным. Больше всего на свете он любил покой.

Миссис Джеймс не разделяла этого пристрастия.

И вот они поселились в маленьком сельском домике в двенадцати милях от пристойного кинотеатра.

Радио было для миссис Джеймс связующим звеном с чистыми тротуарами и сияющими витринами магазинов, заменяло общение с миллионами родственных душ.

Мистер Джеймс тоже рассматривал его в этом свете. Оно олицетворяло именно то, что ему больше всего претило, — посягательство на его частную жизнь, на его личное пространство. Он вынашивал в себе растущее отвращение к вульгарности женской половины человечества.

И в этом самом расположении духа он обратил внимание на дородного мужчину примерно одного с ним возраста, голосовавшего ему с обочины. Он притормозил.

— Простите, вы случаем не на вокзал?

Мужчина говорил вежливо, тихо, довольно меланхоличным тоном.

— На вокзал, надо забрать посылку. Садитесь.

— Вы очень добры.

Мужчина уселся рядом с мистером Джеймсом. Башмаки его были в пыли, и он так тяжело откинулся на спинку сиденья, будто проделал долгий путь и страшно устал.

У него были большие корявые руки, коротко стриженные седые волосы, костлявое, довольно унылое лицо.

Примерно с милю он ехал молча. Потом вдруг спросил:

— У вас в машине есть приемник?

— Нет, конечно.

— А для чего эта кнопка? — Он принялся изучать приборную панель. — А эта?

— Одна стартер. Другая — вроде бы прикуриватель для сигарет. Она не работает. И если вы остановили меня в надежде послушать приемник, — добавил он резко, — я лишь могу предложить вам выйти и попытать счастья у кого-нибудь другого.

— Упаси бог, — сказал пассажир. — Терпеть не могу эту штуку.

— Я тоже.

— Вы один на миллион, сэр. Могу считать, я удостоился высокой чести, познакомившись с вами.

— Благодарю. Свинское изобретение.

Глаза пассажира засветились страстной симпатией.

— Хуже. Дьявольское.

— Воистину.

— Буквально дьявольское. Оно запущено сюда дьяволом, чтобы нас погубить. Вы знаете, что оно распространяет самые страшные болезни?

— Не знаю. Но готов этому поверить.

— Оно вызывает рак, туберкулез, детский паралич и обычную простуду. Я это доказал.

— Головной боли от него точно хватает, — добавил мистер Джеймс.

— Ни один человек в мире не страдал более изматывающими головными болями, чем я. Меня пытались убить головной болью. Но не на того напали! Вы в курсе, что Би-би-си имеет собственную тайную полицию, собственную тюрьму и собственные пыточные камеры?

— Давно подозревал.

— А я знаю. Имел с ними дело. И вот час отмщения настал.

Мистер Джеймс бросил опасливый взгляд на своего пассажира и поддал газу.

— У меня есть план, — продолжал здоровяк. — Я еду в Лондон, чтобы привести его в исполнение. Собираюсь убить генерального директора. Я их всех убью!

Дальше они ехали молча. Впереди показались городские окраины, и тут с ними поравнялась более солидная машина с девушкой за рулем и промчалась мимо. Из нее отчетливо доносились звуки джаза. Бугай выпрямился на сиденье и напрягся, как пойнтер.

— Слышите? — спросил он. — У нее в машине радио. Быстро за ней!

— Нехорошо, — сказал мистер Джеймс. — Нам за ней не угнаться.

— Можем попытаться. И попытаемся, если вы… — добавил он с новыми, более зловещими нотками в голосе, — если вы не хотите…

Мистер Джеймс прибавил скорость. Но большая машина почти исчезла из виду.

— Когда-то со мной сыграли злую шутку, — сказал пассажир. — Би-би-си послало одного из своих шпиков. Он был очень похож на вас. Прикинулся одним из моих последователей, пообещал провести меня в кабинет генерального директора. А сам отвел в тюрьму. Теперь я знаю, что делать со шпиками. Я их убиваю. — И он наклонился к мистеру Джеймсу.

— Уверяю вас, милейший, вы не имеете сторонника вернее, чем я. Все дело в машинах. На моей ее не обгонишь. Но мы непременно отыщем ее на вокзале.

— Увидим. А если нет, я знаю, кого и как отблагодарить.

Они въехали в город и направились к вокзалу. Мистер Джеймс отчаянно ловил взгляд постового, но тот небрежным взмахом руки велел ему продолжать движение. На привокзальной площади пассажир внимательно осмотрел территорию.

— Не вижу я той машины, — сказал он.

Мистер Джеймс на секунду замешкался со стопором дверной ручки и наконец вывалился из машины.

— На помощь! — кричал он. — На помощь! Здесь сумасшедший!

С диким злобным воплем пассажир ловко обошел машину спереди и навалился на него. В этот момент из дверей вокзала вышли трое мужчин в форме. После короткой потасовки они связали безумца со знанием дела.

— Мы так и знали, что он будет пробираться на станцию, — сказали они. — Должно быть, увлекательное было у вас путешествие, сэр.

Мистер Джеймс едва мог говорить.

— Радио, — еле слышно пробормотал он.

— Ха! То есть он разговаривал с вами о радио? Тогда вам очень повезло, раз вы добрались сюда и сообщили нам. Это у него пунктик такой. Надеюсь, вы ему не возражали?

— Нет, — ответил мистер Джеймс. — По крайней мере, не сразу.

— Что ж, вам больше повезло, чем некоторым. Ему ни в чем нельзя перечить, особенно по поводу радио. Звереет страшно. Да что там, он, когда в последний раз сбежал, двоих убил, а третьего покалечил. И спасибо вам огромное за то, что вы его так любезно сюда привезли, сэр. Мы должны доставить его домой.

Домой. Мистер Джеймс покатил назад знакомой дорогой.

— Надо же, как быстро ты обернулся, — сказала его жена, когда он вошел в дом. — А посылка где?

— По-моему… должно быть, я ее забыл.

— Как это на тебя не похоже! Что-то ты плохо выглядишь, не заболел? Пойду попрошу Агнессу выключить радио. Она не слышала, как ты вошел.

— Нет, — проговорил мистер Джеймс, тяжело опускаясь в кресло. — Не надо его выключать. С ним хорошо, уютно.

Тактические занятия и другие поздние рассказы

Работа прервана

Часть первая

Смерть

I

Когда умер мой отец, я жил в Марокко, в маленькой французской гостинице близ крепостной стены Феса. Я жил там уже полтора месяца, почти беспрерывно писал, и до конца книги «Убийство в замке Маунтричард» мне оставалось страниц шестьдесят. Через три недели я отдал бы ее машинистке; может быть, даже раньше, потому что я уже одолел тяжелую среднюю часть, где менее добросовестные писатели выкладывают второй труп. Мне шел тогда тридцать пятый год, и к профессии я относился серьезно. Я всегда обходился одним трупом. Над романами своими я работаю не жалея сил и нахожу их отличными. Каждая из семи моих книг расходилась лучше предыдущей. Причем расходилась в первые же три месяца, по семь с половиной шиллингов. Менять для киосков наклейку на первом, дорогом, издании не пришлось ни разу. Люди покупали мои книги и держали не в спальне для гостей, а в библиотеке — все семь томов рядышком на полке. Через полтора месяца, когда рукопись будет перепечатана, вычитана и сдана, я получу чек на девятьсот с лишним фунтов. При желании я мог бы зарабатывать значительно больше. Я не продавал мои романы журналам: нежные волокна повествования рвутся, когда его шинкуют для еженедельника или ежемесячника, и полностью уже не срастаются. Читая произведения соперников, я часто говорил: «Она писала с расчетом на журнал. Этот эпизод ей пришлось скомкать; тут пришлось приправить чужеродной мелодрамой, чтобы каждый выпуск читался сам по себе. Что ж, — размышлял я, — ей надо кормить мужа и двух сыновей-школьников. Преуспеть и тут и там — быть хорошей матерью и хорошей романисткой — ей вряд ли удастся». Я предпочитал жить скромно, только на гонорары от книг.

Экономия меня вовсе не стесняла; напротив, доставляла удовольствие. Приятели, я знаю, считали меня скрягой; любили пройтись на этот счет, что меня отнюдь не обижало. Я стремился искоренить, насколько это возможно, деньги из моей жизни. Лишним имуществом не обзаводился. Мне удобнее было платить проценты по ссуде своему банку, чем получать счета от надоедливых торговцев. Я решал, что` я хочу делать, а затем придумывал, как сделать это дешево и аккуратно; лишние траты требуют лишних заработков. Расточительность мне не по душе.

Профессию я избрал сознательно, в возрасте двадцати одного года. У меня от природы изобретательный, конструктивный ум и вкус к письму. Я по-юношески жаждал славы. Мне представлялось, что у писателя есть мало способов зарабатывать на приличную жизнь, не испытывая при этом стыда. Например, изготавливать нечто ходкое и притом не имеющее ни малейшего отношения ко мне самому; поставлять на рынок то, что может подойти людям, которых я люблю и уважаю; к этому я и стремился, и детективные романы этим требованиям удовлетворяли. Детектив — искусство, признающее классические каноны техники и вкуса. К тому же оно ограждено от гнусных замечаний, угрожающих писателям более легких жанров: «Какое наслаждение должна доставлять вам работа над вашими восхитительными книгами, мистер Такой-то». Моего приятеля и однокашника по университету Роджера Симмондса, который стал профессиональным юмористом примерно в то же время, когда я написал «Возмездие в Ватикане», постоянно донимали такими замечаниями. Мне, напротив, читательницы говорили: «До чего же, должно быть, трудно, мистер Плант, держать в голове все эти запутанные разгадки». Я соглашался: «Да-да, безумно трудно». — «А пишете вы здесь, в Лондоне?» — «Нет — как выяснилось, для работы мне надо уезжать из города». — «От телефонных звонков, приглашений и тому подобного?» — «Совершенно верно».

Я перепробовал десяток, если не больше, убежищ в Англии и за границей — деревенские гостиницы, меблированные коттеджи, приморские отели в мертвый сезон, — и Фес был, безусловно, самым лучшим. Это чудесный, компактный городок, а в начале марта, когда холмы вокруг и неопрятные внутренние дворики арабских домов сплошь покрыты цветами, — один из самых красивых в мире. Мне нравилась моя маленькая гостиница. Она была дешевая и довольно холодная — аскетизм, совершенно необходимый. Пища — съедобная и, опять-таки, скудноватая, что меня устраивает. Место мое было промежуточное — между полуегипетскими излишествами туристского дворца на холме и сутолокой торговых гостиниц нового города, в получасе ходьбы. Постояльцы были сплошь французы: жены чиновников и пожилые супружеские пары скромного достатка, зимующие под южным солнцем. Вечером в бар приходили офицеры туземной кавалерии поиграть на бильярде. Работал я у себя на балконе, с видом на овраг, где сенегальские стрелки непрерывно стирали свое белье. Развлечения у меня были просты и немногочисленны. Раз в неделю после обеда я ехал на автобусе в Мулай-Абдуллу, раз в неделю обедал в консульстве. Консул позволил мне принимать у него ванну. В сумерках я шел к нему под крепостными стенами, размахивая сумкой с банными принадлежностями. Он, его жена и их гувернантка были единственными англичанами, с которыми мои отношения заходили дальше простого обмена приветствиями. Иногда я посещал местный кинотеатр, где в гаме и свисте крутили старые немые фильмы. В другие вечера принимал порцию легкого снотворного и в половине десятого засыпал. В таких условиях работа двигалась хорошо. Позже я, случалось, вспоминал о них с завистью.

Как странный пережиток века капитуляций[118] в консульстве еще сохранялось британское почтовое отделение, служившее, по мнению французов, в основном предательским козням недовольных арабов. Когда на мое имя приходило письмо, почтальон спускался на велосипеде с холма к моей гостинице. У него была кокарда на фуражке и нашивка с королевским гербом на рукаве; каждый раз он четко, по-военному брал под козырек, что придавало мне веса в гостинице, но подрывало мою репутацию смирного, не состоящего на службе литератора. Этот почтальон и доставил мне письмо дяди Эндрю с известием о смерти моего отца, его брата.

Отец, как выяснилось, неделю с лишним назад попал под машину и умер, не приходя в сознание. Я был его единственным ребенком и, если не считать дяди, единственным близким родственником. «Все надлежащие шаги» были предприняты. Похороны происходили сегодня. «Несмотря на взгляды твоего отца и за неимением определенных указаний в отрицательном смысле, — писал дядя Эндрю, — твоя тетя и я сочли за благо отслужить религиозную службу скромного характера».

«Мог бы дать телеграмму», — подумал я; а потом, чуть позже: «Зачем, собственно?» В живых я отца все равно бы не застал; участвовать в «религиозной службе скромного характера» было не в моем вкусе и не в отцовском, впрочем, надо отдать ему справедливость, — и не в дядином. Устроили ее ради четы Джеллаби.

В отношении Джеллаби отец проповедовал крайнюю суровость, которой на деле не проявлял, — наоборот, чтобы ублаготворить их, он подвергал себя значительным неудобствам; однако в принципе сама мысль о том, что с ними надо быть вежливым и внимательным, вызывала у него омерзение. Отец был убежден, что, кроме него, никто не умеет обращаться со слугами. Два противоположных течения одинаково приводили его в ярость: то, что он называл «шутовскими pas devant’aми»[119], времен своего детства, — правило, что при слугах нельзя скандалить и называть конкретные суммы денег, — и более новомодная идея, что жилье их должно быть красиво убрано, а самим им предоставлена возможность культурно развиваться. «Джеллаби прожил со мной двадцать лет, — говорил он, — и имеет полное представление о реальной жизни. И ему, и миссис Джеллаби мой доход известен до последнего шиллинга, досконально известны и биографии всех, кто у меня бывает. Плачу я им безобразно, и они пополняют свое жалованье, фокусничая с расходной книгой. Слугам так больше нравится. Так они охраняют свою независимость и самоуважение. Джеллаби едят беспрерывно, спят с закрытыми окнами, каждое воскресенье идут утром в церковь, а вечером в часовню и всякий раз, когда я отлучаюсь из дому, тайком принимают гостей за мой счет. Джеллаби — трезвенник; миссис Джеллаби пьет портвейн». Если ему что-нибудь было нужно, он звонил в колокольчик не раздумывая, а за вином сидел сколько заблагорассудится. «Бедный старик Армстронг, — говорил он о своем коллеге-академике, — живет как готтентот. Держит целую стаю крикливых женщин, вроде официанток в вокзальном буфете. После первой рюмки портвейна они открывают дверь столовой и просовывают головы. После второй рюмки делают то же самое. Тогда, вместо того чтобы чем-нибудь бросить в них, Армстронг говорит: „Мне кажется, они хотят убрать“, — и мы вынуждены подниматься из-за стола».

Но отец был душевно привязан к Джеллаби; он, по-моему, и в академию позволил себя избрать главным образом ради миссис Джеллаби. Они, в свою очередь, служили ему верно. Лишить их заупокойной службы было бы предательством, и я не сомневаюсь, что именно их имел в виду отец, не запретив службу в своем завещании. Человеком он был пунктуальным и ни за что не забыл бы такой подробности. С другой стороны, он был несгибаемым атеистом старой закалки и не желал писать в завещании то, что можно было бы истолковать как отступничество. Он положился на такт дяди Эндрю. Дядин же такт, без сомнения, избавил меня от тягостной необходимости присутствовать на похоронах.

II

Я сидел на балконе, курил и рассматривал положение с разных сторон. Веских причин менять свои планы не было. Дядя Эндрю обо всем позаботится. Джеллаби будут обеспечены. Ни перед кем, кроме них, у отца обязательств не было. Денежные его дела всегда были просты и в полном порядке. Корешки чеков и отличная память заменяли ему бухгалтерскую книгу; капиталы он никуда не помещал, если не считать дома в Сент-Джонс-Вуде, купленного на те небольшие деньги, которые ему оставила мать. Свои доходы он проживал и ничего не откладывал. Скупость, которую я унаследовал от отца, у него облекалась в чисто галльское отвращение к уплате прямых налогов или, как он сам предпочитал объяснять, к «пожертвованиям в пользу политиков». Кроме того, он был убежден, что радикалы все равно прикарманили бы его сбережения. Последним поразившим его событием современности был приход к власти Ллойд-Джорджа. С тех пор он был убежден — по крайней мере, заявлял об этом, — что общественная жизнь превратилась в открытый заговор, направленный на уничтожение его самого и его класса. Себя отец считал последним живым представителем этого класса и был ему романтически предан; говорил о нем словно о каком-нибудь якобитском клане, запрещенном и рассеянном после Каллодена[120], чем иногда смущал людей, которые плохо знали его. «Нас выкорчевали и затравили, — говорил он. — Теперь в Англии осталось только три класса: политики, торговцы и рабы». Затем развивал свою мысль: «Семьдесят лет назад политики и торговцы действовали заодно; они уничтожали дворянство, обесценивая землю; некоторые дворяне сами ударились в политику, другие — в торговлю; из остатков составился новый класс, к которому я принадлежу по рождению, — безденежное, безземельное образованное дворянство, управлявшее их страной. Мой дед был каноником в Оксфорде, отец состоял на бенгальской государственной службе. Их наследники не получали ничего, кроме образования и нравственных принципов. Теперь политики заодно с рабами стараются извести торговцев. О нас хлопотать им не надо. Мы уже вымерли. Я — птеродактиль, — говаривал он, с вызовом глядя на слушателей. — Ты, мой бедный сын, — доисторическое яйцо». В этой позе и с этими словами его изобразил на карикатуре Макс Бирбом.

Профессия, выбранная мною, утвердила его в этом мнении. «Сын Марджори Стейл работает под землей, в подвале, — за четыре фунта в неделю торгует галантереей. Дик Андерсон выдал дочь за бакалейщика. Мой сын Джон получил в Оксфорде степень с отличием первого класса. Для прокорма сочиняет детективчики», — говорил он.

Я всегда посылал ему мои романы и думаю, он их читал. «Ты хотя бы пишешь грамотно, — однажды сказал он. — Твои книжки можно перевести, чего не скажешь о большинстве господ, которые засели писать Литературу». У него был иерархический склад ума, и в его классификации детективные романы стояли чуть выше оперных либретто и много ниже политической публицистики. Однажды я показал ему отзыв профессора поэзии на «Смерть под Ноттингемом», где говорилось, что это «произведение искусства». «Оксфордского преподавателя купить может каждый», — кратко заметил он.

Однако мое процветание его радовало. «Родственная любовь и финансовая зависимость плохо сочетаются, — говорил он. — Первые три года, что я жил в Лондоне, отец выплачивал мне содержание, полтора фунта в неделю, и он никогда не мог мне этого простить — никогда. После того как он получил степень, он не стоил своему отцу ни пенни. Точно так же, как в свое время — его отец. Ты студентом влез в долги. Со мной такого никогда не случалось. Ты только через два года встал на ноги, а все два года ходил франтом — я себе этого не позволял. Впрочем, ты молодцом. Не валял дурака с Литературой. Ты нашел хорошую жилу. На днях я видел в клубе старика Этериджа. Он сказал, что читает все твои романы и они ему нравятся. Бедный старик Этеридж; выучил сына на адвоката и до сих пор вынужден содержать его, а мальчику — тридцать семь».

Говоря о своих сверстниках, отец редко обходился без эпитета «старик» — обычно: «бедный старик Такой-то», если такой-то не слишком преуспевал, то есть не был «старым прохвостом». С другой стороны, людей несколькими годами младше себя он называл «молокососами» и «глупыми щенками». В сущности же, ему просто претила мысль, что кто-то может быть его одногодком. Это нарушило бы отчужденность, о которой он пекся больше всего на свете. Ему достаточно было узнать, что его мнение пользуется широкой поддержкой, чтобы усомниться в этом мнении и отказаться от него. Атеизм его был ответом на простодушное благочестие и нерешительный агностицизм его семейного круга. Он мало что слышал о марксизме; иначе наверняка сумел бы обнаружить несколько доказательств бытия Божия. В последние годы я наблюдал у него два переворота во взглядах наперекор господствующим веяниям. Во времена моего детства, при Эдуарде, когда евреи были в чести, он осуждал их безоговорочно и по любому поводу, а позже объявил, что с них пошло поветрие на постимпрессионистскую живопись: «Жил себе бедный олух по фамилии Сезанн, можно сказать — деревенский дурачок, которому дали коробку с красками, чтобы не приставал. Он оставлял свои кошмарные картины в кустах — и правильно делал. Но его нашли евреи; они крались за ним и подбирали его холсты, чтобы поживиться на дармовщину. Потом, когда он благополучно умер и уже не мог потребовать свою долю, они подрядили наемных психопатов восхвалять его в печати. Они заработали на нем тысячи». Он до самого конца утверждал, что Дрейфус — изменник, но в начале тридцатых годов, когда антисемитизм стал заметно набирать силу, он поддерживал евреев многочисленными письмами в «Таймс», которых, правда, не публиковали.

Точно так же он в свое время с похвалой отзывался о католиках. «Их религиозные взгляды — вздор, — говорил он. — Но таковы же были взгляды древних греков. Подумать только, что Сократ половину своего последнего вечера болтал о топографии того света. Но, если отвлечься от этих первичных нелепостей, вы найдете, что католики — люди разумные и у них цивилизованные привычки». Впоследствии, однако, обнаружив, что подобный образ мыслей начинает распространяться, он пришел к убеждению, что иезуиты тайно сговорились втянуть весь мир в войну, и написал об этом несколько писем в «Таймс»; их тоже не опубликовали. Но и в том и в другом случае идеи его почти не сказались на личных отношениях: среди его ближайших друзей всю жизнь были и евреи, и католики.

Одевался отец так, как, на его взгляд, полагалось художнику; это характерное и броское облачение сделало его заметной — а с годами и почтенной — фигурой на примыкающих к его дому улицах, где он совершал моцион. В его пончо, клетчатых костюмах, сомбреро и пышных галстуках никакой рисовки не было, скорее, он полагал, что человеку надлежит недвусмысленно заявлять о своем месте в жизни, и презирал тех своих коллег, которые будто старались сойти за вахтеров и биржевых маклеров. В общем, он был расположен к своим коллегам-академикам, хотя об их работах отзывался только презрительно. Он рассматривал академию как клуб; он любил ее обеды и часто посещал школы, где мог излагать свои взгляды на искусство языком доктора Джонсона. Он никогда не сомневался, что живопись должна правдоподобно изображать предметную действительность. Он критиковал своих коллег за такие грехи, как незнание анатомии, «мелкотемье» и «неискренность». За это его называли консерватором — не совсем точно, ибо в своем творчестве он никогда им не был. Он с отвращением относился к художественным нормам времен своей молодости. Судя по всему, он был непреклонно старомодным юношей, потому что воспитывался он при расцвете послеуистлеровской декоративной живописи, а первой его выставочной работой был «Запуск воздушного шара в Манчестере» — громадное полотно, до отказа наполненное драматическим действием, в духе Фриса. Заказывали ему больше всего портреты — часто посмертные — для преподнесения всякого рода колледжам и гильдиям. Женщины ему удавались редко — их он, отчасти намеренно, наделял нелепой величавостью, — зато, имея в распоряжении мантию доктора музыки или рыцаря Мальтийского ордена, он создавал нечто достойное самых роскошных стенных панелей в стране; имея в распоряжении бакенбарды, он был маэстро. «В молодые годы я специализировался на волосах, — говорил он примерно так, как сказал бы врач — специалист по носоглотке. — Я пишу их неподражаемо. В наши дни у людей писать нечего», — и как раз этот его талант породил длинную и все меньшим спросом пользовавшуюся серию исторических и библейских групп и мелодраматических жанровых сцен, которыми он известен, — сюжетов, вызывавших легкий смех уже тогда, когда он лежал в колыбели; однако отец продолжал производить их из года в год, между тем как авангардисты появлялись и исчезали, и на склоне дней, сам этого не заметив, он вдруг оказался модным. Пахнуло этим впервые в 1935 году, когда его «Агага перед Самуилом» купили на провинциальной выставке за 750 гиней. Это была большая картина, над которой он работал с перерывами начиная с 1908 года. Даже он сам называл ее, явно скромничая, «своего рода чудо-юдо». Последнее, пожалуй, было единственной разновидностью позвоночных, которой не нашлось места в его замысловатой композиции. Когда его спрашивали, зачем он изобразил такое богатство фауны, он отвечал: «Мне осточертел Самуил. Я прожил с ним двадцать лет. Каждый раз, когда его привозят обратно с выставки, я закрашиваю израильтянина и вписываю животное. Если проживу достаточно долго, у меня на заднем плане будет Ноев ковчег».

Приобрел это произведение сэр Лайонел Стерн.

— Честный сэр Лайонел, — сказал отец, наблюдая, как громадное полотно отправляют на Кенсингтон-Палас-Гарденс. — Дорого бы я дал, чтобы пожать его волосатую лапу. Прекрасно его себе представляю: славный толстяк с тяжелой золотой цепью на пузе — всю жизнь добросовестно варил мыло или плавил медь и не успел почитать Клайва Белла. Именно такие люди во все века спасали живопись от смерти.

Я пытался объяснить, что Лайонел Стерн — молодой и элегантный миллионер, который вот уже десять лет считается законодателем эстетических вкусов.

— Чушь! — сказал отец. — Такие собирают вывихнутых папуасок Гогена. Мои работы нравятся только мещанам, и мне, ей-богу, нравятся только мещане.

В творчестве отца была еще одна, не совсем безупречная грань. Он имел подспорье в виде ежегодных гонораров от Благовея и Богли, торговцев с Дьюк-стрит, — за то, что он называл «реставрацией». Сумма эта была очень важной частью его дохода: без нее уютные обеды в тесном кругу, поездки за границу, такси от Сент-Джонс-Вуда до «Атенеума» и обратно, верные хищные Джеллаби, орхидея в петлице — все эти существенные удобства и излишества, которые так украшали жизнь и придавали ей барственную легкость, были бы ему недоступны. Суть состояла в том, что, овладев в совершенстве манерой Лели[121], отец мог изрядно писать в манере почти любого из английских мастеров портрета, и в частных и публичных собраниях Нового Света его разносторонняя одаренность была широко представлена. Об этом промысле знали очень немногие из его приятелей; перед ними отец защищал его совершенно искренне. «Благовей и Богли покупают мои картины как таковые — как мои работы. Платят мне не больше, чем того заслуживает мое мастерство. Как они потом ими распорядятся — это их дело. Мне не к лицу бегать по галереям и суетливо доказывать свое авторство, огорчая многих вполне довольных людей. Им гораздо полезнее смотреть на прекрасную живопись и наслаждаться ею, пусть даже заблуждаясь относительно даты, чем до потемнения в глазах таращиться на подлинного Пикассо».

Во многом из-за этих связей с Благовеем и Богли его ателье предназначалось исключительно для работы. Это было отдельное здание с выходом в сад, изъятое из обиходного употребления. Раз в год, когда он собирался за границу, ателье «чистили»; раз в год, в воскресенье накануне подачи картин в Королевскую Академию, оно открывалось для друзей.

Ему доставляла особое удовольствие тоска этих ежегодных чаепитий, и уныние их он поддерживал так же старательно, как оживлял свои остальные приемы. Существовал вид сухого ярко-желтого тминного кекса, который с детских лет я запомнил как «академический кекс», его привозили исключительно к этому собранию из гастронома на Преид-стрит; существовал громадный вустерский чайный сервиз — свадебный подарок, — именовавшийся «академическими чашками»; существовали «академические сандвичи» — крохотные, треугольные и совершенно безвкусные. Все это — из области самых ранних моих воспоминаний. Не знаю, когда именно эти вечера превратились из довольно нудной условности в то, чем они, безусловно, были для отца в последние годы, — в колоссальную угрюмую шутку для одного. Если я находился в Англии, я был обязан присутствовать и привести с собой хотя бы одного приятеля. За исключением последних двух лет, когда отец, как я уже сказал, сделался модным художником, гостей собрать было трудно. «В моей молодости, — говорил отец, сардонически озирая общество, — в одном только Сент-Джонс-Вуде происходило не меньше двадцати таких приемов. Люди искусства разъезжали с трех часов дня до шести, от Кемпден-Хилла до Хэмпстеда. Теперь же, я уверен, наше маленькое собрание — последний пережиток этой гнилой традиции».

По такому случаю все написанные им за год картины — кроме произведений для Благовея и Богли — бывали расставлены по студии на мольбертах красного дерева; самой главной отводилась отдельная стена — и фон из красного репса. На последнем вечере, год назад, я присутствовал. Там были и Лайонел Стерн с леди Метроланд, и еще десяток модных знатоков. Сперва отец с опаской отнесся к новым покупателям, подозревая их в наглом покушении на его приватную шутку и раскрытии блефа с кексом и салатными сандвичами; однако их заказы успокоили его. До такого расточительства юмор у людей не простирается. Миссис Алджернон Харч заплатила 500 гиней за его главную картину года — произведение из современной жизни, глубокое по замыслу и исполненное с дотошным мастерством. Отец очень заботился о названиях своих картин, и, повозившись с такими, как «Кумир публики», «Отрезанный ломоть», «Омраченная премьера», «Вечер их торжества», «Победа и поражение», «Без приглашения», «Среди прочих», он в конце концов назвал ее довольно загадочно: «Забытая реплика». Картина изображала уборную ведущей актрисы после успешной премьеры. Актриса сидит за туалетным столиком, спиной к обществу, и лицо ее, на миг расслабившееся от усталости, видно в зеркале. Ее покровитель с самодовольством собственника наполняет бокалы собравшихся тут же поклонников. На заднем плане у приоткрытой двери костюмерша переговаривается с пожилой четой провинциального вида; по их одежде понятно, что они смотрели спектакль с дешевых мест, и позади них стоит швейцар, все еще сомневаясь, правильно ли он сделал, что впустил их. Он неправильно сделал: они — ее престарелые родители и явились весьма некстати. Миссис Харч была в восторге от своего приобретения.

Мне так и не довелось узнать, как отнесся бы отец к этой моде на него. Писать он мог в какой угодно манере; возможно, он занялся бы невнятным мусором завтраков на траве, которым были покрыты стены Мансард-галери в начале двадцатых годов. А возможно, нашел бы, что популярность не так противна, как он думал, и согласился бы на богатую и обласканную старость. Он умер, не закончив свою картину 1939 года. Я застал ее в начальной стадии во время последнего визита к нему; она должна была называться «Опять?» и изображала однорукого ветерана Первой мировой войны, задумавшегося над германским шлемом. Отец снабдил солдата седоватой бородой и упивался ею. Я видел его тогда в последний раз.

Я уже четыре или пять лет не жил в Сент-Джонс-Вуде. Это не значит, что я в какой-то определенный момент «ушел из дому». Официально дом оставался моим местом жительства. Была спальня, считавшаяся моей; я держал там несколько сундуков с одеждой и полку с книгами. Постоянного жилья я себе не заводил, но за последние пять лет жизни моего отца едва ли переночевал десять раз под его крышей. Не потому, что мы отошли друг от друга. Мне было приятно с ним, а ему как будто со мной, но я ни разу не приезжал в Лондон больше чем на неделю или две и чувствовал, что как редкий гость обременяю и выбиваю из колеи его домочадцев. И они, и сам он слишком со мной носились, а к тому же он любил, чтобы в его планах на ближайшее время была ясность. «Мой дорогой мальчик, — говорил он в вечер моего приезда, — пожалуйста, не пойми меня превратно. Надеюсь, что ты пробудешь у меня как можно дольше, но мне надо знать, будешь ли ты еще здесь в четверг, четырнадцатого, и если да, то сможешь ли быть на обеде». Поэтому я останавливался у себя в клубе, иногда у более или менее случайных людей, а Сент-Джонс-Вуд посещал по возможности часто, но всегда — с предварительным уведомлением.

Тем не менее я сознавал, что этот дом был важной частью моей жизни. Сколько я его помнил, он не менялся. Это был приличный дом, построенный в 1840 году или около того, в принятом тогда швейцарском стиле, со штукатуркой и декоративной обшивкой внахлест, — и, когда я увидел его впервые, вся улица состояла из таких же особнячков. Ко времени смерти отца превращение района, хотя еще не закончившееся, вырисовывалось с мучительной очевидностью. Небо над садом с трех сторон заслонили многоквартирные громадины. Первая из них привела отца в бешеное негодование. Он писал в «Таймс», выступал на собрании местных налогоплательщиков, и наши ворота полтора месяца украшало объявление о продаже дома. Через полтора месяца он получил щедрое предложение от синдиката, желавшего занять под свой квартал и наш участок, — и немедленно снял дом с продажи.

У него это было время самых плохих заработков: его сюжетные полотна не продавались, спрос на сомнительных старых мастеров падал, а разные общественные комитеты уже предпочитали что-нибудь «современное» для своих мемориальных портретов; к тому же я только что кончил университет и карманные деньги получал у отца. Это было крайне неблагополучное время в его жизни. Тогда я еще не умел оценить мощные оборонительные рубежи за тем, что называют «пограничным состоянием», и порою всерьез пугался, что отец сходит с ума; в чудачествах его всегда присутствовал оттенок мании преследования, и в условиях особенно напряженных отец мог бы сорваться. Бывало, он стоял на тротуаре, наблюдая за постройкой нового здания, и укоризненно бормотал — фигура довольно колоритная. Я воображал сцены вроде того, что полисмен просит его пройти и вызывает этим вспышку бешенства. Я живо представлял себе такую картину: отца в развевающемся плаще утаскивают, он машет зонтиком. Ничего подобного не случилось. При всех его причудах отец был человеком несокрушимого душевного здоровья и в последние годы с огромным удовольствием наблюдал быстрый упадок ненавистных зданий. «Очень хорошие вести из Хилл-Крест-Корта, — объявил он однажды. — Брюшной тиф и крысы». А в другой раз: «Джеллаби сообщает, что в Сент-Юстасе — проститутки. Увидишь, скоро там будет самоубийство». Самоубийство было, и два восхитительных дня отец наблюдал за снованием полицейских и репортеров. После этого в окошках стало как-то меньше ситцевых занавесок, квартирная плата стала падать, а лифтер стал курить на посту. Отец со злорадством отмечал все эти признаки. Хилл-Крест-Корт перешел в другие руки; его окружили деревянные щиты водопроводчиков, электриков и отделочников; в другой уже форме швейцар стоял у дверей. За нашим последним обедом отец рассказал мне, как побывал там, будто бы собираясь снять квартиру. «Заброшенная трущоба, — сказал он. — Жалкий, обтрепанный секретаришка показывал мне квартиру за квартирой — все пустые. В бетоне громадные трещины, забитые замазкой. Трубы горячей воды — холодные. Двери не открываются. Он запросил триста фунтов в год за самую лучшую и, не успел я войти в кухню, сбавил до ста семидесяти пяти. Затем — до полутораста. Под конец он предложил, как он выразился, „льготные условия для людей с общественным положением“ — фунт в неделю, с обязательством выехать, если он найдет настоящего съемщика. „Строго между нами, — он сказал, — могу вам обещать, что вас не потревожат“. Бедная скотина, я чуть не снял его квартиру — до того он был живописен».

Теперь, размышлял я, наш дом будет продан; еще один спекулянт разнесет его в прах; еще один громадный, непригодный для жизни барак встанет там, как эмигрантский пароход в гавани; его заселят, продадут, опростают, снова продадут, заселят, опростают, а между тем бетон будет покрываться потеками, недосушенное дерево — коробиться, и крысы тысячами поползут из туннелей метро; деревья и садики вокруг один за другим исчезнут, место превратится в рабочий район и наконец наполнится хоть каким-то весельем и жизнью; а потом правительственные инспекторы признают его негодным, жителей отгонят еще дальше на окраины, и все начнется сначала. Я с грустью размышлял об этом, глядя из окна на красивую кладку Феса, на камни, вытесанные четыреста лет назад пленными португальцами… Скоро мне придется ехать в Англию и договариваться о разрушении отцовского дома. А пока что я не видел нужды немедленно менять свои планы.

III

Мулай-Абдуллу — обнесенный стеной quartier tolèrè[122] между старым городом и гетто — я посещал обычно вечером. В первый раз я отправился туда как на приключение; теперь это стало частью моего распорядка, местом регулярных визитов, как кинотеатр или консульство, отдыхом, который разнообразил мою рабочую неделю и помогал забыть на время об изощренных злодействах леди Маунтричард.

В семь я обедал и вскоре садился на автобус у новых ворот. Прежде чем отправиться, я снимал часы и выкладывал из карманов все, кроме нескольких франков, которые предстояло истратить, — суеверная предосторожность, сохранившаяся после первого вечера, когда, под впечатлением от Марселя и Неаполя, я даже прихватил с собой дубинку со свинцом. Мулай-Абдулла было заведение спокойное, особенно в начале вечера, когда я его и посещал. Я привязался к этому единственному в своем роде месту, где дело было поставлено даже с некоторым шиком. Тут действительно ощущался дух Востока, каким его воображаешь в юности, — и в этом безмолвном внутреннем дворе с одним светом, и в неграх-часовых по сторонам высокой мавританской арки, и в темной задней улочке между стенами и водяным колесом, наполненной топотом и шарканьем французских военных сапог и легкими шагами местных жителей, и во второй арке перед освещенным базаром, и в распахнутых освещенных дверях, и выложенных плиткой внутренних двориках, и в маленьких, на одну комнату, домишках, где стояли под лампами женщины — тени без нации и возраста, — и в домах побольше, с барами и патефонами.

Я всегда посещал один и тот же дом, одну и ту же девушку — маленькую пухленькую берберку с рубцами на щеках, как принято у этого народа, и вытатуированным орнаментом, синим по коричневому, на лбу и шее. Она говорила на своеобразном французском языке, который переняла у солдат, и была известна под непритязательным профессиональным именем Фатима. Другие девушки здесь называли себя Лола, Фифи — и была даже надменная, черная как смоль суданка по имени Виски-сода. Фатима так не заносилась; она была веселая, ласковая девушка и усердно работала, чтобы собрать на приданое; она утверждала, что любит всех в доме — даже хозяйку, грозную левантинку из Тетуана, и мужа хозяйки, алжирца, который ходил в европейском костюме, разносил мятный чай, ставил пластинки на патефон и собирал деньги. (Марокканцы — люди строгих правил и не участвуют в прибылях от Мулай-Абдуллы.)

Для постоянных и серьезных клиентов это было недорогое место — пятнадцать франков дому, десять — Фатиме, пять — за мятный чай и немного мелочи старику, который прибирал альков Фатимы и разжигал курильницу с душистой смолой. Солдаты платили меньше, но они должны были уступать место более важным гостям; часто это были нищие люди из Иностранного легиона, которые заходили просто послушать музыку и не оставляли здесь ничего, кроме окурков. Время от времени появлялись с гидом туристы из большой гостиницы; девушек выстраивали, и они исполняли так называемый народный танец, то есть шаркали ногами и хлопали в ладоши. Особенно привлекали эти экскурсии туристок, которые платили за них дорого — по сто франков и больше. Но любовью они здесь не пользовались, особенно среди девушек, считавших эти представления неприличными. Однажды я застал за таким представлением Фатиму — видно было, что она по-настоящему сконфужена.

Я сказал Фатиме, что в Англии у меня жена и шестеро детей; это очень возвысило меня в ее глазах, и она всегда о них справлялась:

— Вы получили письмо из Англии? Как поживают ваши малыши?

— Очень хорошо.

— А ваши отец и мать?

— Они тоже.

Мы сидели в изразцовом холле, на две ступеньки ниже уровня улицы, и пили мятный чай, — вернее, пила Фатима, а я ждал, пока мой остынет. Это был отвратительный напиток.

— Виски-сода одолжила мне вчера сигарет. Вы ей не отдадите?

Я велел принести пачку из бара.

— Вчера у меня болел живот, и я не выходила. Поэтому Виски-сода дала мне свои сигареты.

Она спросила, чем я занимаюсь.

Я сказал, что экспортирую финики.

Спрос на финики устойчивый, заверил я ее.

Находясь в Мулай-Абдулле, я и сам почти верил в эту легенду о себе как о чадолюбивом торговце фруктами; Сент-Джонс-Вуд и замок Маунтричард казались одинаково далекими. Вот в чем состояло для меня очарование квартала — не в простых его удовольствиях, а в уединенности и безымянности, игре в прятки с самим собой, которая освобождает порок от скуки.

В этот вечер нам грубо помешали. Патефон вдруг умолк; послышались торопливые шаги в альковах; две потрепанные личности в плащах прошли через комнату и принялись допрашивать хозяйку; у входной двери встал караул военной полиции.

Подобного рода облавы на подозрительных людей довольно обычны во французских протекторатах. Я угодил в такую впервые. Девушек выстроили вдоль стены, и сыщики начали проверять их медицинские свидетельства. Затем несколько солдат встали по стойке смирно и дали удовлетворительные объяснения относительно себя. Затем у меня потребовали carte d’identitè[123]. По капитуляциям французские полицейские почти не имели власти над британскими подданными, а поскольку преступный мир Марокко располагал по большей части мальтийскими паспортами, неприкосновенность эта, естественно, вызывала раздражение. Сыщики были угрюмые молодцы, местные уроженцы. Даже священное слово «турист» их не смягчило. Где мой гид? Туристы не ходят в Мулай-Абдуллу поодиночке. Где мой паспорт? У меня в гостинице. В Джамай-паласе? Нет? Туристы не останавливаются в том отеле, который я назвал. Я зарегистрировался в полицейском управлении? Да. Очень хорошо, я должен пройти с ними. Утром я получу возможность удостоверить свою личность. Сто франков наверняка рассеяли бы их сомнения, но деньги вместе с паспортом остались в гостинице. Ночь за решеткой в обществе беспаспортных типов из Мулай-Абдуллы мне не улыбалась. Я сказал им, что я друг британского консула. Он за меня поручится. Они проворчали, что им некогда наводить такие справки. Утром начальник сам этим займется. И когда я уже отчаялся, они отчаялись тоже. Ясно было, что денег им тут не видать. Люди они были опытные и знали, что придирки к британским подданным никакого длительного удовлетворения не приносят. В квартале был полицейский участок, и они согласились позвонить оттуда. Через несколько минут меня отпустили на свободу, с кратким указанием, что желательно иметь паспорт при себе, если хочешь бродить по городу ночью.

К Фатиме я не вернулся. Я пошел на автобусную остановку, но неприятности этой ночи еще не кончились. У ворот меня снова остановили, и допрос повторился. Я объяснил, что уже удовлетворил их коллег и отпущен. Мы разыграли всю сцену заново, с увяданием надежды на взятку в качестве лейтмотива. Наконец они тоже позвонили в консульство, и мне было разрешено отправиться на автобусе домой.

В гостинице еще подавали обед; все так же играли в баре на бильярде; я отсутствовал меньше часа. Но этот час оказался решающим; с Фесом было покончено: мое уединение нарушили. Еженедельно ходить в гости к консулу на прежних основаниях я больше не мог. Дважды за двадцать минут консулу звонили по телефону, что я задержан полицией в Мулай-Абдулле; я не думал, что он осудит меня или возмутится: обеспокоили его не сильно, да и происшествие было слегка абсурдное — не больше; однако при нашей следующей встрече отношения станут другими. До сих пор мы невозмутимо сохраняли дистанцию: беседовали о новостях из Англии и о мавританских древностях. Раскрывались в минимальной степени; теперь нас принудили к доверительности, обоим ненужной. Огорчало не то, что консулу стало известно о моих приватных развлечениях, а то, что он знает, что я знаю, что ему это известно. Это был выступ в наших оборонительных рубежах, который можно обезопасить либо спрямлением границы на большом пространстве, либо полной эвакуацией. У меня не было тылов для отхода. Я дислоцировался на дюнах между морем и отрогами гор. Транспорты, стоящие на якоре, были моей единственной линией поддержки.

Что касается Чистой Совести, грузом лишних правил я себя не обременял и ценил их по достоинству. Как старая дева в меблирашках дрожит над остатками благородного прошлого — над шкатулкой красного дерева, фарфоровой тарелкой, чайником от сервиза, которые в доме зажиточном подвергались бы всем превратностям обиходной службы, — так и я дорожил Скромностью, на которую с усмешкой взирает тот, кто наделен более пышными добродетелями.

На другой день с незаконченной книгой я отбыл в Лондон.

IV

Я совершил путешествие из весны в зиму; пронизанные солнцем брызги в Гибралтаре сменились темными тяжелыми волнами в Бискайском заливе; туман у Финистерре, туман в Ла-Манше, высокое серое небо над устьем Темзы, фабрики и голые деревья по всему горизонту. Мы стали на якорь в Лондоне, и я поехал по грязным холодным улицам к дяде Эндрю.

Он рассказал мне во всех подробностях о смерти отца; коммивояжер, против которого возбуждено дело о наезде, возмутил моего дядю, прислав на похороны венок; в остальном все обстояло благополучно. Дядя передал мне квитанции похоронного бюро; по нескольким пунктам он выдвинул возражения и добился незначительной скидки. «Я убежден, — сказал дядя, — что эта публика основательно мошенничает. Они спекулируют на общепринятых представлениях о деликатности. По сути, это единственный институт, который в прямом смысле слова грабит вдов и сирот». Я поблагодарил дядю за то, что он сэкономил мне три фунта восемнадцать шиллингов. Это вопрос принципа, сказал он.

Я, как и ожидал, оказался единственным наследником отца. Кроме дома с содержимым, я получил две тысячи фунтов по страховке, которую отец завел, когда женился, и с тех пор оплачивал, ничего мне не говоря. Пункт «обеспечить надлежащим образом» слуг в коротком завещании отца был уже выполнен. Джеллаби получили двести пятьдесят фунтов. Как явствовало из слов отца, он не имел представления, что значит «надлежащим образом». Не имел и я — и был очень благодарен дяде за то, что он взял на себя ответственность в этом деле. Со своей стороны, Джеллаби не рассчитывали ни на что. Отец, сколько я его помню, всегда со вкусом рассуждал о своей грядущей кончине. Я слышал, как он часто увещевал Джеллаби: «Вы связали свою судьбу с бедным человеком. Пользуйтесь всем, чем можно, пока я способен работать. Скорбь о моей смерти будет безутешной», — и Джеллаби, как заведено в их сословии, восприняли его слова буквально, не упускали ни одного случая поживиться и ни на что не рассчитывали. По словам дяди, Джеллаби принял чек, не выразив ни малейшей благодарности или разочарования, и нелюбезно пробормотал, что это очень кстати. Дядю, он полагал, благодарить не за что, поскольку деньги не его; отца, разумеется, также, поскольку он их оставлять не собирался. Это была последняя, и неплохая, пожива.

По пути из Феса я не раз возвращался мыслями к Джеллаби. Я с раздражением, насколько оно мне свойственно, представлял себе нашу встречу, неловкую сцену взаимных соболезнований и воспоминаний, спрашивал себя, прилично ли будет отправить их сразу — и удастся ли вообще — из дома, где они прожили столько лет; мне даже виделось, как из-за Джеллаби я начинаю вести тот же образ жизни, что и отец: давать небольшие обеды, регулярно завтракать в клубе и ранним летом уезжать на три недели на отдых за границу. Дело, однако, обернулось так, что я больше не увиделся с Джеллаби. Они собрали вещи заранее и с похорон, как были, в трауре, отправились на вокзал. План у них был составлен за много лет до этого. Они накопили кое-какие деньги и вложили их в Портсмуте — не в меблированные комнаты, как следовало бы ожидать, а в магазин в бедном квартале, торговавший подержанными радиоприемниками. Сводный брат миссис Джеллаби держал для них дело на ходу; туда они и удалились, с живостью, несколько ошеломляющей, но весьма уместной. Немного позже, разбирая имущество отца, я спросил их в письме, не хотят ли они получить какую-нибудь его вещь на память; может быть, один из его эскизов подойдет к стенам их нового дома. Ответ заставил себя ждать. Пришел он на фирменном бланке с шапкой: «Т. Джеллаби. Любой приемник по желанию быстро доставим за наличные». Письмо написала миссис Джеллаби. Для картин у них места маловато, отвечала она, но они будут очень благодарны за одеяла, потому что ночи в Портсмуте холодные; она указала, какую именно пару им желательно иметь: отец купил их незадолго до смерти, они сложены в теплом чулане…

Дядя Эндрю дал мне ключи от отцовского дома. Позавтракав с ним, я отправился прямо туда. Ставни были закрыты, шторы опущены; воду и электричество уже отключили; все это мой дядя осуществил за несколько дней. Спотыкаясь среди зачехленной мебели, я добрался до окон и впустил дневной свет. Таким манером я обошел все комнаты. Дом еще хранил прежнюю атмосферу — приятный, довольно затхлый запах сигарного дыма и мускусной дыни; запах мужской — женщины всегда выглядели здесь слегка неуместно, как в лондонском клубе в день коронации.

Дом был мрачноватый, но нельзя сказать, что запущенный, — видимо, время от времени какие-то замены и обновления в нем происходили. Он выглядел так, как и полагалось выглядеть дому немодного художника восьмидесятых годов прошлого века. Драпировки и обивка на креслах — из вечной моррисовской ткани[124]; камины в голландских изразцах; левантинские ковры на полу; на стенах — эстампы Арундельского общества[125], репродукции старых мастеров, майоликовые блюда. На мебели, хоть и укрытой чехлами, лежала неповторимая печать того, что она провела при хозяине всю его жизнь; это было разношерстное, но мирное и уживчивое собрание красного и розового дерева, перешедшего по наследству, и приобретенных по случаю недорогих образчиков испанского ореха и немецкого резного дуба, английских сундуков и кухонных шкафов, медных кувшинов и латунных подсвечников. Каждый предмет был хорошо знаком и вместе с тем настолько принадлежал своему окружению, что позже, когда их пришлось увозить, я обнаружил, что с трудом узнаю некоторые вещи. По всему дому на множестве висячих, стоячих и вращающихся полок размещались книги довольно архаического свойства.

Я растворил стеклянные двери в отцовском ателье и шагнул в сад. Сюда весна еще не пришла. Два платана стояли голые, под бурыми лаврами прели прошлогодние листья. У этого сада никогда не было своего лица. До того как построили большие дома, мы иногда обедали тут, с чрезвычайными неудобствами, под катальпой; но вот уже много лет сад был ничейной полосой, просто отделявшей ателье от дома; в стороне, за решеткой для вьюнов, были заброшенные парники и грядки, где отец когда-то пытался выращивать французские овощи. Крапчатый бетон многоквартирных домов, с их канализационными трубами, пожарными лестницами и сыпью окон в железных переплетах, загородил полнеба. Жильцам этих квартир по условиям найма запрещалась домашняя стирка, но владельцы давно махнули рукой на благообразие, и по тому, где с подоконников свисали выстиранные чулки, легко было определить, какие квартиры заняты.

Тайну отца блюли и посмертно, и в ателье чехлов на мебель никто не надел. «Опять?» стояла на мольберте, как он ее оставил. Она была закончена больше чем наполовину. Отец делал многочисленные и тщательные эскизы к каждой своей картине и на последнем этапе работал быстро, методически и с полной деталировкой записывая монохромный набросок слева направо, словно снимал подложку переводной картинки. «Думать надо сперва, — говорил он своим студентам в академии. — На холсте черновую работу не развозите. Композиция должна быть у вас в голове целиком — до начала», — и если кто-то возражал, что великие мастера редко работали таким способом, он говорил: «Вы здесь для того, чтобы стать королевскими академиками, а не великими мастерами. Если вам угодно писать книжки по искусству, катайтесь по Европе, изучайте Рубенсов. Если вам угодно научиться писать картины, смотрите на меня». Эти четыре или пять квадратных футов завершенной живописи были памятником отцовскому искусству. В свое время я не испытывал к нему особого уважения. Но позже увидел, что не все в нем сводится к сноровке и обдуманности. Он занял свое место в истории, ибо завершил период в английской живописи, который до него по разным причинам так и не достиг зрелости. В голову мне приходили фразы, словно из некролога: «…исполнив то, что обещал молодой Милле… Винтергальтер, проникшийся духом Диккенса… Английская живопись, какой она могла бы быть, если бы не было Эстетического Движения…» — и с этими фразами уважение к отцу обрело форму, а чувство потери сделалось определенным и постоянным.

Из такой приверженности к словесным формам ничего хорошего не выходит. В итоге они ни от чего не спасают. Когда боль выражаешь в словах, она не становится менее острой, а только сильно продлевается. В доме мои воспоминания касались только меня — бесчисленных отъездов и возвращений домой за тридцать три года, юности, похожей на запятнанную скатерть, — а в ателье мыслями завладел отец, и скорбь, отсроченная на неделю, нагнала меня и смяла. Отсрочило ее то, что я был в чужой стране, суета переезда, но больше всего — писательская натура: мне недоставало слов. Теперь слова пришли; я начал мысленно оплакивать отца, обращая, так сказать, речь на панихиде к моим собственным литературным воспоминаниям, и горе, подпруженное и направленное в русло, потекло быстро.

Цивилизованный человек не знает тех быстрых переходов в радости и в горе, которые свойственны дикарю; слова образуются медленно, как гной в ранах; чистые раны — не про него; сперва онемение, потом долгое нагноение, потом шрам, всегда готовый открыться. Чувствам его не просочиться за линию обороны, покуда они не нарядятся в форму противника; иногда они проникают толпой в деревянном коне, иногда — шпионами-одиночками, но всегда есть пятая колонна в гарнизоне, и она их встретит. Саботаж в тылу, штора поднята и опущена в освещенном окне, перерезан провод, ослаблена гайка, перепутаны документы — вот как рушится цивилизованный человек.

Я вернулся в дом, снова завесил окна, поправил на мебели чехлы там, где приподнимал их, и ушел, оставив все как было.

V

Рукопись «Убийства в замке Маунтричард» лежала на комоде в моей клубной спальне ежеутренним, ежевечерним и еженощным укором. Книга была объявлена на июнь, и до сих пор я не подводил моих издателей. На этот раз, однако, мне придется просить об отсрочке. Я дважды пытался сесть за роман и уходил с пачкой бумаги в верхнюю комнату, так называемую библиотеку, которую пожилые члены клуба использовали для сна между вторым завтраком и чаем. Но оказалось, что всякий интерес к работе у меня пропал; тогда я пошел в издательство и попытался это объяснить.

— Я пишу уже больше восьми лет, — сказал я, — и приближаюсь к климаксу.

— Простите, не понял? — с тревогой сказал мистер Бенвел.

— Я хочу сказать — к поворотной точке в моей профессиональной деятельности.

— Боже мой, надеюсь, вы не собираетесь заключить договор с кем-нибудь другим?

— Нет-нет. Я хочу сказать, что мне грозит опасность превратиться в автора патентованных боевиков.

— Опасность, позвольте заметить, весьма реальная, — ответил Бенвел и, не вставая с вращающегося кресла, отвесил легкий поклон с той кривоватой улыбкой, какая образуется иногда на лице человека, полагающего, что он сказал утонченный комплимент; эту улыбку он приберегал обыкновенно для авторов-женщин; слово «климакс» явно его расстроило.

— Я хочу сказать, что боюсь сосредоточиться на чисто технической стороне дела. Возьмите моего отца…

Мистер Бенвел почтительно заурчал и быстро придал лицу выражение озабоченности, подобающее при разговоре о новопреставленном.

— Он всю жизнь положил на то, чтобы совершенствоваться в технике. Боюсь, что, выдавая из года в год книгу, которую наверняка сумею написать хорошо, я могу впасть в автоматизм. Я чувствую, что достиг всего, чего мог достичь в этом литературном департаменте. Мне надо завоевывать новые земли.

Последнюю фразу я добавил из сострадания к мистеру Бенвелу, чья озабоченность перешла в настоящее беспокойство. Я подумал, что мой игривый тон немного его успокоит, — и напрасно, потому что мистеру Бенвелу приходилось уже не раз вести такие чересчур серьезные беседы со своими авторами.

— Вы стихов в Марокко не писали?

— Нет-нет.

— Каждый мой романист раньше или позже приходит сюда и объявляет, что написал стихи. Не понимаю, в чем дело. Это бесконечно им вредит. Не далее как на прошлой неделе Роджер Симмондс явился с чем-то вроде пьесы. Вы ничего подобного не видели. Все действующие лица — детали автомобиля… Нисколько не смешно.

— Нет, ничего подобного не будет, — сказал я. — Просто хочу поэкспериментировать с техникой. Мне кажется, рядовой читатель ничего и не заметит.

— Надеюсь, — сказал мистер Бенвел. — Учитывая, что вы нашли своего читателя… да возьмите того же Симмондса.

Я знал, о чем он думает: «Беда Планта в том, что он разбогател».

Отчасти он был прав. Деньги, которые мне оставил отец, и предполагаемая выручка от продажи дома избавляли меня на два-три года от необходимости работать; а продолжать заниматься делом только потому, что оно тебе удается, — это уже чистый спорт. Пачка писчей бумаги теперь внушала мне отвращение. Дважды я прятал ее под рубашки, дважды клубный камердинер выгребал ее оттуда и клал наверх. Кроме этой временной комнатушки над оживленной улицей, мне негде было держать вещи.

Чувство бездомности было мне в новинку. До сих пор я постоянно переезжал с места на место; раз в несколько недель являлся в Сент-Джонс-Вуд с сундуком, оставлял какие-то книжки, какие-то брал, прятал на зиму летние вещи; хоть ночевал я там редко, Сент-Джонс-Вуд был моей штаб-квартирой и моим домом; теперь нора была обложена, и чудилось мне, недалеко уже я слышу гончих.

Мои тогдашние затруднения символически воплотились в одной проблеме: как быть со шляпами. Их у меня оказалось много, и самых разных; две были шелковые — цилиндр, который я надевал на свадьбы, и другая, которую я купил несколько лет назад, вдруг решив, что буду охотиться на лис; были котелок, панама, мягкие шляпы — черная, коричневая и серая, зеленая тирольская шляпа, сомбреро, твидовые кепки для путешествий морем и по железной дороге; все это приобреталось постепенно, и все, за исключением, пожалуй, сомбреро, было более или менее необходимо. Неужели я обречен весь остаток жизни странствовать с этой нелепой коллекцией? Сейчас большая ее часть находилась в Сент-Джонс-Вуде, но в любой день переговоры о продаже могут закончиться, и мебель вывезут, продадут или отправят на склад.

Где мне повесить шляпу — вот что заботило меня.

Я договорился о встрече с Роджером Симмондсом и за вторым завтраком посвятил его в свои затруднения. Мне казалось, что я знаю Роджера всю жизнь; на самом деле мы познакомились только на втором курсе Оксфорда; мы вместе издавали студенческий еженедельник и с тех пор остались близкими приятелями. Он был одним из очень немногих людей, с которыми я переписывался, когда уезжал. А в Лондоне я часто с ним виделся. Иногда даже жил у него, потому что мы — он и еще человек пять — составляли своего рода компанию. Мы уже много лет близко знали друг друга, время от времени обменивались девушками, свободно одалживали и занимали деньги. В своем кругу мы пили больше и хвастались больше обычного. В общем, мы уже относились друг к другу довольно неприязненно; оставшись вдвоем или втроем, непременно перемывали косточки остальным; если же меня спрашивали о них на нейтральной территории, я отрицал, что дружу с ними. Про Роджера я говорил: «По-моему, теперь он не интересуется ничем, кроме политики».

Это более или менее соответствовало действительности. В конце двадцатых годов он начал писать и опубликовал несколько по-настоящему смешных романов, после чего занимал разные посты в газетах и кинокомпаниях; но недавно нашел где-то богатую невесту, женился, вступил в Социалистическую партию и стал, в общем, как все.

— Теперь, после женитьбы, я совсем не ношу шляпы, — сказал Роджер с видом праведника, — Люси говорит, что шляпа — кулацкий головной убор. Кроме того, я, кажется, начал лысеть.

— Дорогой Роджер, вот уже десять лет ты лыс как колено. Но дело не только в шляпах. Есть еще пальто.

— Только спереди. На затылке они ужасно густые. Сколько у тебя пальто?

— Четыре, по-моему.

— Слишком много.

Мы подробно обсудили это и согласились, что можно обойтись тремя.

— Рабочие в июне относят пальто в ломбард, а в октябре забирают, — сказал Роджер. Ему хотелось поговорить о своей пьесе «Внутреннее сгорание». — Обычный изъян идеологической драмы, — сказал он, — это ее элементарность. В том смысле, что действующие лица в ней — социальные типы, а не индивидуумы, и если они стараются выглядеть и разговаривать как индивидуумы, это — скверное искусство. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Прекрасно понимаю.

— Люди без подлинных людских интересов.

— Очень верно. Я…

— Вот я и выбросил людей, напрочь.

— Надо понимать — что-то вроде старинного балета?

— Оно самое, — с большим удовольствием подтвердил Роджер. — Именно старинный балет. Я знал, что ты поймешь. Бедняга Бенвел не мог. Сейчас над ней сидит Интернациональный театр Финсбери, и если она идеологически выдержана — а я думаю, что выдержана, — и если Люси найдет деньги, летом ее могут поставить.

— Она тоже увлекается?

— Ну, по правде говоря, не очень. Видишь ли, она в положении, и сейчас все ее интересы в этом.

— Но вернемся к нашим шляпам…

— Знаешь что? Не купить ли тебе уютный тихий дом за городом? Мне надо где-то пересидеть эту историю с родами.

Вот оно! Именно этот страх преследовал меня уже много дней — страх, что я сделаюсь неподвижной мишенью для мира. В него-то и упиралась проблема уединения: мучительный, до помешательства доводящий выбор между постоянным бегством и постоянной осадой; и неразрешимый мировой парадокс: сперва потерять, чтобы потом обрести.

— Ей-богу, странноватый совет в устах социалиста.

Мой приятель вдруг насторожился: он дал волю языку и был пойман на противоречии.

— В идеале, конечно, это так, — сказал он. — Но осмелюсь предположить, что практически, в первом поколении, какую-то частную собственность мы допустим — там, где она имеет для человека чисто сентиментальное значение. В любом случае, куда бы ты сейчас ни поместил деньги, дело это — временное. Вот почему мне не противно жить на деньги Люси…

Он рассуждал на темы марксистской морали до конца завтрака. За кофе назвал Энгра «буржуазным художником». Он ушел, а я остался в кожаном кресле докуривать сигару. Клуб пустел — молодые члены возвращались на работу, а старшие уползали в библиотеку вздремнуть после еды. Я не принадлежал ни к тем ни к другим. Делать мне было нечего. В три часа дня все мои друзья заняты, да и видеть их не хотелось. Я нуждался в новом курсе. Я поднялся к себе в комнату, начал перечитывать первые главы «Убийства в замке Маунтричард», отложил их и остался один на один с послеполуденной лондонской скукой. Потом позвонил телефон, и швейцар сказал:

— Вас внизу хочет видеть мистер Попью.

— Кто?

— Мистер Попью. Он говорит, что вы условились о встрече.

— Никогда про такого не слышал. Не спросите ли его, что ему надо?

Молчание.

— Мистер Попью говорит, что вам очень интересно с ним встретиться.

— Хорошо, я спущусь.

В вестибюле стоял высокий молодой человек в плаще. У него были рыжеватые волосы и необычайно низкий вогнутый лоб. Вид у него был такой, как будто он пришел продавать никчемный и безнадежный товар и заранее отчаялся в успехе.

— Мистер Попью?

Он зверски пожал мне руку.

— Вы говорите, мы условились о встрече. Боюсь, что не помню этого.

— Да нет, понимаете, я подумал, нам надо покалякать, а швейцары в клубах знаете какие подозрительные ребята. Я знал, что вы не рассердитесь, если я немного преувеличу. — Говорил он с какой-то неудержимой бойкостью. — Мне пришлось отказаться от клуба. Не тяну.

— Не скажете ли, чем я могу быть полезен?

— Я состоял в «Уимполе». Наверно, знаете его?

— Не уверен.

— Ну да? Он бы вам понравился. Я мог бы сводить вас туда, познакомить с ребятами.

— Насколько я понял, сейчас это невозможно.

— Да. Жалость какая. Там у нас есть молодчаги. Но «Холостяков» вы, уж наверно, знаете?

— Да. Вы там тоже состояли?

— Да — ну, то есть не совсем я, а мой большой приятель — Джимми Грейнджер. Я думаю, Джимми-то вы часто встречали?

— Нет, едва ли встречал.

— Скажите. Джимми почти всех знает. Он бы вам понравился. Я должен вас свести.

Не сумев наладить контакт, Попью, по-видимому, решил, что за поддержание беседы теперь отвечаю я.

— Мистер Попью, — сказал я, — имеете ли вы ко мне какое-нибудь определенное дело? Если же нет, то…

— К этому я и подхожу, — ответил Попью. — Нет тут места поукромней, чтобы поговорить?

Предложение было разумное. Позади нас на скамье сидели два мальчика-слуги, из-за стеклянной перегородки с любопытством взирал швейцар, несколько членов клуба, проходя мимо, задержались у телефонного аппарата, чтобы получше разглядеть моего странного гостя. Я был более или менее спокоен, что он не из числа почитателей моего дарования, которые меня иногда осаждают, — а либо нищий, либо сумасшедший, либо и то и другое; в иных обстоятельствах я бы его прогнал, но сегодня, не предвидя ничего более интересного, я колебался.

— Будьте молодчагой, — убеждал он.

В моем клубе была невзрачная, унылого вида комнатка, где члены давали интервью журналистам, упражнялись в арифметике со своими счетоводами — словом, занимались делами, выносить которые в более людную комнату считали нескромным. Я отвел Попью туда.

— Уютное местечко, — сказал он. — Я закурю, о’кей?

— Сделайте одолжение.

— Угощайтесь.

— Нет, благодарю вас.

Он закурил сигарету, набрал полную грудь дыму, поглядел на потолок и, как бы приступая к делу, сказал:

— Совсем как в нашем «Уимполе».

Сердце у меня упало.

— Мистер Попью, — сказал я, — вы, конечно, не для того себя утруждали визитом, чтобы просто поговорить со мной о клубе «Уимпол»?

— Нет. Но, понимаете, мне довольно неудобно. Прямо не знаю, как начать. Я думал подвести к этому как-нибудь невзначай. Но я так понимаю, что время вам дорого, мистер Плант, поэтому скажу вам сразу, что должен перед вами извиниться.

— Да?

— Да. Я тут обманным путем. Моя фамилия не Попью.

— Да?

— Да. Лучше, если я скажу вам, кто я такой, правда?

— Если вам угодно.

— Ну, говорю. Я — Майкл Мокли.

Имя было произнесено с такой бравадой, с такой уверенностью в его громоподобном действии, что я растерялся. Для меня оно было пустым звуком. Где и почему должен был я его слышать? Кто это — коллега-писатель, дальний родственник, знаменитый спортсмен? «Мокли? Мокли?» — повторял я про себя. Никаких ассоциаций не возникало. Между тем мой гость, по-видимому, не заметил, что его откровение не родило отзвука, и напористо продолжал:

— Теперь вы понимаете, почему я не мог назваться. Ужасно порядочно с вашей стороны, что вы это так приняли. Мне надо было сразу догадаться, что вы молодчага. Честно скажу, после того как это случилось, я жуть что пережил. Глаз сомкнуть не мог. Страшное дело. Сами знаете, каково это, когда ты пал духом. Я бы все равно не смог работать, даже если бы меня не уволили. Не думайте, что я переживаю. Провались они со своей работой. Я это директору в лицо сказал. Я не для того учился и получал образование, чтобы торговать чулками. Давно надо было уехать за границу. В Англии тебе хода нет, если нет руки или не подлижешься к разным выскочкам. Равные возможности — там, в колониях, где людей на сорта не делят и вопросов не задают.

Мне трудно выслушать ложное утверждение и не внести поправку.

— Поверьте, мистер Мокли, — сказал я, — у вас глубоко превратное представление о жизни в колониях. Вы найдете, что люди там точно так же пристрастны и грешат любопытством, как здесь.

— Не там, куда я еду, — возразил он. — Я убираюсь отсюда. Я сыт по горло. Да еще иск на мне висит, и только и дела целый день, что думать об этом несчастном случае. Ведь несчастный же случай. Пусть только попробуют свалить на меня. Я ехал по своей стороне и два раза сигналил. Мигалки там не было. Я не обязан был останавливаться. Старик и подвинуться не хотел. Видел же, что я еду, прямо на меня смотрел: попробуй, мол, наедь. Ну, думаю, я тебя пугну. Знаете, когда круглый день ездишь, видеть не можешь людей — все время заставляют уступать дорогу. Люблю иной раз разбудить их, когда нет полицейского рядом, чтобы запрыгали. Теперь это кажется часом, а все случилось в две секунды. Я еду прямо, жду, что старик отскочит, — и он идет прямо, шагает через дорогу, как будто он ее купил. Я только тогда понял, что он не собирается уступать, когда он был перед носом. Тормозить уже было поздно. Я нажал на тормоз и попробовал свернуть. И даже тут успел бы, если бы он остановился, а он так и шел прямо под меня — и угодил на крыло. Вот как было. Свалить на меня не удастся.

Все было именно так, как описал дядя Эндрю.

— Мистер Мокли, — сказал я, — правильно ли я понял, что вы и есть тот человек, который убил моего отца?

— Не говорите так, мистер Плант. Мне и без того паршиво. Он был великий художник. Я читал про него в газетах. Это еще обиднее, что он был великим художником. В мире и без того мало красоты. Я бы и сам хотел быть художником, только семья разорилась. Отец забрал меня после начальной школы, мальчишкой, и с тех пор пробавляюсь случайной работой. Настоящих возможностей у меня никогда не было. Я хочу начать снова, где-нибудь не здесь.

Я перебил его холодным, как мне казалось, тоном:

— А почему, собственно, вы явились ко мне?

Но ничто не могло вывести его из заблуждения, будто я к нему расположен.

— Я знал, что могу на вас рассчитывать, — сказал он. — И сколько буду жить, никогда этого не забуду. Я все продумал. У меня есть приятель, он уехал в Родезию; по-моему, в Родезию. Куда-то, словом, в Африку. Кинет же он мне тюфячок, пока я не встану на ноги. Замечательный парень. Ох и удивится же он, когда я к нему заявлюсь! Все, что мне надо, — это деньги на проезд, третьим классом, мне безразлично. Я за эти дни привык к лишениям… и что-нибудь на первое время. Пятьюдесятью фунтами я бы обошелся.

— Мистер Мокли, — сказал я, — так ли я вас понял, что вы просите меня нарушить закон и помочь вам скрыться от суда, а кроме того, дать вам крупную сумму денег?

— Вы все получите назад, до пенни.

— А связывает нас только то, что вы, исключительно от наглости, убили моего отца.

— Ну, если вы так к этому относитесь…

— Боюсь, что вы сильно переоцениваете мою доброту.

— Знаете что? Я вам сделаю выгодное предложение. Вы мне сейчас даете пятьдесят фунтов, а я вам через год возвращаю, плюс еще пятьдесят фунтов любому благотворительному обществу, какое вы назовете. Ну как?

— Не могли бы вы уйти?

— Я уйду, конечно. Если вы так на это смотрите. Я вообще жалею, что пришел. Как это похоже на людей, — сказал он, поднявшись с обиженным видом. — Все к тебе так и льнут, пока ты не попал в беду. Пока ты при деньгах, ты — «наш милый Майкл». А когда тебе нужен друг, тогда «вы переоцениваете мою доброту, мистер Мокли».

Я встал, чтобы проводить его, но, пока мы шли к двери, настроение у него переменилось.

— Вы не понимаете, — сказал он. — Меня могут посадить за это в тюрьму. С людьми, которые сами зарабатывают на жизнь, у нас в стране так и бывает. Если бы я разъезжал на собственном «роллс-ройсе», они бы пальцы подносили к фуражкам. «Какое огорчительное происшествие, — говорили бы они. — Надеюсь, вы сумели справиться с этим нервным потрясением, мистер Мокли», — а если ты бедный человек и едешь на двухместной… Мистер Плант, ваш отец не захотел бы, чтобы меня посадили в тюрьму.

— Он часто высказывал мысль, что всех автомобилистов, без различия званий, надо держать в тюрьме постоянно.

Мокли воспринял это с обескураживающим восторгом.

— И был совершенно прав! — вскричал он таким громким голосом, какой здесь можно было услышать разве что во время весенней уборки. — Я сыт по горло автомобилями. Я сыт по горло цивилизацией. Я хочу пахать землю. Вот — человеческий образ жизни.

— Мистер Мокли, неужели никакие мои слова не убедят вас, что ваши устремления меня не интересуют?

— Зачем же такая ирония? Если я тут лишний, достаточно было так и сказать.

— Вы тут лишний.

— Благодарю вас, — сказал он. — Только это я и хотел знать.

Я выпроводил его за дверь, но посреди вестибюля он опять остановился.

— Я истратил на венок последние десять шиллингов.

— Очень жаль, что вы потратились. Я их возмещу.

Он повернулся ко мне презрительно.

— Плант, — сказал он, — не ожидал я услышать от вас такое. Эти цветы — святая вещь. Вам этого не понять, конечно. Я голодал, чтобы послать их. Пускай дела у меня швах, но о порядочности я еще не забыл, а это не про всякого скажешь, хоть он и состоит в шикарном клубе, а на людей, которые честно зарабатывают на жизнь, смотрит свысока. Прощайте, Плант. Мы больше не встретимся. Я не подам вам руки, не возражаете?

Так он со мной расстался — но не навсегда. Вечером меня позвали к телефону, звонил некий мистер Лонг. До слуха моего донесся знакомый голос, опять жизнерадостный.

— Это вы, Плант? Говорит Мокли. Извините за псевдоним, ладно? Слушайте, надеюсь, вы не обиделись, что я с вами так простился. Я тут подумал и понял, что вы совершенно правы. Можно к вам забежать покалякать?

— Нет.

— Тогда завтра?

— Нет.

— Хорошо, — когда мне прийти?

— Никогда.

— Нет, я все понимаю, дружище. Мне бы тоже было не по себе. Только вот что. При теперешних обстоятельствах я, знаете, соглашусь на ваше щедрое предложение заплатить за венок. Как мне — зайти за деньгами или вы пришлете?

— Я пришлю.

— На Холборнское почтовое отделение — я получу. Значит, пятнадцать шиллингов.

— Вы же говорили, десять.

— Говорил? Я хотел сказать пятнадцать.

— Я пошлю вам десять шиллингов. До свидания.

— Молодчага, — сказал Мокли.

И я положил деньги в конверт и отправил их человеку, который убил моего отца.

VI

Время тащилось.

Продажа дома в Сент-Джонс-Вуде оказалась более нудным делом, чем я ожидал. Десять лет назад Компания жилищных удобств Сент-Джонс-Вуда, построившая соседний многоквартирный дом, предложила отцу за его владение шесть тысяч фунтов; он сохранил то письмо за подписью председателя, Альфреда Форпоста. Ее преемники, Компания по эксплуатации Хилл-Крест-Корта, предлагали мне теперь две с половиной тысячи; их письмо тоже было подписано мистером Форпостом. Я отказался и поручил продажу маклерам; через два месяца они сообщили мне о единственном предложении — две с половиной тысячи, от мистера Форпоста, директора-распорядителя Сент-Джонс-Вудской компании жилых домов, с ограниченной ответственностью. «В данных обстоятельствах, — писали они, — мы считаем эту цену приемлемой». Обстоятельства заключались в том, что всякий, кому мог понравиться мой дом, не вынес бы его окружения; господствуя над кварталом, их дома сами назначали цену. Я согласился и пошел подписывать последние документы в контору мистера Форпоста, ожидая увидеть там бурление и процветание; вместо этого я нашел две скромные комнаты на верхнем этаже — одну из незанятых квартир. На двери были выведены названия пяти или шести домовладельческих компаний, и на филенке сохранились следы других имен, некогда значившихся здесь и стертых; председатель открыл мне сам и провел в комнату. Это был крупный, опрятный, симпатичный, средних лет меланхолик, и, прежде чем приступить к делу, он произнес несколько похвальных слов о живописи моего отца — как мне показалось, совершенно искренних.

Никакого другого персонала видно не было; только мистер Форпост одиноко сидел среди папок и канцелярских шкафов и рассказывал мне, что он пережил, когда потерял своего отца. Этот человек управлял домами и жил для них, претерпевая вместе с ними все невзгоды; маленькие компании ликвидировались; родственные маленькие компании возникали; появлялись и исчезали фамилии племянников и зятьев на шапках бланков; фонды росли и обесценивались, выпускались новые акции, объявлялись дивиденды и добавочные дивиденды, закладные продлевались и истекали, столбики цифр переносились с одного баланса на другой баланс, и все — в одной этой комнате. За последние десять лет капитал в несколько тысяч фунтов то в виде займов, то в виде ссуд перекочевывал со счета на счет, туда и обратно, и каким-то образом, работая по шестнадцать часов в день и за себя, и за машинистку, и за бухгалтера, мистер Форпост поддерживал свое существование, умудрялся ходить в начищенных ботинках и наглаженных брюках, стригся регулярно и часто, по семейным годовщинам покупал билеты в концерт и давал образование, по его словам, сыну — в Соединенных Штатах, а дочери — в Бельгии. Компания, которой я в итоге передал мой дом, была с иголочки новая, зарегистрировавшаяся специально по этому случаю и обреченная, конечно, затеряться в калейдоскопе мелкой финансовой жизни. Чек, подписанный мистером Форпостом, был принят к оплате, и, когда сумму, изрядно обтаявшую за счет моего юриста, перевели на мой счет, я обнаружил, что вместе со страховыми деньгами и после погашения моего долга в банке я имею — впервые в жизни — больше трех с половиной тысяч. С ними я стал строить планы новой жизни.

Мистер Форпост готов был долго терпеть в ожидании покупки; но, совершив ее, он взялся за дело с удивительным проворством. Еще мебель уезжала в фургонах на склад, а рабочие уже спиливали деревья и ставили временный забор; через неделю я пошел посмотреть дом: это была развалина, можно было подумать, что тут поработал динамит. В деле сноса, вероятно, есть своя система, постороннему ее не понять: крыша была сорвана, фасад свален, фундамент с одной стороны обнажен; остальные стены еще стояли нетронутые, и комнаты, открытые спереди, как театральная декорация, выставляли напоказ моррисовские обои, трепавшиеся на ветру там, где были выворочены оконные колоды и каминные полки. Ателье исчезло, оставив на память о себе лишь бутовый квадрат; в месиве бывшего сада там и сям торчали новые побеги. Были рабочие — десяток или полтора; двое или трое лениво ковыряли землю, остальные, облокотясь на свои орудия, беседовали; не укладывалось в голове, как они могли таким манером совершить столь много за столь короткий срок. В воздухе носился песок. Место не располагало к созерцанию. Когда я проходил там в следующий раз, громадное бетонное крыло уже воздвиглось на участке; оно было чище, чем старая часть дома, и по недосмотру архитекторов окна в нем располагались на фут или два ниже общего уровня; зато, как и все другие, они были без занавесок.

Часть вторая

Рождение

I

Друзья приветствовали мой план осесть в деревне.

Каждый нашел в нем какую-нибудь выгоду для себя. Я хорошо понимал их позицию. В их жизненном укладе сельский дом значил нечто чрезвычайно важное, нечто за семью замками. Все они постепенно охладевали к запланированным развлечениям; в сельской жизни их привлекали отсутствие приглашений и возможность совершить удачный набег. Они жили как на вулкане; их лондонские пристанища были досягаемы уже через час после телефонного предупреждения. Деревенский дом не знал превратностей судьбы; даже когда его владельцы за границей, дом остается на своем месте, в нем живет пара слуг, или, на худой конец, кто-нибудь из соседнего коттеджа придет натопить или проветрить дом, а если нужно, то и приготовить постель и перемыть посуду. Там можно надолго оставить жену с детьми, можно запереться и писать книгу, можно поболеть, туда можно привезти любимую девушку и, опекая ее в незнакомой обстановке, почувствовать себя настоящим хозяином, а Лондон в этом смысле — ничей. Сельские жители — народ добродушный, но бесконечно испытывать их терпение тоже нельзя; требовалось пополнить их ряды новобранцами. В глазах друзей я читал этот призыв.

Была в заинтересованности моих друзей и другая, более симпатичная сторона. Почти все они, как, впрочем, и я сам, питали сугубую страсть к жилым зданиям. Так получилось, что это стало одной из отличительных черт моего поколения. В юности мы под черенок стригли свои эстетические претензии, и многие остались просто с голой палкой; мы не писали и не читали стихов, а если и делали это, то оставляли невостребованными те мечтательные полуромантические, полуэстетические, чисто британские порывы, что в былые времена напитали множество томиков в кожаных переплетах. Когда нас посещало поэтическое настроение, мы созерцали дома, мы отводили им то место, которое в душе наших отцов занимала Природа, причем тянули мы на этот пьедестал почти всякое здание, но предпочтительно эпохи классицизма и прежде всего периода его упадка. Это была своего рода ностальгия по стилю жизни, который в повседневности мы энергично отрицали. Виговская аристократия стала для нас тем же, чем артуровские паладины для Теннисона и его эпохи. Ни в какое другое время не собрать столько безземельных граждан, дотошливо толкующих о садово-парковой архитектуре. Даже Роджер смягчил свою марксистскую суровость и допустил на свои полки книги Бетти Лэнгли и Уильяма Хафпенни. «Краеугольный камень моего музея, — объяснял он. — Когда грянет революция, я не пойду ни в комиссары, ни в чекисты. Я хочу быть директором музея буржуазного искусства».

В марксистской терминологии он явно пережимал. В этом весь Роджер: загипнотизировать себя новым набором слов и совать их куда попало; здесь проявлялась некая мрачноватая наклонность его характера — в пародийном свете представить новообретенного кумира; когда он давал себе волю, я словно слышал богохульные речи свихнувшихся на религиозной почве. Собственно, в таком умонастроении я его и застал, когда мы познакомились.

Как-то у них вечером разговор свернул на то, какой дом мне следует купить. Выяснилось, что мои друзья представляют это себе гораздо лучше, нежели я сам. После обеда Роджер извлек гравюру 1767 года, называвшуюся «Покой и уединение в китайском вкусе». Это было видение безумца. «Он таки его построил, — сказал Роджер. — Стоит в миле-другой от Бата. Мы на днях ездили смотреть. Надо только немного подремонтировать. Дом прямо для тебя».

И все вроде бы его поддержали.

Я отлично его понял. Это был такой дом, который хочется навязать другому. Из класса эксплуататоров я переходил в класс эксплуатируемых.

Но Люси сказала:

— Не представляю, зачем Джону такой дом?

Ее слова обожгли меня радостью. Мы были заодно.

В те месяцы, что я занимался продажей отцовского дома в Сент-Джонс-Вуде, Роджер и Люси целиком заполнили мою жизнь. Они жили на Виктория-сквер, где на три года сняли дом с обстановкой. «Буржуазная обстановка», — жаловался Роджер и в этом случае был более точен в словах, чем обычно. Они изгнали в кладовку модели кораблей и мусорные корзины, смахивавшие на пожарные ведра, и водворили громадную радиолу; сняли гравюры Бартолоцци и развесили свои картины, но дом себя отстоял, и Роджер с Люси, каждый по-своему, выглядели в нем случайно. Здесь-то Роджер и написал свою идеологическую пьесу.

Они поженились в ноябре. Я в ту осень не спеша и без цели путешествовал за границей, предполагая на зиму осесть в Фесе и поработать. Моя сентябрьская почта в Мальте донесла, что Роджер подцепил богатую девушку и конфликтует с ее родными; в Тетуане я узнал, что он женился. Выходит, он молчком от нас домогался ее все лето. Только вернувшись в Лондон, я получил полный отчет от Бэзила Сила, не скрывавшего своей обиды, поскольку сам он уже много лет рассчитывал на чью-нибудь наследницу и строил теории, где и как ее заполучить. «Нужно ехать в провинцию, — учил он. — В Лондоне для нас слишком велика конкуренция. В Америке и в колониях желают иметь товар за свои деньги. Беда в том, что богачи тянутся друг к другу, и это естественно. Мы видим сплошь и рядом: богачи быстро устраиваются. И что? Они вдвое больше платят подоходного налога, хотя каждый остался при своих. Провинция — только там ценят светлую голову. Там любят человека честолюбивого, со своей дорогой в жизни, там масса крепких купеческих семей, где, глазом не моргнув, дадут за дочерьми сто тысяч фунтов, им плевать на голубую кровь, но подайте члена парламента. Вот чем их нужно брать: проходи в парламент».

В соответствии с этой программой Бэзил проходил трижды или, вернее, трижды баллотировался; в двух заходах он рассорился со своим комитетом еще до выборов. Во всяком случае, так он объяснял друзьям свою неудачу; вообще же он, как и его купцы, тоже считал, что быть членом парламента — стоящее дело. В парламент он не прошел и до сих пор не женился. Какая-то лютая честность, которую он не умел подолгу скрывать, отравляла его существование. Ему было горько, что он все еще живет дома, в карманных расходах зависит от матери и два-три раза в году определяется ею к какому-нибудь малоприятному делу, в то время как Роджер устроил свою жизнь, можно сказать, не ударив палец о палец, и уютно посиживал в кресле, ожидая мировой революции.

И не то чтобы Люси по-настоящему богата, спешил уверить меня Бэзил, но она рано осталась сиротой, и ее поначалу скромное состояние удвоилось. «Пятьдесят восемь тысяч в ценных бумагах, дружище. Я просил Люси изъять их и дать мне распорядиться в ее интересах. Я бы ее обогатил. Но Роджер не пожелал. Он все время бурчит про буржуазность. А я не знаю, каким другим словом можно назвать их три с половиной процента».

— Страшная она? — спросил я.

— Нет, и это самое обидное. Дивная девушка. В самый раз.

— В каком роде?

— Помнишь Трикси?

— Смутно.

— В общем, совсем в другом роде.

Трикси была последней девушкой Роджера. Облагодетельствовал ее Бэзил, который на неделю-другую вытребовал ее обратно, а потом вернул уже окончательно. Мы не любили Трикси. Она всегда давала понять, что с ней не так уважительно обращаются, как она привыкла.

— Как он на нее набрел?

Бэзил все подробно рассказал, не скрывая восхищения коварством Роджера в этой истории. Все прошлое лето, ознаменованное возвращением Трикси, Роджер втайне от нас продуманно действовал. Теперь только я вспомнил, что он вдруг стал броско одеваться, полюбил темные рубашки и светлые галстуки, вообще культивировал артистическую внешность, которую, не будь он лыс, хорошо дополнила бы длинная неопрятная прическа. Трикси, по ее словам, не знала, куда девать глаза, когда они встретили в баре ее кузенов из военно-воздушных сил. «Теперь они раззвонят, что я вожу компанию с гомосексуалистами». Как все просто. Мы решили, что Роджеру эта операция делает честь.

Как ни трудно в это поверить, познакомились они с Люси на Понт-стрит, на балу, который давал родственник Роджера. За полчаса до обеда его вызвали подменить кого-то за столом, и он отправился с большой неохотой. В бальном зале он не показывался уже лет пять-шесть, и зрелище прыщавого и глупого молодняка, объяснял он позже, преисполнило его чувством собственного достоинства, которое, добавлял он, разумеется, выделяло его из толпы. За столом он оказался рядом с Люси. Для нашего круга она была очень молода, для своего — старуха: ей было двадцать четыре года. Шестой год подряд тетка отправляла ее на танцы, и она ничего не видела, кроме этой серенькой стандартной жизни, где ее ровесницы либо выходили замуж, либо подбирали себе еще какое-нибудь занятие. Сама же тетка в отношении Люси заняла такую позицию: она ее воспитала, а теперь, по ее определению, «вела дом», иными словами, жила на ее проценты. У тетки были еще две племянницы, моложе Люси, и было крайне важно, чтобы каждый год у них был лондонский сезон. Тетка с похвальной щепетильностью относилась к брачным проектам Люси. Был случай-другой, когда она встревожилась — как выяснилось, напрасно, — что Люси готова «продешевить». Роджер представлял угрозу несомненную. Все, что тетка разузнала о нем, было предосудительно; она боролась с ним, уверенная в правоте своего дела, только вышла она на него с пустыми руками. За шесть лет светской жизни Люси ни разу не встретила такую редкость, как Роджер.

— Причем он позаботился, чтобы она не увидела нас, — сказал Бэзил. — А что самое интересное, она считает его великим писателем.

Так оно и было. Я не поверил Бэзилу, но, увидев их вместе, убедился в этом сам. Это как раз и смутило нас больше всего в их браке. Я даже не могу внятно объяснить, почему это так шокировало меня. Роджер был очень хорошим романистом — не хуже меня, на свой лад; когда случалось задуматься об этом, на память не приходил ни один из живущих, кто мог бы соперничать с ним в его деле; решительно ничто не мешало сравнивать его книги с творениями выдающихся писателей прошлого либо рассуждать об их непреходящей силе. Но такие рассуждения представлялись нам верхом безвкусицы. Что бы там в глубине души мы ни думали о своей работе, публично мы жаловались на ее скуку, а успехи объявляли удачным надувательством. Говорить обратное значило считаться с чьими-то интересами, кроме своих собственных; это значило бы изменить принципу «sauve qui peut»[126], который мы исповедовали. А Люси, как я вскоре убедился, отказывалась понимать такое отношение. Когда мы поносили свою работу, она только хуже думала и о работе, и о нас самих; а если мы таким же образом разделывались с Роджером, она воспринимала это как дурной тон. Роджеру делает честь, что он сразу распознал эту ее особенность и соответственно повел игру. Отсюда студенческая экипировка и разговоры об «искусстве переходного периода». Своих кузин Люси оставила, все хорошенько взвесив. Она прекрасно понимала, что для них счастье известного рода прямо зависит от ее дальнейшей поддержки; но в то же время она полагала великой несправедливостью, чтобы такой человек, как Роджер, расходовал свой талант на сценарии и рекламу. А Роджер убедил ее, что не самое большое счастье в жизни маяться по балам, а потом выйти замуж за бухгалтера из хорошей семьи. Ну и конечно, она любила Роджера.

— Вот и пришлось бедняге снова податься в интеллектуалы, — сказал Бэзил, — вспомнить молодость в литературном обществе при Нью-Колледже.

— Она, кажется, не в восторге от его пьески.

— Отнюдь не в восторге. У девочки голова критика. Роджер еще с ней хлебнет.

Такова история этого брака в освещении Бэзила, и в основном она верна. Правда, здесь, как и всегда в рассказах Бэзила, опущено одно обстоятельство: что Роджер по-своему любил Люси. Приданое занимало его во вторую очередь: он не был человеком средиземноморского склада, чтобы видеть в браке достойную профессию, поскольку был лишен и другой средиземноморской добродетели: благоговеть перед нерушимостью соглашения. Ко времени встречи с Люси он прилично зарабатывал, причем без особого напряжения; из-за одних денег он не стал бы так стараться; артистические одежды и интеллектуальные разговоры были лишь знаками уважения, которое он питал к Люси. Конечно, пятьдесят восемь тысяч в ценных бумагах вынудили его пойти на крайность, но первопричина и интерес кампании заключались в самой Люси.

Рассказать, как кого-то любят, как любишь сам, а тем паче, как любят тебя самого, — можно ли это сделать достойным образом? И вообще — можно ли? В моих сочинениях бывала любовь; наряду с алчностью, ревностью и местью я выставлял ее главным виновником человеческих поступков. Я расписывал ее затягивающую силу, ее трагедию; я развенчивал ее, уподобляя скромной, но достаточной ренте, вознаграждающей усилия достойного; я вновь и вновь изображал вероломство ее козырей. Но что из этого годится для решения такой простой задачи: показать женщину, которую любишь, и показать так, чтобы ее увидели другие? А как они увидят ее иначе, чем твоими глазами, а увидев ее такой — как смогут они листать страницы, закрывать книгу и жить по-прежнему, не перевоплотившись и в автора, и в любовника? Каталоги совершенств в поэзии Возрождения, эти перекрикивающие друг друга рекламы, ревниво считающие метафоры у соседа, или Песнь Песней, этот болтливый анонс, похожий на издательские проспекты в воскресных газетах, — как все это сообразуется с голосом любви — той, что любит слабость, ищет и заполняет пустоты и, совершая свой труд, завершается? Какими словами передать ее речь? У любви своя жизнь, свои часы сна и бодрствования, свои здоровье и болезнь, свои возраст, смерть и бессмертие, свои невежество и знание, поиски и мастерство, — каким же языком рассказать об этой незнакомке, закрывшей лицо, мужчинам и женщинам, с которыми меришь одну дорогу? Эта задача литературе не по плечу.

Впервые я встретил Люси, уже несколько недель прожив в Лондоне; к этому времени мы не раз виделись с Роджером, и всякий раз он говорил: «Ты бы зашел, познакомился с Люси», но эти нетвердые пожелания так и повисали в воздухе, и в конце концов, сгорая от любопытства, я пристроился к Бэзилу и пошел без приглашения.

Как-то в конце дня я встретил его в Лондонской библиотеке.

— Собираешься к молодым Симмондсам? — спросил он.

— Насколько я знаю, нет.

— У них сегодня гости.

— Роджер мне не говорил.

— Он просил меня сказать всем. Я как раз к ним направляюсь. Может, составишь компанию?

Мы доехали до Виктория-сквер на такси, я расплатился.

Выяснилось, что Роджер и Люси вовсе никого не ждали. Днем Роджер обычно пропадал в Комитете по оказанию помощи испанским эмигрантам, а сейчас только что вернулся оттуда и залез в ванну. Люси слушала вечерние известия по радио.

— Ничего, — спросила она, — если я еще минутку послушаю? Могут передать о забастовке докеров в Мадрасе. Роджер сейчас спустится.

Поскольку выпить она не предложила, Бэзил сказал:

— Может, я пока поищу виски?

— Конечно. Какая я дура! Всегда забываю. Попробуйте посмотреть в столовой.

Он вышел, а я остался с Люси в ее временной гостиной. Она слушала диктора, не пошелохнувшись. Она была уже на шестом месяце («Даже Роджер, — сказала она потом, — вынужден признать, что это вполне пролетарский поступок»), но снаружи вроде бы ничего еще не было заметно; правда, она была бледна, бледнее обычного, я думаю, и сохраняла на лице то безразлично-отсутствующее выражение, какое иногда появляется в первую беременность. Заглушая голос диктора, Бэзил крикнул на лестнице:

— Роджер, где ты прячешь штопор?

Диктор перешел к курсу акций, и Люси выключила радио.

— Молчат о Мадрасе, — сказала она. — Хотя, может быть, вы не интересуетесь политикой?

— Не очень, — подтвердил я.

— У Роджера почти никто из друзей не интересуется.

— Положим, он и сам новичок, — заметил я.

— Просто он не хочет навязывать свои взгляды тем, кому они безразличны.

Это уже не лезло ни в какие ворота: во-первых, она, ни много ни мало, претендовала на то, что лучше меня знает Роджера, а во-вторых, я еще не избыл непроходимую скуку, которой он наградил меня в две-три последние встречи.

— Вы окажете нам всем великую услугу, если убедите его исполнять свое намерение, — произнес я.

Обидно до слез, когда хамство игнорируют. А именно так отреагировала Люси. Она всего-навсего сказала:

— Нам скоро надо выходить. Мы идем в театр Финсбери, а там начинают в семь.

— Очень неудачное время.

— Оно устраивает рабочих, — сказала она. — Ведь им завтра вставать раньше, чем нам.

Потом с бутылкой и стаканами вошли Роджер и Бэзил.

— Мы сейчас уходим, — сказал Роджер. — В Финсбери идет «Тракторная трилогия». А ты не хочешь? Может, мы раздобудем еще одно место, как ты думаешь, Люси?

— Сомневаюсь, — ответила Люси. — Там всегда аншлаг.

— У меня что-то нет желания, — сказал я.

— Тогда, может, потом подойдете в кафе «Ройял»?

— Это можно, — согласился я.

— О чем вы говорили?

— Мы слушали последние известия, — сообщила Люси. — О Мадрасе молчат.

— Наверное, им велели прикрыть эту тему. ИКО умеет заткнуть рот Би-би-си.

— ИКО? — спросил я.

— Имперский колледж обороны. Очередная профашистская лавочка, очень секретная. Их водой не разлить с ИХТ и нефтяными компаниями.

— ИХТ?

— Имперский химический трест.

— Роджер, — сказала Люси, — если мы еще задержимся, мы не успеем перекусить.

— Верно, — кивнул он. — До встречи в кафе.

Я ждал, что Люси как-то поддержит это приглашение. И она сказала: «К одиннадцати мы будем» — и стала ворошить ситцевые подушки, разыскивая сумочку.

— Не ручаюсь, — сказал я, — что смогу подойти.

— Мы на машине? — спросил Роджер.

— Нет, я его отпустила. Он и так возил меня целый день.

— Тогда я всем закажу такси.

— Мы можем куда-нибудь подбросить Бэзила и Джона, — предложила Люси.

— Нет, — сказал я, — закажите два.

— Мы поедем через Аппенродс, — сказала Люси.

— Мне не подходит, — сказал я, хотя на самом деле они проедут в двух шагах от Сент-Джеймса, а мне туда и надо было.

— Я поеду с вами, хочу посмотреть, как вы будете закусывать бутербродами, — произнес Бэзил.

Тем и кончилась наша первая встреча. Я уходил с тяжелым сердцем, меня особенно обескуражило, как она сразу стала звать меня по имени и как снисходительно согласилась, чтобы я с ними поужинал. Если бы указать мне мое место взялась девица попроще, она с нарочитым равнодушием обозвала бы меня «мистером Плантом», и я бы взял маленький реванш. Но Люси не делала ошибок.

Я знал много начинающих жен, которые спотыкались именно на этом месте. Либо они пытались завоевать доверие друзей своего мужа, сохраняя, так сказать, прежнюю администрацию на оккупированной территории, либо объявляли старый порядок сокрушенным и заставляли присягать новой власти, которая всех рассудит по заслугам. О существовании этих крайностей Люси даже не подозревала. Я пришел некстати, я нахамил, но я друг Роджера, а друзья Роджера — это как бы его семья и теперь ее семья тоже; у нас были вопиющие недостатки, но не ее забота — переделывать нас; мы имели право незваными явиться в ее дом, кричать на лестнице, где штопор, ужинать с ней за одним столом. Вопрос о бесцеремонности даже не возникал. Для Люси мы попросту не существовали как самостоятельные личности. Позиция, повторяю, безошибочная и в высшей степени вызывающая. Прошло несколько дней, и я осознал, что размышления о том, как сбить ее с этой позиции в отношении меня лично, отнимают у меня поразительно много времени — которое, впрочем, мне некуда было девать.

Для начала я решил пригласить ее с Роджером на завтрак. Я был уверен, что до этого не додумается никто из их друзей, — но я как раз и не хотел быть как все. Приглашение я сделал официально, за несколько дней, послав Люси открытку. Я знал, что Роджера это заинтригует. Он спросил меня по телефону:

— Люси говорит, ты приглашаешь нас на завтрак — это как понять?

— Вы сможете прийти?

— Я думаю, да. Но как это понять?

— А что тут понимать? Просто хочу позавтракать с вами.

— Зачем?

— Видишь ли, так заведено, когда друг женится. Долг вежливости.

— А ты не припас каких-нибудь жутких иностранцев из числа своих заморских друзей?

— Нет-нет, ничего похожего.

— М-да… Все это странно. Я имею в виду — письмо, и вообще.

Я повесил трубку.

Люси также официально ответила согласием. Я изучил ее почерк — это была мужская рука:

Дорогой Джон, мы с большим удовольствием позавтракаем с Вами в «Ритце» в четверг в 1:30.

Искренне Ваша

Люси Симмондс

Уж если «дорогой Джон», то не правильнее было бы — «всегда Ваша»? Задумывалась ли она над этим, подумал я. Другая написала бы: «Ваша» — и прибавила неразборчивую закорючку, но для такой увертки почерк Люси не годился. Свою записку я кончил словами: «Нежный привет Роджеру».

Не переборщила ли она по части официальности, повторив место и время встречи? Сразу она написала, не раздумывая, или хоть чуть покусала кончик ручки?

Бумагу она, видимо, позаимствовала из хозяйских запасов — хорошая, без претензий бумага. Я понюхал и, кажется, уловил запах мыла.

И тут я сам себе опротивел: смешно, наконец, ломать голову над простой запиской. Лучше подумать, кого еще пригласить: разумеется, никого из компании, успевшей в ее глазах зарекомендовать себя «друзьями Роджера». В то же время должно быть ясно, что встреча организована специально ради нее. Роджер сам виноват, что я распоряжаюсь ими как мне хочется. По зрелом размышлении и после двух-трех неудач я заполучил почтенных лет и репутации романистку и Эндрю Дезерта с женой, очень светскую пару. Когда Роджер увидел своих сотрапезников, он был несказанно поражен. Я видел, как в продолжение всего завтрака он мучается одной-единственной мыслью: зачем мне понадобилось таким оригинальным способом выбрасывать на ветер пять фунтов.

Как хозяин я блаженствовал. Люси завела разговор о живописи моего отца.

— Да, — произнес я, — сейчас она в моде.

— Я совсем не об этом, — искренне удивилась она и рассказала, как задержалась у витрины магазина на Дьюк-стрит, где было выставлено батальное полотно моего отца, и как двое стоявших тут же рядовых во всех подробностях толковали о ее содержании. — Я думаю, это стоит десятка хвалебных рецензий в еженедельниках, — сказала она.

— Тот же случай у Киплинга, «Свет погас», — заметила романистка.

— Правда? Не знала.

Она объяснила, что никогда не читала Киплинга.

— Вот они, десять лет, что нас разделяют, — сказал я, и разговор приобрел более личный характер, потому что мы взялись рассуждать о разнице между поколениями, родившимися до Первой мировой войны и после, а по существу, насколько это было возможно, — о разнице между Люси и мною.

В «Ритце» Роджер неизменно проявлял симптомы мании преследования. Ему не нравилось, если за соседними столиками оказывались люди, которых знали мы и не знал он, а когда официант перепутал его заказ, он завел песню, уже слышанную мною в этом самом месте. «Фешенебельные рестораны, — сказал он, — везде одинаковы. В них обязательно на двадцать процентов столов больше, чем под силу обслужить официантам. Рабочее дело много выигрывает оттого, что только богатые знают издержки шикарной жизни. Представьте, — продолжал он, воодушевляясь, — как изобразил бы такое место Голливуд. Метрдотель, словно посол, кланяется знаменитым красавицам, которые иначе как по необъятному ковру и не ходят… А тут у нас потный бедняга в тесном воротнике, Лоренцо, так сказать, телом пробивает путь затрапезной американской паре со Среднего Запада…» Однако успеха он не имел. Люси, видимо, нашла странным, что он, будучи гостем, капризничает. Я не преминул заметить, что вызвавшая его неодобрение затрапезная американская пара со Среднего Запада — это на самом деле лорд и леди Сеттрингем, а Эндрю завладел разговором, взяв тему, которая была Роджеру не по зубам: чьи послы держат себя как метрдотели. Романистка сказала доброе слово о Среднем Западе, который знала и которого не знал Роджер. Так что ему пришлось прикусить язык. Все это удовольствие, конечно, стоило пяти фунтов, а то и больше.

Я нашел, что Люси вполне оправдывает полученное воспитание, когда через день-другой она ответила мне таким же приглашением.

Сначала был звонок от Роджера.

— Слушай, ты свободен в среду вечером?

— Не уверен. А что?

— Я подумал — может, придешь к нам пообедать?

— Разве в половине седьмого вы не едете в Финсбери?

— Нет. Приходится допоздна сидеть в комитете помощи.

— В какое же время приходить?

— Ну, что-нибудь после восьми. Можешь одеться, можешь просто — как хочешь.

— Вы с Люси как будете?

— Наверно, оденемся. Вдруг возникнет идея куда-нибудь поехать.

— Я правильно понял, что это званый обед?

— В известном смысле…

Бедняга был явно обескуражен этим разгулом светской жизни. И напрасно он пытался удержать за собой инициативу, позвонив мне: в почтовом ящике меня уже ожидала открытка от Люси. Не мне смеяться над записочками — я сам положил этому начало. Но кончать с ними нужно, и на это официальное приглашение я решил ответить по телефону в середине дня, когда Роджера, по моим представлениям, не было дома. Однако он был дома и взял трубку.

— Я хотел поговорить с Люси.

— Да?

— Принять приглашение.

— Ты же его принял.

— Да, но я подумал, что лучше сказать ей самой.

— Я сказал ей. Ты что же думал?

— Ну и хорошо, а то я боялся, вдруг ты забудешь.

Вышла накладка.

Обед во всех отношениях не задался. Пришло десять человек, и с первого взгляда было понятно, что это событие Люси в духе полученного воспитания определит одним словом: «нужно». Иначе говоря, мы были теми людьми, которых она почему-то была обязана пригласить. Она нас всей компанией приносила в жертву своим школьным богам. Пришел даже мистер Бенвел. Он не знал, что Люси сняла квартиру с обстановкой, и хвалил ее вкус: «Я люблю, — повторял он, — когда лондонская квартира похожа на лондонскую квартиру».

Роджер справлялся с ролью хозяина почти безупречно, с каким-то шутовским рвением, не раз выручавшим его в трудные минуты. Я знавал его в этом настроении и относился к нему с пониманием. Я знал также, что из-за меня Роджер особенно усердствует. В продолжение всего вечера я чувствовал его интерес ко мне: доходит ли до меня его самопародия? Потому что играл он для меня, а не для Люси.

Судьба моя обозначилась, едва я переступил порог комнаты. В числе гостей была Джулия, кузина Люси, младшая из двух девиц, о которых рассказывал Бэзил, именно та, чей дебют осложнило замужество Люси. Только, я чувствовал, эта отсрочка никак не была роковой. Джулия обладала тем дразнящим очарованием, до которого особенно падок англосакс: живая, взбалмошная, ласковая, неугомонная, покладистая, дерзкая. Она и без лондонского сезона устроит свое счастье. «Джулия гостит у нас. Она обожает вас», — словно возвращаясь к времени Понт-стрит с их буриме, пояснила Люси; в этом она походила на Роджера, который слова не скажет в простоте. И однако, сказанное ею оказалось правдой.

— Как интересно! — воскликнула Джулия и затихла передо мной, как перед коробкой с шоколадными конфетами.

— У Люси сегодня полный дом гостей.

— Да, это ее первый званый обед — и последний, как она уверяет. Она говорит, что разлюбила общество.

— А раньше любила? — Я был готов долго говорить о Люси, но у Джулии были свои планы.

— Сначала все любят, — коротко ответила она и повела разговор, который, я уверен, отрепетировала в ванне. — Я вас узнала, как только вы вошли в комнату. Угадайте как.

— Вы слышали, как назвали мое имя.

— Не-ет. Думайте дальше.

Герой-американец воскликнул бы: «Будь я проклят!» — а я сказал:

— Право, затрудняюсь, разве что вы знаете всех остальных.

— Не-ет! Сказать? Я видела вас в «Ритце», когда с вами завтракала Люси.

— Что же вы не подошли?

— Люси не велела. Она сказала, что лучше пригласит вас на обед.

— А-а…

— Понимаете, уже много лет я больше всего на свете — или почти больше всего — хотела с вами познакомиться, и, когда Люси так спокойно сказала, что идет завтракать с вами, я заревела от зависти, — честное слово, пришлось перед выходом делать холодный компресс на глаза.

Говорить с этой прелестной девочкой о Люси, думал я, — это то же, что сидеть в зубоврачебном кресле с полным набором инструментов во рту и ждать той неминуемой минуты, когда вам станут делать больно.

— Она, видимо, раздразнила вас разговором о завтраке?

— Да нет, она просто сказала: «Боюсь, тебе придется посидеть дома одной: Роджер ведет меня завтракать с одним его старым другом». И я сказала: «Какая гадость, а это кто?» А она говорит: «Джон Плант» — как будто ничего особенного! Тогда я говорю: «Джон Плант?!» И она отвечает: «Ах, я забыла, что ты помешана на детективах». На детективах! Как будто вас можно с кем-то сравнивать! Говорю: «А мне можно пойти?» Она говорит: «Никак нельзя». Тут я расплакалась, и она разрешила проводить их до холла, сесть за какой-нибудь колонной и посмотреть на вас, когда вы войдете.

— Какие же она дала приметы?

— Она только сказала, что вы будете платить за коктейли. Очень в ее духе, правда? Или вы еще недостаточно ее знаете?

— А что она потом сказала о завтраке?

— Что все говорили о Киплинге.

— Больше ничего?

— Сказала, что Роджер не любит роскошные рестораны и вел себя некрасиво, она тоже не любит, но раз вы так потратились, капризничать неприлично. Конечно, я хотела узнать про вас и что вы говорили, но она ничего не могла вспомнить. Только — что вы показались ей очень умным.

— Да? Она так сказала?

— Она так говорит про всех друзей Роджера. Ничего, теперь моя очередь. Я вас не отпущу от себя весь вечер.

И точно, не отпустила. Сели за стол. Люси вела какой-то нескончаемый разговор с мистером Бенвелом. По другую руку от меня поместилась дальняя родственница Роджера. Она долго толковала мне о том, как остепенился Роджер после женитьбы.

— Я не принимаю всерьез его политические взгляды, — сообщила она, — к тому же быть коммунистом в наше время — это хорошо. Сейчас все коммунисты.

— Я не коммунист, — сказал я.

— А туда и не каждого берут.

Я опять повернулся к Джулии. Она меня заждалась.

— А вы знаете, что однажды вы написали мне письмо?

— Господи, твоя воля! Каким образом?

— «Мадам, благодарю Вас за письмо. Если Вы внимательно перечитаете отрывок, о котором идет речь, то заметите, что поезд прибыл в Фрэшем с опозданием на четыре минуты. Этого времени достаточно, чтобы избавиться от велосипедного звонка. Искрение Ваш Джон Плант», — одним духом выпалила она.

— Это я написал?

— Не помните?

— Смутно. Речь шла об «Испуганном лакее», да?

— Ага… Конечно, я сама разобралась с поездом. А написала, чтобы получить ответ, и так оно и вышло. У нас в школе была девочка, она тоже интересовалась литературой — сходила с ума по Гилберту Варвику. Он ей написал письмо на трех страницах: «Моя дорогая Антия…» — и дальше рассказывал про свой дом и как он оборудовал под кабинет амбар, куда прежде свозили десятину, а кончил словами: «Пишите мне. Надеюсь, что Сильвия понравится Вам не меньше Хеттер…» — это его героини. И она решила, что все это доказывает, насколько он лучше писатель, чем вы, — только я думала как раз наоборот. Потом Антия написала ему снова, опять получила длинное письмо, все про тот же амбар, и стала его презирать. Тогда я тоже вам написала, чтобы она знала, какие вы разные.

— Я ответил?

— Нет. И весь литературный клуб отрекся от Гилберта Варвика и стал обожать вас.

— Только за то, что я не отвечаю на письма?

— Да. Ведь это показывает, что вы настоящий художник, что вам безразлична публика и вы живете только своей работой.

— Понятно.

После обеда Роджер спросил:

— Помучила тебя малютка Джулия?

— Да.

— Я так и думал. Она очень славная. Для нее это великое событие.

Вернулись в гостиную, расселись. Роджер решительно не представлял, что делать дальше. Он вяло звал поехать куда-нибудь потанцевать, мямлил о новых правилах игры в фанты, недавно учрежденных в Нью-Йорке. Никто его не поддержал. С Люси я не говорил, пока не пришла пора прощаться, а пришла она очень скоро: едва поднялся первый гость, как все остальные встали, словно по команде. Когда я прощался с Джулией, она сказала:

— Я должна вам признаться: вы еще лучше, чем я думала. Раньше это была наполовину игра, а теперь это серьезно.

Я воображал, с каким облегчением они все вздохнули, когда ушел последний гость, как бросились друг другу в объятия, едва наступило затишье, Роджер и Люси… «Слава богу, разошлись. Ты предполагал этот кошмар?» — «Но не в такой степени. Ты была прелесть». Может, безумно радуясь своему избавлению, они — и Джулия с ними? — даже пустились в пляс на ковре гостиной.

«Вот, — сказал я себе, — вот что ты получил за свои пять фунтов».

В тот вечер, весь следующий день и еще несколько дней Люси мне не нравилась. Для знакомых Роджера я подготовил рассказ об этом званом обеде, расписав, какой образ жизни привлекает Люси и в какой омут она тянет Роджера. Но при всем том я не расхотел навязать ей свою дружбу. Я добивался признания. Я хотел доказать простую вещь: что я самостоятельно существующая личность. При всем желании я не мог видеть в ней только «девушку Роджера» вроде Трикси и того же требовал для себя; я не буду носить ярлык «приятель Роджера», как Бэзил; и я, конечно, не допущу, чтобы меня равняли с мистером Бенвелом и время от времени вспоминали, что меня нужно пригласить на обед. Думать в ту пору мне было особенно не о чем, и эти мысли стали наваждением. Я чувствовал к Люси то же, что чувствует старик, который привык на прогулке дотронуться до каждого третьего столба; вдруг какое-то происшествие отвлекает его — встретился приятель или что-то случилось на улице, и он пропустил свой столб; весь день он потом тревожится, нервничает и, не выдержав, после чая воровато выходит из дома восстановить порядок вещей. Вот так же и у меня с Люси: наши отношения внесли в мою жизнь легкий беспорядок, который нужно было устранить.

Примерно так в те далекие дни объяснял я себе свою одержимость, но сегодня, когда я смотрю вглубь зеркального перехода, которым шло мое чувство, я не вижу его начала. Красота намекает о себе определенно и заблаговременно: смотришь на лицо, даже на знакомое лицо, и вдруг прозреваешь и, пытая невообразимое будущее, видишь, как преображает его любовь. Люси с каждым днем тяжелела, теряла женственность, как и полагается женщине, исполнившей свое назначение, и призрак ее красоты витал неотчетливо, проступал постепенно, и в какой-то момент, без всякого перехода, он стал реальностью. Но я не могу сказать, когда он предстал мне впервые. Может, в тот вечер, когда она сказала о «Покое и уединении в китайском вкусе»: «Не представляю, зачем Джону такой дом», но я не испытал тогда никакого потрясения; что-то надвигалось, и это я чувствовал, как с уверенностью ждет рассвета животное, когда еще в кромешной темноте, среди ночных звуков оно поднимает голову и принюхивается. А пока суд да дело, я набирал очки, как в игре.

Джулия принесла мне успех. Наша встреча не только не разочаровала ее, но еще добавила трепета и фанатизма. Моей вины тут не было, уверял я Роджера, когда он явился ко мне с выговором, — я ни в малейшей степени не старался ей понравиться, а под конец вечера был откровенно груб.

— Мазохистка, — сказал он и, помрачнев, добавил: — Люси говорит, она девственница.

— У нее все впереди. Обе эти беды часто лечатся одновременно.

— Так-то оно так, но девчонка остается еще на десять дней. Она без умолку говорит о тебе.

— Люси это не нравится?

— Конечно не нравится. Мы скоро свихнемся от этого. Она, наверное, засыпала тебя письмами?

— Да.

— Что она пишет?

— Я их не читаю. У меня такое чувство, что они предназначены кому-то другому. А кроме того, она пишет карандашом.

— Видимо, она пишет их в постели. Меня еще никто не брал в такой оборот.

— Меня тоже, — заметил я. — Вообще, это не так уж неприятно.

— Я думаю! — сказал Роджер. — Мне казалось, такие страсти достаются только актерам, эротическим писателям и священникам.

— Что ты, от этого не застрахован ни один, чье имя попадает в газеты: ученый, политик, велосипедист. Это попросту означает, что девочкам присуще религиозное чувство.

— Джулии восемнадцать лет.

— Скоро это пройдет. Два-три года молиться на мое имя и столкнуться носом к носу, — конечно, у нее голова пошла кругом. Она милая девочка.

— Так-то оно так, — сказал Роджер, угрюмо возвращаясь к началу разговора. — Я не о Джулии беспокоюсь, я о нас беспокоюсь — о Люси и о себе, — она же остается еще на десять дней. Люси просит тебя быть умницей и появиться у нас сегодня вечером, посидим вчетвером. Прости, конечно.

Я часто бывал в ту неделю на Виктория-сквер, и тогда-то мы с Люси и начали заговорщицки посмеиваться над чувствами Джулии. Когда я бывал у них, Джулия держала себя в руках, всему радовалась; она была неотразимо хорошенькая. Когда же меня не было, докладывал Роджер, она отчаянно хандрила и затворялась в спальне — писала мне письма, рвала их. Она много рассказывала о себе, о сестре и доме. Ее отец был майором, они жили в Олдершоте; теперь им придется оставаться там круглый год, поскольку в Лондоне Люси уже могла обходиться без них. Роджер ей не нравился.

— Он не очень хорошо относится к вам, — сказала она.

— В этом мы одинаковы, — объяснил я. — Мы оба не даем друг другу спуску. Чтобы не соскучиться. А Люси хорошо ко мне относится?

— Люси — ангел, — сказала Джулия, — за это мы и терпеть не можем Роджера.

И наконец настал последний вечер Джулии. Мы ввосьмером отправились в ресторан потанцевать. Сначала Джулия вовсю веселилась, но под конец вечера настроение у нее упало. Я жил на Ибери-стрит, мне было удобно возвращаться с Виктория-сквер, и я зашел к ним выпить по последней.

— Люси обещала оставить нас одних на минутку, чтобы попрощаться, — шепнула Джулия.

Когда мы остались одни, она сказала:

— Эти две недели были совершенно чудесные. Я не представляла, что можно быть такой счастливой. Я хочу, чтобы вы дали мне что-нибудь на память.

— Разумеется. Я пришлю вам свою книгу, хорошо?

— Нет, ваши книги мне больше не интересны. То есть они мне страшно интересны, но теперь я люблю вас.

— Глупости, — сказал я.

— Вы не поцелуете меня, только один раз, на прощанье?

Я отечески поцеловал ее в щеку. И тут она совершенно неожиданно произнесла:

— Вы влюблены в Люси, да?

— Боже мой, нет! Почему вы так решили?

— Очень просто: потому что я вас так сильно люблю. Вы можете сами этого не знать, но вы влюблены. Как это обидно! Она любит своего противного Роджера. Ой, господи, они возвращаются. Можно, я зайду попрощаться завтра?

— Нельзя.

— Ну пожалуйста. Я совсем не так хотела.

В комнату с лукавым видом, словно они все знали наперед и хорошо рассчитали время, вошли Люси и Роджер. Тогда я пожал Джулии руку и отправился домой.

Она пришла ко мне в десять часов утра. Моя хозяйка, миссис Легг, провела ее наверх. Она стояла в дверях, помахивая маленьким свертком.

— У меня пять минут, меня ждет такси. Я сказала Люси, что мне нужно сделать последние покупки.

— Вы сами знаете, что так вести себя не следует.

— А я здесь уже была. Рассчитала, когда вас не будет дома. Я назвалась вашей сестрой и сказала, что вы меня за чем-то послали.

— Миссис Легг мне ничего не говорила.

— Правильно. Я попросила ее не говорить. Пришлось дать ей десять шиллингов. Она поймала меня с поличным.

— С каким поличным?

— Ну, вы будете смеяться. Я была в вашей спальне и целовала разные вещи: подушки, пижаму, расчески. И когда я уже добралась до умывальника и стала целовать вашу бритву, я подняла голову и увидела в дверях эту миссис — как ее там…

— Господи, как же я теперь погляжу ей в глаза?!

— Не бойтесь, она все правильно поняла. А я, конечно, смешно выглядела, когда прикладывалась к вашим вещам. — Она выдавила нервный смешок и добавила: — Ах, Джон, как я вас люблю!

— Глупости. Если вы будете так говорить, я вас выставлю вон.

— И все равно я вас люблю. А это подарок. — Она положила мне в руки сверток. — Развяжите.

— Я его не приму, — сказал я, освобождая из упаковки коробку сигар.

— Нет, вы должны. Мне же они ни к чему, правда? Это хорошие сигары?

— Да. — Я взглянул на коробку. — Очень хорошие.

— Самые лучшие.

— Пожалуй, самые лучшие, только…

— Так продавец сказал в табачном магазине. Выкурите одну сейчас.

— Джулия, дорогая, это невозможно. Я только что позавтракал.

Это ее убедило.

— А когда вы курите первую сигару? После обеда? Я хочу думать о вас, когда вы будете курить первую сигару.

— Джулия, дорогая, это бесконечно мило с вашей стороны, но, честное слово, не могу же я…

— Я знаю, о чем вы думаете: что я не вправе тратиться на такие подарки. Не бойтесь! Люси вчера дала мне пять фунтов на шляпку. Я на это рассчитывала, она часто дает. Только надо было улучить момент. Вчера к вечеру у меня уже все было готово и припрятано. Я еще вчера хотела вам отдать. Но случая не было. Так что получайте сейчас. — Я все мялся, и тогда ее голос зазвенел: — Неужели вы не понимаете, что мне приятнее подарить вам сигары, чем купить себе новую шляпку? Неужели не понимаете, что, если вы откажетесь их взять, я вернусь в Олдершот совершенно несчастной и вся моя поездка в Лондон будет испорчена?

Она явно плакала тем утром, да и теперь глаза у нее были на мокром месте.

— Конечно, я их возьму, — сказал я. — Это бесконечно мило с вашей стороны.

Ее лицо вспыхнуло заражающей радостью.

— Ну вот. Теперь можно попрощаться.

Она стояла и ждала и уже не просила, а требовала по праву. Я обнял ее за плечи и ласково поцеловал в губы. Она закрыла глаза и вздохнула.

— Спасибо, — шепнула она и убежала вниз к своему такси. Коробка с сигарами осталась на моем столе.

Милая Джулия! — подумал я. Какой удивительно бескорыстный подарок: ничего личного, ничего сентиментального, это даже не вещь на память, потому что превратится в дым за какие-нибудь шесть недель; она даже не получила удовольствия, выбирая его: она подошла к прилавку и предоставила выбор продавцу: «Будьте любезны, мне нужна коробка ваших лучших сигар. На пять фунтов». Она просто хотела купить такую вещь, которая наверняка будет мне приятна.

И наверное, в благодарность за хорошее, как она думала, отношение к ее кузине Люси отплатила мне дружбой.

Павильон на гравюре Роджера в плане выглядел весьма и весьма консервативно, зато на вертикальной проекции торжествовала фантазия, вызывающе невежественная в отношении восточного стиля: строгих форм балконы и балюстрады, покоробившиеся, как у пагоды, карнизы на углах, крышу венчает луковица, украденная, надо полагать, с русской церкви, с капителей леденцовых колонн свисают колокола, окна откровенно заимствованы из Альгамбры; там был даже минарет. Для полноты впечатления добросовестный рисовальщик изобразил также небольшую группу турецких солдат, совершающих экзекуцию над некстати жизнерадостным преступником, арабского верблюда и мандарина с птичьей клеткой в руке.

— Какая прелесть! — сказали все. — И это все сохранилось?

— Кроме минарета. Ну и заросло все, конечно.

— Редкая удача. Джон не должен теряться.

— Его обставлять будет одно удовольствие. У меня есть на примете стулья.

В тот день я пришел на Виктория-сквер впервые после отъезда Джулии.

И Люси сказала:

— Не представляю, зачем Джону такой дом.

II

У Люси было мало друзей; собственно говоря, до меня их было всего двое: некто Питер Бэверсток, проживавший в Малайе, его я так и не увидел, и мисс Мюриэл Миклджон, на которую я нагляделся более чем достаточно. Питер Бэверсток впервые захотел жениться на Люси, когда ей было семь лет, и впоследствии возобновлял свое предложение каждые полтора года, приезжая домой в отпуск, а когда она вышла за Роджера, он прислал замысловатый свадебный подарок — нечто громоздкое из резного дерева, слоновой кости и с позолотой; строилось немало предположений, что с этим делают, и в одном из писем он объяснил. Я уже забыл объяснение. Кажется, это был подарок, который, согласно местным обычаям, мужчины благородного происхождения дарили внучкам, разрешившимся двойней мальчиков; в общем, он как-то увязывался с дедушками и двойняшками, был, понятно, великой редкостью и в тех местах символизировал величайшее уважение. Раз в две недели Люси писала Питеру Бэверстоку длинные письма. Я часто наблюдал ее за этим занятием: выпрямившись за столом и склонив голову, она ровно водила рукой по странице, и я вспомнил, что какой-то мемуарист, заглянув в освещенное окно, эту же манеру отметил у сэра Вальтера Скотта, писавшего очередной роман из серии «Уэверли». Среди прочего воспитатели привили Люси мысль, что письма на Восток нужно писать на тонкой линованной бумаге.

— Я пишу Питеру о вашем доме, — сказала она однажды.

— С какой стати, разве ему интересно?

— Ему все интересно. Он так далеко.

Странная причина, по-моему.

Мисс Миклджон была бледная и очень властная девушка, снимавшая с Люси комнату в пансионате бедствующей фрау, когда они обе учились в Вене пению. Они вместе обожали ведущего тенора и однажды, надев макинтоши и выдав себя за корреспонденток, даже проникли в его уборную в оперном театре. Фотокарточку этого тенора в театральном костюме Люси держала на трюмо, а с музыкой, как и со многим другим, покончила, съехав с Понт-стрит. Мисс Миклджон раз в неделю продолжала петь своему учителю. После этих уроков она приходила к Люси завтракать и по праву давности диктовала программу: магазины, кино или «обо всем поговорить» — это был ее любимый пункт. Вторники были «дни Мюриэл», и никто не смел претендовать на них.

— Это единственный день, когда она приезжает в Лондон. Ее родители расстались и живут в ужасной бедности, — говорила Люси, словно этим все объяснялось.

Когда они шли в кино или на спектакль, они брали дешевые места, поскольку мисс Миклджон расплачивалась за себя сама. Люси видела в этом свидетельство ее цельности; и оттого что сидеть приходилось близко к экрану, она частенько возвращалась с головной болью.

Эта дружба была во многих отношениях странной, и прежде всего потому, что мисс Миклджон обожала разговоры по душам — поколение моего отца, не стесняясь в выражениях, сказало бы «распускать сопли», — а к Люси это совсем не шло, потому что в дружбе она была целомудренна, как обнаженный дикарь.

Целомудренную наготу дикаря я вынужден принять на веру, внушенную множеством «Путешествий». В своих путешествиях я встречал дикарей, но все они были разодеты в пух. Но если на земном шаре и не осталось этой доверчивой, невинной и естественной наготы, о которой я столько читал, то нагота Люси сияла таким светом, что впору зажмуриться. В дружбе для нее не существовало оговорок, а я был неважно подготовлен к такому обращению, когда, фигурально выражаясь, перед вами распахивают первую попавшуюся дверь и дают свободно разгуливать по всему поместью. Для мисс Миклджон, как и для множества других, открытость в дружбе была равнозначна экскурсии по частным владениям: за неделю до срока садовники с подмогой расчищают прогулочные дорожки, старшая горничная ведет вас по дому, на ручках кресел натянуты красные шнуры, вам показывают особо ценные предметы, «эта дверь ведет в личные покои; осмотру не подлежат», в теплице с вас не спускают глаз, потому что персик легко сунуть в карман, «теперь вы видели все; меня ждет следующая группа, выход там». Такая доступность Люси была просто непонятна.

Когда я огляделся и понял, к каким покоям и сокровищам меня допустили, я почувствовал себя трущобным ребенком и то боялся сделать лишний шаг, то совал нос куда не следует. А правильнее, пожалуй, сказать, я почувствовал себя стариком. Много лет назад, когда Люси еще лежала в колыбельке, я вкусил такой дружбы. В школе, где я учился, был мальчик, с которым мы целую неделю выворачивали друг перед другом душу; однажды мы забежали в помещение, где играли в сырую погоду, уютно устроились в уголке на гимнастическом мате за штабелем скамей, и в этом потайном месте я открыл ему страшную тайну: что мой отец художник, а не офицер флота, как я объявил ранее; к полднику вся школа знала о том, что папаша Планта носит длинные волосы и не моется. (Возмездие пришло раньше, чем я смел надеяться, ибо это было лето 1914 года, а тетка моего предателя была замужем за австрийским дворянином; он любил похвастаться их замком; когда в сентябре началась школа, я был во главе толпы, с криками «Немецкий шпион!» гнавшей его по коридору, пока он с ревом не спасся у кастелянши.) Это было первое и, кажется, самое горькое из обычных предательств юности. С годами я стал осторожнее. Между моими друзьями было мало любви и совсем не было доверия. Да и надоели мы друг другу порядочно; мы настолько хорошо знали друг друга, что сохранить живые отношения можно было только подстрекательскими розыгрышами. Время от времени мы разбредались в разные стороны, осваивали новые места, но неизменно возвращались на основную, что ли, базу за продовольствием и морочили друг другу головы рассказами о своих похождениях. Все это я и называл дружбой в тридцать четыре года, и Люси, неожиданно угодив в нашу компанию, растерялась. Отсюда то первое впечатление от нее, которое я определил как самодовольство. Не страдая застенчивостью, она просто отстранялась от нас. Нападение и защита, обман и разоблачение, обычные для наших встреч, не были ее стихией. Либо полное слияние душ, либо она уходит под сень своего хорошего воспитания, где ее уже ждет целый арсенал школьных добродетелей, и живет своей жизнью, — верно, так же пряли бесконечную пряжу любезных и регламентированных традициями собеседований с собственной душой, витающей в царстве нездешней красоты, китайцы старой выучки.

Но это еще не все. Она была одинока. Прежде всего, беременность лишила ее Роджера. Уже несколько месяцев она была беспола, корни ее любви к Роджеру сковала зимняя земля, наверху ни листочка. Поэтому она искала друга, а поскольку я, ей казалось, был добр к Джулии и в каком-то смысле не оставлял ее одну, когда она замыкалась в свои школьные грезы, — она выбрала меня. Я не ошибся, в приятную сторону истолковав перемену в ее отношении. Она решила, что я буду ее другом. И почти сразу я стал проводить в ее обществе большую часть дня, а поскольку в то время я был озабочен подысканием дома, эти поиски стали остовом нашей дружбы. Мы вместе ворошили объявления жилищных агентов, несколько раз забирались в глушь, чтобы взглянуть на сами дома. Мы говорили обо всем на свете — кроме политики. Социализм привлекал Люси по двум причинам. Он лишний раз свидетельствовал о ее разрыве с Олдершотом и Понт-стрит, и, во-вторых, он брал на себя заботу о ее личном состоянии. Деньги, ее деньги, значили для нее очень много. Если бы она жила среди богачей, все было бы иначе: она бы считала в порядке вещей иметь пожизненную гарантию на обладание собственностью, которой другие добиваются трудом; она бы даже считала, что обеспечена недостаточно. Но Люси выросла среди людей, которые были беднее ее, и поэтому сознавала свое исключительное положение. Когда приспела пора ходить на танцы, тетка предостерегла ее от опасных встреч с ловцами богатых невест, и точно, едва ли не все знакомые юноши и их матушки расценивали пятьдесят восемь тысяч как очень интересный приз. «Слушая иногда эту барышню, — говорил Бэзил, — можно подумать, что она наследница Вулвортов». Совершенная правда. Она действительно считала себя страшно богатой и облеченной ответственностью. Среди преимуществ своего брака с Роджером она усматривала и то, что ее деньги послужат доброму делу, избавив литературного гения от поденщины. Ей не так страшно было потерять деньги, как дать им дурное употребление. И когда ее убедили, что в скором времени все частные состояния и незаслуженные привилегии будут упразднены, у нее камень с души свалился. Тем более что обращение в новую веру совпало с ее влюбленностью в Роджера. Они вместе ходили на митинги, вместе читали конспекты по марксистской философии. Как у христиан, ее брак тоже крепила вера, и, зная, что я неверующий, со мной на эти темы она не заговаривала.

Роджера вполне устраивали мои посещения. По натуре он не был семьянином. В отличие от некоторых мужей, беременность жены его не раздражала. Словно он купил гунтера в конце охотничьего сезона и сразу пустил его щипать травку; знатоки, он понимал, разглядят под разлохматившейся шерстью благородные формы, хотя, конечно, было бы приятнее предъявить нечто гладкое в стойле. Но вообще, сейчас у него много дел, и пусть лошадка до осени погуляет. Такой — по крайней мере с одной стороны — представлялась ему ситуация. Но это уподобление неполное. Купили и отправили жевать траву, пожалуй, его самого, и эту сторону вопроса Роджер тоже видел. Его стреножили и не давали пойти маховым шагом, к чему позывала давняя привычка рассматривать сексуальные отношения с позиции владельца и потребителя. Столкнувшись с такой новостью, как беременность, совладение, он уже не мог удержаться на этой позиции. Он потерял покой и перестал быть хозяином положения; немудрящее дело пережить день превратилось для него в пытку, и моя назойливость была ему только кстати. Она, грубо говоря, подтверждала его высокое мнение о Люси и в то же время освобождала его от забот о ней. И однажды утром, когда, по заведенному обычаю, я явился на Виктория-сквер, Люси, еще лежавшая в постели, захламленной газетами, письмами и маникюрными принадлежностями, встретила меня словами: «Роджер пишет».

Она лежала под стеганым покрывалом, в смятых простынях; спустившись до локтя, широкий рукав обнажил заповедную нежность запястья и предплечья, другая рука зарылась в теплые недра постели; белизна подушки выявила едва заметный румянец на ее лице, улыбка по-утреннему бодрая и приветливая; множество раз вот так же я здоровался с нею, и с каждым разом радостнее, но лишь в то утро почувствовал, что дознание мое завершено и смутно витавшее определилось; комнату колокольным перезвоном наполняла ее красота; оглушенный, я стоял где-то за тридевять земель, ноги холодила густая травка, сверкавшая от росы, когда за самшитовой стеной серая колокольня всполошила небеса.

— Бедняга, — сказал я. — Что на этот раз?

— Это я виновата, — сказала она. — Детектив.

После того, что я рассказал ей о своих книгах, она прочла их («Ты совершенно прав. Они действительно произведения искусства. Я даже не подозревала») и стала пересказывать их Роджеру, и тот наконец не выдержал:

— Боже, еще одна Джулия.

Потом он признался, что давно держит в голове один сюжет и только ждал подходящего времени, чтобы запустить его в дело.

— У него получится очень хорошо, — сказал я. — Роджер может писать что угодно.

— Да.

Но, пока она говорила, а я отвечал, я думал только об открывшейся красоте Люси. Я понимал, что это не та красота, которой нужны удачное освещение, счастливо найденная прическа или здоровый восьмичасовой сон: у этой сокровенный секрет; в то утро я его разгадал — это ревность Роджера. Так моя любовь к Люси вступила в новый этап, а она с каждой неделей все больше тяжелела, все труднее ходила — до любви ли? — и я без дальних мыслей просто радовался ее близости. Мы напоминали персонажей традиционно скроенной ренессансной комедии: одетая пажом героиня сопровождает ничего не подозревающего героя и счастлива уже одной грубоватой дружбой.

За те несколько недель мы с Люси овладели жаргоном жилищных агентов. Я уже составил себе представление о том, что мне нужно. Прежде всего — чтобы, включая расчеты с малярами, водопроводчиками и юристами, все стоило мне никак не более трех тысяч фунтов; чтобы местность была самая сельская, а дом милях в пяти от старинного городка с рынком и сам не моложе ста лет, но главное, чтобы это был дом, сколько угодно невзрачный, а не коттедж, даже распрекрасный; чтобы в нем были подвал, две лестницы, высокие потолки, мраморная каминная доска в гостиной; чтобы перед входом мог развернуться автомобиль; еще нужны каретный сарай и конный двор, огород с забором, выгул для лошадей и пара импозантных деревьев — без них, как ни крути, я не обеспечу себе желаемый приличный статус: где-то между сквайром и отставным адмиралом. Люси по-женски любила солнце и свет и по-марксистски верила в красоту цемента и стали. Вдобавок она питала отвращение, долго соприкасаясь с ней в прошлом, к сельской буржуазии, с которой я намерен был брататься. Перед другими я оправдывал свои запросы как проявление галльского духа: французские писатели, объяснял я, как и английские в девятнадцатом веке, своим колоссальным здоровьем обязаны принадлежности к среднему сословию; самые лучшие из них имели простые белые дома, копили деньги, обедали с мэром, и после смерти преданные и зловещие экономки закрывали им глаза; английские и американские писатели растрачивают силы на светскую жизнь, или богему, или, того хуже, мечась между ними. Эти соображения глубоко запали в душу мистера Бенвела: недели через две после нашего разговора он смертельно обидел нескольких своих авторов, побуждая их смыкаться со средней буржуазией. А у Люси они не имели никакого успеха. Предмет моего домогательства она объявила нелепым и ездила со мной только из спортивного интереса: так иной травит лису, мяса которой не возьмет в рот.

Пользуясь последними неделями свободы, она успела выбраться со мной в Беркширские холмы. Если не спешить, то в один день с такими концами не обернуться, и мы заночевали у ее родственников близ Эбингдона. Мы уже настолько привыкли друг к другу, что не видели ничего странного в том, чтобы Люси предъявила им меня в качестве гостя. Однако хозяева посмотрели на дело иначе, и их нескрываемое изумление сблизило нас еще больше. Люси была уже на девятом месяце, и среди прочего хозяев мучил страх, что она разрешится преждевременными родами в их доме. Их озабоченность была живым укором моему легкомыслию. Я, может быть, и пытался осознать опасность ее положения, но беспокойства оно у меня не вызывало. Мы с ней договорились, что она похожа на Труляля[127], готового к битве, она казалась мне тогда противоестественно здоровой, новая жизнь лучше брони защищала ее от внешнего мира. С биологической точки зрения это, разумеется, глупость, но мы так решили, и поэтому, не пробыв в доме и пяти минут, мы уже произвели тяжелое впечатление, свалившись в пароксизме fou rire[128], когда хозяйка шепотом сообщила, что приготовит Люси спальню на первом этаже, чтобы не мучиться с лестницей.

Дом, который мы приехали посмотреть, оказался, подобно многим, совершенно непригодным для жилья. Его владелец, к слову сказать, жил в сторожке. «Слишком для меня велик», — объяснил он, впуская нас в дом, который, казалось, был задуман как маленькая вилла, но вдруг пополз в разные стороны, словно строителей забыли остановить и они лепили комнату к комнате, как соты. «Все не было денег заняться им, — хмуро сказал владелец. — А кое-что можно сделать, и надо-то немного».

Мы поднялись наверх и пошли вдоль темного коридора. Этот дом продавался с 1902 года, и сопроводительный текст был отработан. «Прелестная комнатка, зимой очень тепло… Отсюда хороший вид на холмы, если встать в угол… Дом очень теплый. Да это видно. Я не знал, что такое сырость… Здесь были детские комнаты. Можно переоборудовать в дополнительную спальню, гардеробную и ванную комнату, если…» Тут он вспомнил о Люси, оборвал себя и от замешательства сказал хорошо если пару слов за все оставшееся время.

— Я напишу вам, — сказал я.

— Да, — уныло согласился он, отлично меня понимая. — Я иногда думаю, что дом подошел бы для школы. Место очень здоровое.

И мы вернулись к родственникам Люси. Те хотели, чтобы она обедала в постели или, по крайней мере, полежала до обеда. Вместо этого она повела меня смотреть закат, мы сели среди чего-то чахлого, что называлось у родственников «синим садом», и стали восстанавливать жизнь грустного маленького человека, который показывал нам свой дом. Родственники Люси находили чрезвычайно странным все: и нас самих, и наше пребывание в их доме, и вообще нашу поездку. Что-то тут не то, они это чувствовали, а понять не могли, и, как бы в ответ на их подозрения, мы с Люси стали сообщниками в этом доме, который она знала всю свою жизнь, в этом саду, где маленькой девочкой, обливаясь слезами, похоронила мертвого скворца.

После этой поездки Люси уже не выезжала из Лондона и все больше времени проводила дома. Подходящий мне дом я нашел уже сам.

— Мог бы и подождать, — сказала Люси. И я принял упрек как заслуженный. Она тоже имела право на мой дом. — Черт бы его взял, этого ребенка, — добавила она.

III

В последнюю неделю перед родами Люси впервые стала выказывать нетерпение; но и тогда она ничуть не беспокоилась, только хандрила, ходила вялая и безумно раздражалась на сиделку, которая к этому времени водворилась у них. Роджер и мисс Миклджон внушили себе, что она умрет.

— К чертям эту гигиену беременности, — брюзжал Роджер. — Ты знаешь, что сейчас в стране самая высокая смертность матерей? Что в некоторых случаях женщины лысеют после родов? Или навсегда теряют рассудок? Причем обеспеченные страдают больше неимущих.

Мисс Миклджон сказала:

— Люси держится изумительно. Она не осознает.

Сиделка мудрила со списками вещей.

— Неужели все столько покупают? — спросила Люси, пораженная обилием санитарного и детского инвентаря, который начал загромождать дом.

— Все, кто может себе это позволить, — сухо ответила сестра Кемп, не слыша собственной иронии.

Роджер ушел в обобщения и тем отчасти утешился.

— Очень интересно с антропологической точки зрения, — сказал он. — Типично обрядовое складывание в кучу всякой чепухи. Вроде того, как к дверям храма приносили диких голубей. Всякий жертвует, что может, расовому богу гигиены.

Роджер с замечательным терпением переносил сестру Кемп, вестницу неумолимо надвигавшейся судьбы, каждый вечер выпивавшую коктейль со словами: «Пока можно» — или: «После будет нельзя».

Она в спокойной уверенности ожидала После, когда Люси не будут нужны ни Роджер, ни я, ни мисс Миклджон, а только одна она.

— Пока я вас зову миссис Симмондс, — говорила она, — а После вы станете моей Люси.

Она подсаживалась к нам в гостиной или в спальне Люси, где мы проводили теперь большую часть дня, и сидела с видом иностранца в кафе — иностранца-анархиста с бомбой за пазухой: наблюдая жизнь чужого города, он ждет от своих руководителей условного знака, сигнала, который может прийти и сию минуту, и через несколько дней, его шепнет ему на ухо официант или кто-то торопливо нацарапает в углу вечерней газеты, сигнала, что час освобождения настал и теперь он завладеет всем, что высмотрел.

— Отцу нужно почти столько же внимания, сколько матери, — говорила сестра Кемп. — Нет-нет, мистер Симмондс, спасибо. Понимаете, я должна быть начеку. Куда это годится, если ребенок постучит в дверь, а сестра не может поднять задвижку?

— Действительно, — сказал Роджер. — Никуда не годится.

Сестра Кемп принадлежала к привилегированной касте высокооплачиваемых нянек. Вверенный ей ребенок — а первый месяц она сама будет вывозить его на ежедневную прогулку — допускался на известные дорожки в Гайд-парке, куда няньки низшего разряда не смели казать носа. Детская коляска Люси получит таким образом общественный статус, и сменившая сестру Кемп постоянная нянька примет питомца, всеми признанного и с хорошей репутацией. Объясняя это, сестра Кемп не забывала о политических взглядах Люси: «Среди нянек есть страшные снобы. Я видела много девушек, которые уходили из парка буквально в слезах». Однако esprit de corps[129] пересиливал: «Но они знали, на что идут. Для таких есть Кенсингтон-Гарденз».

Однажды сестра Кемп опекала дом в Симор-Плейс, не очень далеко от королевских владений, и, как ни роскошны были там сады, они показались ей «скучными», из чего мы заключили, что даже для сестры Кемп некоторые дорожки закрыты. Роджер пришел в восторг от ее рассказа. «Это что-то теккереевское», — сказал он и потребовал подробностей, но Люси уже не волновали социальные пережитки, из всего на свете ее занимало только то, что у нее самой не осталось никаких сил. «Я уже ненавижу этого ребенка, — сказала она. — И всю жизнь буду ненавидеть».

Роджер в те дни много работал: утром над детективным романом, после обеда в испанском комитете. Мне и мисс Миклджон все реже удавалось развлечь Люси. Мисс Миклджон водила ее на концерты и в кино и позволяла платить за места, поскольку Люси теперь особенно нуждалась в удобствах. Каждый день в двенадцать часов мы отправлялись с ней в зоопарк. Там был в обезьяннике темно-коричневый гиббон Гумбольдта, перед которым мы хмуро выстаивали по получасу; он производил на Люси какое-то гипнотически притягательное действие — ее невозможно было оттащить к другим клеткам. «Если это будет мальчик, я назову его Гумбольдтом, — сказала она. — Ты знаешь, тетя Морин говорит, что, когда мама носила меня, она любила сидеть перед барельефом Флексмана, чтобы мне передалась идеальная красота. Бедная мама. Она умерла родами». Люси могла сказать такое без тени замешательства — за себя она нисколько не боялась. «Мне все равно, какая это будет гадость, — сказала она, — только бы скорее».

Я верил в нее, мне были неприятны собственнические страхи Роджера и мисс Миклджон, и внутренне я с ней соглашался; и вдруг этот день грянул.

Утром позвонил Роджер:

— Ребенок пошел.

— Хорошо.

— Что значит — хорошо?

— То и значит, что хорошо. Разве нет? Когда это началось?

— Вечером. Часу не прошло, как ты ушел.

— Значит, скоро кончится.

— Надеюсь. Я не могу к тебе зайти?

Он пришел, безбожно зевая после бессонной ночи:

— Я просидел с нею час-другой. Всегда считал, что если люди рожают, то они лежат в постели. А Люси на ногах, ходит по всему дому. Ужас. Вдруг я стал ей мешать.

— А что все-таки происходит?

Он стал рассказывать, и я пожалел, что спросил.

— Сиделка, видимо, очень хорошая, — сказал он в заключение. — Врач пришел всего полчаса назад. И тут же ушел — тут же! До сих пор не дали хлороформа. Говорят, надо ждать, когда боли усилятся. Куда им еще усиливаться? Ты не представляешь, что это такое.

Он пробыл у меня полчаса, прочел газеты. Потом собрался домой.

— Я позвоню, когда будут новости, — сказал он.

Через два часа я сам позвонил.

— Нет, — ответил он. — Ничего нового. Я же сказал, что позвоню, если что будет.

— Что же тогда происходит?

— Не знаю. Вроде бы передышка.

— Но она — ничего? Врач не встревожен?

— Не знаю. Врача ждем. Я к ней заходил, она не разговаривает. Просто плачет потихоньку.

— Я ничего не могу сделать?

— Что ты можешь сделать?

— Ну, пообедать вместе, еще чего-нибудь? Ты не хочешь выходить?

— Нет, мне надо быть поблизости.

Никакой рассказ о страданиях не причинил бы мне такой боли, как мысли об этой передышке, о заплаканной Люси, не размыкая губ ждущей, когда снова начнутся схватки; я чувствовал жалость, но не страх. Я курил трубку; во рту пересохло, я выбил трубку, и от тяжелого запаха перегоревшего табака меня затошнило. Я вышел на Ибери-стрит, словно на палубу за свежим воздухом, дышал глубоко, чтобы не стошнило, и скорее по привычке, нежели из сентиментальных побуждений, взял такси до зоопарка.

Служащий у турникета меня уже узнавал.

— Вы сегодня один, сэр?

— Сегодня один.

— У меня самого пятеро.

Я не понял и глупо переспросил:

— Пятеро?

— Спасибо жене, — пояснил он.

Гиббон Гумбольдта бы настроен необщительно. Он горбился в глубине клетки, следя за мной неотрывным и недобрым взглядом. Он и в лучшие времена не искал популярности. В левой от него клетке жила сморщенная мартышка-попрошайка, умевшая за лакомство кланяться по-восточному. Справа бесновалась в клетке компания пятнистых буянов, желая привлечь к себе внимание. Гиббон Гумбольдта был не из таких; посетители не задерживались у его клетки, отвращаемые какой-то суеверной брезгливостью и удостаивая его лишь слов «мерзость какая» или в этом роде; у него не было трюков, а если и были, то он исполнял их для себя, для собственного удовольствия, с наступлением темноты, как некий ритуал, когда в этой экзотической резервации, стиснутой оштукатуренными террасами, пленники пробуждались и вспоминали родные джунгли; так забывшие родину негры, отработав положенное, собираются на пустыре за аптекой и выстукивают свою африканскую музыку.

Люси всегда приносила примату какой-нибудь плод; у меня с собой ничего не было, и, дурача его, я постучал по проволоке и протянул ему пальцы, сложенные щепоткой. Он выпрямился, показав необычной длины черные передние конечности, и мягко двинулся ко мне на четвереньках; немного куриная грудь, густая короткая шерсть, шарообразная голова, совершенно сглаженная спереди, без пуделиного носа — просто пара глаз и полоска желтых зубов в кожаной складке, словно протертая лысинка в ковре. Он был меньше других обезьян похож на человека и, не в пример им, не опошлял себя этим сходством. Подойдя ближе и поняв, что у меня ничего нет, он пружинисто подпрыгнул, ухватился за сетку, по-паучьи распялился во всю длину своего тела и презрительно зарычал; потом спрыгнул на пол, повернулся и, так же мягко ступая, ушел в угол, откуда я его выманил. И я снова смотрел на него, думал о Люси, и минуты шли.

Скоро кто-то прошел за моей спиной от попрошайки к буянам, потом вернулся, оглядев меня с обеих сторон. Я не отрываясь смотрел на свою обезьяну, надеясь, что приставала уйдет сам. Немного погодя раздался голос: «Надо же».

Я повернулся — это был Майкл Мокли. Как и в первую встречу, он был одет в дождевик, притом что было тепло и ясно, на голове — мягкая серая шляпа, съехавшая набок, хотя намерением владельца было лихо заломить ее. (В дальнейшем он дал дождевику объяснение: «Сами знаете, что такое ночлежки. Оставишь вещь на день, и она обязательно кому-нибудь приглянется».)

— Плант, не так ли? — спросил он.

— Да.

— Так я и думал. Всегда запоминаю лица. Исключительно королевский дар.

— Исключительно королевский?

— Исключительно, и еще точность. Это у меня тоже есть. Самое интересное, хоть не в моем положении шуметь по этому поводу, но по прямой линии я происхожу от Генриха Седьмого.

Не зная, как реагировать на такое сообщение, я молчал, и тогда он тревожно спросил:

— Слушайте, а вы помните меня?

— Отчетливо.

Он подошел и тоже лег грудью на перила, отделявшие нас от клетки. Мы словно стояли на палубе корабля, только вместо убегавшей воды перед нами одиноко и неподвижно маячила фигура гиббона Гумбольдта.

— Не мешает вам сказать, — заметил Мокли, — после той нашей встречи мне основательно потрепали нервы.

— Я читал, вас оправдали. Я думаю, вам очень повезло.

— Повезло! Вы бы послушали, что говорил судья! Он не имел права говорить такое… Богатому человеку он так небось на скажет — и в какой гнусной форме… Забыть не могу. Мистер Фемидас Лонгворт. Фемидас! Смешно. Оправдан и чист. Невиновен. А кто вернет мне работу?

— Но из ваших показаний в суде у меня сложилось впечатление, что вас и так увольняли.

— Правильно. А почему? Упал сбыт. Да и чего ради я должен торговать их отвратными чулками? Деньги — все думают только о них. Я и то начинаю задумываться. Когда, по-вашему, я ел последний раз? Досыта?

— Не могу даже предположить.

— Во вторник. Я голоден, Плант. В буквальном смысле.

— Вы могли сэкономить шесть пенсов на входном билете.

— А я член Совета, — поразительно быстро нашелся Мокли.

— ?

— Вы не верите?

— Отчего же?

— Я докажу; вот членские пропуска, целых два.

Он предъявил мне два пропуска, подписанных слабой женской рукой.

— Мой дорогой Мокли, — сказал я, — это еще не значит, что вы член Совета; кто-то мог вам дать свои, только и всего. Впрочем, это не имеет значения.

— Не имеет, как же! Я вам скажу; знаете, кто мне их дал? — Мамаша моего приятеля, хорошего приятеля. Нашел адрес в телефонной книге и на днях заскочил к нему. Оказалось, это его мамаши адрес. Сам приятель за границей. Ну, я с ней разговорился, рассказал, в каком я сейчас положении, какие мы друзья с ее сыном. И симпатичная, знаете, старушенция. Потом она мне говорит: «Как это все грустно. Разрешите, я вам что-нибудь подарю» — и роется в сумке. Я рассчитывал по крайней мере на фунт, а что же оказывается? Вот эти билеты в зоопарк. Ничего себе, а?

— Ну что же, — попытался я его ободрить, поскольку в этом случае он действительно пострадал незаслуженно, — зоопарк — очень приятное место.

Едва я это сказал, как в настроении Мокли совершилась мгновенная перемена: возмущение сменилось энтузиазмом.

— Прекрасное место! Лучше не найти. Ведь здесь звери со всех концов света. Только вообразите, что они видели: леса, реки, вообще места, где, может, не ступала нога белого человека. Меня и самого туда тянет. Представьте, как вы гребете в каноэ против течения, кругом неведомая земля, над головой свисают орхидеи, в лесу летают попугаи, порхают огромные бабочки, слуги-туземцы, на ночь гамак под открытым небом, утром — дальше; никто к тебе не пристает, ловишь рыбу, срываешь плоды — вот она жизнь! — сказал Мокли.

Я снова почел себя обязанным выправить его искаженное представление о колониальной жизни.

— Если вы по-прежнему думаете обосноваться в Родезии, — сказал я, — то должен вас предупредить, что тамошняя жизнь совершенно не совпадает с вашей картиной.

— С Родезией кончено, — произнес Мокли. — У меня другие планы.

Он подробно посвятил меня в них, и, поскольку они отвлекали меня от мыслей о Люси, я слушал его с благодарностью. Для осуществления этих планов ему нужно было в первую очередь найти своего знакомого, молодчагу Аплби, который недавно исчез, по обыкновению многих друзей Мокли, и не оставил решительно никаких следов. Аплби знал в Боливии одну пещеру, где в давние времена иезуиты спрятали свои сокровища. Когда иезуитов погнали, они наложили проклятье на это место, и суеверные туземцы не посмели тронуть тайник. У Аплби были старинные пергаменты, из которых все было ясно как день. Больше того, Аплби располагал негативами аэрофотосъемок этого места и знал секрет их специальной обработки, после которой золотоносные участки выступали темными пятнами; холм, где иезуиты укрыли свои сокровища, на фотографии был темен как ночь; отдельные белые крапинки выдавали присутствие сундуков с драгоценностями, возможно — платиновых самородков.

— У Аплби была мысль собрать десяток крепких ребят, которые сложатся по сотне фунтов на проезд и на раскопки. Я бы снялся мигом. Я даже подготовился. И, как на грех, нигде не мог достать сотню.

— А вообще экспедиция состоялась?

— Не думаю. Почти все ребята были в таком же положении. А потом, без меня старина Аплби никуда не тронется. Он молодчага. Если бы я знал, где он околачивается, все было бы в порядке.

— А где он обычно околачивается?

— Его всегда можно было найти у нас в «Уимполе». Наш бармен называл таких «дежурными».

— Значит, там есть его адрес, — подтолкнул я разговор. Пока я слушал про старину Аплби, Люси не могла занять моих мыслей целиком.

— Видите ли, в «Уимполе» довольно просто, в известном отношении. Если ты свой парень, тебя пускают и не задают вопросов. Взносы — ежемесячные. Понятно, одним словом. Если ты порожняком, как у нас говорят, швейцар не пускает.

— И старина Аплби был порожняком?

— Именно. В этом нет ничего страшного. Почти всем время от времени указывали на дверь. И в вашем клубе наверняка то же самое. С кем не бывает? А старина Аплби немного с гонором и стал толковать со швейцаром по душам, а тут секретарь, и, если в двух словах, заварилась каша.

— Да, — сказал я. — Понимаю.

Я еще слышал свои слова, а каша Аплби уже выпарилась, и я думал только о Люси — как она лежит в слезах и ждет, когда будет больно.

— Ради бога, рассказывайте еще, — попросил я.

— Об Аплби?

— О чем угодно. Расскажите обо всех ребятах в «Уимполе». Как их зовут, как они выглядят. Расскажите о своей семье. Расскажите со всеми подробностями обо всех местах, откуда вас увольняли. Расскажите все анекдоты, какие знаете. Погадайте мне. Поймите, мне нужно, чтобы мне рассказывали.

— Я не совсем улавливаю, — ответил Мокли. — Если вы намекаете на то, что я вам надоел…

— Мокли, — сказал я проникновенно, — я заплачу вам только за то, что вы будете со мной говорить. Вот фунт, видите? Он ваш. Похоже это на то, что вы мне надоели?

— Скорее на то, что вы свихнулись, — произнес Мокли, отправляя деньги в карман. — Все равно большое спасибо. Очень кстати, но это — взаймы, идет?

— Это взаймы, — сказал я, и в наступившем молчании он, конечно, думал о том, что я свихнулся, а я думал о Люси.

Обезьяна медленно обошла клетку, тыльной стороной ладони поворошила опилки и ореховую скорлупу, тщетно высматривая уберегшийся кусочек съестного. Вскоре в соседней клетке поднялся переполох; появились две дамы со связками бананов. «Извините, пожалуйста», — сказали они и протиснулись вперед кормить гиббона Гумбольдта; потом направились к серой попрошайке и далее, пока не опустела их сумка. «Куда теперь? — спросила одна. — Животных самое главное — накормить».

Мокли расслышал эту реплику; она задела его сознание, и только-только женщины успели выйти из обезьянника, как он соскользнул в другое настроение. Мокли Мечтатель, Мокли Молодчага, Мокли Неудачник сменяли друг друга более или менее регулярно. Мне лично больше нравился Мокли Молодчага, но, по справедливости, Мокли был хорош всякий. «Животных накормить, а люди пусть голодают», — сказал он с горечью.

Это была так себе тема, сухая, без цвета и запаха, словно цветок в гербарии, и, займись ею дискуссионный клуб, вряд ли кто сумеет сказать что-нибудь новое («Мистер Джон Плант из директорской группы дискутирует положение о том, что животным уделяется слишком много тепла и внимания…»), но, как бы там ни было, немного поговорить можно.

— Животным платят за их развлекательную ценность, — сказал я. — Мы не подкармливаем мартышек в лесах…

(Или подкармливаем? Никогда не знаешь, на что способны гуманнейшие английские дамы.)

— …мы привозим их сюда, чтобы они нас забавляли.

— Что забавного в этом черном болване?

— Ну, он очень красив.

— Красив? — Мокли вгляделся в нелюдимое личико по ту сторону ограды. — Не нахожу. — И с вызовом добавил: — Так вы еще скажете, что он красивее меня.

— Ну, если на то пошло и если вы так ставите вопрос…

— Вы считаете этого обормота красивым, кормите его, даете кров, а я — голодай…

Вот это, наконец, уже нечестно. Я только что дал Мокли фунт; потом, ведь не я кормил обезьян. Все это я ему высказал.

— Понятно, — ответил Мокли. — Вы платите мне за развлекательную ценность. Вы равняете меня с мартышкой.

Он неосторожно приблизился к истине.

— Вы меня неправильно поняли, — сказал я.

— Надеюсь. В «Уимполе» за такие слова знаете что бывает?

Мне пришла свежая, прекрасная мысль.

— Мокли, — осторожно, давая ему остыть, сказал я. — Пожалуйста, не обижайтесь на мое предложение, но нет ли такой возможности, чтобы мы пообедали, причем за мой счет — заимообразно, конечно, — в «Уимполе»?

Он принял предложение почти без оговорок.

— Признаться, — сказал он, — я еще не платил взнос в этом месяце. Это семь шиллингов и шесть пенсов.

— Включим их в ваш долг.

— Молодчага. Уверен, что вам у нас понравится.

Назвав адрес: «Уимпол-клуб», я поставил шофера такси в тупик.

— Ну, задача, — сказал он. — Я думал, что все их знаю. Это не тот, что раньше назывался «Палм-Бич»?

— Нет, — сказал Мокли и дал необходимые указания.

Мы подъехали к старинным конюшням в стороне от Уимпол-стрит. («Очень удобно для ребят, которые торгуют машинами в районе Грейт-Портланд-стрит», — сказал Мокли.)

— Кстати, наверно, стоит вас предупредить, что в клубе меня знают как Нортона.

— Почему?

— У нас там многие называются другой фамилией. У вас в клубе, я думаю, то же самое.

— Не удивлюсь, — сказал я.

Я заплатил за такси. Мокли пинком распахнул зеленую дверь и ввел меня в вестибюль, где швейцар за стойкой завтракал бутербродами с чаем.

— Я уезжал из города, — сказал Мокли. — Завернул сейчас заплатить взносы. Народу много?

— Совсем тихо, — ответил швейцар.

Комната, куда он меня ввел, была совершенно пуста. Она служила одновременно баром, гостиной и столовой, но в основном баром, для чего в ней соорудили подобие кинодекорации, вдававшейся далеко в комнату, — с дубовыми стропилами, соломенной кровлей, кованым железным фонарем и трактирной вывеской, выполненной в виде аляповатого герба с бутылками и пивными кружками.

— Джим! — закричал Мокли.

— Сэр? — Над стойкой появилась голова. — A-а, давненько мы вас не видели, мистер Нортон. Я вот решил закусить.

— Не могли бы вы отвлечься от этого важного отправления и подать моему вот другу что-нибудь в плане выпивки. — Это было новое и сильно расширенное издание Мокли Молодчаги. — Будьте добры, два ваших особых, Джим. — Мне: — Особые Джима — наш конек. — Джиму: — Это один из моих ближайших друзей, мистер Плант. — Мне: — Мало есть такого, чего Джим обо мне не знает. — Джиму: — Где шайка?

— Что-то давно никто не заходит, мистер Нортон. С деньгами, видно, туго.

— Не говорите. — (Джим поставил перед нами на стойку два коктейля.) — Я полагаю, Джим, поскольку мистер Плант у нас впервые, по старой уимпольской традиции, первая — за счет заведения?

Джим засмеялся довольно натянуто:

— Мистер Нортон любит пошутить.

— Пошутить? Джим, вы позорите меня перед друзьями. Но не бойтесь, я нашел богатого поручителя; если вы нас не хотите угостить, мы угостим вас.

Бармен налил себе чего-то из бутылки, хранившейся специально для таких случаев на нижней полке, сказал: «Сегодня — первая», и мы выпили за здоровье друг друга. Мокли пояснил:

— Это одна из тайн клуба — что держит Джим в своей бутылке.

Я знал — что: то же самое, что держит каждый бармен, — холодный чай, — но промолчал, чтобы не портить Мокли угощение.

«Особый» Джима оказался крепким и приятным. Я спросил:

— Теперь моя очередь заказывать, не возражаете?

— Что значит «не возражаем»? Мы в восторге.

Джим смешал нам еще по коктейлю и наполнил свой бокал.

— Помните, как я с мистером Аплби выпил двенадцать ваших особых перед обедом?

— Помню, сэр.

— Слегка надрызгался в тот вечер, а, Джим?

— Слегка, сэр.

Мы стали повторять; после каждого раза Джим забирал деньги — по три шиллинга. После первого раза, когда Мокли разменял свой фунт, платил я. Он то и дело говорил: «Запишем это в государственный долг» — или что-нибудь подобное по поводу нашего вымышленного долгового соглашения. Вскоре Джим и Мокли предались воспоминаниям о прошлом Мокли.

Позже, поймав себя на том, что мысли мои далеко, я пошел позвонить на Виктория-сквер. Подошел Роджер.

— Кажется, все идет более или менее нормально, — сказал он.

— А как она?

— Я не заходил. Тут сейчас врач, во всем белом, как рефери. Твердит мне, чтобы я не волновался.

— Но для нее это опасно?

— Конечно опасно — это опасное дело.

— Нет, я спрашиваю, опаснее ли, чем для других?

— Да. Нет. Не знаю. Они сказали, все протекает совершенно нормально — не знаю уж, что у них это значит.

— Значит, я думаю, не опаснее, чем для других.

— Наверно.

— Я тебе надоедаю своими расспросами?

— Нет, не особенно. Ты где?

— В клубе под названием «Уимпол».

— Никогда о таком не слышал.

— Правильно. Потом тебе расскажу. Очень интересно.

— Хорошо. Потом расскажешь.

Я вернулся в бар.

— Я думал, наш старый товарищ отпал, — сказал Мокли. — Повело?

— Боже упаси.

— У вас ужасный цвет лица, правда, Джим? Может быть, вот тут-то ему и нужен особый. Ох и худо мне было в тот вечер, когда старик Грейнджер продал свой «бентли», хуже некуда…

Когда я истратил примерно тридцать шиллингов, Джим начал уставать от холодного чая.

— А что, если вам сесть за стол, джентльмены, а я прикажу поджарить вам мясо? — спросил он.

— Джим, всему свое время, всему свое время. Первым делом мистеру Планту вот желательно выпить один ваш особый для аппетита, а я, нежели старому другу давать пить одному, составлю ему компанию.

Позже, когда мы были сильно пьяны, появились бифштексы, хотя ни он, ни я не помнили, как их заказывали. Мы съели их за стойкой, обильно поливая, по совету Джима, вустерским соусом. Разговор у нас, кажется, шел в основном об Аплби и о том, что необходимо его разыскать. В телефонной книге мы нашли несколько людей с такой фамилией и позвонили им, но они решительно ничего не знали об иезуитских сокровищах.

Из «Уимпола» мы вышли часа в четыре пополудни. Мокли был пьянее меня. На другой день я вспомнил почти всю нашу беседу дословно. На дворе я спросил его:

— Где вы живете?

— В норе. Жуткая трущоба. Но теперь все в порядке, у меня есть деньги — могу ночевать на набережной Виктории. Если ты без денег, полиция не дает ночевать на набережной. Бродяжничество. Для богатых один закон, для бедных еще один. Общество несправедливости.

— А вы тогда давайте переезжайте ко мне. У меня дом за городом, места много. Живите там сколько влезет. Умрите там.

— Спасибо, я перееду. Сейчас, только схожу на набережную, соберу вещи.

И мы расстались — на время, — он шаткой походкой побрел по Уимпол-стрит мимо дверей с медными дощечками, а я на такси приехал к себе на Ибери-стрит, разделся, сложил одежду и тихо лег в постель. Проснулся я через несколько часов, в темноте, не понимая, где я и как сюда попал.

За дверью, в гостиной, звонил телефон. Это был Роджер. Он сказал, что два часа назад у Люси родился сын; с тех пор он обзванивает родственников. Чувствует она себя превосходно; очнувшись от хлороформа, она первым делом попросила сигарету.

— У меня есть желание выйти и напиться, — сказал Роджер. — А у тебя?

— Нет, — ответил я. — Нет, боюсь, что нет, — и вернулся в постель.

IV

Напившись, я могу проспаться и встать относительно здоровым; Роджер — нет; в прошлом мы часто обсуждали его алкогольную бессонницу, но иного средства борьбы, как не пить вообще, так и не придумали. После звонка ко мне он отправился с Бэзилом и наутро выглядел кошмарно.

— Удивительно, — сказал он. — Я не испытываю к этому ребенку никаких чувств. Все эти месяцы я уверял себя, что, когда я его увижу, во мне всколыхнутся все подспудные атавистические инстинкты. Принесли, показали, я посмотрел, подождал — ничего! Такое же чувство, с каким впервые пробуешь гашиш. Или как был «причащен» в школе.

— Я знал отца пятерых детей, — сказал я. — С ним было то же самое — до пятого ребенка. А тут он буквально захлебнулся от любви; он купил градусник и, пока няньки не было в комнате, без конца мерил пятому температуру. Я полагаю, это, как и гашиш, дело привычки.

— Мне кажется, он не имеет ко мне никакого отношения. Словно мне показали аппендикс Люси или ее зуб.

— А какой он? Не урод — я имею в виду, ничего такого?

— Нет, это я проверил; две руки, две ноги, одна голова, белый. В общем, ребенок. Конечно, сейчас еще нельзя сказать, нормальный он или нет. Кажется, там первый признак — если он не может схватить вещь руками. Тебе известно, что бабушка Люси не выходила из «желтого дома»?

— Понятия не имел.

— Вот так. Люси ее, конечно, никогда не видела. Поэтому она и за Джулию беспокоится.

— Она беспокоится за Джулию?

— Как же за нее не беспокоиться?

— А когда будет ясно, что он не слепой?

— Видимо, через несколько недель. Я спросил сестру Кемп. Она сказала: «Типун вам на язык» — и подхватила дитя, словно я хотел навести порчу на милую тварь. Знаешь, как Люси зовет сейчас сестру Кемп? Кемпи.

— Не может быть.

Это была правда. Я посидел у нее пять минут, и дважды за это время она назвала ее Кемпи. Когда мы на минуту остались одни, я поинтересовался причиной.

— Она сама попросила, — сказала Люси. — И она все-таки очень милая.

— Милая?

— Вчера она была исключительно милая.

Я принес цветы, но комната уже была завалена ими. Люси лежала в постели и томно улыбалась. Я подсел к ней и взял за руку.

— Все были такие милые, — сказала она. — Ты видел ребенка?

— Нет.

— Он с Кемпи. Попроси, она тебе покажет.

— Он тебе нравится?

— Я люблю его. Серьезно. Сама не ожидала. Он такой человечек.

Все это никак не укладывалось у меня в голове.

— Ты не полысела? — спросил я.

— Нет, но голова у меня ужасная. Что ты делал вчера?

— Напился.

— И бедный Роджер тоже. Вы были вместе?

— Нет, — сказал я. — Со мной очень смешно получилось. — И я стал рассказывать ей о Мокли, но она не слушала.

Потом вошла сестра Кемп с новыми цветами — от мистера Бенвела.

— Какой он милый! — сказала Люси.

Это уже было слишком: сначала сестра Кемп, теперь мистер Бенвел. Я задыхался в этом приторном воздухе.

— Я зашел попрощаться, — сказал я. — Поеду в деревню, займусь домом.

— Я очень рада. Завидую тебе. Я приеду взглянуть, когда немного оправлюсь.

Я не нужен ей, подумал я, мы свое дело сделали, гиббон Гумбольдта и я.

— Ты будешь моим первым гостем, — сказал я.

— Да, и очень скоро.

Сестра Кемп вышла за мной на лестницу.

— А теперь, — сказала она, — идемте взглянуть на что-то очень прекрасное.

В комнате стояла белая колыбель, увитая лентами, а в колыбели был ребенок.

— Что, хороший человечек?

— Замечательный, — сказал я, — и очень милый… Кемпи.

Постскриптум

Этот ребенок родился 25 августа 1939 года, и Люси еще не вставала, когда сирены противовоздушной обороны дали первую ложную тревогу Второй мировой войны. Эпоха завершилась, моя эпоха. Разумом мы предвидели, что это случится, рассуждали на эту тему, но до последнего момента держались унаследованных привычек.

Набросайте в бетонированный бассейн дерева, и рожденные в неволе бобры, бессмысленно подражая предкам, станут запруживать несуществующий поток. Так же и мои друзья — мы были все погружены в свои частные дела и переживания. Смерть отца, утрата дома, моя скоропалительная любовь к Люси, мои литературные поиски, мой сельский дом — все обещало новую жизнь. Новая жизнь настала, но не по моему плану.

И книга, мое прощание со старой и начало новой жизни, — книга тоже не состоялась. Что касается дома, то я не провел под его крышей и одной ночи. Его реквизировали, заселили беременными женщинами и за пять лет помаленьку изгадили и изуродовали. Друзья рассеялись. Люси с ребенком уехала к тетке. Роджер пошел в гору в Военно-политическом управлении. Сам же я вел упорядоченную и вполне сносную жизнь, служа в полку.

В войну я несколько раз встречал Мокли — Молодчагой в офицерском клубе, Неудачником — на транзитном пункте, Мечтателем, объясняющим в войсках послевоенную обстановку. Похоже, он обрел всех своих мифических друзей; он расцвел, и в нем возобладал Молодчага. Сейчас он, по-моему, большой человек в Германии. Из моих близких знакомых никто не погиб, но наша жизнь, какой мы ее создали, тихо сошла на нет. Наш сюжет, подобно моему роману, остался не закончен — пачкой бумаги, пылящейся в глубине ящика.

Чарльз Райдер в школе

I

В воздухе пахло пылью. Тонкий абрис — все, что осталось в сумерках от золотых облаков солнечного света в домашней часовне, прежде наполненной младшеклассниками. Свет меркнул. Возвышавшийся за трилистниками и ветвистым вереском оконных переплетов осенний лист был теперь плоским и бесцветным. Весь восточный склон Спирпойнт-Дауна, на котором стояли здания колледжа, покрывала тень. Выше и позади, на верхушках Чанктонбери и Спирпойнт-Ринга, мягко угасал первый день семестра.

В комнате для занятий тридцать голов склонились над книгами. Но лишь немногие из старших учеников, обязанных следить за порядком, в тот день занимались хоть какой-то подготовкой. Классический пятый, новый класс Чарльза Райдера, «повторял пройденное за прошлый семестр», и Чарльз писал заметки в своем личном дневнике под прикрытием «Истории» Хасселла. Он поднял глаза от страницы к темным текстам, готическим шрифтом бегущим по фризу: «Qui diligit Deum diligit et fratrem suum»[130].

— Возвращайтесь к работе, Райдер, — сказал Эпторп.

«В этом семестре Эпторп вылизал себе должность старосты дома, — писал Чарльз. — Сегодня его первое вечернее занятие. Он ведет себя официозно и чопорно».

— Нельзя ли включить свет?

— Хорошо, Уикэм-Блейк, включите. — (Маленький мальчик встал из-за парты.) — Уикэм-Блейк, я сказал. Всем остальным нет нужды шевелиться.

Звяканье цепочки, шипение газа, бриллиантовый свет над половиной комнаты.

— Вы, не знаю, как вас там по именам, кто-нибудь один, включите свет.

Шесть перепуганных мальчишек посмотрели на Эпторпа, потом друг на друга, разом встали, потом сели и в ужасе уставились на Эпторпа.

— О, бога ради.

Эпторп нагнулся у них над головами и потянул за цепочку. Газ зашипел, но света не было.

— Фитиль погас. Зажги-ка его.

Он швырнул коробок спичек одному из новеньких, тот уронил ее, поднял, влез на стол и тоскливо посмотрел на белый стеклянный абажур, на три шипящие калильные сетки и снова на Эпторпа.

Он никогда прежде не видывал подобных ламп, у него дома и в частной школе было электричество. Он зажег спичку и ткнул ее в лампу, поначалу это не произвело эффекта, а затем раздался громкий хлопок. Он отпрянул, оступился и едва не потерял равновесие среди книг и чернильниц, залился краской и спрыгнул на скамью. Спичка так и осталась у него в руке, и он уставился на нее с мучительной нерешительностью. Как ему теперь от нее избавиться? Никто и головы не поднял, но все присутствующие были в восторге от развернувшейся драмы. Эпторп с другого конца комнаты приглашающе протянул руку:

— Когда закончите с моими спичками, не будете ли столь любезны вернуть мне коробок?

В отчаянии мальчик швырнул коробок в сторону старосты дома и в отчаянии же размахнулся слишком широко. Эпторп и не думал ловить спички, зато весьма заинтересованно проследил взглядом за падением коробка на пол.

— До чего неординарно, — произнес он. Новый мальчик посмотрел на спичечный коробок; Эпторп посмотрел на нового мальчика. — Я вас не слишком обременю, если попрошу подать мне мои спички? — спросил он.

Новичок встал, сделал несколько шагов, поднял спички и отдал их старосте дома, изобразив на лице жутковатое подобие улыбки.

— У нас в этом году весьма неординарная команда новых учащихся, — сказал Эпторп. — Похоже, все они страдают слабоумием. Кто-нибудь поставлен присмотреть за этим человеком?

— Да, это я, — сказал Уикэм-Блейк.

— Тяжкая ответственность для столь юного существа. Попытайтесь донести до сего ограниченного интеллекта, что небезопасно разбрасываться спичками в вечерней школе и насмехаться над руководителями дома. Это может возыметь для него весьма болезненные последствия. Кстати, что вы читаете, учебник, надеюсь?

— О да, Эпторп. — Лицо Уикэма-Блейка было ангельски невинно, когда он показал обложку «Золотой сокровищницы»[131].

— Это для кого?

— Для мистера Грейвса. Нам задали выучить любое стихотворение на выбор.

— И что же выбрали вы?

— Мильтоновский сонет к его слепоте.

— И чем же, позвольте спросить, он вам приглянулся?

— Я его уже учил как-то раньше, — сказал Уикэм-Блейк, и Эпторп снисходительно хохотнул:

— Юный негодяйчик.

Чарльз написал:

Теперь он вынюхивает, кто какие книги читает. Было бы только справедливо, если бы кто-нибудь испортил ему его первое вечернее занятие. А ведь еще позавчера я сидел в ресторане «d’Italie» в смокинге и обедал с тетей Филиппой, перед тем как отправиться смотреть «Выбор» в Уиндеме[132]. Quantum mutatus ab illo Hectore[133]. Мы живем в каких-то герметических отсеках. Теперь я втянут в тривиальный раунд внутридомовой политики. Грейвс утроил в нашем доме сущий ад. Эпторп — староста, а О’Мэлли — прошел в Совет. Единственным утешением было видеть толстую морду Уитли, когда вывесили список. Он-то считал себя фаворитом среди претендентов. Тэмплину, впрочем, тоже не повезло. Я-то никогда не рассчитывал преуспеть, но по всем правилам я должен быть выше О’Мэлли. Ну и клещ этот Грейвс. Все из-за его прогнившей системы смены наставников факультетов. Мы должны иметь лучших руководителей, а не тех, которых испытывает на нас кровопийца Грейвс, отдавая им в лапы наш дом. Эх, если бы у нас по-прежнему был Фрэнк».

В почерке Чарльза последнее время появились орнаментальные особенности: греческие «Е», размашистые росчерки. Он осознанно стилизовал свое письмо. Завидев приближение Эпторпа, он переворачивал очередную страницу учебника истории, медлил в сомнениях, а затем писал, как будто конспектировал что-то из книги. Стрелки часов подползали к половине восьмого, когда зазвонил колокольчик в руке привратника где-то на дальнем конце галереи Нижнего двора. Это был сигнал к освобождению. По всей комнате разом головы поднялись, страницы промокнулись, книги захлопнулись, колпачки авторучек завинтились.

— Продолжайте работать, — сказал Эпторп. — Я не давал сигнал к окончанию занятий.

Привратник с колокольчиком шел по галереям, звук слабел под аркой у ступеней библиотеки, едва слышался в Верхнем дворе, становился громче на ступеньках, ведущих к Старому дому, и очень звучным — в галерее позади Верховного дома. Наконец Эпторт бросил журнал «Байстендер» на стол и сказал:

— Ну ладно.

Весь класс шумно поднялся. Чарльз подчеркнул дату вверху листа: «Среда, 24 сентября 1919 г.», промокнул страничку и положил тетрадь в шкафчик. Затем, сунув руки в карманы, последовал за толпой в сумерки.

Держать руки в карманах — вот так, откинув полы пиджака, застегнутого только на одну пуговицу, — было теперь его привилегией, поскольку он учился уже третий год. Он также мог надевать цветные носки, и в данный момент, разумеется, на нем была пара шелковых носков цвета гелиотропа с белыми стрелками, купленная накануне на Джермин-стрит[134]. Было еще несколько формально запрещенных вещей, которые теперь он по праву мог себе позволить. К примеру, теперь он мог взять друга под руку, что он и сделал, прогуливаясь по коридору рука об руку с Тэмплином.

Они задержались на верхней площадке и стали пристально вглядываться в сумерки. Слева от них громадина часовни казалась совершенно необъятной; прямо под ними земля террасами спускалась к игровым полям, отороченным бахромой вязов; фары непрерывно сновали по прибрежной дороге; устье реки было едва различимо — просто более светлая полоса на серой низине, прежде чем оно сливалось со спокойным и невидимым морем.

— Все те же старые виды, — произнес Тэмплин.

— Отдайте мне огни Лондона, — сказал Чарльз. — Я говорю, обидно мне, что тебя не назначили комендантом.

— О, у меня не было шансов. Вот за тебя обидно.

— О, у меня не было шансов. Но O’Мэлли!

— Все это из-за того, что у нас теперь этот клещ Грейвс вместо Фрэнка.

— У нашей грудастой Уитли был чертовки скучный видок. В любом случае я не завидую O’Мэлли с его работенкой в качестве коменданта общежития.

— Зато это помогло ему попасть в Совет. Я тебе потом расскажу.

Едва они оказались на ступенях, ведущих в столовую, им пришлось разомкнуть руки, вынуть их из карманов и замолчать. Когда молитва перед ужином была произнесена, Тэмплин продолжил рассказ:

— Грейвс вызвал его в конце прошлого семестра и сообщил, что сделает его комендантом. Глава Верхнего общежития не входил в Совет до прошлого семестра, когда они перевели Истона из Нижнего вестибюля, после того как мы допекли Флетчера. O’Мэлли сказал Грейвсу, что не сможет взяться за дело, если только его не назначат официально.

— Откуда ты знаешь?

— O’Мэлли мне сам сказал. Говорит, просто не знал как отвертеться.

— Очень типично для Грейвса, что он западает на таких клещей.

— Все это очень хорошо, — жалобно произнес Уитли на другом конце стола. — Но я считаю, что они не имели права вот так назначать Грейвса. Я вообще пошел в Спирпойнт, потому что мой отец знал брата Фрэнка еще по Королевской конной гвардии. И по правде говоря, когда они турнули Фрэнка, я чертовски приуныл. Думаю, он должен написать начальству. Мы платим больше, а получаем все самое худшее.

— Чаю, пожалуйста.

— Все тот же старый колледжский чай.

— Все те же старые колледжские яйца.

— Пройдет неделя, пока привыкнешь к этой колледжской стряпне.

— Я так и не привык.

— На каникулах, поди, не вылезал из лондонских ресторанов?

— Я был в Лондоне всего неделю. Брат взял меня на ланч в Беркли. Как бы я хотел сейчас там оказаться. Я выпил два бокала портвейна.

— Беркли хорош по вечерам, — сказал Чарльз. — Если хочется потанцевать.

— Он был чертовски хорош и днем. Видели бы вы тамошние hors d’oeuvres[135]. Полагаю, их там штук двадцать или тридцать на выбор. А потом мы лакомились куропатками и меренгами с мороженым внутри.

— А я ужинал в «D’Italie».

— О, а где это?

— Есть такое местечко в Сохо, о нем мало кто знает. Тетушка говорит по-итальянски как итальянка, так что она знает все тамошние места. Конечно, там ни тебе мрамора, ни музыки. Оно существует просто ради кулинарного искусства. Литераторы и художники там завсегдатаи. Моя тетушка со многими из них знакома.

— Брат говорит, что все, кто из Сандхерста[136], бывают в Беркли. Там, конечно, жулят со счетом только держись.

— Мне Беркли всегда казался слишком буйным, — сказал Уитли. — Мы жили в «Кларидже» по возвращении из Шотландии, потому что отделка нашей квартиры еще не закончилась.

— Мой брат говорит, что «Кларидж» — проклятая дыра.

— Он не всем по вкусу, конечно. Эта гостиница весьма фешенебельна.

— Тогда каким манером там оказалась наша грудастая Уитли, интересно знать?

— Тэмплин, не будь дешевкой.

— Я всегда говорю, — внезапно подал голос мальчик по фамилии Джоркинс, — что самая лучшая еда в Лондоне — в «Холборн-гриле».

Чарльз, Тэмплин и Уитли с холодным любопытством повернулись к влезшему в разговор, наконец-то единодушные в своем презрении.

— Неужели, Джоркинс? Как ты оригинален!

— Правда, Джоркинс? Ты всегда так говоришь? А ты не устаешь от того, что всегда говоришь одно и то же?

— Там есть табльдот за четыре шиллинга и шесть пен- сов.

— Джоркинс, пожалуйста, избавь нас от прискорбных подробностей, повествуя о своем обжорстве.

— Ну и ладно. Я думал, вам интересно, вот и все.

— А не кажется ли вам, — сказал Тэмплин, демонстративно ограничиваясь Чарльзом и Уитли, — что Эпторп неровно дышит к Уикэму-Блейку?

— Нет, а что, разве?

— Ну, он же от него не отходил все вечерние занятия.

— Полагаю, надо же пареньку как-то утешиться с тех пор, как уехал Сагдон. У него нет друзей среди малышни.

— А как вам Пикок?

(Чарльз, Тэмплин и Уитли учились в пятом классическом под началом мистера Пикока.)

— Начал достойно. Ничего не задал на сегодня.

— Тряпка?

— Сомневаюсь. Но с ленцой.

— Лучше уж с ленцой, чем тряпка. Я запарился в прошлом семестре выводить из себя Кекуока.

— Вот смеху-то было, кстати говоря.

— Надеюсь, он не настолько ленив, чтобы мы летом не получили сертификаты.

— Всегда можно попотеть в последнем семестре. Никто в университете ничего не делает, только перед самыми экзаменами начинают шевелиться. И просиживают ночи напролет с черным кофе и стрихнином.

— Вот смеху-то будет, если никто не сдаст на сертификат.

— Интересно, что они тогда будут делать.

— Дадут Пикоку под зад, наверное.

Вскоре была произнесена благодарственная молитва, и вся школа устремилась по галереям. Теперь там было темно. Галереи освещались редкими газовыми лампами. Когда кто-то проходил по ним, тень его удлинялась и становилась все слабее, пока, приблизившись к следующему источнику света, не исчезала, падала за спиной, следовала по пятам, укорачивалась, густела, исчезала снова и начинала появляться у носков туфель. Четверть часа после ужина и до начала второй части вечерних занятий были в основном потрачены на ходьбу по галереям парами или по трое. Привилегией ходить по четверо в ряд обладали только школьные префекты. На лестнице холла к Чарльзу подошел O’Мэлли. Это был нескладный малый, пришедший в Спирпойнт слишком поздно, в конце прошлого семестра. Он был в Армейском классе Б, и его единственным достоинством была выносливость в беге по пересеченной местности.

— Идешь к Грейвсу?

— Нет.

— Не против, если я отниму у тебя минутку?

— Ну, валяй.

Они присоединились к прочим прогуливающимся парам, их тени удлинялись перед ними, раздваиваясь. Чарльз не стал брать O’Мэлли под руку. А O’Мэлли не позволил бы себе такую дерзость. Его должность давала ему верховенство лишь в дортуарах. А в галереях Чарльз обладал старшинством по праву двухлетнего пребывания в Спирпойнте.

— Мне ужасно неловко, что меня выбрали в Совет, — сказал O’Мэлли.

— А я думал, ты обрадовался.

— Я не рад, честное слово. Это последнее, чего я хотел. Грейвс неделю назад прислал мне открытку. Испортил конец каникул. Я расскажу тебе, как дело было. Грейвс вызвал меня в последний день прошлого семестра. Ты знаешь, у него это в обычае. И говорит: «У меня есть для вас неприятное известие, O’Мэлли, я назначаю вас главой Верхнего общежития». Я ему: «Это должен быть тот, кто уже был в Совете. Никто другой не сможет поддерживать порядок». Я думал, он назначит Истона. А он говорит: «Тут дело не в официальном положении, а в личности». Я говорю: «Это доказывает, что официальное утверждение необходимо. Вы же знаете, какими большевиками мы были при Флетчере». Он говорит: «Флетчер не подходил для этой работы. Не я его назначил».

— Это в его духе. Флетчера назначил Фрэнк.

— Жаль, что у нас больше не Фрэнк.

— Всем жаль. И все-таки зачем ты мне все это рассказываешь?

— Не хочу, чтобы ты думал, будто я подхалимничал. Я слыхал, что сказал Тэмплин.

— Ну, ты теперь в Совете и назначен комендантом общежития, так в чем проблема?

— Ты поддержишь меня, Райдер?

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы я кого-нибудь «поддерживал» в том смысле, который ты имеешь в виду?

— Нет, — униженно сказал O’Мэлли. — В том-то и дело.

— Так почему ты решил, что я должен начать с тебя?

— Просто подумал, что ты мог бы.

— Ну, так ты подумай еще разок.

Они прошли три стороны квадратной площади и были теперь у здания Верховного дома. Возле дверей своих апартаментов стоял мистер Грейвс и беседовал с мистером Пикоком.

— Чарльз, — сказал он, — подойдите на минуту. Вы уже знакомы с этим молодым человеком, Пикок? Это один из ваших.

— Да, думаю, я его знаю, — с сомнением произнес мистер Пикок.

— Это один из моих проблемных детишек. Пойдемте, Чарльз, перекинемся парой слов.

Мистер Грейс взял его за локоть и проводил в комнату. Камин еще не горел, два кресла стояли перед пустой решеткой; после генеральной уборки на каникулах вокруг было как-то неестественно голо и опрятно.

— Присядьте.

Мистер Грейс набил трубку и посмотрел на Чарльза долгим, мягким и недоуменным взглядом. Ему еще не было тридцати, одет он был в твидовый костюм зеленовато-серого цвета и галстук «старого рагбийца»[137]. Он уже преподавал в Спирпойнте, когда Чарльз появился в колледже, и, хотя встречались они нечасто и как-то мельком, в ту мрачную эпоху неприкасаемости Чарльза согрела его приветливость. Затем мистера Грейвса призвали в армию, а в прошлом семестре он вернулся и стал старшим тьютором их дома. Чарльз к этому времени уже обрел уверенность в себе и не нуждался в приветливом наставнике; хотя ему и нравился Фрэнк, которого сменил мистер Грейвс. Призрак Фрэнка царил в этой комнате повсюду. Мистер Грейвс повесил несколько репродукций из галереи Медичи на место фотографий футбольных команд Фрэнка. Антология «Георгианская поэзия»[138] в книжном шкафу тоже была его, а не Фрэнка. Свой значок с гербом колледжа он нацепил на жестянку с табаком, стоявшую на каминной полке.

— Итак, Чарльз Райдер, — сказал мистер Грейвс, — я вас чем-то уязвил?

— Сэр?

Внезапно мистер Грейвс взъярился:

— Если вы решили сидеть здесь точно каменное изваяние, дело ваше.

Чарльз по-прежнему молчал.

— У меня есть друг, — сказал мистер Грейвс, — художник-иллюстратор. Я подумал, вдруг вы захотите, чтобы я послал ему работу, которую вы представили на творческом конкурсе в прошлом семестре.

— Боюсь, я оставил ее дома.

— А во время каникул вы рисовали?

— Совсем немного, сэр.

— Вы никогда не пробовали писать с натуры?

— Никогда, сэр.

— Для мальчика вашего возраста это занятие кажется несколько замкнутым, отшельническим. Впрочем, это ваше дело.

— Да, сэр.

— А из вас слова лишнего не вытянешь, да, Чарльз?

«Не всегда и не со всеми, — хотелось выпалить Чарльзу. — С Фрэнком я мог проговорить целый час!» Но вместо этого он ответил:

— Полагаю, да, сэр.

— Итак, у меня к вам разговор. Осмелюсь предположить, что вы чувствуете себя немножко ущемленным в этом семестре. Конечно, все ваши друзья находятся в довольно сложном положении. Обычно в конце последнего семестра уезжало семь или восемь человек, но с окончанием войны они остаются еще на один год, пытаясь получить университетские стипендии и так далее. Уехал только Сагдон, и теперь среди школьного начальства осталось только одно место. И единственная вакансия в Совете. Осмелюсь сказать, вы рассчитывали ее получить.

— Нет, сэр. Передо мной было еще двое.

— Но не O’Мэлли. Интересно, смогу ли я объяснить вам, почему я поставил его над вами. Вы были очевидной кандидатурой во многих отношениях. Дело в том, что одним людям власть нужна, а другим — нет. Вы обладаете недюжинной индивидуальностью. O’Мэлли же совершенно в себе не уверен. Он может легко превратиться в отстающего. Вам же это не грозит. Надо подумать и об общежитии. Полагаю, я могу довериться вам в том, что вы будете преданно трудиться под началом O’Мэлли. Но я вовсе не уверен, что смог бы довериться ему в том, чтобы он так же преданно трудился под вашим началом. Понимаете? Ваше общежитие всегда было непростым. Я не хочу, чтобы повторилась история с Флетчером. Вы уловили намек?

— Я понимаю, что вы имеете в виду, сэр.

— Вы озлобленный дьяволенок, не так ли?

— Сэр?

— А, ладно, ступайте. Не стану больше попусту тратить на вас свое время.

— Благодарю, сэр.

Чарльз встал, чтобы удалиться.

— В этом семестре у меня появится маленький ручной печатный станок, — сказал мистер Грейвс. — Я подумал, это может быть вам интересно.

Ему это было интересно до чрезвычайности. Это было его самой большой мечтой — в часовне, в школе, в постели, в редкие часы рассеянности, когда другие грезили о гоночных машинах, охоте и быстроходных лодках, Чарльз долго и часто мечтал о личном печатном станке. Но он ни за что не выдал бы мистеру Грейвсу ту мощную волну образов, которая возникла в его сознании.

— Думаю, изобретение наборного шрифта обернулось катастрофой, сэр. Это уничтожило каллиграфию.

— Ну вы и ханжа, Чарльз, — сказал мистер Грейвс. — Меня мутит от вас. Идите. И скажите Уитли, что я хочу его видеть. И постарайтесь умерить свою неприязнь ко мне. Она отнимает массу времени у нас обоих.

Чарльз вернулся в общую комнату к началу второй части вечерних занятий. Он доложил старосте дома, отослал Уитли к Грейвсу и на полчаса засел со своим Хасселом помечтать наяву, воображая высокие фолио, широкие поля, формованную бумагу с обрезными краями, выгравированные начальные литеры, заголовки и колофоны с эмблемой его личной переносной типографии. На третьей части вечерних занятий было разрешено читать; Чарльз прочел «Силу духа» Хью Уолпола[139].

Уитли вернулся лишь после того, как звонок возвестил об окончании вечерних занятий.

— Бедняжечка моя Уитли, — приветствовал его Тэмплин. — Сколько ты выручила со старого сквалыги за свои услуги?

Чарльз встретил его словами:

— Ну и долго же ты препирался с Грейвсом. И о чем он говорил, черт возьми?

— Беседа имела конфиденциальный характер, — торжественно произнес Уитли.

— Ах, простите.

— Ну, я расскажу кое-что, если ты пообещаешь, что все останется между нами.

Вместе они поднялись по башенной лестнице в свой дортуар.

— Так вот, ты ничего не заметил? Эпторп в этом семестре переселился в Верхний вестибюль. Вы когда-нибудь видели младшего старосту дома где-нибудь, кроме как в Нижнем вестибюле? Интересно, как ему это удалось?

— А зачем бы ему это?

— Да затем, моя святая невинность, что Уикэма-Блейка перевели в Верхний вестибюль.

— Очень дипломатично со стороны Грейвса.

— Знаете, я считаю, что, возможно, мы слегка недооцениваем Грейвса.

— В столовой ты пел по-другому.

— Верно, но у меня была возможность подумать с тех пор.

— Имеешь в виду, что он к тебе подлизался?

— Все, что я хочу сказать: он может быть порядочным человеком, когда захочет. Оказалось, у нас много общих знакомых, и мы встречались с ними на каникулах. И как-то он был на охоте по соседству с нашими угодьями.

— Не вижу в этом особой порядочности.

— Ну, это создает некую связь между нами. Он объяснил, почему в Совет выбрали O’Мэлли. Он ведь изучает характеры, знаешь ли.

— Кто? O’Мэлли?

— Нет, Грейвс. Он сказал, что это единственная причина, по которой он подался в школьные учителя.

— Я предполагаю, что он стал школьным учителем, потому что он чертов слабак.

— Вовсе нет. Между прочим, он собирался податься в дипломатический корпус, как и я.

— Не думаю, что он смог бы сдать экзамен. Он устрашающе трудный. А Грейвс обычный середняк.

— Экзамен проводится только для того, чтобы отвадить нежелательных типов.

— Значит, они провалили Грейвса.

— Он говорит, что учительская работа — самое гуманное призвание в мире. Спирпойнт — не арена для состязаний. Мы должны удержать слабейших от падения в пропасть.

— Это Грейвс так сказал?

— Да.

— Я запомню на всякий случай — вдруг какая неприятность приключится с Пикоком. А что он еще сказал?

— О, мы беседовали с ним о людях, знаешь ли, об их характерах. Вы с ним не обсуждали самооценку O’Мэлли?

— Господи помилуй, конечно же нет.

— Вот что думает. Он говорит, что у некоторых людей апломб в крови и они могут сами о себе позаботиться. Других же, таких как O’Мэлли, следует побуждать к этому. Он считает, что власть придаст O’Мэлли уверенности в своих силах.

— Ну, похоже, пока не работает, — сказал Чарльз, глядя, как O’Мэлли старается прошмыгнуть мимо их кроватей в свой угол.

— Добро пожаловать, глава общежития, — провозгласил Тэмплин. — Неужто мы затянули с отходом ко сну? Ты собираешься донести на нас?

O’Мэлли посмотрел на часы:

— На самом деле, у вас еще ровно семь минут.

— По моим часам — нет.

— Мы ориентируемся по моим.

— В самом деле, — сказал Тэмплин. — Твои часы теперь тоже выбились в начальство? Как по мне, много чести для такого дешевого барахла.

— Когда говорю как лицо официальное, я не хочу слышать в ответ дерзости, Тэмплин.

— Его часы точно выбились в начальство. Первый раз слышу, что часам можно надерзить.

Они разделись и почистили зубы. O’Мэлли то и дело поглядывал на часы и наконец сказал:

— Вознесем молитву.

Все преклонили колени у кроватей и зарылись лицами в постельное белье. Минуту спустя друг за другом они встали и улеглись; все, кроме Тэмплина, который продолжал стоять на коленях. O’Мэлли в нерешительности замер посреди спальни, держась за цепочку газовой лампы. Прошло три минуты; согласно обычаю, никто не произносил ни слова, пока кто-то еще молится; несколько мальчиков начали хихикать.

— Поторопись, — сказал O’Мэлли.

Тэмплин поднял лицо с выражением мучительного укора:

— Помилуй, O’Мэлли, я ведь молюсь.

— Ну, ты всех задерживаешь.

Тэмплин по-прежнему не отрывал лица от одеяла.

O’Мэлли дернул за цепочку, и свет погас — весь, кроме бледного свечения фитиля под белым эмалевым абажуром. При этом положено было говорить «доброй ночи», но Тэмплин все еще якобы молился. Оказавшись в этом затруднительном положении, O’Мэлли в мрачном молчании направился к своей кровати.

— И даже «доброй ночи» нам не пожелаешь? — спросил Чарльз.

— Доброй ночи.

Дюжина голосов наперебой возопили:

— Доброй ночи, O’Мэлли… надеемся, что официальные часы ночью не остановятся… приятных снов, O’Мэлли.

— А между прочим, — сказал Уитли, — тут человек еще молится.

— Хватит болтать.

— Пожалуйста, — взмолился все еще коленопреклонный Тэмплин. Он стоял так еще с полминуты, затем поднялся и лег в кровать.

— Вот видишь, Тэмплин? Ты опоздал.

— О, не думаю, что такое возможно, даже по твоим часам. Я был совершенно готов, когда ты сказал: «Вознесем молитву».

— Если ты хочешь молиться так долго, ты должен начинать раньше.

— Но я не мог, здесь было так шумно, правда, O’Мэлли? Все эти препирательства из-за часов.

— Поговорим об этом утром.

— Доброй ночи, O’Мэлли.

В эту минуту дверь отворилась и дежурный староста вошел в спальню.

— Что это тут за разговорчики, прах побери? — спросил он.

Что ж, у O’Мэлли не было ни малейшего намерения сообщать об «опоздании» Тэмплина. Это был деликатный правовой вопрос, из тех, что бесконечно обсуждались в Спирпойнте: мог ли он в данных обстоятельствах сделать это должным образом. O’Мэлли подумывал сперва поутру воззвать к лучшей натуре Тэмплина, сказать, что он и сам не прочь пошутить, как и любой другой, что его нынешнее официальное положение ему претит, что ему меньше всего на свете хочется начинать семестр с употребления власти против своих бывших однокашников; он собирался сказать все это и попросить Тэмплина о «поддержке». Но теперь, внезапно столкнувшись с бунтом во мраке, он потерял голову и сказал:

— Я сделал Тэмплину замечание за опоздание, Андерсон.

— Что ж, напомните мне утром и, ради всего святого, не поднимайте из-за этого такой шум.

— Андерсон, помилуйте, я не считаю, что опоздал, — произнес Тэмплин. — Просто я молился чуть дольше, чем остальные. А начал я вместе со всеми, как только сказали молиться.

— Но он был по-прежнему не в постели, когда я выключил свет, — заметил O’Мэлли.

— Ну, обычно мы дожидаемся, пока все будут готовы, не так ли?

— Да, Андерсон. И я ждал около пяти минут.

— Понимаю. В любом случае опоздание засчитывается с момента начала молитвы. И вам это известно. Лучше забудем все это.

— Спасибо, Андерсон, — сказал Тэмплин.

Староста дома зажег свечу, прикрытую банкой из-под печенья вместо абажура, которая стояла на тумбочке у его кровати. Он неспешно разделся, умылся и, не молясь, лег в кровать. И читал лежа. Жестянка прятала свет от всей спальни, только маленькое желтое пятно падало на книгу и подушку; это пятно да еще слабый круг газовой лампы были единственными источниками света. Постепенно во мраке стали смутно различимы стрельчатые окна. Чарльз лежал на спине и думал. В первый же вечер O’Мэлли потерпел фиаско. Как ни крути, хуже он поступить не мог бы. Похоже, тернистый и извилистый путь к самообладанию и уверенности в своих силах уготовил ему мистер Грейвс.

Чарльз постепенно засыпал, и мысли его, подобно шарику на медленно движущемся колесе рулетки, искали себе пристанище, пока не остановились на том дне, который был не так уж далек, — сыром и ветреном дне окончания второго семестра; день юниорского кросса с препятствиями, когда, дрожащий и наполовину переодетый, чувствуя тошноту от предстоящих испытаний, он был вызван к Фрэнку, натянул одежду, сломя голову сбежал по лестнице башни и с новой и более глубокой тревогой постучал в дверь.

— Чарльз, я только что получил телеграмму от вашего отца. Вы должны ее прочесть, я оставлю вас одного.

Он не проронил ни слезинки ни тогда, ни потом; он не помнил, что было сказано, когда две минуты спустя Фрэнк вернулся; в сердцевине его горя был онемевший, обезболенный участок. Он помнил скорее распорядок дня. Вместо того чтобы участвовать в забеге, он надел пальто и пошел вместе с Фрэнком смотреть финишный забег. Новость облетела дом, и никто ни о чем не спросил. Он выпил чаю с сестрой-хозяйкой, провел вечер в ее комнате и лег спать в личных апартаментах директора. Наутро приехала тетя Филиппа и забрала его домой. Он помнил все, что происходило снаружи, вокруг него: вид, звуки и запах этого места, так что, когда он вернулся, все они говорили о его потере, о резком разрыве уз детства, и ему казалось, что не в горах Боснии, а здесь, в Спирпойнте, на башенной лестнице, в неосвещенном коридоре с кладовыми, в продуваемых ветрами галереях, упала его мама, убитая не германской пулей, а пронзительным голосом, ворвавшимся в раздевалку: «Райдер здесь? Райдер? К Фрэнку, бегом марш!»

II

Среда, 25 сентября 1919 г. Пикок хорошо начал с того, что не появился на утренних уроках, так что в пять минут мы вышли из класса и вернулись в наши комнаты, и я читал «Силу духа» Уолпола. Мощная вещь, но местами совершенно никчемная. После завтрака O’Мэлли пришел подлизываться к Тэмплину, извинялся. Все настроены против него. Я утверждаю, что он был в своем праве, пока не настучал Андерсону. Нет никакого спасу — сплошное пустозвонство. Пикок соблаговолил явиться на сдвоенный греческий. Мы поглумились над ним слегка. Он пытается привить нам новое произношение. Когда он произносил «о», оно звучало как «а», и Тэмплин выговорил «сослагательное» как «сааслаагаатиильнааэ», было очень смешно. Пикоку это надоело, и он пообещал донести на него Грейвсу, но смягчился. Библиотека сегодня была открыта с пяти до шести вечера. Я пришел, собираясь уделить некоторое время «Основам дизайна» Уолтера Крейна[140], но явился Мерсер и притащил с собой этого странного парня из Брента по фамилии Кертис-Данн. Как я им завидую, что у них наставником Фрэнк. Мерсер говорит о создании литературного и художественного общества для мужчин, не имеющих отношения к классическому шестому классу. Кертис-Данн хочет создать политическую группу. Хороший подъем веса, учитывая, что это его второй семестр, хотя ему шестнадцать и он из Дартмута. Мерсер дал мне почитать свое стихотворение — очень сентиментальное. До этого была игра. Все пыхтят и отдуваются после каникул. Андерсон сказал, что я, вероятно, буду центральным полузащитником в команде до шестнадцати лет — самое лакомое место на поле. Я должен быстро включаться в тренировку.

Пятница, 26-е. День Корпуса[141], но довольно вялый. Реорганизация. Наконец я в рядах. Клещик из отряда егерей, по фамилии Спратт, — командир взвода. Мы потрепали его слегка. Уитли — командир отделения! Пикок выгнал Бэнкса из класса, когда тот произнес, переводя фразу из греческого Завета: «Кто избавит меня от этого буйного священника?» Очень остроумно. Он начал протестовать. Пикок сказал: «Мне что вас, силой выставить?» Бэнкс начал выходить, но пробормотал: «Мускулистое христианство». Пикок: «Что вы сказали?» — «Ничего, сэр». — «Убирайтесь, пока я вас пинками не выгнал!» После этого стало нудновато. Дядя Джордж влепил Бэнксу трояк.

Суббота 27-е. Какая скукота в этой школе! На счастье, Пикок забыл дать домашнее задание. Последняя пара — поп. науки. Тэмплин и Мерсер получили несколько гирек, которые настолько ценны, что хранятся в стеклянном футляре. Взяли их щипцами, раскалили докрасна на горелке Бунзена и бросили в холодную воду. Очень остроумный поступок. Была игра — команда до шестнадцати лет против смешанной. Они поставили центральным полузащитником Уикэма-Блейка, а меня на ворота. Богом забытое место. Снова библиотека. Кертис-Данн опять прицепился ко мне с разговорами. «Мой отец, — протянул он, — член парламента. Но он совершенно дремучий консерватор. Сам-то я, конечно же, социалист. По этой причине я и послал флот куда подальше». А я говорю: «Или он тебя послал?» — «Муки расставания обе стороны перенесли с обоюдным стоицизмом». О Фрэнке он отзывается как о «человеке, по сути имеющем благие намерения». Завтра воскресенье, слава Всевышнему. Будет возможность продолжить «Колокола небесные».

III

Обычно по воскресеньям можно было выбрать службу. Заутреня без четверти восемь или литургия в четверть шестого. В первое воскресенье семестра была хоральная литургия для всех в восемь.

Часовня была громадной, пустой и все еще недостроенной — один из величайших памятников Оксфордскому движению[142] и возрождению готики. Подобно айсбергу, она являла лишь малую часть своей громадины над поверхностью уступчатого склона. Внизу находилась крипта, а под ней — глубочайший фундамент. Основатель выбрал место и упорно отказывался менять его, так что первоначальные сметы были превышены еще до начала строительства верхней часовни. Приезжие проповедники часто извлекали уроки из разочарований, неуверенности и окончательного достижения «ви́дения» основателя. Теперь же весь неф триумфально возвышался над окружающим пейзажем — громадные толпы колонн, поддерживающих рифленую крышу. На западе он резко завершался бетоном, деревянными балками и рифленым железом, а позади, на пустыре возле кухонь, где ранним утром разыгрывался военный оркестр, трубя в свои горны, лежали развалины, заросшие крапивой и ежевикой, — основание башни, вдвое выше часовни. По замыслу архитектора, она должна была подняться, чтобы в штормовые ночи на вершине ее можно было возносить молитвы за моряков, находящихся в опасности на море.

Снаружи окна имели оттенок морского глубоководья, но изнутри они были прозрачно-белыми, и утреннее солнце заливало алтарь и собравшуюся школу. Префектом в подразделении Чарльза был Саймондс — издатель журнала, президент дискуссионного клуба, ведущий интеллектуал. Саймондс принадлежал к Верховному дому; он неизменно занимался в одиночестве, редко посещал вечернюю школу, никогда не участвовал в играх, за исключением редких синглов в большой теннис поздними вечерами во время летнего семестра, даже классический шестой посещал редко, но много занимался дополнительно под началом мистера А. А. Кармайкла, чтобы получить стипендию оксфордского колледжа Баллиол[143]. На своей скамье в часовне Саймондс держал экземпляр «Греческой антологии» в кожаном переплете и читал ее во время службы с подчеркнуто небрежным видом.

Преподаватели занимали партер, образовавшийся между колоннами: духовенство в стихарях, миряне — в мантиях. Некоторые учителя, исповедовавшие современные взгляды, носили капюшоны с эмблемами новых университетов. Майор Стеббинг, адъютант КПО, вообще не носил мантии. Мистер А. А. Кармайкл, которого в Спирпойнте благоговейно величали не иначе как «А. А.», великолепный денди, остроумный, дивный цветок Оксфордского союза и Общества эссеистов Нового колледжа, рецензент работ по классической науке для «Нью стейтсмена», с которым Чарльз еще ни разу не разговаривал, которого Чарльз еще никогда не слышал лично, а только из третьих рук (его остроты со всеми своеобразными модуляциями передавались из уст в уста от шестого класса в святилище к оглашенным на паперти) и которого Чарльз боготворил издалека, — мистер Кармайкл, обладатель множества академических мантий, сегодня утром был одет как бакалавр Саламанки. Склонившись над столом, он выглядел как прокурор с карикатуры Домье[144].

Почти напротив него на другом конце часовни стоял Фрэнк Бейтс. Непреодолимое мальчишеское море разделяло этих двух соперников, двух противоположных друг другу богов: один — неизреченный обитатель заоблачных высот Олимпа, и другой — уютный глиняный божок, хранитель домашнего очага и хозяйства, покровитель гумна и оливковой маслобойни. Фрэнк надел только горностаевый капюшон, мантию бакалавра искусств, а под ней — ничем не примечательная светская одежда и коринфский галстук[145], который он чередует с картезианским[146] — неделю один, неделю другой. Фрэнк был опрятным кудрявым худощавым парнем, немного изможденным, поскольку страдал от постоянной боли, — травма, полученная им однажды на футбольном поле, сделала его хромым и продержала в Спирпойнте всю войну. Эта спасшая его хворь и обусловливала его сердечность. В часовне его невинные голубые глаза глядели озадаченно и довольно хмуро, он был точь-в-точь старинная нравоучительная гравюра — укоризненное дитя в комнате, полной взрослых. Фрэнк был сыном епископа.

Позади преподавателей, скрытая от глаз в боковых проходах, стояла неброско одетая кучка сестер-хозяек и жен.

Служба началась с шествия хора «Приветствую праздничный день», где Уикэм-Блейк солировал дискантом. В хвосте процессии шли мистер Пикок, капеллан и директор. На прошлой неделе, будучи в Лондоне, Чарльз ходил в церковь с тетей Филиппой. Обычно он не посещал церковь на каникулах, но им оставалась всего неделя в Лондоне, и тетя Филлипа сказала: «Нам все равно сегодня нечего делать. Давай сходим — поглядим, что за представление нам покажет церковь. Говорят, там есть замечательный уродец по имени отец Уимперис». И вот они вместе поехали на империале автобуса в северный пригород, где мистер Уимперис в то время собирал большую паству. Его проповедь была не столь уж и театральной, если судить по неаполитанским стандартам. После тетя Филиппа сказала: «И все же я получила огромное удовольствие. Он неотразим в своей заурядности». Битых двадцать минут мистер Уимперис попеременно то свистел, то гудел с кафедры, сражался с пюпитром и призывал страну к бесконфликтным производственным отношениям. В конце он исполнил небольшую церемонию собственного изобретения: приблизился к ступеням церкви в ризе и скуфье, держа в руках нечто, оказавшееся большой серебряной солонкой. «Люди мои, — изрек он, рассыпая перед собой соль, — вы — соль земли».

«Уверена, он каждую неделю приберегает что-нибудь новенькое вроде этого, — сказала тетя Филиппа. — Наверное, здорово жить с ним по соседству».

Семейство Чарльза не отличалось богобоязненностью. До августа 1914 года отец имел обыкновение каждое утро читать семейную молитву; когда разразилась война, он внезапно прекратил эту практику и, если спрашивали, объяснял это тем, что теперь не осталось ничего, о чем можно молиться. Когда мать Чарльза погибла, по ней отслужили панихиду в родовой часовне в Боутоне, но отец не поехал с Чарльзом и тетей Филиппой. «Во всем виноват ее проклятый патриотизм, — сказал он, обращаясь не к Чарльзу, а к тете Филиппе, которая только много лет спустя смогла повторить Чарльзу это замечание. — Она не имела никакого права вот так уезжать в Сербию. Как думаешь, снова жениться — это мой долг?»

«Нет», — ответила тетя Филиппа.

«Ничто не заставит меня снова сделать это, а уж чувство долга — и подавно».

Служба шла своим чередом. Как водится, два маленьких мальчика упали в обморок и были унесены старостами. Третьего увели, потому что у него пошла носом кровь. Мистер Пикок пел гимн чересчур громогласно. Это был его первый выход на публику. Саймондс оторвался от своей «Греческой антологии», нахмурился и продолжил чтение. Вскоре пришло время причастия; большинство мальчиков, прошедших конфирмацию, и Чарльз в их числе, поднялись к перилам алтаря. Саймондс откинулся на спинку скамьи, поджал свои длинные ноги в проходе, чтобы дать пройти своему ряду, и вернулся в прежнюю позицию. Чарльз причастился и вернулся на свой ряд. Он принял конфирмацию в прошлом семестре без всяких ожиданий и разочарований. Читая впоследствии рассказы об эмоциональных расстройствах, вызванных церемонией у других мальчиков, он находил их невразумительными; для Чарльза это был один из обрядов подросткового возраста, вроде того, когда его новичком заставляли стоять на столе и петь. Капеллан «подготовил» его и в исповеди ограничился теологией. Не последовало никаких исследований его сексуальной жизни, потому что не было у него сексуальной жизни. Вместо этого они поговорили о молитве и таинствах.

Спирпойнт был порождением Оксфордского движения, основанного с определенными религиозными целями. За восемьдесят лет он все больше и больше стал напоминать старые частные школы, но в этом месте все еще чувствовался сильный церковный привкус. Некоторые учащиеся были искренне набожны, и их особенность уважали; в целом бранная лексика была редкостью и воспринималась плохо. Ученики шестого класса в большинстве своем провозглашали себя агностиками и атеистами.

Для Чарльза эту школу выбрали, когда ему было одиннадцать лет, потому что у него в то время была «религиозная фаза» и он заявил отцу, что хочет стать священником.

— Святые небеса, — сказал отец, — или, может, пастором?

— Священником англиканской церкви, — уточнил Чарльз.

— Это лучше. Я подумал, что ты имеешь в виду католическую церковь. Ну, пастором быть не так уж и плохо для человека, у которого водятся какие-никакие собственные деньги. И выгнать они тебя не могут — разве что за вопиющую безнравственность. Твой дядя в Боутоне уже десять лет пытается избавиться от своего викария — крайне неприятного парня, но удручающе добродетельного. Несокрушимый тип. Великая удача — иметь место, откуда тебя нельзя выгнать, — таких мест слишком мало.

Но «фаза» миновала, и теперь от нее осталась только любовь Чарльза к готической архитектуре и требникам.

После причастия Чарльз откинулся на скамью и задумался о светской и даже слегка антиклерикальной лирике, которую, уже начертанную, он собирался иллюстрировать, пока учителя, а за ними и женщины из боковых проходов вереницей шли к перилам.

Еда по воскресеньям всегда была заметно хуже, чем в будни; завтрак неизменно состоял из вареных яиц — слишком крутых и еле теплых.

Уитли спросил:

— Как думаете, сколько всего галстуков у А. А.?

— Я начал считать в прошлом семестре, — сказал Тэмплин, — и дошел до тридцати.

— Включая бабочки?

— Да.

— Конечно, он чертовски богат.

— Тогда почему он не обзавелся автомобилем? — спросил Джоркинс.

Час после завтрака обычно посвящался написанию писем, но сегодня железнодорожники объявили забастовку, и почту не отправляли. Более того, поскольку это было начало семестра, воскресного урока не было. Таким образом, все утро оказалось свободным, и Чарльз добился разрешения провести его в Рисовальной студии. Он собрал свои материалы и вскоре радостно погрузился в работу.

Стихотворение Ральфа Ходжсона «Колокола небесные в набат забьют, когда утратит клирик ум, а люди обретут» было у Фрэнка одним из самых любимых. В те счастливые дни, когда Фрэнк был их старшим наставником, он читал поэзию вслух воскресными вечерами для всех желающих, а это была едва ли не половина младших учеников колледжа. Он читал «И веруют, что там плывет Он, плававший до первых вод… Мол, под Всевышним плавником и мы, рыбешки, в рай войдем»[147], и «Абу бен Адам (кровь его да пребудет сильна!)»[148], и «Под небом просторным, полным звезд»[149], и «Что сделал я ради тебя, Англия моя, Англия?»[150], и много других стихотворений, таких же утешительных, но перед самым завершением кто-нибудь обязательно просил: «Пожалуйста, сэр, прочитайте нам „Колокола небесные“». Теперь он читал только для своего дома, но стихи, «сладкие голоса» Фрэнка, «соловьи его», по-прежнему не дремали, оставаясь теплыми и яркими при свете костра воспоминаний.

Чарльз не задавался вопросом, достаточно ли идеально подходит стихотворение Ходжсона к сжатому письму тринадцатого века, которым он его начертал. Его метод каллиграфии заключался в том, чтобы сперва набросать буквы карандашом, свободной рукой, потом с помощью линейки и рейсфедера плотно навести их индийскими чернилами, пока страница не будет состоять из длинных и коротких черных перпендикуляров. Затем с помощью картографического пера он соединял перпендикуляры линиями толщиной с волосок и дополнял все ромбовидными окончаниями. Этот метод он разработал сам путем множества проб и ошибок. Начальные литеры каждой строки оставались незакрашенными, и в последнюю неделю каникул он заполнил их киноварью, тщательно выписав «староанглийские заглавные». Одна только «Т» осталась, и для нее он выбрал модель из «Алфавита» Шоу, который теперь лежал перед ним, раскрытый на столе. Это была витиеватая буква пятнадцатого века, которая требовала немалой изобретательности для адаптации, поскольку он решил прикрепить к ней декоративный хвост от буквы У. Он радостно трудился, полностью поглощенный своим занятием, сперва рисовал карандашом, затем напряженно, затаив дыхание, обводил контуры чернилами с помощью пера картографа, затем, когда чернила высохнут — как часто он в своем нетерпении уничтожал собственную работу, пытаясь сделать это слишком рано, — стирал карандашные линии ластиком. Наконец он достал свои акварельные краски и соболиные кисти. В глубине души он понимал, что слишком спешит — монах потратил бы неделю на каждую букву, — но он работал с усердием, и менее чем за два часа инициал с его изящной, замысловатой каймой был закончен. Затем, когда он отложил кисти, радостное возбуждение покинуло его. Это было нехорошо; он все испортил; контур чернил разнился по толщине, изгибы, казалось, осторожно пробирались там, где они должны проявить отвагу. Местами цвет вылезал за контуры, и повсюду вместо непрозрачных литографических красок царила водянистая прозрачность. Это было нехорошо.

В отчаянии Чарльз захлопнул альбом для рисования и собрал вещи. За пределами Рисовальной студии ступеньки вели вниз, в Верхний двор, мимо дверей дома Брента — Фрэнкова дома. Здесь он встретил Мерсера.

— Привет, ходил порисовать?

— Да, если это можно так назвать.

— Дашь глянуть?

— Нет.

— Пожалуйста.

— Рисунок совершенно чудовищен. Я его ненавижу, вот правда. Я бы порвал его, если бы не надо было сохранить его для самоуничижения, когда мне вдруг взбредет в голову, что я знаю об искусстве все.

— Ты вечно неудовлетворен, Райдер. Полагаю, это черта истинного художника.

— Будь я художником, я бы не делал то, что меня не удовлетворяет. Вот, смотри, если уж так приспичило.

Мерсер уставился на страницу.

— А что тебе тут не нравится-то?

— Все это тошнотворно.

— Чуточку вычурно, мне кажется.

— Ну вот, мой дорогой Мерсер, с присущей тебе безошибочной проницательностью ты нащупал единственное качество, которое вообще терпимо.

— Ой, прости. И все-таки я считаю, что в целом это первоклассная работа.

— Неужто, Мерсер? Ты меня здорово подбодрил.

— Ты знаешь, что ты страшно тяжелый человек? Сам не пойму, почему ты мне нравишься.

— А я знаю, почему мне нравишься ты. Потому, что ты чрезвычайно легок.

— Идешь в библиотеку?

— Наверное.

Когда библиотека была открыта, там сидел префект, записывая в толстый учетный журнал книги, которые мальчики уносили с собой. Чарльз по обыкновению направился прямиком к шкафу, где стояли книги по искусству, но не успел он устроиться читать, как он любил, к нему прицепился Кертис-Данн — великовозрастный новичок последнего семестра из Брента.

— Не кажется ли вам возмутительным, — сказал он, — что в один из тех немногих дней недели, когда мы можем воспользоваться библиотекой, нам приходится околачиваться тут в ожидании, пока какой-то невежественный префект соизволит явиться и принять нас? Я обсудил этот вопрос с уважаемым Фрэнком.

— И что же он ответил на это?

— «Мы пытаемся разработать схему, с помощью которой библиотечные привилегии могут быть предоставлены тем, кто серьезно в них нуждается, таким людям, как вы, и я, и, я полагаю, уважаемый Мерсер».

— Я забыл, на каком вы отделении?

— На Современном высшем. Только не подумайте, что я действительно занимаюсь наукой. Просто на флоте нам пришлось отказаться от классики. Мои интересы касаются исключительно литературы и политики. И гедонизма, конечно же.

— О.

— Гедонизм превыше всего. Кстати, я просмотрел политический и экономический разделы. Очень причудливо составлены, с вопиющими пробелами. Я только что исписал три листа в книге предложений. Может, и вы захотите поставить там свою подпись.

— Нет, спасибо. Люди, не имеющие библиотечных привилегий, обычно не пишут в книге предложений. Кроме того, меня не интересует экономика.

— Я также вписал предложение о расширении библиотечных привилегий. Фрэнку придется кое над чем поработать, прежде чем он сможет представить это комитету.

Он принес книгу в отдел искусств. Чарльз прочел: «И поскольку старшинство не является показателем литературного вкуса, система библиотечных привилегий должна быть пересмотрена, чтобы предоставить допуск в книжные фонды тем, кто действительно желает использовать эти возможности».

— По-моему, аккуратненько сформулировано, — сказал Кертис-Данн.

— Сочтут, что вы прыгнули выше своей головы, написав это.

— Уже и так общеизвестно, что я прыгаю выше головы, но мне нужны и другие подписи.

Чарльз заколебался. Чтобы выиграть время, он сказал:

— А что это, скажите на милость, у вас на ногах? Не домашние туфли?

Кертис-Данн пошевелил пальцем ноги, обутой в потертую мягкую черную кожу; шнурованный башмак без мыска, поверхность которого напоминала обложку потрепанной Библии.

— Ах, вы заметили мое устройство для экономии труда. Я ношу их ночью и утром. Они вызывают постоянное недоумение у властей предержащих. Когда меня спрашивают, как это случалось два или три раза в неделю во время моего первого семестра, я говорю, что это военно-морская модель, которую мой отец из-за крайней бедности и неимения другой обуви попросил меня разносить. Это их смущает. Но я уверен, что вы не разделяете подобных предрассудков среднего класса. Дорогой юноша, пожалуйста, укажите свое имя в этом подрывном манифесте.

Чарльз по-прежнему сомневался. Это предложение шло вразрез со всеми традициями Спирпойнта. Какие бы интриги, обольщения и самореклама ни применялись амбициозными людьми в Спирпойнте, они всегда тщательно маскировались. Самоуничижение и обесценивание были правилом. Никому бы не пришло в голову прямолинейно просить себе преференций. Более того, инициатива исходила от ученика, который не только жил в другом доме и во всем неизмеримо уступал Чарльзу, но и был отъявленным чудаком. Еще семестр назад Чарльз с ужасом отверг бы предложение, но сегодня и весь этот семестр он осознавал свой новый внутренний голос — независимый, критичный Хайд, все чаще вторгавшийся в мир заурядного, нетерпимого, бесчеловечного, вполне респектабельного доктора Джекила; голос, так сказать, из более цивилизованной эпохи — так иногда в середине Викторианской эры прорывался сардонический смех тихонько сидевшей себе в уголке у камина бабушки, пережитка Регентства, ясного, возмутительного, совершенно уверенного в себе нарушителя спокойствия среди путаных и высокопарных мыслей ее усатых потомков.

— Фрэнк, кстати, целиком за это предложение, — сказал Кертис-Данн. — Говорит, что инициатива должна исходить от нас. Он не может продвигать реформы от себя, потому что ему ответят, что они якобы никому не нужны. Ему нужны конкретные предложения, которые он мог бы представить перед Библиотечным комитетом.

Это заставило Джекила умолкнуть. Чарльз подписал.

— Ну вот, — сказал Кертис-Данн, — и с Мерсером теперь трудностей не будет. Он сообщил, что подпишет, если подпишете вы.

Ко времени ланча было собрано уже двадцать три подписи, включая дежурного префекта.

— Мы сегодня зажгли свечу[151], — сказал Кертис-Данн.

В столовой вокруг Чарльза жужжали разговоры об этом случае в библиотеке.

— Да, он кошмарен, я знаю, — заметил Чарльз, — но ему удалось меня позабавить.

— Все считают, что он местный юродивый в Бренте.

— Фрэнк не считает. И вообще я называю это рекомендацией. Кстати, он один из умнейших людей, которые мне встречались. Поступи он вовремя, сейчас он уже был бы выше всех нас.

Неожиданно его поддержал Уитли:

— Я случайно узнал, что директор принял его из особого уважения к его отцу. Он сын сэра Сэмсона Кертиса-Данна и служил в его дивизии. У них большое имение возле Стейнинга. Я бы не отказался там поохотиться на ближайший Вениаминов день.

Воскресными вечерами в течение двух часов в общую комнату дома был запрещен вход всем, кроме членов Совета. В черных пальто, держа под мышкой соломенные шляпы, школьники разбрелись по сельской местности группами, парами и редкими безутешными одиночками и «совершали прогулки». Все человеческие обиталища были заперты; выбор лежал между открытым склоном Спирпойнт-Ринга и единственной сельской дорогой к уединенной нормандской церквушке Святого Ботольфа[152]. Тэмплин и Чарльз по обыкновению гуляли вместе.

— Ненавижу воскресенье пополудни, — сказал Чарльз.

— Можем сходить за ежевикой.

Но у выхода их остановил мистер Грейвс.

— Приветствую вас обоих, — сказал он. — Не хотите ли заняться полезным делом? Прибыл мой печатный станок, и я подумал, что вы могли бы помочь мне его собрать.

Он проводил их к себе в комнату, где большую часть пространства на полу занимали полуоткрытые ящики.

— Когда я покупал его, он был целым. А теперь мне нужно снова его как-то собрать.

Он показал им гравюру на дереве в старой книге.

— Со времен Кэкстона[153] они мало изменились, пока не появились паровые прессы. Этому около ста лет.

— Придется попотеть, — пробормотал Тэмплин.

— А вот это, мой юный Райдер, и есть тот самый «наборной шрифт», о котором вы так сокрушаетесь.

— А какого типа этот шрифт, сэр?

— Нам надо это выяснить. Я купил все это разом в деревенском магазине канцелярских товаров.

Они вынимали буквы наугад, устанавливали их и делали оттиск чернилами на листе писчей бумаги. У мистера Грейвса был альбом с образцами шрифтов.

— Мне они все кажутся одинаковыми, — сказал Тэмплин.

Несмотря на свое предубеждение, Чарльз заинтересовался.

— Думаю, я понял, сэр. Это «Баскервиль».

— Нет, взгляни на засечки. Как насчет «Каслон олд стайл»?

Наконец тип шрифта был определен. Потом Чарльз нашел коробку, набитую фигурными инициалами, тут были заголовки с графинами и десертом для меню, и с лисьими головами и бегущими гончими для спортивных объявлений, церковная утварь и вензеля, короны и чудаковатые гербы, деревянная гравюра с изображением быка-чемпиона, декоративные ленты, великолепная столетняя мешанина английской типографии.

— Знаете, сэр, это здорово. Вы сможете делать с этим все, что пожелаете.

— Мы сможем, Чарльз.

Тэмплин с недовольством поглядел на этих печатников-любителей:

— Знаете, сэр, я вот только что вспомнил, что мне очень нужно кое-что сделать. Вы не будете возражать, если я пойду?

— Ступайте, старина Тэмплин.

Когда он ушел, мистер Грейвс сказал:

— Как жаль, что Тэмплину я не нравлюсь.

«Почему он не может оставить все, как есть? — думал Чарльз. — Почему он вечно все комментирует?»

— Вам я тоже не нравлюсь, Чарльз. Но зато вам нравится станок.

— Да, — сказал Чарльз. — Очень нравится.

Шрифт был упакован в маленькие мешочки. Они высыпали его — каждый мешочек в углубление, предназначенное для него на потертом дубовом подносе.

— Теперь займемся прессом. Вот это похоже на основу.

Сборка заняла у них два часа. В собранном виде все выглядело маленьким — слишком маленьким для такого количества и размера ящиков, в которых путешествовал пресс. Главные чугунные опоры заканчивались латунными коринфскими капителями, а вершина была украшена латунной вазой с выгравированной датой: 1824. Совместный труд, проблемы и открытия, связанные с возведением, сблизили их; теперь они с общей гордостью наблюдали за его завершением. Тэмплин был забыт напрочь.

— Какая прекрасная вещь, сэр. А вы сможете напечатать на нем книгу?

— На это потребуется время. Огромное спасибо вам за помощь. А теперь, — мистер Грейвс поглядел на часы, — поскольку из-за вопиющей ошибки вы не принадлежите к членам Совета, полагаю, к их чайному столу вам доступа нет. Посмотрим, что у нас найдется в буфете.

Упоминание о Совете нарушило их единение. Мистер Грейвс повторил ошибку несколько минут спустя, когда они вскипятили чайник и готовили тосты на решетке газовой плиты.

— А в это время Десмонд О’Мэлли сидит на своем первом начальственном чаепитии. Надеюсь, он наслаждается. Думаю, пока что у него не слишком много поводов для радости в этом семестре.

Чарльз ничего не ответил.

— Знаете ли вы, что он пришел ко мне два дня назад и попросил уволить с этого поста? Он сказал, что, если я ему не позволю, он сделает что-нибудь такое, что заставит меня его понизить. Странный мальчик этот Десмонд. И просьба странная.

— Не думаю, что он хотел, чтобы я об этом знал.

— Конечно не хотел. А вам известно, почему я это рассказал?

— Нет, сэр.

— Я думаю, что вы могли бы оказать на него влияние, независимо от того, сносна его жизнь или нет. Я так понимаю, что все вы, черти малолетние из Верхнего общежития, устроили ему сущий ад.

— Если и так, то он сам напросился.

— Осмелюсь спросить, а не кажется ли вам довольно печальным, что в жизни так много разных вещей, на которые напрашиваются люди, но единственные люди, которые получают то, на что напрашиваются, — это Десмонды О’Мэлли?

В это время за стенами кладовой чаепитие Совета достигло второй стадии. Наевшись пышек — по пять или шесть штук каждый, — они приступили к эклерам и слоеным пирожным с кремом. Там оставалась еще целая груда теплых, влажных несъеденных пышек, и, согласно обычаю, О’Мэлли, как самому младшему, было поручено раздать их прочим соученикам.

Уитли был высокомерен.

— Что это, О’Мэлли? Пышки? Как это мило с твоей стороны, но, боюсь, я их не ем. Ты же знаешь, какое у меня пищеварение.

Тэмплин отшутился:

— Я берегу фигуру, знаешь ли.

Джоркинс был груб:

— Нет, благодарю. Они какие-то несвежие на вид.

Раздался громкий смех среди третьекурсников и некоторых не по годам дерзких юнцов.

О’Мэлли скитался от одного мальчика к другому в строгом порядке старшинства — отвергнутый, багровый. Все Верхнее общежитие отказалось. Только первачки смотрели, сперва удивляясь, почему это все отказались от пышек, а потом в радостном предвкушении, когда полное блюдо приблизилось к ним.

— Спасибо огромное, О’Мэлли.

Младшие вернулись к своему столу, а О’Мэлли сел на стул возле холодного камина, где и просидел до самой вечерней службы, поедая сладости.

— Видите ли, — сказал мистер Грейвс, — чем гаже вы поступаете по отношению к О’Мэлли, тем гаже становится он сам. Люди всегда таковы.

IV

Воскресенье, 28 сентября. Хорал. Два или три обморока, в остальном — без происшествий. Пытался сделать инициал и кайму для «Колоколов небесных», но все испортил. Потом поговорил с Кертисом-Данном в библиотеке. Он меня интригует. С одобрения Фрэнка мы агитируем за библиотечные привилегии. Не думаю, что из этого что-нибудь выйдет, разве что все станут говорить, что мы прыгаем выше головы. После ланча мы с Тэмплином вышли прогуляться, но нас окликнул Грейвс и заставил помогать ему собирать типографский пресс. Тэмплин слинял. Грейвс пытался вытянуть из меня что-то насчет наших издевательств над Грязным Десмондом, но безуспешно. Вечером мы снова устроили ему трепку. Тэмплин, Уитли, Джоркинс и я поспешили в спальню, как только прозвенел звонок, и помолились до появления Грязного Д. Затем, когда он сказал: «Вознесем молитву», мы просто остались сидеть на кроватях. Он ужасно разозлился и сказал: «Мне повторить?» Остальные молились, а мы не произнесли ни слова. Затем он сказал: «Даю вам последний шанс помолиться. Если вы не станете, я донесу на вас». Мы ничего не сказали, тогда Грязный Д. в халате пошел к Андерсону, который в это время вместе с другими старостами точил лясы с Грейвсом. Пришел Андерсон. «Что там такое с вашими молитвами?» — «Мы уже помолились». — «Почему?» — «Потому что Тэмплин вчера задержался — молился слишком долго, вот мы и решили начать пораньше». — «Ясно. Что ж, мы поговорим об этом завтра». Пока что никто нам ничего не сказал. Все думают, что нас высекут, но я не понимаю, к чему они могут придраться. Мы совершенно в своем праве. Только что подошел Гейган и сказал, что мы все четверо должны остаться после первой пары вечерних занятий, так что, думаю, все-таки нас высекут.

После первой пары вечерних занятий, когда в общей комнате дома остались только четверо и колокол, созывающий в холл, умолк, вошел директор Гейган в сопровождении Андерсона. В руках он нес розги.

— Я собираюсь вас высечь за неподчинение приказу коменданта вашего общежития. Хотите что-то сказать?

— Да, — сказал Уитли. — Мы уже помолились.

— Мне совершенно все равно, как часто вы молитесь. Надеюсь, вы весь день простояли на коленях в часовне, молясь. Я требую только, чтобы вы подчинялись приказам главы своего общежития. Кто-нибудь еще хочет что-то сказать? Тогда приготовьте помещение.

Они отодвинули стол для новичков и положили скамейку на бок перед камином. Порядок был знаком. Их секли в общей комнате в среднем два раза в семестр.

— Кто старший? Думаю, вы, Уитли?

Уитли наклонился над скамьей.

— Колени прямо.

Гейган взял его за бедра и расположил по своему вкусу — слегка наклонно к линии наступления. От угла ему нужно было сделать три шага до места. Он прыгнул вперед, нанес удар и медленно вернулся в угол. Каждый получил по три удара; никто не пошевелился. По пути в холл Чарльз почувствовал, как легкая тошнота сменилась радостным возбуждением.

— А крепко он лупит, да?

— Да уж, весьма. И чертовски точно.

После холла, в галерее, к Чарльзу подошел О’Мэлли:

— Слушай, Райдер, мне ужасно жаль, что сегодня так случилось.

— Ой, отвали.

— Видишь ли, я должен выполнять свои обязанности.

— Ну так иди и выполняй, только меня оставь в покое.

— Я сделаю все, что ты захочешь, чтобы загладить вину. Но только за пределами дома. Знаешь что, я пну кого захочешь — из другого дома. Хочешь, я пну Спратта?

— Самое лучшее, что ты можешь сделать, — это надавать пинков самому себе, Грязный Десмонд, прямо здесь, в галереях.

Современная Европа Скотта-Кинга

Mariae Immaculatae Antoniae Coniugis Prudentioris Audaci Coniugi

I

К 1946 году Скотт-Кинг уже двадцать один год преподавал классические языки в Гранчестере. Он и сам был гранчестерианцем и вернулся в родную школу прямо из университета после неудачной попытки получить место в аспирантуре. Там он и оставался, понемногу лысея и полнея, и поколениям учеников он был известен поначалу как «Скотти», а в последние годы, едва достигнув средних лет, как «старина Скотти»; неотъемлемый школьный атрибут, чьи чеканные и слегка гнусавые ламентации о современном упадке нравов служили темой множества пародий.

Гранчестер — не самая прославленная из частных английских школ, но очень респектабельная или, по мнению Скотта-Кинга, была таковой; она участвует в ежегодных крикетных соревнованиях на стадионе Лордз[154]; среди ее выпускников насчитывается не менее дюжины весьма прославленных мужей, и они, как правило, признаются: «Я закончил Гранчестер» — без малейшего стеснения, в то время как питомцы менее почтенных заведений обречены сконфуженно бормотать: «Сказать по правде, я учился в одном таком местечке… как там его… Понимаете, мой отец в то время…»

В детские годы Скотта-Кинга и даже в самые первые годы, когда он вернулся в родную школу в качестве преподавателя, школа была почти поровну поделена на «классическую» и «современную», была еще незначительная группа, именуемая «армейским курсом». Времена изменились, и в наши дни из четырехсот пятидесяти мальчиков от силы пятьдесят умели читать по-гречески. Скотту-Кингу оставалось лишь наблюдать, как его коллеги-«классики» один за другим уходят в отставку, — некоторые становились директорами сельских школ, кто-то попал в Британский совет и на Би-би-си; их место поспешили занять физики и экономисты из провинциальных университетов. Он привык царить в разреженной интеллектуальной атмосфере «классического шестого»[155], а теперь ему по нескольку раз в неделю приходилось спускаться на землю, чтобы пичкать учеников младших классов Ксенофонтом[156] и Саллюстием[157]. Но Скотт-Кинг не жаловался. Напротив, он находил особое удовлетворение в созерцании побед свирепого варварства и положительно радовался своему униженному положению, поскольку принадлежал к типу, практически неизвестному в Новом Свете, но широко распространенному в Европе, очарованной безвестностью и неудачами.

«Неприметный» — этот эпитет лучше всего мог бы описать Скотта-Кинга, и ощущение братского родства, единения в неприметности подтолкнуло его в свое время к изучению произведений поэта Беллориуса.

Никто, за исключением, пожалуй, самого Скотта-Кинга, не мог быть более неприметным. Скончавшись в 1646 году в своем родном городе (который тогда был счастливым королевством в составе империи Габсбургов, а теперь является частью неспокойного молодого государства Нейтралия), Беллориус, к тому времени ославленный и впавший в нищету, оставил в качестве главного труда своей жизни один-единственный фолиант, содержащий около полутора тысяч стихотворных строк, написанных латинским гекзаметром. При жизни поэта единственным результатом публикации было раздражение августейшего двора и аннулирование его пенсии. После его смерти сей труд канул в забвение до середины прошлого века, когда он был перепечатан в Германии в сборнике текстов позднего Возрождения. Именно в этом издании и обнаружил его Скотт-Кинг, проводя как-то отпуск на Рейне, и сердце его защемило от осознания родства. Сюжет был безнадежно избитым — путешествие на воображаемый остров Нового Света, где в примитивной простоте, незапятнанной тиранией или церковными догмами, проживает добродетельное, целомудренное и разумное сообщество. Строки были правильными по размеру, мелодичными, обогащенными множеством метких речевых оборотов; Скотт-Кинг читал их на палубе речного парохода, пока за бортом медленно проплывали виноградники и башни, утесы, вереницы домиков и парки. Какое оскорбление могли нанести эти стихи, какие опасные рассуждения в них содержались — сейчас уже невозможно было понять; преднамеренные или случайные, шипы сатиры давным-давно притупились. Но то, что о них следовало забыть, мог сообразить любой, кто знаком с историей Нейтралии.

Если мы хотим с пониманием следовать за Скоттом-Кингом, кое-что из этой истории должно быть известно и нам. Избавимся от докучных подробностей и отметим лишь, что за триста лет, минувших после смерти Беллориуса, его отчизна перестрадала самыми невообразимыми недугами и язвами, какие только могут выпасть на долю государственного организма. Династические войны, иностранное вторжение, споры о престолонаследии, восстания колоний, бытовой сифилис, истощение почвы, масонские интриги, революции, реставрации, клики, хунты, военные мятежи, права женщин, конституции, государственные перевороты, диктатуры, убийства, аграрные реформы, всенародные выборы, интервенция, отказ от выплаты займов, инфляция, профсоюзы, погромы, поджоги, атеизм, тайные общества — дополните список согласно личным предпочтениям, добавив как можно больше политических извращений и экономических катаклизмов, и вы обнаружите, что три столетия нейтралийской истории вместили их все. Из этой-то мешанины и возникла нынешняя республика Нейтралия, типичное современное государство с однопартийной системой управления, провозгласившее своим главой некоего Маршала и обремененное громоздкой махиной плохо оплачиваемой бюрократии, чья деятельность худо-бедно сдерживается и очеловечивается коррупцией. Вам также следует знать, что нейтралийцы, будучи здравомыслящей романской нацией, не слишком-то увлекаются поклонением героям и изрядно потешаются над собственным Маршалом за его спиной. Только в одном он заслужил их искреннее уважение. Он отказался принимать участие во Второй мировой войне. Нейтралия самоизолировалась и из традиционной арены кипящих страстей превратилась в сонное захолустье — тихое, заурядное, неприметное. Таким образом, когда лицо Европы огрубело и война, какой она представала со страниц газет и из динамиков радио в учительской комнате отдыха, накладывала на него героический и рыцарский грим, превратившись в неопрятное перетягивание каната между двумя неразличимыми командами неотесанных хамов, Скотт-Кинг, чья нога никогда не ступала на землю Нейтралии, ощутил себя истинным нейтралийцем. В качестве верноподданического акта он с удвоенным рвением возобновил работу, которой баловался в свободное время: перевод Беллориуса спенсеровой строфой[158]. К моменту высадки в Нормандии[159] рукопись была завершена — перевод, вступительная статья, комментарии. Он отправил ее в издательство Оксфордского университета. Ее вернули. Он спрятал ее в ящике стола из желтой сосны в своем прокуренном кабинете в готической башне, вознесенной над квадратными границами Гранчестера. Он не роптал. Это была его лебединая песня, его памятник неприметности.

Но тень Беллориуса все еще маячила за его плечом, требуя удовлетворения. Между ними двоими были незавершенные дела. Такая духовная близость — пусть даже с человеком, почившим три столетия назад, — накладывает определенные обязательства. Поэтому во время празднеств в честь заключения мира Скотт-Кинг обобщил свои познания в небольшом, всего в четыре тысячи слов, эссе, приурочив его к приближающейся трехсотлетней годовщине со дня смерти Беллориуса. Под заголовком «Последний латинист» оно было опубликовано в одном научном журнале. За этот плод пятнадцатилетнего самоотверженного труда Скотт-Кинг получил двенадцать гиней; шесть ушли на выплату подоходного налога, на оставшиеся он купил внушительного вида наручные часы цвета пушечной бронзы, которые пару месяцев работали с перебоями, а затем окончательно встали. На этом дело могло бы и закончиться.

Изложим вкратце обстоятельства: история жизни Скотта-Кинга; Беллориус; история Нейтралии; 1946 год — Год Великой Славы. Все эти реалистичные и довольно банальные события в совокупности привели к невероятным приключениям гранчестерского преподавателя во время летних каникул. Давайте же наведем фокус камеры и рассмотрим его «крупным планом». Вы уже все знаете о Скотте-Кинге, но еще не встречались с ним лицом к лицу.

Он будет представлен вам за завтраком. Итак, сумрачное утро в начале летнего семестра. В распоряжение холостых младших преподавателей Гранчестера предоставлены несколько пустующих школьных помещений, так что трапезничают они в комнате отдыха. Скотт-Кинг явился сюда прямиком с урока в начальной школе, в развевающейся мантии, сжимая в онемевших пальцах пачку трепещущих на сквозняке контрольных работ. Лишения и ограничения военного времени все еще безраздельно властвовали в Гранчестере. Давно не разжигавшаяся жаровня использовалась в качестве пепельницы и корзины для бумаг, и ее редко опорожняли. Раздаточная стойка была уставлена горшочками, подписанными фамилиями владельцев: в них держали пайковые порции сахара, маргарина и синтетического джема. Горячее блюдо представляло собой неаппетитное месиво из яичного порошка. Скотт-Кинг отвратил от буфета скорбный лик.

— С признательностью уступлю любому свое место на этом торжестве современной науки, — провозгласил он.

— Скотти, вам письмо, — сказал один из его коллег. — «Высокочтимому профессору Скотту-Кингу, эсквайру». Мои поздравления.

Большой конверт из плотной бумаги, адресованный столь странно, на клапане украшала печать с гербом. Внутри были приглашение и письмо. На приглашении значилось:

Его Великолепие Преосвященный Ректор Симонского Университета и Организационный Комитет чествования 300-летней годовщины Беллориуса просят профессора Скотта-Кинга оказать честь и украсить своим присутствием торжественные мероприятия, которые состоятся в Симоне 28 июля — 5 августа 1946 года. R. S. V. P.[160]Его Превосходительство д-р Богдан Антоник, международный секретарь Общества Беллориуса, Симонский Университет, Нейтралия.

Письмо было подписано нейтралийским послом, аккредитованным при Сент-Джеймсском дворе[161]. Оно гласило, что знаменитые ученые мужи со всего мира соберутся, дабы воздать по заслугам выдающемуся нейтралийскому политическому мыслителю Беллориусу, а также в деликатной форме уведомляло, что поездка оплачивается принимающей стороной.

Дочитав это послание, Скотт-Кинг поначалу не сомневался, что его разыгрывают. Он оглядел стол, надеясь подметить, как его коллеги обмениваются заговорщическими взглядами, но те, казалось, были полностью поглощены собственными заботами. Поразмыслив, он пришел к выводу, что такое роскошное тиснение и гравировка им не по карману. Значит, послание было подлинным; но Скотта-Кинга этот вывод не обрадовал. Скорее он был даже возмущен столь грубым нарушением интимности, уже давно установившейся между ним и Беллориусом. Сунув конверт в карман, он прожевал кусок хлеба с маргарином и направился в часовню к утренней службе. Заглянув по пути в канцелярию, он приобрел стопку писчей бумаги с официальным школьным вензелем, на которой можно было написать: «Мистер Скотт-Кинг выражает искреннее сожаление…»

Каким бы странным это ни показалось, но Скотт-Кинг был довольно искушенным человеком. Намеки на нечто подобное уже проскальзывали в этом повествовании, однако, завидев, как он пересекает квадратный двор и восходит по ступеням часовни — типичный учитель средних лет, неухоженный, погрязший в безвестности и бесславии, — вы бы не удержались от восклицания: «Вот идет человек, который упустил все радости жизни, — и ему самому о том ведомо». Но это покажет лишь то, как плохо вы еще знаете Скотта-Кинга. Ни один сластолюбец, пресыщенный завоеваниями, ни один театральный лев, изнуренный растлением малолетних, ни Александр, ни Талейран не могли бы сравниться в искушенности со Скоттом-Кингом. Он был человеком опытным и зрелым, интеллектуалом, воспитанником и воспитателем классической школы, почти поэтом; его отягощала тучная периферия собственного разума и удручал накопленный опыт воображения. О нем можно было бы написать, что он старше скал, на коих восседал, — уж во всяком случае, старше своей скамьи в часовне; этот самый Скотт-Кинг много раз умирал, погружался в бездонные пучины, вел какие-то запутанные дела с восточными купцами. И все это для него было лишь отзвуком лир и флейт. Размышляя об этом, он покинул часовню и отправился на урок, который проходил в самом безнадежном классе, полном интеллектуально отсталых учеников.

Они чихали и кашляли. Один предпринял попытку разговорить учителя, поскольку иногда тот поддавался искушению поболтать на отвлеченные темы.

— Будьте добры, сэр, мистер Григгс говорит, что изучение классических произведений — это пустая трата времени.

Но Скотт-Кинг ответствовал кратко:

— Пустая трата времени — это приходить на мой урок и не изучать их.

После штудирования латинских герундиев мальчики, спотыкаясь и заикаясь, одолели полстранички из Фукидида[162]. Скотт-Кинг поведал им:

— Последние строки этого описания осады по звучанию своему подобны звону величественного колокола.

На что с задних парт откликнулся хор:

— Колокол? Вы сказали, что это был колокол, сэр? — И книги начали с оглушительным треском захлопываться.

— До конца урока еще двадцать минут. Я сказал, что книга звенела как колокол.

— Сэр, пожалуйста, я не совсем понимаю, сэр, как книга может быть похожа на колокол, сэр?

— Если желаете поговорить, Эмброуз, можете зачитать свой перевод вслух.

— Сэр, пожалуйста, я дошел пока что только вот досюда.

— Кто-нибудь продвинулся дальше? — (Скотт-Кинг все еще пытался привить в младших классах кодекс учтивости «классического шестого».) — Что ж, в таком случае вы все можете потратить остаток урока на подготовку следующих двадцати строк.

Воцарилось то, что с натяжкой можно было назвать тишиной. Из глубины комнаты непрерывно доносились тихое бормотание, шарканье подошв и сопение, но никто не заговаривал со Скоттом-Кингом напрямую. Скотт-Кинг смотрел сквозь свинцовый переплет на свинцовое небо. Через стену за его спиной доносился резкий голос Григгса, учителя обществоведения, восхваляющий толпадльских мучеников[163]. Скотт-Кинг сунул руку в карман мантии и нащупал твердое ребро нейтралийского приглашения.

Он не был за границей с 1939 года. Целый год он не пробовал вина, и внезапно на него нахлынула непреодолимая тоска по Югу. Этот зачарованный край он посещал нечасто и ненадолго; от силы дюжину раз проводил он там пару недель, — если подытожить, наберется едва ли год из сорока трех лет жизни, — но сокровища его души и его сердце были схоронены там. Горячее оливковое масло с чесноком, вино из бочонков; светящиеся башенки над темными крепостными стенами; ночные фейерверки и фонтаны в полдень; назойливые, но безобидные торговцы лотерейными билетами, снующие между столиками, вынесенными прямо на запруженные гуляющим людом тротуары; пастушья свирель над благоуханными холмами — все, что наделенный воображением туристический агент когда-либо пытался впихнуть в рекламный буклет, бурлило в голове Скотта-Кинга в то серое утро. Он бросил свою монетку в воды фонтана Треви[164]; он обручился с Адриатикой; он был истинным жителем Средиземноморья.

На большой перемене он написал на бланке со школьным гербом, что с благодарностью принимает приглашение. В последующие вечера в комнате отдыха только и разговоров было, что о планах на каникулы. Никто и не надеялся уехать за границу — не считая Григгса, выдвинутого делегатом на Международный конгресс лидеров прогрессивной молодежи в Праге, о котором он уже все уши коллегам прожужжал. Скотт-Кинг не проронил ни слова, даже когда упомянули Нейтралию.

— Хотел бы я отправиться куда-нибудь, где можно было бы прилично поесть, — сказал один из учителей. — Ирландия, или Нейтралия, или что-то в этом роде.

— Вас нипочем не пустят в Нейтралию, — сказал Григгс. — Там очень секретный режим. У них работают команды немецких физиков, которые создают атомные бомбы.

— Там свирепствует гражданская война.

— Половина населения в концлагерях.

— Ни один порядочный человек не поедет в Нейтралию.

— Или в Ирландию, если на то пошло, — сказал Григгс.

А Скотт-Кинг сидел да помалкивал.

II

Несколько недель спустя Скотт-Кинг изнывал в зале ожидания аэродрома. Его плащ лежал у него на коленях, а ручная кладь покоилась в ногах. Громкоговоритель, установленный под самым потолком в серо-коричневой бетонной стене, угощал ожидающих танцевальными мелодиями и официальными объявлениями. Это помещение, как и все остальные, через которые его проволокли нынешним утром, было скудно меблированным и по-казенному стерильным. На стенах — единственная поблажка ценителям печатного слова — были развешаны объявления об облигациях государственного займа и инструкции по технике безопасности во время газовых атак. Скотт-Кинг был голоден, утомлен и подавлен, он оказался совершенно не подготовлен к удовольствиям современных международных путешествий.

Свой отель в Лондоне он покинул в семь часов утра; уже давно миновал полдень, а он все еще пребывал на английской земле. Впрочем, без внимания его не оставляли. Его неустанно пасли в стаде собратьев по несчастью, загоняли то в автобусы, то в кабинеты, точно дефективного ребенка на экскурсии; его взвесили и обмерили, словно торговый груз; его обыскали, точно преступника; его дотошно расспрашивали о прошлом, будущем и так придирчиво интересовались состоянием здоровья и финансовым положением, будто он пытался завербоваться на секретную службу. Скотт-Кинг не то чтобы с детства привык к роскоши и почтительному отношению, но прежде он путешествовал совсем иначе. К тому же с самого утра он ничего не ел, не считая ничтожного тостика с маргарином, наспех проглоченного в спальне. Это последнее прибежище, где сидел он сейчас, если верить табличке на двери, предназначалось «Только для О-Вэ-Пэ».

— О-Вэ-Пэ? — переспросил он у распоряжавшейся его передвижениями молодой женщины — аккуратной, подтянутой и совершенно унифицированной. В ее манерах попеременно проглядывали то акушерка, то гувернантка, то администратор универсального магазина.

— Очень Важные Персоны, — ответила она без тени замешательства.

— Но подобает ли мне находиться здесь?

— Это необходимо. Вы — О-Вэ-Пэ.

«Хотел бы я знать, — подумал Скотт-Кинг, — как же они обращаются с обычными, далеко не такими важными людьми?»

Двое его попутчиков, мужчина и женщина, очевидно, то же принадлежали к числу избранных. Оба направлялись в Беллациту, столицу Нейтралии, причем, как вскоре выяснилось, тоже по приглашению организационного комитета Общества Беллориуса.

Пассажир по фамилии Уайтмэйд был представителем хорошо знакомой Скотту-Кингу академической разновидности — такой же неприметный тип, как и он сам, к тому же практически его ровесник.

— Ну вот что! Скажите мне откровенно, — начал Уайтмэйд с плутоватым видом, характерным для любого мужчины, который использует это двусмысленное выражение. — Доводилось ли вам хоть что-нибудь слышать о достойнейшем Беллориусе?

— Я знаком с его опусом, но мне чрезвычайно редко доводилось участвовать в его обсуждении.

— Ах вот как! Ну разумеется, это не моя тема. Я специализируюсь по римскому праву, — сообщил Уайтмэйд, и лукавое выражение его лица как бы умеряло пафосность этого заявления. — Они, знаете ли, затребовали профессора поэзии, но тот оказался слишком занят. Подступились было к профессору латыни. Но он красный. Тогда они начали клянчить хоть кого-то, кто мог бы представить наш университет. Ни у кого этого предложение не вызвало энтузиазма, так что я выдвинул свою кандидатуру. Я нахожу такие поездки чрезвычайно полезными. Вам уже приходилось бывать в подобных командировках?

— Нет.

— В прошлом году на каникулах я скатался в Упсалу[165] и целую неделю дважды в день ел очень недурственную икру. Увы, Нейтралия не славится деликатесами, но на сносные харчи можно смело рассчитывать — ну и, конечно, на вино.

— Как бы то ни было, а все это афера, — заявила третья Очень Важная Персона.

Это была женщина не первой молодости. Спутникам уже была знакома ее фамилия, что непрестанно звучала из громкоговорителя и красовалась на графитных досках — на каждом этапе их путешествия некую мисс Бомбаум призывали принять сверхсрочные сообщения. Это фамилия была скандально известна практически по всему миру, и саму даму знали все, за исключением разве что Скотта-Кинга и Уайтмэйда. Уж ее-то никак нельзя было назвать неприметной: в свое время она была лихим репортером, объездила весь свет, перед войной побывала во всех горячих точках: Данциг, Алькасар, Шанхай, Вельвель[166]; а ныне избрала карьеру независимого обозревателя, ее колонка еженедельно появлялась на страницах ведущих изданий четырех континентов. Скотт-Кинг подобных статей не читал, так что нынешним утром от нечего делать пытался угадать род занятий своей попутчицы. Она определенно не принадлежала к высшему обществу; ее даже нельзя было назвать вполне респектабельной, однако с профессией актрисы или куртизанки явно не вязались пишущая машинка и бесполое личико с острым подбородком, обрамленное нелепо пышной прической под слишком женственной шляпкой. Он вплотную приблизился к истине, заподозрив в ней чудо природы, о котором много слышал, но никогда не встречал живьем: женщину-писательницу.

— Это все афера, — повторила мисс Бомбаум. — Здесь явно торчат уши нейтралийского Бюро пропаганды. Теперь, когда война закончилась, они чувствуют себя обделенными и желают завести новых закадычных друзей в Организации Объединенных Наций. Мы лишь часть этого плана. Они уже организовали религиозное паломничество, Конгресс физической культуры, Международный съезд филателистов и бог знает что еще. Думаю, весь смысл в этом — я имею в виду нейтралийскую политику, конечно, а не Беллориуса — с ним-то уже давно покончено.

— Покончено?

— Да, у меня где-то есть книжица, — кивнула она, роясь в сумке. — Решила, что она может пригодиться для подготовки моего выступления.

— Не хотите ли вы сказать, что нам грозит опасность произносить речи? — ужаснулся Скотт-Кинг.

— Не знаю, зачем бы еще им понадобилось нас приглашать, — пожала плечами мисс Бомбаум. — У вас есть предположения?

— В Упсале я толкнул три длиннейшие речи, — припомнил Уайтмэйд. — Аудитория была в восторге.

— Боже, а я все свои записи оставил дома.

— Пользуйтесь на здоровье, — мисс Бомбаум великодушно протянула ему экземпляр «Князя Велизария» Роберта Грейвса[167]. — Хотя это печально. Он под конец жизни совсем ослеп.

Музыка внезапно прекратилась, и голос из репродуктора произнес: «Пассажиры рейса на Беллациту, пройдите к выходу D. Пассажиры рейса на Беллациту, пройдите к выходу D», одновременно с объявлением в дверях возникла их распорядительница и сказала:

— Прошу следовать за мной. Приготовьтесь предъявить у регистрационной стойки ваши посадочные талоны, медицинские карты, сертификаты таможенного досмотра, ваучеры валютного контроля, паспорта, билеты, реестры ручной клади, командировочные удостоверения, эмиграционные бланки, багажные квитанции и пропуска службы безопасности.

Очень Важные Персоны поспешили за ней и, смешавшись с менее важными персонами, ожидавшими в соседнем помещении, нырнули в пылевую бурю, поднятую четырьмя вращающимися винтами самолета, поднялись по приставному трапу и вскоре уже были так крепко пристегнуты ремнями к своим креслам, будто их ожидало серьезное стоматологическое вмешательство. Стюардесса снабдила их краткими инструкциями на случай крушения над морем и объявила: «Мы прибудем в Беллациту в шестнадцать часов по нейтралийскому времени».

— Меня терзает ужасное подозрение, — сказал Уайтмэйд. — Уж не означает ли это, что мы остались без ланча?

— Кажется, в Нейтралии принято садиться за стол очень поздно.

— Да, но четыре часа!

— Уверен, они что-нибудь для нас устроят.

— Дай-то бог.

Кое-что для них и впрямь было устроено, но, увы, не ланч. Спустя несколько часов Очень Важные Персоны ступили на залитое ярким солнечным светом взлетное поле аэродрома Беллациты и тут же ощутили энергичные рукопожатия встречавшей их делегации нейтралийцев.

— Счастливы приветствовать вас на родине Беллориуса! — провозгласил ее полномочный представитель.

Звали его, как сообщил он с изящным поклоном, Артуро Фе, доктор наук Беллацитского университета. Однако в его наружности не было ничего от ученого. На взгляд Скотта-Кинга, он скорее смахивал на стареющего киноактера. У него были каллиграфически тонкие усики, небольшие бачки, редеющие, но аккуратнейшим образом причесанные на пробор волосы, монокль в золотой оправе, три золотые коронки и элегантный темный костюм.

— Мадам, — сказал он, — господа, о вашем багаже позаботятся. Автомобили ждут вас. Идите со мной. Паспорта? Документы? Не думайте об этом. Все устроено. Идемте.

Тут Скотт-Кинг обнаружил, что к ним присоединилась молодая особа флегматичного вида. Эту женщину он приметил еще в Лондоне — она на добрых шесть дюймов возвышалась над толпой.

— Я приехать, — сообщила она.

Доктор Фе поклонился ей.

— Фе, — представился он.

— Свенинген, — ответствовала она.

— Вы одна из нас? Общество Беллориуса? — спросил доктор Фе.

— Я плохо говорить английский. Я приехать.

Доктор Фе поочередно испробовал на ней нейтралийский, французский, итальянский и немецкий языки. Она ответила длинной фразой на каком-то скандинавском наречии. Доктор Фе трагически заломил руки и посмотрел на нее с выражением полнейшего отчаяния.

— Вы много говорить английский. Я мало говорю английский. Итак, мы говорим английский, да? Я приехать.

— Вы приехать? — переспросил доктор Фе.

— Я приехать.

— Это великая честь для нас, — сказал доктор Фе.

Он провел гостей между цветущими олеандрами, вдоль газонов, засеянных ромашками, мимо зонтиков кафе, на столики которого Уайтмэйд смотрел с нескрываемой тоской, через вестибюль аэропорта к стеклянным дверям выхода.

Здесь случилась заминка. Путь им преградили двое часовых в потрепанной форме, но вооруженные так, точно они в любую минуту готовы были начать боевые действия. У них был свирепый вид служак, рьяно исполняющих свой воинский долг. Доктор Фе пытался воздействовать на них всеми возможными способами: он посылал им обаятельные улыбки, угощал сигаретами; внезапно впав в другую крайность, в неистовой ярости затряс кулаками, ощерил свои покрытые золотом и слоновой костью зубы, а глаза сузил до источавших ненависть монголоидных щелочек. Скотт-Кинг, хоть и не понял его слов, отлично уразумел, что каждое из них должно ранить, подобно кинжалу. Однако на часовых это драматическое выступление не произвело ни малейшего впечатления.

Впрочем, гнев доктора Фе схлынул так же скоропостижно, как и зародился. Он повернулся к своим гостям.

— Извините, на минуточку, — сказал он. — Эти бестолковые парни не понимают смысла приказов. Офицер их вразумит.

Он отправил кого-то из помощников за командиром.

— Мы схвачены грубыми мужчинами? — выдвинула предположение мисс Свенинген, неуловимым кошачьим движением придвинувшись к солдатам вплотную.

— Нет-нет. Умоляю вас простить их. Так они понимают присягу.

— Таким человечкам следует быть вежливыми, — заметила великанша.

Явился офицер; двери распахнулись; солдаты предприняли попытку отсалютовать гостям автоматами. Скотт-Кинг в ответ учтиво приподнял шляпу, и небольшая делегация устремилась в солнечное марево, к ожидающим машинам.

— Какое великолепное юное создание, — поделился Скотт-Кинг с ученым собратом. — Но не находите ли вы, что фигура у нее немного несообразная?

— Я нахожу ее чрезвычайно, в высшей степени сообразной, — с жаром сказал Уайтмэйд. — Я от нее в диком восторге.

Доктор Фе галантно взял под свою опеку дам. Скотту-Кингу и Уайтмэйду в сопровождающие досталась какая-то мелкая сошка из оргкомитета. Они катили по окраинам Беллациты: трамвайные пути, недостроенные особняки, порывы горячего ветра, сияние ослепительно-белого бетона. Сперва, избавившись от удушливой атмосферы самолета, Скотт-Кинг радовался свежему воздуху, жара казалась ему даже приятной; теперь же кожа начала зудеть, ее покалывали тысячи иголочек, и он понял, что его костюм совсем не подходит для здешнего климата.

— Ровно десять с половиной часов у меня маковой росинки во рту не было, — сообщил Уайтмэйд.

Воспылав желанием ознакомить их с городскими достопримечательностями, Мелкая Сошка наклонился к ним с переднего сиденья.

— Вот здесь, — тыкал он пальцем по сторонам, — анархисты застрелили генерала Карденаса. Здесь синдикадисты-радикалы расстреляли викарного епископа. Здесь Аграрный союз заживо закопал десятерых проповедников из миссии Братьев-наставников. Здесь биметаллисты учинили невообразимое злодеяние над женой сенатора Мендосы.

— Простите, что прерываю ваш увлекательный рассказ, — вмешался Уайтмэйд, — но не могли бы вы сообщить, куда мы направляемся?

— В министерство. Все они рады встрече с вами.

— И мы в восторге от того, что встретимся с ними. Но конкретно сейчас мы — мой друг и я — ощутимо страдаем от голода.

— Да, понимаю, — сочувственно отозвался Мелкая Сошка. — Мы много читали об этом в наших газетах. Ваша английская система нормирования, продуктовый паек, забастовки. Тут у нас все очень дорого, но те, кто платит, имеют все, что хотят, поэтому наши люди не бастуют, а налегают на работу, чтобы разбогатеть. Так лучше, не правда ли?

— Возможно. Нам стоит как-нибудь подискутировать по этому поводу. Но видите ли, в данный момент это не столько общеэкономическая проблема, сколько насущная личная потребность…

— Мы прибываем, — объявил Мелкая Сошка. — Вот министерство.

Как и большинство нынешних нейтралийских зданий, министерство оставалось недостроенным; задумывалось же оно в строгом однопартийном стиле. Портик из голых, ничем не украшенных колонн, огромный пустой дверной проем, барельеф, символизирующий одновременно революцию, молодежь, технический прогресс и национальный гений. Внутри — широкая лестница, здесь-то их и поджидал сюрприз. По обе стороны, как игральные карты из двух колод, целиком состоящих из королей и валетов, теснились восходящие ряды трубачей в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, облаченных в украшенные гербами накидки средневековых герольдов; более того, на них красовались блондинистые, подстриженные под горшок парики; более того, на щеках играл румянец явно искусственного происхождения. Стоило Скотту-Кингу и Уайтмэйду шагнуть на самую нижнюю ступеньку лестницы, эти фантастические фигуры поднесли трубы к губам и грянули туш, в то время как один персонаж, в силу преклонного возраста годившийся остальным в отцы, выбивался из сил, бумкая в маленькие литавры.

— Откровенно говоря, — пробормотал Уайтмэйд, — в данный момент я совсем не расположен к подобным развлечениям.

Они поднялись по лестнице между трубящими шеренгами, а наверху, в бельэтаже, их приветствовал человек в обычном вечернем костюме и препроводил в зал для приемов, который из-за многочисленных скамей и тронов с высокой спинкой смахивал на зал суда. Впрочем, он действительно нередко использовался в этом качестве, если требовалось приговорить того или иного честолюбивого политика к изгнанию на какой-нибудь из негостеприимных островков, рассыпанных у побережья Нейтралии.

В зале уже толпился народ. На центральном троне, увенчанном балдахином, восседал министр культуры и отдыха, мрачный молодой человек, который лишился большинства пальцев, забавляясь с бомбами во время последней революции. Доктор Фе представил ему Скотта-Кинга и Уайтмэйда. Министр осклабился в жутковатой улыбке и протянул искалеченную руку. Трон окружала полдюжина избранных. Доктор Фе представил и их. Громкие титулы, поклоны, улыбки, рукопожатия; затем Скотта-Кинга и Уайтмэйда проводили на отведенные им места среди других почетных гостей, число которых уже возросло до двенадцати. На каждом сиденье, обитом красным плюшем, лежала небольшая стопка печатной продукции. «На вид не слишком-то съедобно», — буркнул Уайтмэйд. Снаружи вновь загремели трубы и барабаны: явилась и была должным образом представлена последняя партия гостей; затем началась церемония.

Голос министра культуры и отдыха никогда не звучал подобно свирели, а из-за многочисленных выступлений на уличных митингах огрубел окончательно. Он говорил долго, затем его сменил достопочтенный ректор Беллацитского университета. Тем временем Скотт-Кинг внимательно изучал брошюры и буклеты, которыми его щедро снабдило Министерство народного просвещения: выдержки из речей Маршала, монография о доисторической эпохе в жизни Нейтралии, иллюстрированный путеводитель по горнолыжным курортам страны, годовой отчет Корпорации виноградарства. На первый взгляд, здесь не было ничего, относящегося к нынешнему событию, за исключением многоязычной программы предстоящего празднества. «17:00, — читал он. — Открытие торжеств министром культуры и отдыха. 18:00 — прием делегатов в Беллацитском университете, форма одежды официальная. 19:30. Коктейль для делегатов с представителями муниципалитета Беллациты. 21:00. Банкет, организованный Комитетом 300-летней годовщины Беллориуса. Играет сводный оркестр Молодежной эскадрильи Беллацитской филармонии. Форма одежды вечерняя. Делегаты проведут ночь в Отеле „22 марта“».

— Из этого следует одно, — мрачно сказал Уайтмэйд. — До девяти кормежки не предвидится, и, попомните мое слово, с ужином они затянут.

— У нас в Нейтралии, — напыщенно отозвался доктор Артуро Фе, — не принято обращать внимание на время, когда мы счастливы. А сегодня мы весьма счастливы.

Своим названием отель «22 марта» был обязан какому-то уже забытому событию в дни восхождения Маршала к вершинам власти и в силу этого названия сейчас считался лучшим в городе. За время своего существования гостиница переменила столько же наименований, сколько и площадь, на которой она стояла: Королевская, Реформаторская, Октябрьской революции, Империи, имени президента Кулиджа, герцогини Виндзорской — в соответствии с направлением, куда поворачивало колесо местной истории. Однако нейтралийцы всегда называли этот отель просто «Ритц». Полвека тому назад он вырос среди субтропической растительности, фонтанов и скульптурных групп — массивное сооружение, щедро разукрашенное в стиле рококо. Здесь собирались представители нейтралийского высшего общества: бродили по его просторным холлам, сидели в его удобном фойе, использовали его консьержей в качестве почтальонов, занимали небольшие суммы у его барменов, иногда куда-нибудь звонили, всегда о ком-то сплетничали, время от времени подремывали. Денег они там не тратили. Представители знати просто не могли себе этого позволить. Согласно требованиям закона, цены были фиксированными и непомерно высокими, сверх того к ним был добавлен ряд непонятных акцизов: 30 % за услуги, 2 % гербового сбора, 30 % налога на роскошь, 5 % отчислений в фонд помощи в зимний период, 12 % в пользу жертв революций, 4 % муниципальной подати, 2 % федерального налога, 8 % за предоставление жилплощади сверх установленной нормы и другие аналогичные платежи. Все это делало комфортабельные спальни и роскошные обеденные залы недоступными для всех, кроме, разве что, иностранцев.

В последние годы их было немного, и в «Ритце» процветало лишь официальное государственное гостеприимство; но тем не менее мрачный круг нейтралийской аристократии, представленной исключительно мужчинами — это был их клуб, ибо, несмотря на бесчисленные революции и массовое распространение свободомыслия, местные дамы здесь по-прежнему скромненько сидели дома, — тоже собирался здесь. Облаченные в очень темные костюмы, очень жесткие воротнички, черные галстуки и черные ботинки на пуговицах, они подолгу курили сигареты в черепаховых мундштуках; их лица были смуглые и сморщенные; они беседовали о деньгах и женщинах — сухо и отстраненно, поскольку им никогда не хватало ни того ни другого.

В этот летний полдень, когда традиционный беллацитский сезон подходил к концу и знать готовилась к переезду на море или в семейные поместья, около двадцати потомков крестоносцев сидели в прохладной гостиной «Ритца». Сперва они были вознаграждены зрелищем прибытия иностранных профессоров из Министерства культуры и отдыха. Явно разгоряченные и уставшие, они явились за своими академическими одеждами, необходимыми для приема в университете. Прибывшие последними Скотт-Кинг, Уайтмэйд, мисс Свенинген и мисс Бомбаум узнали, что их багаж где-то затерялся. Доктор Артуро Фе бушевал у стойки регистрации, подобно пламени; он умолял, он угрожал, он совершал звонки. Одни причастные к этому лица заявляли, что чемоданы были конфискованы на таможне, другие — что их похитил таксист. В конце концов багаж был обнаружен в кабинке служебного лифта на верхнем этаже.

Затем доктор Фе вновь собрал под крыло своих ученых: Скотта-Кинга в магистерской хламиде с капюшоном, Уайтмэйда в ослепительной новенькой мантии доктора наук — трофее из Упсалы. Облачения представителей прочих учебных заведений напоминали то о карикатурах Домье из зала судебных заседаний, то о мистере Уилле Хэе[168] на сцене мюзик-холла; мисс Свенгинен в полупрозрачной белой блузке и белых шортах резко выделялась в этой толпе. Мисс Бомбаум ехать отказалась, сославшись на то, что ей нужно писать статью.

Через вращающуюся дверь делегация выползла в пыльную вечернюю жару, предоставив светским львам возможность обменяться впечатлениями от ног мисс Свенинген. Когда они вернулись, тема еще не была исчерпана, объявись здесь эти ноги в начале года, разговоров, без сомнения, хватило бы на весь беллацитский сезон.

Посещение университета стало нелегким испытанием: целый час речей, а затем подробнейшее обследование архивов.

— Мисс Свенинген, джентльмены. Мы немного задерживаемся, — объявил доктор Фе. — Представители муниципалитета уже нас ждут. Я позвоню им, что мы опаздываем. Не извольте беспокоиться.

Члены группы разошлись по своим номерам и в положенное время вновь собрались вместе, одетые с разной степенью элегантности. Доктор Фе был великолепен: обтягивающий белый жилет, пуговицы из оникса, гардения, полдюжины миниатюрных медалей и даже какое-то подобие орденской ленты. Рядом с ним Скотт-Кинг и Уайтмэйд выглядели довольно убого. Впрочем, маленькие коричневые маркизы и графы все равно не удостоили их внимания. Они ждали мисс Свенинген. Если ее академическая форма столь неожиданно и щедро явила ее прелести, обнажила такие роскошные, такие непредсказуемые объемы и длину тела, какие же открытия явит им несравненная мисс, облачившись в вечернее платье?

Она явилась.

Шелк шоколадного цвета окутывал ее ключицы и плечи, а подол заканчивался за фут от пола, открывая щиколотки и черные атласные туфли на низком каблуке, в которых ступни казались непомерно большими. Волосы она повязала клетчатой лентой. Талию охватывал широкий ремень из лакированной кожи. Носовой платочек искусно крепился на запястье ремешком наручных часов. Пару минут чернильные обезьяньи глазки взирали на нее с нескрываемым ужасом; затем, один за другим, с томлением, порожденным веками наследственной разочарованности, потомки мальтийских рыцарей поднялись со своих мест и, кивнув на прощание склонившимся в поклонах лакеям, направились к вращающимся дверям, к невыносимой духоте площади, к поделенным на части дворцам, где ожидали их возвращения терпеливые супруги.

— Пойдемте, леди и джентльмены, — призвал их доктор Артуро Фе. — Машины здесь. Нас с нетерпением ждут в «Отель де Виле».

Лорд-мэр Беллациты не обладал никакими характерными чертами градоначальника: у него не было ни брюшка, ни второго подбородка. Ни тяжеловесное казенное достоинство, ни единый намек на богатство или привычку к роскоши не отличали его. Он был молод, худощав и явно чувствовал себя не в своей тарелке; революционные подвиги оставили на нем множество шрамов, у него была повязка на глазу, а передвигался он, опираясь на костыль.

— Его превосходительство, увы, не говорит по-английски, — предупредил доктор Фе, представляя Скотта-Кинга и Уайтмэйда.

Они пожали друг другу руки. Лорд-мэр нахмурился и пробормотал что-то доктору Фе на ухо.

— Его превосходительство счастлив принимать таких выдающихся гостей. Как говорят в народе, его дом — ваш дом.

Покинув лорд-мэра, англичане разделились. Уайтмэйд устремился к буфету в дальнем конце зала, завешенного гобеленами. Скотт-Кинг застенчиво переминался с ноги на ногу в одиночестве; лакей принес ему стакан сладкого шипучего вина. Доктор Фе подвел к нему собеседника:

— Разрешите представить инженера Гарсию. Он страстно влюблен в Англию.

— Инженер Гарсия, — поклонился новоприбывший.

— Скотт-Кинг, — сказал Скотт-Кинг.

— Я семь лет проработал в солфордской фирме «Грин, Горридж энд Райт лимитед». Вы, без сомнения, много о ней слышали?

— Боюсь, что нет.

— По-моему, это очень известная фирма. Вы часто бываете в Солфорде?

— Кажется, мне не доводилось там бывать.

— Это очень известный город. А из какого вы, скажите, пожалуйста, города?

— Можно сказать, что я из Гранчестера.

— Я не знаю Гранчестер. Это город больше, чем Солфорд?

— Нет, намного меньше.

— А-а! В Солфорде много промышленности.

— Я с вами согласен.

— Как вам наше нейтралийское шампанское?

— Отличное.

— Сладкое, да? Это из-за нашего нейтралийского солнца. По-вашему, это шампанское лучше французского?

— Ну, это совсем разные напитки, не правда ли?

— Я вижу, вы знаток. Во Франции нет солнца. Вы знаете герцога Вестминстерского?

— Нет.

— Я видел его однажды в Биаррице. Прекрасный человек. Человек очень именитый.

— Вот как?

— Именно так. Лондон — его имение. А вы имениты?

— Увы.

— У моей матери было имение, но оно утрачено.

В зале стоял ужасный шум. Неожиданно Скотт-Кинг оказался центром группы людей, говоривших по-английски. Незнакомые лица, новые голоса заполнили все окружающее его пространство. Его бокал неоднократно наполнялся; наконец он переполнился, и каскад пенной жидкости пролился на манжету Скотта-Кинга. Доктор Фе то исчезал, то вновь появлялся, восклицая: «А, вижу, вы уже подружились!» Он привел подкрепление; он принес еще вина.

— Это особенная бутылка, — шепнул он. — Специально для вас, профессор.

И бокал Скотта-Кинга снова наполнился той же приторной пеной, которую ему приходилось глотать раньше. Шум нарастал. Гобеленовые стены, расписной потолок, люстры, позолоченные архитравы, сверкая, кружились у него перед глазами.

Скотт-Кинг с трудом осознал, что инженер Гарсия пытается увлечь его за собой в более укромное местечко.

— Как вам нравится наша страна, профессор?

— Уверяю вас, это очень приятная страна.

— Совсем не этого вы ожидали, а? В ваших газетах ее не называют приятной. Как можно ругать нашу страну? В ваших газетах много лжи о нас.

— Знаете, они лгут обо всех.

— Что, простите?

— Они лгут обо всех! — прокричал Скотт-Кинг.

— Да, лгут. Вы сами видите, что здесь у нас совершенно тихо.

— Совершенно тихо.

— Что, простите?

— Тихо!!! — заорал Скотт-Кинг.

— Считаете, что слишком тихо? Скоро станет веселее. Вы писатель?

— Нет, просто бедный ученый.

— Как так «бедный»? В Англии ведь все богаты? Здесь надо сильно налегать на работу, потому что мы бедная страна. В Нейтралии оклад для ученого первого ранга составляет пятьсот дукатов в месяц. Арендная плата за его квартиру составляет около четырехсот пятидесяти дукатов. Его налоги — сто. Бензин стоит тридцать дукатов за литр. Мясо стоит сорок пять дукатов за килограмм. Итак, видите, надо налегать на работу. Доктор Фе — ученый. Он также является юристом, судьей суда низшей инстанции. Он редактирует журнал «Историческое обозрение». Он занимает высокую должность в Министерстве культуры и отдыха, а также в Министерстве иностранных дел и Бюро просвещения и туризма. Он часто рассказывает по радио о международной обстановке. Ему принадлежит треть акций Спортивного клуба. Я не думаю, что во всей Новой Нейтралии есть кто-то, кто работает усерднее доктора Фе, но он совсем не так богат, как мистер Грин, мистер Горридж и мистер Райт были богаты в Солфорде. А они почти вовсе не работали. В мире есть несправедливость, профессор.

— Нам следует говорить потише. Кажется, лорд-мэр желает выступить с речью.

— Он человек неразвитый. Политик. Говорят, его мать…

— Тсс!

— Думаю, это выступление будет неинтересным.

В центральной части зала воцарилась тишина. Речь лорд-мэра была заранее напечатана на целой кипе страниц. Косясь на нее одним глазам, градоначальник, запинаясь, начал ее зачитывать.

Скотт-Кинг решил незаметно ускользнуть. На другом конце зала он углядел Уайтмэйда, в одиночку маявшегося у буфетной стойки, и нетвердой походкой направился к нему.

— Вы пьяны? — шепнул ему Уайтмэйд.

— Не думаю. У меня просто кружится голова. Всему виной усталость и шум.

— Я пьян.

— Да, я не стал бы этого отрицать.

— Насколько, по-вашему, я пьян?

— Просто пьяны.

— Дорогой, дорогой мой, если можно так выразиться, Скотт-Кинг, вы ошибаетесь. По всем известным стандартам я достиг максимальной степени опьянения. Я куда пьянее, чем вам кажется.

— Очень хорошо. Но давайте не будем шуметь во время речи мэра.

— Не буду утверждать, что силен в нейтралийском, но мне кажется, что этот, как вы его называете, мэр несет умопомрачительную чушь. Более того, я очень сомневаюсь, что он мэр. Как по мне, он смахивает на гангстера.

— Полагаю, он обычный политик.

— Это еще хуже.

— Нам срочно нужно, просто-таки необходимо где-нибудь присесть.

Хотя они дружили всего один день, Скотт-Кинг полюбил этого человека; они вместе страдали и продолжают претерпевать лишения, говорят они преимущественно на одном языке; они все равно что товарищи по оружию. Он взял Уайтмэйда за руку и вывел его из зала на прохладную и укромную лестничную площадку, где стоял золоченый плюшевый диванчик — предмет мебели, отнюдь не предназначенный для сидения. Но они на него уселись, два неприметных человека, а за их спинами приглушенно звучали речи и аплодисменты.

— Они суют их в карманы, — горько сказал Уайтмэйд.

— О чем вы?

— Лакеи. Закуски. Они суют их в карманы этих своих долгополых сюртуков. Несут своим семьям. А я съел четыре миндальных печенья.

Затем он резко сменил тему:

— Она выглядит просто ужасно.

— Мисс Свенинген?

— Это славное создание. Когда она спустилась, одетая для вечеринки, на нее невозможно было смотреть, до того это было жутко. Это зрелище что-то убило во мне вот здесь, — сказал он, положив ладонь на сердце.

— Не плачьте.

— Я не могу удержаться от слез. Вы видели это бурое платье? А повязку на голове? А носовой платок?

— Да-да, я все это видел. И ремень.

— Ремень, — простонал Уайтмэйд, — это уже слишком. Ни один нормальный мужчина такого не вынесет. Здесь что-то сломалось. — Он коснулся своего лба. — Вы помните, как она выглядела в шортах? Валькирия. Персонаж из героического века. Она походила на богоподобную, невообразимо строгую школьную надзирательницу, — сказал он в каком-то экстазе. — Представьте себе, как она шагает в проходе между кроватями, босая, с заплетенной косой, в руке карающая щетка для волос… О, Скотт-Кинг, как вы думаете, она катается на велосипеде?

— Я в этом уверен.

— В шортах?

— Конечно в шортах.

— Я мог бы провести всю жизнь в седле тандема позади нее, так и вижу, как мы мчимся через бескрайние хвойные леса, а в полдень усаживаемся на усыпанной сосновыми иголками опушке, чтобы кушать крутые яйца. Представьте себе, Скотт-Кинг, как ее сильные пальцы чистят яйцо, представьте его коричневую скорлупу, ослепительный блеск его белка. Узрите, как она откусывает его верхушку.

— Да, это было бы великолепное зрелище.

— А теперь вспомните о ней, какая она сейчас там, в этом буром платье.

— Есть вещи, о которых не стоит даже думать, Уайтмэйд.

И Скотт-Кинг тоже уронил несколько сочувственных слезинок в громадную чашу невыразимой космической печали по поводу вечернего платья мисс Свенинген.

— Что с вами? — спросил доктор Фе, присоединившись к ним несколько минут спустя. — Слезы? Вам здесь не нравится?

— Всему виной платье мисс Свенинген, — всхлипнул Скотт-Кинг.

— Согласен, это трагично. Но мы в Нейтралии относимся к таким вещам бесстрашно и с юмором. Я пришел не для того, чтобы помешать вашей беседе, я лишь хотел спросить, профессор, вы заготовили небольшую речь на вечер? Мы рассчитываем, что на банкете вы скажете несколько слов.

Для торжественного ужина они вернулись в «Ритц». В фойе отеля не было никого, не считая мисс Бомбаум. Она курила сигару в обществе какого-то субъекта отталкивающего вида.

— Я уже поужинала. А сейчас готовлю материал для статьи, — объявила она.

Только в половине одиннадцатого они наконец уселись за стол, до того заполненный композициями из цветочных головок, лепестков, мха, вьющихся побегов и пучков листьев, что он больше походил на классический сад Ленотра[169]. Скотт-Кинг насчитал шесть бокалов разной формы, стоящих перед ним среди зелени. Меню, содержащее множество пунктов, — текст был выполнен золотым тиснением — покоилось на его тарелке рядом с гостевой карточкой, отпечатанной на машинке: «Д-р Скотч-Кинк». Как и многие путешественники до него, он обнаружил, что длительное отлучение от пищи лишает человека аппетита. Холодные закуски уже были истреблены официантами, но, когда подали суп, с первого же глотка его одолела икота. То же самое, вспомнил он, случилось с членами обреченной экспедиции капитана Скотта в Антарктике.

— Comment dit-on en français[170] «икота»? — спросил он своего соседа по столу.

— Plaît-il, mon professeur?[171]

Скотт-Кинг икнул.

– Ça…

– Ça c’est le hoquet.

— J’en ai affreusement…

– Évidemment, mon professeur. Il faut du cognac[172].

Официанты обильно разливали коньяк и сами частенько к нему прикладывались, да и бутылка оказалась под рукой. Скотт-Кинг выпил целый бокал, и его страдания усугубились. Он икал без перерыва на протяжении всего долгого ужина.

Соседом, который дал ему столь скверный совет, был, как выяснил из гостевой карточки Скотт-Кинг, доктор Богдан Антоник, международный секретарь Общества Беллориуса собственной персоной. Это был изящный господин средних лет, на лице его лежала печать предельного утомления и безысходного горя. Они беседовали, насколько позволяла икота Скотта-Кинга, по-французски.

— Вы не нейтралиец?

— Пока нет. Надеюсь вскоре им стать. Каждую неделю я подаю заявление в Министерство иностранных дел, и каждый раз мне обещают, что это вопрос решится на следующей неделе. Я беспокоюсь вовсе не за себя, меня тревожит жизнь и безопасность членов моей семьи. У меня семеро детей, все рождены в Нейтралии, и никто не имеет гражданства. Если нас отправят обратно в мою несчастную страну, нас всех, без сомнения, повесят.

— Югославия?

— Я хорват, родился еще при Габсбургской империи. Это была Лига Наций в чистом виде. В молодости я учился в Загребе, Будапеште, Праге, Вене — все были свободны, все ездили куда хотели, каждый был гражданином Европы. Потом нас освободили и подчинили сербам. Теперь мы вновь освобождены и подчиняемся русским. И все больше полиции, больше тюрем, больше виселиц. Моя бедная жена — чешка. Ее нервы вконец истрепаны бесконечными неприятностями. Ей все время кажется, что за ней ведется слежка.

Его собеседник в ответ издал невнятный возглас, которым обычно выражает сочувствие смущенный чужой откровенностью англичанин, то есть англичанин, не страдающей икотой. Из-за нее восклицание Скотта-Кинга человек менее расстроенный и более самолюбивый, чем доктор Антоник, мог легко принять за насмешку.

— Мне тоже частенько так кажется, — печально сказал он. — Кругом шпионы. Видели того мужчину в фойе? Когда мы вошли, он сидел рядом с женщиной с сигарой. Он один из них. Я здесь десять лет и знаю их всех. Я был вторым секретарем нашей миссии. Поверьте, назначение хорвата на дипломатический пост — событие из ряда вон выходящее. Все должности обычно достаются сербам. Сейчас посольство ликвидировано. Зарплату мне не выплачивают с 1940 года. У меня есть несколько друзей в Министерстве иностранных дел. Порой они проявляют доброту и дают мне возможность заработать — как вот сейчас. Но в любой момент они могут заключить сделку с русскими и выдать нас.

Скотт-Кинг тщетно пытался что-то ответить.

— Вам нужно выпить еще коньяку, профессор. Это единственное действенное средство. Помню, в Рагузе[173] на меня напала икота от смеха… Должно быть, больше уже никогда со мной не случится ничего подобного…

Хотя на банкете было меньше народу, чем на приеме с шампанским, шум был куда более гнетущим. Банкетный зал «Ритца», внушительный по размерам из-за своего более современного архитектурного решения, сильно уступал в комфорте аналогичному помещению «Отель де Виля». Там высокие потолки, казалось, поглощали голоса, увлекая их в изображенные на фресках лазурные небеса с парящими среди облаков мифологическими персонажами; фламандские гобелены с изображениями сцен охоты впитывали возгласы и крики и приглушали их миллионами стежков. А здесь, над обеденным столом, отражаясь от зеркал и позолоченных гладких панелей, летала разноязыкая трескотня гостей, смешиваясь с перебранкой официантов; сквозь этот гвалт едва можно было расслышать, как смешанный молодежный хор, надрываясь, исполняет народные песни, которые, казалось, были придуманы с целью подавить любые признаки веселья на деревенском празднике. Сидя в своем кабинете в Гранчестере, Скотт-Кинг совсем не так представлял себе этот праздничный ужин.

— В нашем домике, который стоял на мысе в Лападе[174], мы сидели на веранде и порой смеялись так громко, что проплывавшие мимо рыбаки окликали нас с палуб своих яликов и лодок и уговаривали поделиться шуткой. Они шли очень близко к берегу, и можно было проследить за их фонарями, пока они не причаливали у своих островков. Если мы сидели молча, то их смех доносился до нас через воду, когда сами рыбаки уже давно скрылись из виду.

Сосед слева от Скотта-Кинга до самого десерта не общался ни с кем, кроме официантов; с ними он говорил громко и часто, то угрожая, то упрашивая, и таким образом получил по две порции почти каждого блюда. Его салфетка была заправлена за воротник. Он ел напряженно, склонив голову над тарелкой, чтобы кусочки, которые часто срывались с его губ, не пропадали для него навсегда. Он с явным удовольствием пил вино, вздыхая после каждого глотка и постукивая лезвием ножа по ножке бокала, чтобы привлечь внимание официанта к необходимости долить напиток. Время от времени, нацепив на нос пенсне, он пристально изучал меню — видимо, не столько из страха что-нибудь упустить, сколько для того, чтобы закрепить в памяти мимолетные радости этого момента. Нелегко походить на представителя богемы, облачившись в вечерний костюм, но этот человек добился такого эффекта благодаря копне седых волос, широкой ленте на пенсне и трехдневной щетине.

Когда подали десерт, он наконец оторвал от тарелки лицо, пристально посмотрел на Скотта-Кинга своими большими и уже прилично налившимися кровью глазами, деликатно рыгнул и затем заговорил. Слова были английскими; акцент сформировался в разных уголках мира — от Мемфиса, штат Миссури, до Смирны.

— Шекспир, Диккенс, Байрон, Голсуорси, — расслышал Скотт-Кинг.

Столь позднее и неожиданное разрешение от бремени тяжелого молчания застало его врасплох; он уклончиво икнул.

— Все они великие английские писатели.

— Ну да.

— А кто ваш любимый, скажите?

— Пожалуй, Шекспир.

— Он самый драматичный и поэтичный, не так ли?

— Все верно.

— Но Голсуорси более современный.

— Совершенно с вами согласен.

— Я современный. А вы поэт?

— Да нет, куда мне! Так, иногда балуюсь переводами стихов.

— А я самобытный поэт. Я самостоятельно перевожу свои стихи в английскую прозу. Они были опубликованы в США. Вы читаете «Новую судьбу»?

— Боюсь, что нет.

— Это журнал, который публикует мои переводы. В прошлом году они отправили мне десять долларов.

— Мне вот за мои переводы никто никогда не платил.

— Вы должны послать их в «Новую судьбу». Я думаю, — продолжал Поэт, — невозможно передать поэзию одного языка с помощью поэзии другого. Иногда я перевожу английскую прозу в стихи на нейтралийском. Я сделал очень красивую поэтизацию некоторых избранных отрывков вашего великого Пристли. Я надеялся, что они будут напечатаны в школьных хрестоматиях, но этого не случилось. Повсюду зависть и интриги — даже в Министерстве образования.

В этот момент из-за стола примерно по центру поднялась великолепная фигура, чтобы произнести первую речь.

— Теперь за работу, — сказал поэт, достал блокнот и карандаш и начал усердно стенографировать. — В Новой Нейтралии мы все налегаем на работу.

Речь была длинной и вызвала бурные аплодисменты. Еще до ее конца официант передал Скотту-Кингу записку: «Вы должны выступить с ответной речью сразу после его превосходительства. Фе».

Скотт-Кинг написал в ответ: «Весьма сожалею. Сегодня ничего не выйдет. Внезапное недомогание. Попросите Уайтмэйда», украдкой выбрался из-за стола и, не прекращая икать, прошмыгнул за спинами участников банкета к дверям.

В фойе было почти безлюдно; громадный стеклянный купол, который все годы войны светился по ночам одинокой свечой в греховном мире, теперь возносился темной мрачной полусферой. Двое носильщиков, спрятавшись за колонной, курили одну сигару на двоих, перед Скоттом-Кингом расстилалось огромное, беспорядочно уставленное пустыми креслами пространство ковра, освещенное весьма тускло: экономии ради администрация отеля уменьшала накал некогда ярких ламп. Полночь миновала совсем недавно, но граждане Новой Нейтралии еще сохранили воспоминания о революционном комендантском часе, полицейских облавах, расстрельных командах, разбиравшихся с нарушителями прямо в городских скверах; новые нейтралийцы предпочитали возвращаться домой пораньше и крепко запирать двери на засов.

Когда Скотт-Кинг преодолел вращающуюся дверь отеля и вдохнул воздух безмолвной площади, его икота волшебным образом прекратилась. На площади под дуговыми фонарями дворники смывали из шлангов дневную пыль и мусор; последние трамваи, которые весь день дребезжали вокруг фонтанов, уже давно вернулись в свои стойла. Он глубоко вздохнул, как бы желая удостовериться в своем полном выздоровлении, и понял, что все прошло. Тогда он вернулся, взял на стойке ключ и в полубессознательном состоянии побрел к себе в номер.

Предыдущий, насыщенный событиями день и не менее бурный вечер почти не дали Скотту-Кингу и его коллегам, приглашенным Обществом Беллориуса, возможности как следует познакомиться. По правде говоря, Скотт-Кинг едва ли мог отличить делегатов от представителей принимающей стороны. Они раскланялись и пожали друг другу руки, они обменивались кивками в университетских архивах и церемонными извинениями во время толкотни на торжественном приеме. Если после банкета между гостями и установились более сердечные отношения, Скотта-Кинга они никак не затронули. Он мог припомнить только приветливого американца, чрезвычайно высокомерного швейцарца и некоего азиата, которого, как водится, мысленно решил считать китайцем. Утром следующего дня он в соответствии с распечатанной программой торжеств бодро присоединился к ним в вестибюле «Ритца». В 10:30 им предстояла поездка в Симону. Его чемоданы были упакованы; солнце, еще не обретя полуденной неумолимости, ярко сияло сквозь стеклянный купол. И Скотт-Кинг пребывал в самом лучезарном настроении.

В столь редкостном для него состоянии духа он проснулся после целительной ночи безмятежного сна. Он позавтракал сервированными на подносе фруктами, сидя на балконе, выходившем на площадь, и восторженно обозревая пальмы, фонтаны, трамваи и скульптурные композиции патриотического содержания. К своим коллегам, собравшимся в фойе, он подошел, исполненный намерений быть с ними особенно учтивым и предупредительным.

Из нейтралийцев, принимавших участие в торжествах накануне, здесь присутствовали лишь доктор Фе и Поэт. Прочие налегали на работу на разнообразных строительных площадках Новой Нейтралии.

— И как же вы себя нынче утром чувствуете, профессор Скотт-Кинг?

В приветствии доктора Фе было нечто большее, чем простая вежливость, — в голосе определенно звучала глубокая озабоченность.

— Прекрасно, большое спасибо. О, как же я мог забыть — моя речь прошлым вечером… Мне очень жаль, что я так подвел вас, понимаете, дело в том, что у меня…

— Ни слова больше, профессор Скотт-Кинг. Боюсь, что ваш друг Уайтмэйд чувствует себя не так хорошо.

— В самом деле?

— Да. Он сообщил, что не сможет присоединиться к нам. — Доктор Фе очень выразительно подвигал бровями.

Улучив мгновение, Скотта-Кинга отвел сторонку Поэт.

— Ничего не бойтесь, — сообщил он доверительно. — И успокойте своего друга. Происшествия прошлой ночи не будут упомянуты ни единым намеком. Я говорю это как полномочный представитель министерства.

— Мне, знаете ли, совершенно невдомек, что вы имеете в виду.

— Широкая общественность тоже ничего не знает, и так оно и будет дальше. Вы порой на свой демократический лад посмеиваетесь над нами за наши методы управления, но, как видите, и они приносят определенную пользу.

— Но я даже не знаю, что случилось.

— Что касается нейтралийской прессы — ровным счетом ничего не случилось.

Поэт этим утром побрился, причем довольно агрессивно, — беседуя со Скоттом-Кингом, он то и дело украдкой отлеплял клочки ваты от лица. Наконец он отошел, а Скотт-Кинг смог воссоединиться с остальными делегатами.

— Вот это да, — поприветствовала его мисс Бомбаум, — сдается мне, я пропустила много интереснейших событий истекшей ночи.

— Кажется, я тоже их пропустил.

— А как ваша голова нынче утром? — заботливо осведомился американский ученый.

— Вот она, расплата за веселье, — ввернула мисс Бомбаум.

— Я рано лег спать, — холодно сказал Скотт-Кинг. — Я ног под собой не чуял от усталости.

— Вот это да! Доводилось мне слышать, как это называют самыми разными словами. Думаю, ваше определение тоже сгодится.

Скотт-Кинг был человеком опытным и зрелым, интеллектуалом, воспитанником и воспитателем классической школы, почти поэтом; заботливая мать-природа, которая защищает неповоротливую черепаху и покрывает иглами дикобраза, снабжает самых беззащитных своих созданий надежными доспехами. Ставень, железный занавес с лязгом упал между Скоттом-Кингом и этими двумя шутниками. Он повернулся к остальной компании и слишком поздно понял, что остроты — это меньшее из того, чего ему следует опасаться. Швейцарца и вчера никак нельзя было обвинить в излишней любезности, а нынче утром он проявлял просто-таки драматически подчеркнутую холодность; азиатский ученый словно свил вокруг себя прочный шелковый кокон отстраненности. Коллеги Скотта-Кинга не то чтобы выражали осуждение: каждый на свой национальный манер просто игнорировал сам факт его присутствия. Дальше этого они не пошли. У них тоже были свои ставни, свои железные занавесы. Скотт-Кинг оказался в опале. Произошло нечто ужасное, в чем он был косвенно, но непоправимо замешан; на его репутацию внезапно и бесповоротно легло несмываемое пятно.

Он не хотел докапываться до причин такого поведения коллег. Он был человеком зрелым, интеллектуалом и всем, что уже было о нем сказано. Он не был шовинистом. На протяжении шести опаленных войной лет он сохранял разумную беспристрастность. Но теперь его поредевшая шевелюра неукротимо вставала дыбом; он буквально чувствовал, как корни волос шевелятся и зудят. Как бессмертный рядовой из полка баффов[175], он решил держаться из последних сил и с места не сходить: пусть не такой невежественный и не такого уж низкого рода, но сейчас он ощущал себя столь же обездоленным, одиноким, покинутым и сбитым с толку — подмогой ему было лишь собственное сердце, исполненное истинно английского инстинкта, который он все же мог назвать своим собственным.

— Простите, но мне придется на несколько минут задержать вас, — сказал он сухо. — Я должен сейчас же проведать моего коллегу, мистера Уайтмэйда.

Он обнаружил его лежащим в постели — не столько больным, сколько впавшим в какое-то странное, почти возвышенное состояние духа. Уайтмэйд все еще не вполне протрезвел. Распахнутые настежь окна выходили на балкон, а там, скромненько задрапированная банными полотенцами, сидела мисс Свенинген и поглощала бифштекс.

— Внизу мне сказали, что вы не поедете с нами в Симону.

— Не поеду. Нынче утром я пребываю в неподобающем для этого настроении. У меня здесь есть дела. Это нелегко объяснить. — Он кивнул в сторону плотоядной великанши на балконе.

— Вы хорошо провели вечер?

— Абсолютный провал в памяти, Скотт-Кинг. Помню, как был с вами на каком-то многолюдном приеме. Помню драку с участием полиции, но это было намного позже. Должно быть, прошли часы.

— Вы дрались с полицейскими?

— Да. В какой-то забегаловке, где танцуют. Ирма была великолепна — я такое раньше видел только в фильмах. Они рассыпались, как кегли. Если бы не она, не сомневаюсь — сейчас я томился бы в камере, вместо того чтобы угощаться бромзельцером в вашем обществе.

— Вы произнесли речь.

— Мне тоже так кажется. Вы что же, ее пропустили? Тогда мы никогда не узнаем, что же я сказал. Ирма в своей неподражаемой манере охарактеризовала это выступление как «долгое и страстное, но непонятное».

— Но вы говорили о Беллориусе?

— Я склонен думать, что нет. Думаю, основной темой моей речи была любовь. Признаюсь откровенно, я как-то утратил интерес к Беллориусу. Интерес этот никогда не был сильным, а окончательно зачах и скончался нынче утром, когда я узнал, что Ирма не из наших. Она приехала на Конгресс по физической культуре.

— Я буду скучать по вам.

— Оставайтесь с нами на гимнастику.

На секунду Скотт-Кинг заколебался. Грядущие торжества в Симоне представлялись ему как в тумане, и в тумане этом затаилось множество опасностей.

— В занятиях по гимнастике примут участие пятьсот спортсменок. Возможно, там будут даже девушки-змеи из Индии.

— Нет, — твердо сказал Скотт-Кинг. — Я должен хранить верность Беллориусу.

И он вернулся к делегатам, с нетерпением ожидавших его в автобусе у дверей отеля «Ритц».

III

Город Симона расположен в виду Средиземного моря у подножия огромного горного массива, который занимает половину карты Нейтралии. Рощи грецкого ореха и пробкового дуба, а также небольшие плантации миндаля и лимонных деревьев покрывают эту местность и подступают вплотную к городским стенам — кое-где эти стены врезаются в зеленое море растительности острыми клиньями. Симонская крепость была построена в семнадцатом веке весьма искусными зодчими; за свою долгую историю, полную войн и раздоров, она ни разу не подвергалась осаде, поскольку внутри не было ни одного объекта стратегического значения. Средневековый университет, собор в стиле барокко, два десятка церквей, в чьих изящных известняковых колокольнях проживают и плодятся аисты, площадь в стиле рококо, пара-тройка крошечных обшарпанных дворцов, рынок и улица с магазинами — вот и все, что можно здесь увидеть, и это все, чего может пожелать праведная душа. Железная дорога проходит на значительном расстоянии от города, и выдают ее существование лишь редкие клубы белого дыма среди верхушек деревьев.

В час полуденной молитвы Ангелу Господнему[176] Скотт-Кинг сидел с доктором Богданом Антоником за столиком кафе на крепостном валу.

— Думаю, Беллориус в свое время должен был любоваться практически тем же самым видом, что и мы с вами сегодня.

— Да, хотя бы постройки не меняются. Здесь по-прежнему существует иллюзия покоя, хотя, как и во времена Беллориуса, горы позади нас кишат бандитами.

— Кажется, он упоминает об этом в восьмой песне, но неужели же и сегодня?..

— Да, все-прежнему. Теперь разбойники называют себя разными звучными именами: «партизаны», «группы сопротивления», «непримиримые», как угодно. Суть от этого не меняется. По большинству дорог вы не сможете проехать иначе как в сопровождении полицейского конвоя.

Они замолчали. За время их кружного путешествия в Симону Скотт-Кинг и международный секретарь прониклись взаимной симпатией.

Колокола восхитительно звенели в залитых солнцем башнях двадцати призрачных церквей.

Наконец Скотт-Кинг прервал молчание:

— Знаете, у меня есть подозрение, что мы с вами — единственные члены нашей группы, читавшие Беллориуса.

— Я плохо его знаю. Но, если я не ошибаюсь, господин Фу писал о нем очень прочувствованно на народном кантонском диалекте. Скажите, профессор, по-вашему, торжества прошли удачно?

— Видите ли, я не совсем профессор.

— Нет, но сейчас здесь все профессора. А вы куда больший профессор, чем кто-либо из присутствующих. Мне пришлось проявить очень гибкий подход, чтобы на мероприятии были представлены все страны. Мистер Юнгман, например, просто гинеколог из Гааги, а мисс Бомбаум — я даже не знаю, что она такое. Аргентинец и перуанец — обычные студенты, которым довелось гостить в Нейтралии как раз в это время. Я рассказываю это, потому что доверяю вам и потому что полагаю, что вы и сами уже кое-что заподозрили. Вы же не могли не заметить некий элемент обмана?

— Ну, если на то пошло, заметил.

— Так пожелало министерство. Понимаете, я их советник по культуре. Этим летом им требовался праздник. Я перерыл кучу архивов в поисках подходящей круглой даты и уже почти отчаялся, когда вдруг случайно наткнулся на имя Беллориуса. Они, конечно, и слыхом не слыхивали о нем, но вряд ли дело обстояло бы иначе, будь это Данте или Гете. Я сказал им, — на лице доктора Антоника заиграла грустная, лукавая и очень интеллигентная улыбка, — что он был одним из величайших деятелей европейской литературы.

— Вы недалеки от истины.

— Вы действительно так считаете? Все это не кажется вам балаганом? По-вашему, все прошло удачно? Очень хотел бы на это надеяться, потому что, как я уже говорил, мое положение в министерстве далеко не стабильно. Зависть царит повсюду. Представьте себе, что кто-то может завидовать даже мне! Но в Новой Нейтралии все так хотят работать. Многие точат зубы на мою скромную должность. Доктор Артуро Фе, к примеру.

— Да не может этого быть. Он же и так по горло занят множеством дел.

— Этот человек собирает государственные посты, как в старину церковники собирали бенефиции. У него уже есть дюжина должностей, а он облизывается на мою. Я так рад, что его удалось завлечь в организационный комитет! Если празднование не увенчается успехом, ему не удастся откреститься от провала. Уже сегодня министерство выразило недовольство тем, что памятник Беллориусу не готов к завтрашнему открытию. Но нашей вины тут нет. Это все Министерство культуры и отдыха. Это заговор, организованный врагом, которого зовут инженер Гарсия, — он стремится свергнуть доктора Фе и занять его место на некоторых постах. Впрочем, доктор Фе выкрутится; он будет импровизировать. Он воистину сын своего народа.

На следующий день доктор Фе импровизировал.

Группа ученых разместилась в главном отеле Симоны, который этим утром здорово смахивал на железнодорожную станцию военного времени: где-то после полуночи прибыли пятьдесят или шестьдесят иностранных филателистов, для которых не были забронированы номера, и им пришлось ночевать в гостиной и вестибюле; кое-кто из них еще спал там, когда группа Беллориуса собралась вновь.

На этот день было запланировано торжественное открытие памятника Беллориусу. Дощатое заграждение и строительные леса на городской площади обозначили место предполагаемого монумента, но среди делегатов уже распространилась весть о том, что статуя до сих пор не прибыла. За последние три дня они привыкли жить слухами, ибо ничто из сумбурных событий этих дней не соответствовало напечатанной программе. «Говорят, автобус поехал назад в Беллациту за новыми шинами». — «Слышал, нам вроде бы предстоит ужин с лорд-мэром?» — «Доктор Фе, кажется, сказал кому-то, что мы не тронемся в обратный путь раньше трех часов». — «А я думал, мы сейчас отправимся в Дом Капитула…[177]» Такова была атмосфера, окружавшая путешественников, и социальные барьеры, которые угрожали им расколом в Беллаците, быстро рухнули. Уайтмэйд был забыт, Скотт-Кинг возобновил дружеские отношения со своими коллегами и делил с ними все невзгоды дорожной неразберихи. Уже два дня они были в пути, ночевали в местах, далеких от пунктов их первоначального маршрута; им устраивали пирушки и застолья в самые неурочные часы; сбитых с толку и смущенных, их торжественно встречали духовые оркестры и различные депутации на безлюдных площадях; однажды они случайно смешались с группой религиозных паломников и в течение нескольких безумных часов не могли поделить багаж; как-то им довелось съесть сразу два обеда с интервалом в час; в другой раз их вовсе не покормили. Но вот они в конце концов там, где и должны были оказаться, — на главной площади Симоны. Единственным отсутствующим был Беллориус.

Доктор Фе импровизировал:

— Мисс Бомбаум, господа, небольшое дополнение к нашей программе. Сегодня мы едем отдать дань уважения Национальному мемориалу.

Они послушно направились к автобусу. Там спали какие-то филателисты, которых пришлось выгонять. Вместе с делегатами в автобус загрузили около дюжины огромных лавровых венков.

— Что это?

— Это наша дань уважения.

На красных ленточках, обвивавших листву, были оттиснуты названия стран, представленных таким необычным образом.

Они выехали из города в край пробкового дуба и миндаля. Спустя примерно час автобус остановился. Перед ним и позади него выстроился эскорт из бронетранспортеров.

— Скромный знак нашего почитания, — объявил доктор Фе.

— Это из-за страха перед партизанами, — пояснил шепотом доктор Антоник.

Пыль, которую поднимали военные, окутывала автобус и скрывала пейзаж. Через два часа они приехали. Здесь, на голом холме, стоял Национальный мемориал.

Как и все произведения современной казенной архитектуры, этот монумент избавили от всяких украшений и какой-либо любви к искусству, от определения «ничтожный» его могли спасти только устрашающие размеры; это была огромная усеченная каменная пирамида. Отряд солдат без особого энтузиазма пытался стереть надпись «Смерть Маршалу!», размашисто выведенную красной краской поперек испещренной официальными письменами лицевой грани.

Доктор Фе, проигнорировав их действия, повел свою группу к другой стороне пирамиды, не запятнанной никакими надписями патриотического или подрывного содержания. Здесь, под палящим солнцем, они возложили свои венки. Скотт-Кинг шагнул вперед, когда пригласили представителя Великобритании. Поэт-журналист присел и щелкнул фотоаппаратом. Почетный эскорт разразился троекратным «ура». Привлеченные звуками усталые люди со швабрами пришли поглазеть, что происходит. Доктор Фе выступил с краткой речью на нейтралийском. На этом церемония закончилась. Обедом их покормили в соседнем городке — в пустой, чем-то неуловимо похожей на казарменную столовую комнате, украшенной лишь огромной фотографией Маршала, за длинными узкими столами они ели из толстых глиняных мисок сытные, не претендующие на изысканность блюда. Скотт-Кинг выпил несколько стаканчиков густого лилового вина. Автобус долго простоял на солнышке и был раскаленным, как духовка. От вина и гуляша в густой подливе клонило в сон, и Скотт-Кинг провел в блаженном забытьи несколько часов обратного пути, не ведая о зловещих перешептываниях, которыми полнился вокруг него тропический воздух.

Однако перешептывания были, и они вошли в полный голос, когда группа наконец вернулась в Симону.

Скотта-Кинга этот голос вывел из дремотного состояния только на пороге отеля.

— Мы должны созвать собрание, — говорил американский профессор. — Мы должны принять резолюцию и проголосовать за нее.

— Нужно устроить скандал, — сказала мисс Бомбаум. — Не здесь, — добавила она, бросив взгляд на коллекционеров марок, которые все еще томились, сидя на полу холла и фойе. — Пойдемте наверх.

Было бы крайне утомительно в подробностях излагать все, что было сказано в спальне мисс Бомбаум после выдворения двоих нашедших в ней приют филателистов. «Как бессмысленно и утомительно сидеть здесь, — подумал Скотт-Кинг, — пока на площадях журчат фонтаны, а ветер шевелит листья апельсиновых деревьев на крепостных стенах». Выступления следовали одно за другим, речи повторялись, переводились, причем зачастую неверно; то и дело возникали всплески негодования, перемежающиеся призывами к порядку. Присутствовали не все делегаты. Швейцарского профессора и китайца не удалось отыскать; перуанский и аргентинский студенты отказались прийти, однако в тесном номере, помимо мисс Бомбаум, присутствовали еще шестеро ученых, и все они, за исключением Скотта-Кинга, были чем-то возмущены.

Постепенно сквозь клубы табачного дыма и многословие проявилась причина их обиды. Если говорить объективно, Общество Беллориуса стало жертвой мошенничества со стороны политиков. Но жажда сенсаций, овладевшая мисс Бомбаум, отвергала всякую объективность. Она раскопала неприглядную истину, точно трюфель, и торжественно ее преподнесла присутствующим: Национальный мемориал был не чем иным, как символом гражданской войны. Он был установлен в память о геноциде, казни, ликвидации — назовите как угодно — словом, о событии, случившемся десять лет назад, когда на этом залитом солнцем месте около пятидесяти руководителей нынешней правящей партии были убиты членами той партии, которая правила Нейтралией тогда. Гостей Общества Беллориуса обманом заставили возложить к нему венки и, что еще хуже, сфотографировали за этим занятием. Мисс Бомбаум уверяла, что эти фотографии мигом разлетелись по всем газетам мира. Более того, свой ланч они вкушали за теми самыми столами, за которыми партийные палачи имели обыкновение подкрепляться после своих террористических оргий. А что хуже всего, метала громы и молнии мисс Бомбаум, как она только что выяснила из своей книги, Беллориус никогда не имел ни малейшего отношения к Нейтралии; он вообще был византийским генералом.

По этому поводу Скотт-Кинг осмелился поспорить и услышал в свой адрес весьма сильные выражения: «Фашистская скотина! Реакционный каннибал! Буржуазный эскапист!»

Скотт-Кинг покинул собрание.

В коридоре он наткнулся на доктора Фе. Тот взял Скотта-Кинга под руку и молча препроводил вниз по лестнице. Они вышли в арочную галерею, ведущую на улицу.

— Они недовольны, — наконец заговорил доктор Фе. — Это трагедия первой величины.

— Знаете, вам не следовало так поступать, — сказал Скотт-Кинг.

— Мне не следовало так поступать? Мой дорогой профессор, я плакал, когда впервые услышал об этом плане. Я задержал нашу делегацию на два дня в дороге именно для того, чтобы этого избежать. Но кто меня слушал? Я сказал министру народного просвещения: «Ваше превосходительство, это международный праздник. Это область чистой науки. Эти великие люди приехали в Нейтралию не для политических целей». Он ответил весьма грубо: «Они едят и пьют за наш счет. Они должны демонстрировать уважение к режиму. Все делегаты Конгресса по физической культуре приветствовали Маршала на спортивном стадионе. Филателистам выдали партийные значки, и многие из них их носят. Профессора тоже должны помочь Новой Нейтралии». Что я мог возразить? Он человек неделикатный, самого низкого происхождения. Я не сомневаюсь, что именно он вынудил Министерство культуры и отдыха отложить отправку статуи. Профессор, вы не разбираетесь в политике. Буду с вами откровенен. Все это настоящий заговор.

— Вот и мисс Бомбаум так говорит.

— Заговор против меня. Они уже давно готовятся меня свергнуть. Я не член партии. И не следует думать, что если я ношу значок и употребляю партийное приветствие, то я сторонник Новой Нейтралии. Профессор, у меня шестеро детей, в том числе две дочери на выданье. Как мне устроить их судьбу? А теперь, думаю, мне конец.

— Все так плохо?

— Не могу выразить, насколько это плохо. Профессор, вы должны вернуться в ту комнату и успокоить их. Вы англичанин. Вы пользуетесь колоссальным влиянием. Во время нашего совместного путешествия я заметил, как все они уважают вас.

— Они обозвали меня фашистской скотиной.

— Да-да, я слышал это через замочную скважину, — наивно признался доктор Фе. — Они были очень раздражены.

После атмосферы в номере мисс Бомбаум улицы очаровали Скотта-Кинга тишиной и прохладой; прикосновение пальцев доктора Фе к рукаву Скотта-Кинга было легким, как трепет крыльев мотылька. Дальше они шли молча. У благоухающего душистой росой цветочного ларька доктор Фе выбрал бутоньерку, яростно поторговавшись о цене, с аркадийской грацией преподнес ее Скотту-Кингу, и они продолжили свою невеселую прогулку.

— Так вы не вернетесь туда?

— Видите ли, это не принесет никакой пользы.

— Англичанин признает свое поражение! — с отчаянием воскликнул доктор Фе.

— Боюсь, что так и есть.

— Но ведь вы будете с нами до конца?

— О, конечно.

— Что ж, значит, самого главного участника мы не лишимся. Торжества могут продолжиться. — Он сказал это вежливо, но при расставании не удержался от тяжкого вздоха.

Скотт-Кинг поднялся по истертым ступеням на крепостную стену и в одиночестве уселся под апельсиновыми деревьями, чтобы полюбоваться закатом.

В тот вечер в отеле было тихо. Филателистов наконец собрали и вывезли; они отбыли в неизвестном направлении с тупой молчаливой покорностью, точно некие «перемещенные лица», попавшие в механизм бездушной машины «социальной инженерии». Шестеро делегатов-диссидентов ввиду отсутствия другого транспорта отправились с ними. Остались только швейцарец, китаец, перуанец и аргентинец. Они все вместе отобедали — хоть и молча из-за отсутствия единого языка, на котором могли бы общаться, — но в приподнятом настроении. Доктор Фе, доктор Антоник и Поэт делили трапезу за другим столиком — тоже в молчании, однако куда более скорбном.

На следующий день на грузовике прибыла заблудившаяся статуя, а назавтра было назначено торжественное открытие. Скотт-Кинг прекрасно проводил время. Он изучил ежедневные газеты, каждая из которых, как и предсказывала мисс Бомбаум, разместила на первой полосе большие фотографии церемонии у Национального мемориала. Он попытался извлечь какой-то смысл из посвященных этому событию передовиц; он ел, он дремал, он посещал прохладные, излучающие свет городские церкви, он сочинил речь, которую, как ему сообщили, он должен был произнести завтра. Доктор Фе при новой встрече был сдержан, как и полагается тонко чувствующему человеку, который, поддавшись эмоциям, высказал излишнюю откровенность. Это был счастливый день для Скотта-Кинга.

Но не для его коллег. Пока он шлялся по городу, два не связанных друг с другом бедствия постигли их. Швейцарский и китайский профессора вместе отправились на небольшую прогулку по холмам. Связала их не взаимная симпатия, а стремление сэкономить на расходах. Назойливость гида, невосприимчивость к красотам западной архитектуры; казалось бы, выгодная цена; обещание прохладного бриза, великолепных видов, уютного ресторанчика — все это вместе взятое их сгубило. Когда они не вернулись к вечеру, стало ясно, что судьба их предрешена.

— Им следовало посоветоваться с доктором Фе, — сказал доктор Антоник. — Он бы выбрал более подходящую дорогу и нашел бы для них проводника.

— Что с ними будет?

— Когда имеешь дело с партизанами, ни в чем нельзя быть уверенным. Многие из них — уважаемые профессионалы старой закалки и в ожидании выкупа проявят к своим пленникам все возможное гостеприимство. Но есть и такие, которые озабочены политикой. Если наши друзья попали к ним в руки, я боюсь, их непременно убьют.

— Швейцарец мне не понравился.

— Мне тоже. Кальвинист. Но министерству еще больше не понравится его убийство.

Участь южноамериканцев была менее романтичной. Полиция арестовала их во время ланча.

— Похоже, никакие они не аргентинец и перуанец, — сказал доктор Антоник. — Они даже не студенты.

— А что они натворили?

— Вероятно, их схватили по доносу.

— У них определенно был злодейский вид.

— О да, полагаю, они были отчаянные ребята — шпионы, может, даже биметаллисты, кто знает. В наши дни значение имеет не то, что вы сделали, а то, кто именно на вас настучал. Думаю, полицию насчет этой парочки проинформировал кто-то весьма высокопоставленный, в противном случае доктор Фе смог бы замять дело до окончания торжеств. А возможно, влияние доктора Фе идет на убыль.

Так что в конце концов в честь Беллориуса прозвучал только один голос, зато наиболее подходящий.

Памятник — когда после многих неудачных рывков за шнуры его освободили наконец от покрывала и он в каменной высокомерной невозмутимости предстал в лучах свирепого нейтралийского солнца, пока грубая публика свистела и, по своему обыкновению, бросала петарды под ноги людям более благородным, встревоженные голуби порхали над толпой, а оркестр всей мощью звука гремел вслед трубачам-зачинщиками, — памятник повергал в ужас.

Ни одного прижизненного изображения Беллориуса не сохранилось. Ввиду их отсутствия в Министерстве культуры и отдыха провернули хитроумную аферу. Статуя, столь откровенно представленная взорам публики, долгие годы пролежала в каком-то склепе. Она была создана в эпоху свободного предпринимательства для надгробья коммерческого магната, чье баснословное состояние после его смерти оказалось фикцией. Это был не Беллориус; это был не сам магнат-мошенник; фигура даже не была мужской и вообще человеческой; возможно, она воплощала одну из добродетелей.

Скотт-Кинг был ошеломлен преступлением, которое при его невольном участии свершилось на этой очаровательной площади. Но его речь уже была произнесена, причем принята очень благосклонно. Он говорил по-латыни; он говорил от всего сердца. Он сказал, что с этого момента озлобленный и раздираемый на части мир, отдавая дань великой политической концепции Беллориуса, начнет объединяться, — здесь, в Нейтралии, на фундаменте, который Беллориус так надежно заложил, родится прочный союз страждущих народов Запада. Он сказал, что милостью Божьей они сегодня зажгли свечу, которую никогда уже не погасить.

После выступления последовал потрясающий обед в университете. А после этого обеда Скотт-Кинг был удостоен степени доктора международного права. А после награждения его посадили в автобус и отвезли в компании доктора Фе, доктора Антоника и Поэта обратно в Беллациту.

По прямой дороге путешествие заняло всего пять часов. Полночь еще не миновала, когда они катили по залитому огнями столичному бульвару. Разговоров в пути было мало. Когда они подъехали к министерству, доктор Фе сказал:

— Итак, наша маленькая экспедиция окончена. Я могу только надеяться, профессор, что вам она понравилась так же, как и нам.

Он протянул руку и улыбнулся в свете дуговых фонарей. Доктор Антоник и Поэт собрали свой скромный багаж и попрощались.

— Доброй ночи, — сказали они. — Доброй ночи. Отсюда мы дойдем пешком. Такси стоит слишком дорого — после девяти вечера действует двойной тариф.

Они ушли. Фе поднялся по ступеням министерства.

— Пора вернуться к работе, — сказал он. — Поступил срочный вызов от начальства. Мы в Новой Нейтралии налегаем на работу допоздна.

Он не то что бы ускользнул, но скрылся из виду довольно быстро. Скотт-Кинг едва успел его поймать в дверях лифта.

— Послушайте, а как же я? Куда же мне идти?

— Профессор, весь наш скромный город к вашим услугам. Куда бы вы хотели пойти?

— Ну, полагаю, мне нужно в гостиницу. Раньше мы ночевали в отеле «Ритц».

— Уверен, вам там будет очень удобно. Прикажите носильщику вызвать для вас такси и убедитесь, что он не пытается завысить цену. Двойной тариф, но не более того.

— Но завтра мы с вами увидимся?

— Надеюсь, что мы увидимся еще не раз.

Доктор Фе поклонился, и двери лифта захлопнулись, скрывая его поклон и его улыбку.

Было в его поведении нечто большее, чем сдержанность, присущая тонко чувствующему человеку, который, поддавшись эмоциям, высказал излишнюю откровенность.

IV

— Официально, — сказал мистер Гораций Смадж, — мы даже не знаем, что вы здесь.

Он смотрел на Скотта-Кинга сквозь очки в шестиугольной оправе поверх лотка для входящей корреспонденции, крутя в пальцах новомодную авторучку; множество карандашей, торчащих из его нагрудного кармана, и само выражение его лица как бы говорили: он ожидает, что один из телефонов на его столе вот-вот зазвонит и поведает о чем-то гораздо более важном, чем предмет нынешнего разговора. Он здесь пуп земли, подумал Скотт-Кинг, как тот клерк в Гранчестере, который заведовал выдачей продовольственных талонов.

Жизнь Скотта-Кинга протекала вдали от посольских канцелярий, но однажды, очень много лет назад, в Стокгольме его по ошибке пригласили вместо другого лица на торжественный обед в посольстве Великобритании. Полномочным представителем в те дни был сэр Сэмсон Куртенэ, и Скотт-Кинг с благодарностью вспомнил невозмутимую доброжелательность, с которой тот принял неоперившегося бакалавра, хотя ожидал увидеть перед собой члена кабинета министров. Сэр Сэмсон не сделал блистательной карьеры, но по крайней мере для одного из своих сограждан, для Скотта-Кинга, он оставался блистательным образцом английского дипломата.

Смадж был совсем из другого теста, нежели сэр Сэмсон; он был закален суровыми испытаниями и воспитан в более современных принципах государственной службы; ни один дядюшка не замолвил за него словечка и не выбивал местечка помягче; добросовестный труд, ясная голова на экзаменах и собеседованиях, неподдельное увлечение экономической географией обеспечили ему его нынешний пост второго секретаря в Беллаците.

— Вы просто понятия не имеете, какими важными делами нам приходится заниматься и каковы наши приоритеты, — продолжал Смадж. — Мне дважды довелось в последний момент ссаживать с самолета супругу посла, чтобы освободить место для людей из Ай-си-ай[178]. Кроме того, на мне четыре инженера-электрика, два лектора Британского совета и профсоюзный деятель — и все хотят улететь. Официально мы даже не слышали о Беллориусе. Нейтралийцы пригласили вас сюда. Вернуть вас домой — это их забота.

— Вот уже три дня, как я обиваю их пороги дважды в день. Человек, который все организовал, доктор Фе, похоже, уволился из министерства.

— Конечно, всегда можно поехать поездом. Это более продолжительное путешествие, но в конечном итоге так, наверное, будет даже быстрее. У вас, конечно же, есть все необходимые визы?

— Нет. А как скоро их можно получить?

— Возможно, потребуются недели три, а может, и больше. Такими вопросами занимаются чиновники Межсоюзнической зоны.

— Но я не могу себе позволить жить здесь бесконечно. Мне разрешили провезти сюда только семьдесят пять фунтов, а цены здесь просто кошмарные.

— Да, на днях у нас был схожий случай. Человек по имени Уайтмэйд. У него кончились деньги, и он пытался обналичить чек, но, конечно, это грубое нарушение валютных правил. Консул взялся все уладить.

— Он вернулся домой?

— Это вряд ли. Обычно подобных субъектов отправляли морем — ну, знаете, в качестве потерпевших бедствие британских подданных, — а по прибытии передавали в руки полиции, но с началом войны это уже не практикуется. Кажется, этот Уайтмэйд тоже имел отношение к торжествам в честь этого вашего Беллориуса. Так или иначе, они доставили нам немало хлопот. Но швейцарцам пришлось хуже — у них, знаете ли, профессора убили, а такие происшествия всегда требуют специального доклада на уровне советника. Сожалею, но больше я ничего не могу для вас сделать. Я занимаюсь только перемещениями очень важных лиц по воздуху. А о вас, вообще-то должно позаботиться консульство. Вы, пожалуй, через пару недель наведайтесь туда и сообщите, как продвигается ваше дело.

Жара была невыносимой. К концу тех десяти дней, которые Скотт-Кинг провел в Нейтралии, лето, казалось, изменило настроение и злобно ополчилось против него. Трава на площади побурела. Улицы по-прежнему поливались из шлангов, но, попадая на раскаленные камни, вода моментально испарялась. Сезон закончился; половина магазинов была закрыта, а маленькие коричневые аристократы оставили свои кресла в «Ритце».

Расстояние от посольства до отеля было невелико, но Скотт-Кинг добрался до вращающейся двери в полном изнеможении. Он шел пешком, ибо теперь был одержим бережливостью; из-за того что постоянно приходилось подсчитывать стоимость каждого блюда, он лишился аппетита, плата за обслуживание, гербовый сбор и налог на роскошь все время вертелись у него в голове; в разгар этого летнего зноя он страдал под непомерным бременем Фонда помощи в зимний период. Он решил, что должен немедленно покинуть «Ритц», но все же колебался: переехав в какой-нибудь скромный пансион в глухом переулке, туда, где никогда не звонил телефон и порог которого не переступала нога представителя внешнего мира, не сгинет ли он в сумраке неприметности безвозвратно — никому не известный, никем не затребованный? Что, если годы спустя он будет ходить по улицам с картонкой на груди, выцветшими буквами предлагающей уроки английского языка, — еще более потрепанный, серый и одутловатый, согнувшийся от отчаяния и нищеты, и наконец однажды упадет на мостовую бездыханным и будет похоронен в безымянной могиле? Он был человеком опытным и зрелым, интеллектуалом, воспитанником и воспитателем классической школы, почти поэтом, но не мог смотреть в лицо такому будущему без ужаса. Поэтому изо всех сил цеплялся за бездуховный и относившийся к нему с ощутимым презрением «Ритц» как за единственное во всей Нейтралии место, где у него есть какой-то шанс на спасение. Если он уйдет, обратной дороги не будет — это он знал твердо. Ему не хватало самоуверенности местных аристократов, которые могли просиживать здесь день за днем, точно это было их неотчуждаемое право. А единственное право Скотта-Кинга заключалось в его дорожных чеках, которые таяли час от часа. На данный момент у него за душой было около сорока фунтов. Когда их останется двадцать, он переедет, решил Скотт-Кинг. А пока ему приходилось тревожно озирать ресторан, прежде чем приступать к своим ежедневным подсчетам — сколько он может потратить на ланч.

В тот день он был вознагражден. Он вытянул выигрышный билет. Через два столика сидела в одиночестве мисс Бомбаум. Он встал, чтобы поприветствовать ее. Все жесткие эпитеты, сопровождавшие их разрыв, были забыты.

— Можно к вам подсесть?

Она подняла взгляд, и сперва в нем мелькнуло недоумение, а затем удовольствие от встречи. Возможно, нечто в его жалком внешнем виде, в его робких манерах затронуло какие-то струнки в душе мисс Бомбаум. Перед нею был вовсе не реакционный каннибал и никакая не фашистская скотина.

— Ну разумеется, — сказала она. — Парень, который меня пригласил, не явился.

И в этой знойной комнате Скотта-Кинга охватил ледяной озноб паники: уж не придется ли ему заплатить за ланч мисс Бомбаум. Он заметил, что она ела лобстера, запивая его крюшоном.

— Я подожду, пока вы поедите, — поспешно сказал он. — А потом мы сможем выпить кофе в гостиной.

— У меня встреча через двадцать минут, — ответила она. — Сядьте.

Он сел и сразу же, в ответ на какой-то случайный вопрос, вывалил на собеседницу все подробности своего затруднительного положения. Он особенно нажимал на финансовые проблемы и подчеркнуто выбрал самое скромное блюдо из всего меню.

— Заблуждение — что нужно поменьше есть в жару, — сказала на это мисс Бомбаум. — Вам потребуется много сил, чтобы продолжать борьбу.

Когда он закончил свои жалобы, она произнесла:

— Думаю, решить ваши затруднения не составит особого труда. Надо воспользоваться Подпольной дорогой.

Мрачное отчаяние, отразившееся на измученном лице Скотта-Кинга, подсказало мисс Бомбаум, что он ничего не понял.

— Неужели вы ничего не слышали о Подпольной железной дороге? Это, — и она принялась цитировать одну из своих недавних статей на эту тему, — это альтернативная карта Европы, повторяющая очертания всех установленных наземных границ и путей сообщения. Новый мир формируется под поверхностью старого. Это новое наднациональное гражданство.

— Звучит впечатляюще.

— Слушайте, сейчас я не могу задерживаться. Будьте здесь сегодня вечером, и я отвезу вас к нужному человеку, он должен на вас посмотреть.

В этот, как выяснилось впоследствии, последний день пребывания Скотта-Кинга в Беллаците его навестил первый посетитель. Когда он удалился в свою комнату, чтобы проспать послеобеденную жару, раздался телефонный звонок и сообщили о визите доктора Антоника. Скотт-Кинг попросил пригласить его пройти в номер.

Войдя, хорват присел на краешек кровати.

— Итак, вы соблюдаете сиесту, как истинный нейтралиец. Я для этого слишком стар. Я не могу приспособиться к новым обычаям. Все в этой стране для меня так же странно, как и тогда, когда я впервые приехал сюда. Нынче утром я побывал в Министерстве иностранных дел, интересовался, как обстоят дела с моими бумагами о натурализации, и случайно узнал, что вы все еще здесь. Я сразу же отправился вас повидать. Я вам не помешал? Я думал, вы давно уехали. Вы слышали о наших несчастьях? Бедный доктор Фе теперь в опале. Все его должности у него отобрали. Кроме того, возникли какие-то проблемы с его отчетностью. Похоже, он потратил на торжества в честь Беллориуса гораздо большую сумму, чем та, которую утвердило казначейство. А поскольку его лишили поста, он не имеет доступа к расходным книгам и не может подправить счета. Говорят, его будут судить; возможно, даже сошлют на острова.

— А как ваши дела, доктор Антоник?

— Мне, как всегда, не везет. Я полагался на содействие доктора Фе в вопросе получения гражданства. У кого просить помощи сейчас? Моя жена подумала, что, возможно, вы смогли бы сделать что-нибудь для нас в Англии, чтобы мы стали британскими подданными.

— Я ничего не смогу сделать.

— Да, я так и полагал. А в Америке?

— Там я могу еще меньше.

— Так я и сказал своей жене. Но она чешка и поэтому полна иллюзий. Мы, хорваты, уже давно их не питаем. Окажите мне услугу, нанесите нам визит и объясните все это ей лично. Она не поверит мне, когда я скажу, что надежды нет. Я обещал, что привезу вас.

Скотту-Кингу пришлось одеться и плестись по жаре в новый квартал на окраине города. Они зашли в многоквартирный дом.

— Мы поселились здесь из-за лифта. Мою жену так утомляют нейтралийские лестницы. Но увы, лифт больше не работает.

Они вскарабкались на верхний этаж и зашли в единственную на этаже квартирку, полную детей и пропахшую кофе и сигаретным дымом.

— Мне стыдно принимать вас в доме без лифта, — сказала мадам Антоник по-французски; затем, повернувшись к детям, обратилась к ним на другом языке. Мальчики поклонились, девочки присели в реверансе, и все дети гурьбой вышли из комнаты. Мадам Антоник приготовила кофе и достала из буфета блюдо с печеньем. — Я была уверена, что вы придете, — сказала она. — Мой муж слишком робок. Вы возьмете нас с собой в Америку.

— Дорогая мадам, я никогда в жизни там не был.

— Тогда в Англию. Мы должны покинуть эту страну. Мы здесь не в безопасности.

— Мне самому все никак не удается попасть в Англию.

— Мы порядочные люди. Мой муж дипломат. У моего отца была собственная фабрика в Будвайсе[179]. Вы знакомы с мистером Маккензи?

— Боюсь, что нет.

— Он был очень респектабельным англичанином. Он объяснил бы, что мы добропорядочные люди. Он часто бывал на фабрике моего отца. Если вы найдете мистера Маккензи, он нам поможет.

Дальнейшая беседа перемежалась однообразными восклицаниями: «Если бы мы только могли найти мистера Маккензи! Всем нашим бедам пришел бы конец». Вскоре вернулись дети.

— Я отведу их на кухню и дам варенья, — сказала мадам Антоник. — Тогда они не будут мешать.

— Сами видите, — произнес доктор Антоник, когда дверь закрылась, — она всегда на что-то надеется. Я уже давно потерял эту способность. Вы не думаете, — внезапно спросил он, — что в Нейтралии когда-нибудь все же возродится западная культура? Может ли оказаться, что судьба спасла эту страну от ужасов войны, чтобы она могла засиять маяком надежды для остального мира?

— Нет, — сказал Скотт-Кинг.

— Вы так не думаете? — с тоской спросил доктор Антоник. — В самом деле? И я не думаю.

Вечером того же дня мисс Бомбаум и Скотт-Кинг взяли такси и отправились в пригородное кафе, где встретили того самого знакомого мисс Бомбаум, с которым она сидела в отеле «Ритц» в самый первый вечер. Они со Скоттом-Кингом не были представлены друг другу.

— Кто этот парень, Марта?

— Мой английский друг, я хочу, чтобы ты ему помог.

— Куда ехать?

— В Англию. Ты устроишь ему встречу с шефом?

— Надо спросить. Он на уровне?

— Вполне.

— Ну, посидите тут, а я пойду спрошу.

Он отправился позвонить, а вернувшись, сказал:

— Шеф согласен с ним повидаться. Мы можем высадить его там, а потом поболтать насчет нашего дельца.

Они взяли другое такси и поехали еще дальше за город, в район, где, судя по запахам, расползавшимся в жаркой тьме, находились бойни и кожевенные заводы. Вскоре они остановились у темной виллы.

— Там. Не звони. Просто толкни дверь.

— Надеюсь, вы довольны поездкой, — сказала мисс Бомбаум.

Скотт-Кинг не читал бульварных романов и поэтому был незнаком с избитой фразой «Все произошло так быстро, что он не сразу осознал, что…». Однако она исчерпывающе описывает все, что случилось потом. Такси уехало, пока он еще ковылял по садовой дорожке. Он толкнул дверь, вошел в пустой и темный холл, услышал голос из другой комнаты, крикнувший: «Заходите», вошел и оказался в убогом кабинете лицом к лицу с человеком в мундире майора нейтралийской полиции.

Мужчина обратился к нему по-английски:

— Вы друг мисс Бомбаум? Сядьте. Не пугайтесь моей формы. Некоторые из наших клиентов бывают встревожены. На прошлой неделе один глупый мальчишка пытался застрелить меня, когда увидел меня в таком виде. Заподозрил ловушку. Думаю, вы хотите поехать в Англию. Это очень сложно. Если бы вы сказали «Мексика», «Бразилия» или «Швейцария», было бы проще. У вас есть причины, по которым Англия предпочтительнее?

— У меня есть такие причины.

— Любопытно. Я провел там много лет и нашел в этой стране не много удовольствий. У женщин не было скромности, еда расстроила мой желудок. У меня небольшая партия отправляется сейчас на Сицилию. Вам это не подойдет?

— Боюсь, что нет.

— Что ж, мы должны посмотреть, что можно сделать. У вас есть паспорт? Это удача. Английские паспорта сейчас очень дороги. Надеюсь, мисс Бомбаум объяснила вам, что моя организация не благотворительная. Мы существуем, чтобы получать прибыль, и наши расходы велики. Меня постоянно беспокоят люди, которые приходят ко мне, полагая, что я работаю из любви к работе. Я люблю свою работу, но любви недостаточно. Молодой человек, о котором я упоминал, который пытался меня застрелить, — он похоронен снаружи, прямо под этой стеной — подумал, что мы политическая организация. Мы помогаем людям независимо от их классовой принадлежности, расы, партии, вероисповедания или цвета кожи — за наличные и при условии предоплаты. Должен сказать, когда я только начал работать, были определенные любительские ассоциации, которые возникли во время мировой войны, — они организовывали побеги заключенных, коммунистических агентов, сионистов, шпионов и так далее. Вскоре я вытеснил их из бизнеса. В этом мне помогает моя должность в полиции. Теперь я могу сказать, что у меня монополия такая. Количество работы растет с каждым днем. Это невероятно, как много людей стремятся пересекать границы, не имея на то необходимых средств. Случается мне помогать и нейтралийскому правительству — когда оно хочет избавиться от нежелательных элементов, доставляющих беспокойство. Они в больших количествах проходят через мои руки. Сколько у вас денег?

— Около сорока фунтов.

— Покажите-ка.

Скотт-Кинг протянул ему книжку дорожных чеков.

— Здесь же семьдесят фунтов.

— Да, но мой счет за отель…

— На это не будет времени.

— Мне очень жаль, — твердо сказал Скотт-Кинг. — Я не могу покинуть гостиницу, не оплатив счет, тем более в чужой стране. Вам это может показаться абсурдным предрассудком, но это такой поступок, на который не способен ни один гранчестерианец.

Майор был не из тех, кто оспаривает чужие принципы. Он принимал людей такими, как они перед ним представали, и в своем гуманном ремесле имел дело со многими чудаками.

— Ну, я им платить не буду, — сказал он. — Знаете еще кого-нибудь в Беллаците?

— Никого.

— Подумайте хорошенько.

— В нашем посольстве служит человек по фамилии Смадж…

— Вот Смадж и получит ваш счет за гостиницу. Эти чеки требуют подписи.

Несмотря на все свое хорошее воспитание, Скотт-Кинг расписался, и чеки были заперты в ящике бюро.

— А как же мой багаж?

— Багажом мы не занимаемся. Вы отправитесь этим же вечером. У меня небольшая группа нынче уезжает на побережье. Наша главная контора находится в Санта-Марии. Оттуда вы поплывете на пароходе, возможно не в самых комфортных условиях, но что тут поделать? Без сомнения, вы, как любой англичанин, прирожденный моряк.

Он позвонил в колокольчик на своем столе и быстро заговорил с явившимся клерком по-нейтралийски.

— Мой человек позаботится о вас и подготовит к путешествию. Вы говорите по-нейтралийски? Нет? Возможно, это к лучшему. Мы в нашем деле не поощряем лишние разговоры и, должен вас предупредить об этом, соблюдаем железную дисциплину. Отныне вы подчиняетесь строгим правилам. Те, кто не слушается, никогда не добираются до места назначения. До свидания и удачного путешествия.

Несколько часов спустя большой старомодный крытый автомобиль запрыгал по ухабистой дороге, направляясь к побережью. В его салоне в страшной тесноте сидели семеро мужчин, переодетые монахинями-урсулинками. Среди них был и Скотт-Кинг.

Небольшой средиземноморский порт Санта-Мария находится в самом сердце Европы. Во времена Перикла здесь находилась процветающая афинская колония и высился храм Посейдона; карфагенские рабы построили здесь волнорез и расширили гавань; римляне доставили сюда пресную воду из горных источников; монахи-доминиканцы возвели большую церковь, которая и дала городу его нынешнее название; Габсбурги устроили небольшую, но весьма изысканную площадь; один из наполеоновских маршалов сделал Санта-Марию своей базой и разбил здесь классический ландшафтный парк. Следы всех этих благодетельных завоеваний все еще сохранились, но Скотт-Кинг ничего не увидел, поскольку на рассвете уже пробирался между валунов к портовой набережной.

Перевалочный пункт Подпольной дороги оказался пакгаузом; три широких этажа без перегородок и с заколоченными окнами, соединенные железной лестницей. Здесь была только одна дверь, возле которой сторожиха установила громадную латунную кровать. Большую часть дня она полеживала на ней под одеялом, усыпанным крошками пищи, махоркой и оружейным порохом, и иногда плела для маленькой подушечки кружевную накидку с церковным узором. Было в этой старухе что-то от знаменитых французских вязальщиц эпохи Террора[180].

— Добро пожаловать в Современную Европу! — такими словами приветствовала она семерых урсулинок.

Место было многолюдным. За шесть проведенных там дней Скотт-Кинг классифицировал разноязычную толпу по группам. Были здесь отряд словенских роялистов, несколько алжирских националистов, остатки разгромленного сирийского общества анархистов, десять терпеливых турецких проституток, четыре французских миллионера из числа сторонников Петена, несколько болгарских террористов, полдюжины бывших гестаповцев, итальянский маршал авиации со своей свитой, венгерская балетная труппа и какие-то португальские троцкисты. Англоязычная группа состояла в основном из вооруженных дезертиров американской и британской освободительных армий. За подкладками их курток были зашиты огромные суммы денег, добытые неправедными путями в разных городах у моря, расположенного в самом сердце Европы.

Затишье наступало лишь перед рассветом. Затем появлялся здешний смотритель — по всей видимости, супруг ведьмы-сторожихи, с бумагами и кипой паспортов; он зачитывал список и формировал отряд. Днем солдаты играли в покер — пятьдесят долларов ставка и повышение до ста. По ночам порой появлялись новички, так что общее количество обитателей пакгауза оставалось примерно одинаковым.

Наконец на шестой день поднялся переполох. Все началось в полдень с визита начальника полиции. Он явился при сабле и в эполетах и напряженно и сердито разговаривал по-нейтралийски со смотрителем.

Один из американцев, который за время своего пребывания в Старом Свете выучил больше языков, чем большинство дипломатов за всю свою жизнь, объяснил:

— Парень с финтифлюшками говорит, что мы должны убираться отсюда к черту. Похоже, новое начальство собирается совершить облаву на этот гадюшник.

Когда офицер ушел, смотритель и его жена о чем-то заспорили.

— Старушка говорит, почему бы ему не выдать нас и не получить вознаграждение. А мужик ей отвечает, что единственная награда, которую они, черт побери, получат, — это петля на шею. Похоже, в местную полицию набрали каких-то новых парней, которых не подкупить.

Вскоре появился капитан судна и заговорил по-гречески. Клиенты Подпольной дороги сидели, боясь шелохнуться, и ловили каждое слово, пытаясь что-то понять.

— У этого парня есть корабль, который нас может забрать.

— И куда нас повезут?

— А, в какое-то место. Похоже, их больше интересуют финансы, чем география.

Была заключена сделка. Капитан ушел, и смотритель Подпольной дороги по очереди объяснил каждой языковой группе, что в планах произошли некоторые изменения.

— Не волнуйтесь, — говорил он. — Просто молчите. Все хорошо. Мы позаботимся о вас. Вы все попадете туда, куда хотите, вовремя. Все, что вам нужно, — это двигаться быстро и тихо, когда вам скажут.

И с наступлением темноты безропотную пеструю группу быстренько затолкали по сходням на борт шхуны. Даже обитатели Ноевого ковчега не могли быть хуже осведомлены о целях своего путешествия. Корабль явно не был предназначен для подобных грузов. Их отправили вниз, в темный трюм; люки были задраены; до них доносились звуки, которые ни с чем не перепутаешь: вот отсоединили трап, отдали швартовы; вот запустился вспомогательный дизельный двигатель; вот ставят паруса; вскоре они вышли в открытое море в очень скверную погоду.

Это история о летних каникулах, легкое чтиво. Худшими испытаниями, доселе выпавшими на долю ее героя, были некоторые бытовые неудобства и сомнения интеллектуального порядка. Здесь неуместно описывать глубины падения, агонии и отчаяния, которые ожидали Скотта-Кинга в последующие несколько дней его жизни. Даже для музы комедии, этой легкомысленной бездельницы в сонме небесных сестер, которая так много знает о человеческой натуре и способна найти почитателей в любой компании и приют за каждой дверью, — даже для нее есть запретные места. Так что, оставив Скотта-Кинга в открытом море, встретимся с ним, когда он, прискорбно изменившийся, наконец попадет в порт. Люки отдраены, августовское солнце кажется прохладным и утомленным, средиземноморский воздух по-весеннему свеж, когда он наконец выбирается на палубу. Его ждут солдаты; его ждет колючая проволока; ждет грузовик; проезд по песчаной местности, еще больше солдат, больше проволоки. Все это время Скотт-Кинг провел в каком-то странном оцепенении. И очнулся лишь в палатке, сидя совершенно обнаженным перед мужчиной в тренировочной форме цвета хаки, постукивающим его линейкой по колену.

— Слушайте, док, а я ведь знаю этого человека!

Он вглядывается в лицо, которое кажется смутно знакомым.

— Вы же мистер Скотт-Кинг, не так ли? Что вы делаете среди этого сброда, сэр?

— Локвуд! Боже милостивый, ты был в моем греческом классе! Где это я?

— Пункт номер шестьдесят четыре, лагерь нелегальных еврейских иммигрантов, Палестина.

На третьей неделе сентября педагоги и ученики вновь собрались под крышей Гранчестера. В первый вечер семестра Скотт-Кинг сидел в комнате отдыха и вполуха слушал, как Григгс рассказывает о своей поездке за границу.

— Когда ненадолго уезжаешь из Англии, это дает возможность по-новому взглянуть на вещи. А чем занимались вы, Скотти?

— О, мне особо нечего рассказать. Я встретил Локвуда, помните его? Так грустно, он ведь был первым кандидатом на получение стипендии Баллиола. Но ему пришлось пойти в армию.

— А я думал, он до сих пор служит. Как типично для старины Скотти — мы не виделись восемь недель, и все, что он может рассказать, — что встретился со своим лучшим учеником. Не удивлюсь, если выяснится, что вы и сами работали не разгибая спины, старый штрейкбрехер.

— По правде сказать, я чувствую себя немного désoeuvré[181]. Мне придется подыскивать новую тему.

— Вы наконец-то разделались со стариком Беллориусом?

— Да, и думаю, окончательно.

Позже за Скоттом-Кингом послал директор школы.

— Вы знаете, что в этом году набор в классические классы на пятнадцать человек меньше, чем в прошлом семестре?

— Я предполагал, что так и будет.

— Вам известно, что я и сам поклонник великих древних. Я скорблю об их забвении так же, как и вы. Но что же нам делать? Родители больше не заинтересованы в создании «полноценного человека». Они желают подготовить своих мальчиков к работе в современном мире. Вряд ли их можно винить, не так ли?

— Конечно можно, — сказал Скотт-Кинг. — Я могу их винить и делаю это.

— Я не устаю повторять, что вы здесь гораздо более важный человек, чем я. Невозможно представить себе Гранчестер без Скотта-Кинга. Но приходило ли вам когда-нибудь в голову, что может наступить такое время, когда в классических классах вовсе не останется учеников?

— О да, приходило. И даже очень часто.

— Я собирался предложить вам… Не рассмотрите ли вы возможность взять какой-то другой предмет помимо классических? Историю, например, а еще лучше — экономическую историю?

— Нет, директор.

— Но знаете, тогда мы скоро можем оказаться в своего рода кризисной ситуации.

— Да, директор.

— И что же вы намерены делать тогда?

— С вашего разрешения, директор, я останусь здесь до тех пор, пока хотя бы один мальчик захочет читать классику. Я думаю, что очень непорядочно учить мальчиков лишь тому, что годится для современного мира.

— Это недальновидное суждение, Скотт-Кинг.

— Видите ли, директор, при всем уважении, я сильно отличаюсь от вас. Я думаю, что это самое дальновидное суждение, которое я только мог бы высказать.

Тактические занятия

Джон Верни женился на Элизабет в 1938 году, но упорно и люто ее ненавидеть стал лишь зимой 1945-го. Мимолетные приступы ненависти к ней то и дело накатывали на него и прежде, ему вообще свойственны были такие вспышки. Не то чтобы он отличался, как говорится, дурным нравом, скорее наоборот: он всегда казался рассеянным, утомленным, только это и говорило о его одержимости, так другие несколько раз на дню бывают одержимы приступами смеха или желания.

Среди тех, с кем он служил во время войны, он слыл соней и тюленем. Для него не существовало ни особенно хороших дней, ни плохих, все были на одно лицо — хороши, ибо он быстро и споро делал что положено, никогда при этом не попадая впросак и не горячась; плохи, ибо в душе его, в самой глубине, при каждой помехе или неудаче то и дело полыхали, вспыхивали и гасли незримые молнии ненависти. В его опрятной комнате, когда утром перед ним, как перед командиром роты, один за другим представали провинившиеся и нерадивые солдаты; в клубе-столовой, когда младшие офицеры включали приемник и мешали ему читать; в штабном колледже, когда «группа» не соглашалась с его решением; в штабе бригады, когда штаб-сержант терял подшивку документов или телефонист соединял его не с тем, с кем требовалось; в машине, когда шофер ухитрялся проскочить поворот; потом, уже в госпитале, когда ему казалось, что доктор чересчур бегло осматривает его рану, а сестры весело судачат у постелей более приятных им пациентов, вместо того чтобы обихаживать его, Джона Верни, — при всевозможных неприятностях армейской жизни, когда другие лишь пожмут плечами да ругнутся — и дело с концом, у Джона устало опускались веки, крохотная граната ненависти взрывалась в душе, и осколки со звоном ударяли о ее стальные стенки.

До войны у него было меньше причин раздражаться. Были кое-какие деньги и надежда сделать политическую карьеру. Перед женитьбой он получил боевое крещение в партии либералов, выставив свою кандидатуру на двух безнадежных дополнительных выборах. В награду руководство предоставило ему избирательный округ в лондонском предместье, от которого он сможет с успехом баллотироваться на следующих выборах. Сидя у себя в квартире в Белгравии, он пекся об этом округе и часто ездил в Европу, изучал там политическую обстановку. Эти поездки убедили его, что война неизбежна; он резко осудил Мюнхенское соглашение и раздобыл себе офицерскую должность в Территориальной армии.

В мирное время Элизабет легко и ненавязчиво вписывалась в его жизнь. Она была ему родня, на четыре года моложе его. В тридцать восьмом году ей исполнилось двадцать шесть, и она еще ни разу ни в кого не влюбилась. Это была спокойная, красивая молодая женщина, единственное дитя своих родителей, у нее имелись кое-какие деньги, и в дальнейшем ей предстояло получить еще. Когда она только начала выезжать, с ее губ нечаянно слетело и достигло чужих ушей какое-то неуместное замечание, и с тех пор она прослыла «больно умной». Те же, кто знал ее лучше всего, безжалостно окрестили ее «себе на уме».

Это предопределило ее неуспех в гостиных и на балах, еще год она томилась в бальных залах на Понт-стрит, а затем успокоилась на том, что стала ездить с матерью по концертам и по магазинам и наконец, к удивлению небольшого кружка ее друзей, вышла замуж за Джона Верни. Ухаживание, завершившееся браком, проходило без особой пылкости, по-родственному, в обоюдном согласии. Из-за приближающейся войны они решили не обзаводиться детьми. Чувства и мысли Элизабет всегда и для всех оставались за семью печатями. Если она и отзывалась о чем-то, то обычно отрицательно, и суждения ее можно было счесть либо глубокомысленными, либо тупоумными — кому как заблагорассудится. На вид она была отнюдь не из тех женщин, которых можно всерьез возненавидеть.

Джона Верни демобилизовали в начале 1945 года, и, когда он вернулся домой, на груди у него красовался «Военный крест», а одна нога навсегда стала на два дюйма короче другой. Элизабет теперь жила в Хэмпстеде со своими родителями, которые приходились Джону тетей и дядей. Она писала ему об этих переменах, но, поглощенный своим, он представлял их себе очень смутно. Квартиру, где он с Элизабет жил до войны, заняло какое-то правительственное учреждение, мебель и книги отправлены были на склад и погибли — часть сгорела во время бомбежки, остальное растащили пожарные. Элизабет, лингвист по образованию, стала работать в секретном отделе Министерства иностранных дел.

Дом ее родителей был некогда солидной виллой в георгианском стиле, из окон открывался широкий вид. Джон Верни приехал туда рано утром, проведя ночь в переполненном вагоне поезда Ливерпуль — Лондон. Кованая железная ограда и ворота были грубо выломаны сборщиками железного лома, а палисадник, прежде такой ухоженный, густо зарос сорняками и кустарником и весь был истоптан солдатами, которые по ночам приводили сюда своих подружек. Небольшой фугас превратил сад за домом в воронку — по краям ее громоздились кучи глины, обломки статуй, кирпич и стекло от разрушенных теплиц, и из этих груд торчали высокие, по грудь, сухие стебли кипрея. Стекла по заднему фасаду все вылетели, и окна были забраны картоном и досками, так что в комнатах все время стояла тьма.

— Добро пожаловать в царство хаоса и вечной ночи, — радушно приветствовал Джона дядя.

Слуг в доме не было: старые сбежали, молодых призвали в армию. Элизабет напоила его чаем и ушла на работу.

Здесь он поселился, и, по словам Элизабет, ему еще повезло, что у него оказалась своя крыша над головой. Мебель купить было невозможно, меблированные комнаты сдавались за бешеные деньги, а их доход ограничивался теперь только жалованьем. Можно бы подыскать что-нибудь за городом, но у Элизабет не было детей, и, значит, она не имела права уйти со службы. Да и Джон был связан своим избирательным округом.

Округ тоже стал неузнаваем. В городском саду выросла фабрика, обнесенная колючей проволокой, точно лагерь для военнопленных. Обступавшие некогда сад аккуратненькие домики, в которых жили возможные сторонники партии либералов, были разбомблены, залатаны, конфискованы, заселены рабочими-иммигрантами. Каждый день Джон получал десятки жалоб от своих избирателей, выселенных из Лондона в провинцию. Он надеялся, что орден и хромота помогут ему завоевать расположение новых жителей, но нет, им и дела не было до превратностей войны. Зато они весьма интересовались социальным страхованием, хотя в интересе этом явственно сквозило недоверие.

— Они тут все красные, — сказал Джону здешний представитель либералов.

— Вы хотите сказать, я не пройду?

— Ну, мы еще поборемся. Тори выставляют летчика, участника воздушных боев над Англией. Боюсь, он заберет большую часть голосов наших избирателей среднего достатка, а их и так осталось уже немного.

Выборы и в самом деле прошли скверно: Джон Верни получил голосов меньше, чем все другие кандидаты. По его округу избрали учителя-еврея, чьи речи дышали ожесточением. Руководство оплатило расходы Джона Верни, но все равно выборы дались ему тяжело. И когда они кончились, он остался безо всякого дела.

Он продолжал жить в Хэмпстеде; когда Элизабет уходила на работу, помогал тетке стелить постели, прихрамывая, отправлялся к зеленщику и торговцу рыбой, снедаемый ненавистью, стоял в очередях, а вечером — помогал Элизабет стирать белье. Ели они на кухне, продуктов было мало, но стряпала тетка вкусно. Дядя три дня в неделю работал — помогал паковать посылки для Явы.

Элизабет, женщина себе на уме, никогда не рассказывала о своей работе, а работа, в сущности, имела отношение к проблемам Восточной Европы, связанным с воцарением там враждебных населению деспотических правительств. Однажды вечером в ресторане к ней подошел и заговорил с нею высокий молодой человек с изжелта-бледным острым лицом, которое дышало умом и юмором.

— Это начальник моего отдела, — сказала потом Элизабет. — Он такой забавный.

— Похож на еврея.

— Думаю, он и есть еврей. Убежденный консерватор и ненавидит нашу работу, — поспешно добавила она, потому что после поражения на выборах Джон стал ярым антисемитом.

— Теперь уже нет никакой необходимости работать в государственном аппарате, — сказал он. — Война-то кончилась.

— Наша работа еще только начинается. И нас никого не отпустят. Пойми же, наконец, в каком положении сейчас Англия.

Элизабет часто принималась объяснять ему «положение». Шаг за шагом, одну сложность за другой, она в эту скудную углем зиму показывала ему широкие сети государственного контроля, которые сплетены были за время его отсутствия. Джона, воспитанного в духе традиционного либерализма, эта новая система возмущала до глубины души. Более того, он чувствовал, что и сам попался, пойман в ловушку, запутан, связан по рукам и ногам: куда ни пойдешь, что ни сделаешь, что ни задумаешь, всякий раз попадаешь впросак и терпишь неудачу! А Элизабет, объясняя, невольно все это защищала. Такое-то правило установлено для того, чтобы избежать таких-то зол и вредных явлений; вот такая-то страна пренебрегла этими предосторожностями, а потому терпит беды, от которых Англия избавлена, и так далее и тому подобное, и все это она втолковывала этак спокойно, вразумительно.

— Я знаю, Джон, это все очень неприятно, но пойми, в таком положении все, не ты один.

— А вам, бюрократам, только этого и надо, — сказал он. — Равенство на основе рабства. Государство, в котором есть только два класса — пролетарии и чиновники.

Элизабет оказалась неотъемлемой частью этой системы. Она работает на государство и евреев. Она служит этой новой, чуждой, захватившей всю Англию силе. Зима все тянулась, газ в плите горел еле-еле, через залатанные окна пробивался дождь, потом пришла наконец и весна, в непотребных зарослях вокруг дома лопались почки, а тем временем Элизабет странно выросла в глазах Джона. Она стала символом. Как солдаты в отдаленных лагерях вспоминают своих жен с нежностью, какой никогда не испытывали к ним дома, и жены — те самые жены, которые бывали, наверно, и сварливы, и неряшливы, — становятся для них олицетворением всего хорошего, что осталось позади, из пустыни и джунглей они кажутся совсем иными, а пустопорожние их авиаписьма рождают надежду, — так в воображении отчаявшегося Джона Верни Элизабет обратилась не просто в олицетворенную людскую злобу, но в жрицу и менаду эпохи простонародья.

— Ты плохо выглядишь, Джон, — сказала ему тетка. — Вам с Элизабет надо проветриться, уехать ненадолго. На Пасху у нее отпуск.

— Ты хочешь сказать, государство пожаловало ей дополнительный паек в виде общества собственного супруга. А все необходимые анкеты она уже заполнила? Или она такой важный комиссар, что с нее это не спрашивают?

Дядя с теткой смущенно посмеялись. Джон отпускал шуточки с таким усталым видом, утомленно опустив веки, что его домашних сразу обдавало холодом. Элизабет в этих случаях лишь молча и серьезно смотрела на него.

Джон чувствовал себя неважно. Нога все время болела, так что в очередях он уже не стоял. Спал он плохо, — кстати, и Элизабет впервые за всю свою жизнь стала плохо спать. У них теперь была общая спальня: из-за зимних дождей в их доме, который основательно тряхнуло при бомбежке, во многих местах обрушились потолки, и находиться в верхних комнатах было небезопасно. На первом этаже, в бывшей библиотеке ее отца, поставили две односпальные кровати.

В первые дни после возвращения Джон чувствовал себя настоящим влюбленным. Теперь же он и близко не подходил к жене. Ночь за ночью они лежали во тьме, каждый в своей постели. Однажды Джон два долгих часа не мог уснуть и наконец зажег лампу, что стояла между кроватями. Оказалось, Элизабет лежит и широко раскрытыми глазами смотрит в потолок.

— Прости. Я тебя разбудил?

— Я не спала.

— Я хотел немного почитать. Тебе это не помешает?

— Ничуть.

Она отвернулась. Джон почитал примерно час. Потом погасил свет — уснула ли к этому времени Элизабет, он не понял.

После этого ему часто очень хотелось включить свет, но он боялся: вдруг опять окажется, что она не спит и широко раскрытыми глазами глядит в потолок. И вместо того чтобы предаваться восторгам любви, он лежал и ненавидел жену всеми силами души.

Ему не приходило в голову уйти от нее, — вернее, время от времени мысль эта мелькала, но он безнадежно от нее отмахивался. Их связывала общая жизнь, ее родные — родня и ему, их денежные дела тесно переплелись, и виды на будущее у них тоже общие. Уйти от нее значило бы начать все сначала, одному, голу и босу, в чуждом и непонятном мире; и в тридцать восемь лет у хромого и усталого Джона Верни не хватало на это мужества.

Никакой другой женщины он не любил. Пойти ему было не к кому, заняться нечем. Больше того, в последнее время он стал подозревать, что, если б он и ушел куда-нибудь, Элизабет не огорчилась бы. А ему теперь только одного всерьез и хотелось: причинить ей зло. «Хоть бы она сдохла, — твердил он про себя в бессонные ночи. — Хоть бы она сдохла».

Иногда они по вечерам куда-нибудь ходили вместе. Зима кончилась, и Джон завел привычку раза два в неделю обедать в своем клубе. Он думал, Элизабет в это время сидит дома, но как-то утром выяснилось, что накануне она тоже где-то обедала. Он не спросил с кем, но тетка спросила.

— Просто с одним сослуживцем, — ответила Элизабет.

— С тем евреем? — спросил Джон.

— Представь, да.

— Надеюсь, ты получила удовольствие.

— Вполне. Еда, конечно, была мерзкая, но он очень занятный.

Однажды Джон вернулся вечером из клуба после жалкого и унылого обеда, да еще ехал в оба конца в переполненных вагонах метро, и оказалось — Элизабет уже легла и крепко спит. Когда он вошел, она не шевельнулась. К тому же она храпела, прежде с ней этого не бывало. Он постоял с минуту, пригвожденный к месту этим новым и непривлекательным обликом: голова у нее запрокинута, рот открыт, в уголках губ поблескивает слюна. Потом он слегка потряс ее. Элизабет что-то пробормотала, повернулась на бок и, так и не очнувшись от глубокого сна, затихла.

Спустя полчаса, когда он тщетно пытался уснуть, Элизабет опять захрапела. Он включил свет, посмотрел на нее повнимательней и с удивлением, которое вдруг перешло в радостную надежду, заметил подле нее на ночном столике наполовину пустую трубочку с незнакомыми таблетками.

Он взял ее в руки, посмотрел. «24 Comprimes narcotiques, hypnotiques»[182] было на ней написано, и дальше крупными красными буквами: «Ne pas depasser deux»[183]. Он сосчитал оставшиеся таблетки. Одиннадцать.

Надежда трепетной бабочкой забилась у него в груди, переросла в уверенность. Внутри разгорался огонь, отрадное тепло разлилось по всему телу до самых кончиков пальцев. Он лежал и в счастливом предвкушении, как ребенок в канун Рождества, прислушивался к ее всхрапам. «Вот проснусь утром, а она уже мертвая», — говорил он себе — так некогда он трогал пустой чулок в ногах своей кроватки и говорил себе: «Утром проснусь, а он полный». Точно маленькому, ему не терпелось уснуть, чтобы скорей настало завтра, и, точно маленький, он был безмерно возбужден и никак не мог уснуть. Наконец он сам проглотил две такие таблетки и почти тотчас провалился в небытие.

Элизабет всегда вставала первая и готовила завтрак для всей семьи. Она уже сидела перед зеркалом, когда Джон проснулся, — переход от сна к бодрствованию был резкий, внезапный, и он сразу же ясно и четко вспомнил все, что происходило вечером.

— Ты храпел, — сказала она.

Разочарование было таким острым, он даже не сразу сумел заговорить.

— Ты с вечера тоже храпела, — произнес он наконец.

— Это, наверно, потому, что я приняла таблетку снотворного. Зато уж и выспалась.

— Всего одну?

— Да, больше двух вообще нельзя, опасно.

— Откуда они у тебя?

— От того приятеля с работы — которого ты назвал евреем. Ему прописал доктор на случай, когда он чересчур напряженно работает. Я сказала ему, что не сплю, и он дал мне половину трубочки.

— А мне он может достать?

— Наверно. Он по этой части многое может.

И они с Элизабет стали регулярно глотать это снадобье и на всю долгую ночь проваливались в пустоту. Но нередко Джон медлил, несущая блаженство таблетка лежала подле стакана с водой, и, зная, что бдение продлится не дольше, чем он пожелает, Джон не спешил приблизить миг радостного погружения в небытие, слушал храп Элизабет и упивался ненавистью к ней.

Однажды вечером, когда все еще не решено было, как провести отпуск, Джон с Элизабет пошли в кино. Показывали фильм с убийством, не слишком оригинальный, но пышно обставленный. Новобрачная убила своего мужа — выбросила его из окна дома, стоящего на краю обрыва. Ей помогло то, что муж выбрал для медового месяца самое уединенное место — маяк. Новобрачный был очень богат, и она хотела завладеть его деньгами. Ей достаточно было рассказать местному доктору и нескольким соседям о своих опасениях — муж ходит по ночам, как лунатик; и вот она всыпала ему в кофе снотворное, стащила его с кровати, выволокла на балкон, что потребовало изрядных усилий, — там она заранее выломала часть перил — и столкнула спящего вниз. Потом легла в постель, наутро подняла тревогу и рыдала над изувеченным телом, которое вскоре обнаружили внизу, на камнях, уже наполовину смытое в море. Возмездие настигло ее, но позднее, а тогда все сошло ей с рук.

Что-то больно все легко у нее получилось, подумал Джон и уже через несколько часов забыл об этой истории, она осела в одном из темных уголков мозга, где в пыли и паутине скапливаются фильмы, сны, анекдоты, да так и остаются там до конца жизни, разве только нечаянный случай вдруг вытащит их на свет.

Так оно и случилось через несколько недель, когда Джон с Элизабет уехали отдыхать. Место нашла Элизабет. Дом принадлежал кому-то из ее сослуживцев. Назывался он Форт Доброй Надежды и стоял на Корнуэльском побережье.

— Его только-только вернули после реквизиции, — сказала Элизабет, — наверно, он в прескверном состоянии.

— Нам не привыкать, — заметил Джон.

У него и в мыслях не было, что она могла бы провести отпуск без него. Она была такой же неотъемлемой его частью, как искалеченная, ноющая нога.

Они приехали ветреным апрельским днем на поезде и, по обыкновению, порядком намаялись. Потом тащились восемь миль на такси по грязи корнуэльских дорог, мимо домиков, сложенных из гранита, и старых, заброшенных оловянных рудников. Добрались до деревни, на адрес которой жителям здешних мест слали письма, проехали через нее по проселочной дороге, утонувшей меж двух высоких насыпей, но за деревней дорога вдруг вынырнула на поверхность, на открытый луг у края обрыва, — и вот уже над ними несутся облака, кружат морские птицы, у ног трепещут на ветру полевые цветы, воздух насыщен солью, внизу рокочут, разбиваясь о камни, воды Атлантики, дальше — взбаламученный густо-синий, с белыми нахлестами простор, а за ним — безмятежной дугой — горизонт. Здесь, на обрыве, и стоял дом.

— Твой отец сказал бы: «Стоит в приятном месте этот замок»[184], — заметил Джон.

— Что ж, и вправду так.

Небольшое каменное строение это поставили на самом краю обрыва лет сто назад для защиты от вражеских нашествий, а в годы мира превратили в жилой дом; в нынешнюю войну Адмиралтейство снова пустило его в дело — устроило здесь пункт связи, а теперь ему вновь предстояло стать мирным жилищем. Обрывки ржавой проволоки, мачта, бетонный фундамент давали представление о прежних хозяевах.

Джон и Элизабет внесли вещи в дом и расплатились с таксистом.

— Каждое утро из деревни приходит женщина. Я сказала, что сегодня вечером она нам не понадобится. Она оставила керосин для ламп. И — вот молодец — зажгла камин и припасла дров. Да, а что нам подарил отец, взгляни-ка. Я обещала не говорить тебе, пока не приедем на место. Бутылка виски. Правда, мило с его стороны? Он три месяца копил свой паек…

Так оживленно болтала Элизабет, разбирая багаж.

— У нас здесь у каждого будет своя спальня. Эта комната единственная сойдет за гостиную, зато есть кабинет — на случай, если тебе захочется поработать. По-моему, нам здесь будет вполне удобно…

В гостиной было два просторных «фонаря», стеклянные двери из них выходили на балкон, повисший над морем. Джон растворил одну дверь, и в комнату ворвался морской ветер. Джон вышел на балкон, глубоко вздохнул и вдруг сказал:

— Э, да здесь опасно.

В одном месте, между двух дверей, в чугунных перилах зиял провал, и каменный край балкона ничем не был огражден. Джон озадаченно посмотрел на пролом, на пенящиеся внизу среди камней волны. Неправильный многогранник памяти неуверенно повернулся было и замер.

Он уже побывал здесь несколько недель назад — на галерее маяка в том быстро забывшемся фильме. Вот так же стоял и смотрел вниз. Так же кипели, накатывались на камни волны, разбивались фонтанами брызг и отступали. И тот же грохот, и тот же пролом в чугунной ограде, и пропасть под ногами.

Элизабет все что-то говорила там, в комнате, ветер и море заглушали ее голос. Джон вернулся в комнату, закрыл и запер балконную дверь. В наступившей тишине услышал:

— …только на прошлой неделе взял со склада мебель. И попросил эту женщину, которая приходит из деревни, все как-нибудь расставить. А у нее, я вижу, довольно странные представления. Ты только погляди, куда она засунула…

— Как, ты сказала, называется этот дом?

— Форт Доброй Надежды.

— Хорошее название.

Вечером Джон пил виски своего тестя, курил трубку и строил планы. Прежде он был хороший тактик. Он мысленно не спеша оценивал обстановку. Цель: убийство.

Наконец они поднялись — пора было идти спать.

— Ты взяла с собой таблетки?

— Да, неначатую трубочку. Но сегодня они мне, конечно, не понадобятся.

— Мне тоже, — сказал Джон, — здесь замечательный воздух.

В последующие дни он обдумывал тактическую задачу. Она была очень проста. «План операции» у него уже есть. Он пользовался сейчас словами и формулами, к которым привык в армии. «…Возможные варианты действий противника… внезапность… закрепление успеха». «План операции» образцовый. С первых же дней Джон начал приводить его в исполнение.

Его уже знали в деревне, он постепенно завязывал знакомства. Элизабет — друг хозяина дома, сам он — герой, только что вернулся из армии и все еще не освоился сызнова со штатской жизнью.

— Впервые за шесть лет отдыхаем с женой вместе, — сказал он в гольф-клубе, а в баре даже немного разоткровенничался: намекнул, что они подумывают наверстать упущенное и завести ребенка.

В другой раз вечером он заговорил о том, как трудно всем далась война: гражданским приходилось еще трудней, чем военным. Взять, к примеру, его жену — перенесла все бомбежки, весь день на работе, а ночью бомбы. Ей бы надо было сразу уехать, одной, и надолго: у нее нервы расстроены — ничего серьезного, но, сказать по правде, его это порядком беспокоит. В Лондоне он раза два видел — жена встает во сне и ходит, как лунатик.

Оказалось, его собеседникам такие случаи известны — серьезно беспокоиться тут не о чем, просто надо присматривать, как бы это не переросло во что похуже. А у доктора она была?

Нет еще, отвечал Джон. Она ведь сама про это и не знает. Он ее не будил, просто укладывал в постель. Может, морской воздух пойдет ей на пользу. Да она уже вроде чувствует себя много лучше. Если, когда они вернутся домой, с ней опять начнется что-нибудь такое, у него есть на примете очень хороший специалист.

Гольф-клуб всячески ему сочувствовал. Джон спросил, есть ли тут поблизости хороший врач. Да, старик Маккензи — доктор что надо, сказали ему, даром пропадает в деревне, отсталым его никак не назовешь. Читает самоновейшие книжки, психологию и всякое такое. Прямо понять нельзя, отчего Мак не стал каким-нибудь крупным специалистом, светилом.

— Пожалуй, надо сходить к этому Маку посоветоваться, — сказал Джон.

— Правильно. Лучше его вам никого не найти.

Отпуск у Элизабет был всего две недели. Когда до отъезда оставалось три дня, Джон отправился к доктору Маккензи. В комнате, которая скорее напоминала кабинет адвоката, а не врача, — темной, прокуренной, с книжными полками по стенам — его принял седой добродушный холостяк.

Сидя в старом кожаном кресле, Джон рассказал ему ту же историю, что в гольф-клубе, только на сей раз более тщательно подбирал слова. Доктор Маккензи выслушал, не перебивая.

— Никогда в жизни не встречал ничего подобного, — закончил Джон.

Маккензи отозвался не сразу.

— Вам сильно досталось во время войны, мистер Верни? — спросил он, помолчав.

— Да вот изувечило колено. До сих пор дает о себе знать.

— И в госпитале намучились?

— Три месяца пролежал. Паршивое заведение в пригороде Рима.

— Такие увечья всегда сопровождаются нервным потрясением. Нередко потрясение остается, даже когда рана уже зажила.

— Да, но я не совсем понимаю…

— Дорогой мой мистер Верни, ваша жена просила ничего вам не говорить, но, по-моему, я должен сказать: она уже советовалась со мной по этому поводу.

— О том, что она ходит во сне, как лунатик? Но она же не может… — И тут Джон прикусил язык.

— Дорогой мой, я все понимаю. Она думала, что вы не знаете. За последнее время вы дважды бродили по ночам, и ей приходилось укладывать вас в постель. Ей все известно.

Джон не нашелся, что сказать.

— Мне не впервой выслушивать пациентов, которые рассказывают о своих симптомах, но говорят, что пришли посоветоваться о здоровье друга или родственника, — продолжал доктор Маккензи. — Обычно это девушки, которым кажется, что они в положении. Интересная особенность вашего случая, пожалуй даже решающая особенность, именно в том, что и вам захотелось приписать свою болезнь кому-то другому. Я назвал вашей жене специалиста в Лондоне, который, я полагаю, сумеет вам помочь. А пока могу посоветовать вам побольше двигаться, вечером легкая пища…

Джон в ужасе заковылял к Форту Доброй Надежды. Безопасность оказалась необеспеченной, операцию следует отменить, инициатива утрачена… в голову лезли формулировки из учебника по тактике, но дело приняло такой неожиданный оборот, что Джона просто оглушило. Безмерный животный страх шевельнулся в нем и был поспешно придушен.

Когда он вернулся, Элизабет накрывала к ужину. Джон стоял на балконе, с горьким разочарованием глядя на пролом в балконной решетке. Вечер выдался совсем тихий. Был час прилива, и море неслышно колыхалось среди камней далеко внизу, вздымалось и вновь опадало. Джон постоял, посмотрел вниз, потом повернулся и вошел в комнату.

В бутылке оставалась последняя солидная порция виски. Джон налил стакан и залпом выпил. Элизабет внесла ужин, сели за стол. На душе у него понемногу становилось спокойнее. Ели они, как обычно, молча. Наконец он спросил:

— Элизабет, почему ты сказала доктору, что я хожу во сне?

Она спокойно поставила тарелку, которую держала в руках, и с любопытством на него поглядела.

— Почему? — мягко сказала она. — Да потому, что я беспокоилась, разумеется. Я не думала, что ты это знаешь.

— Я в самом деле ходил?

— Ну да, несколько раз… и в Лондоне, и здесь. Я сначала думала, это не важно, а позавчера ночью застала тебя на балконе, около этой ужасной дыры. И уж тут испугалась. Но теперь все уладится. Доктор Маккензи назвал мне специалиста…

Вполне может быть, подумал Джон Верни, очень похоже на правду. Десять дней он день и ночь думал об этой бреши в перилах, о выломанной решетке, об острых камнях, торчащих из воды там, внизу. И вдруг он почувствовал, что надежды его рухнули, все стало тошнотворно, бессмысленно, как тогда в Италии, когда он лежал, беспомощный, на склоне холма с раздробленным коленом. Тогда, как и теперь, усталость была еще сильней боли.

— Кофе, милый?

Он вдруг вышел из себя.

— Нет! — Это был почти крик. — Нет, нет, нет!

— Что с тобой, милый? Успокойся. Тебе плохо? Приляг на диван у окна.

Он послушался. Он так устал, что насилу поднялся со стула.

— Ты думаешь, кофе не даст тебе уснуть, дорогой? У тебя такой вид, — кажется, ты уснешь сию минуту. Вот, ложись сюда.

Он лег и, словно прилив, что, медленно поднимаясь, затопил камни внизу, под балконом, сон затопил его сознание. Он клюнул носом и вдруг очнулся.

— Может быть, открыть окно, милый? Впустить свежего воздуха?

— Элизабет, — сказал он, — у меня такое чувство, будто мне подсыпали снотворного.

Точно камни внизу, под окном, которые то погружаются в воду, то из нее выступают, то погружаются вновь, еще глубже, то едва показываются на поверхности вод — всего лишь пятна среди слегка закипающей пены, — сознание его медленно тонет. Он приподнялся, точно ребенок, которому приснился страшный сон, — еще испуганный, еще полусонный.

— Да нет, откуда снотворное, — громко сказал он. — Я ж не притронулся к этому кофе.

— Снотворное в кофе? — мягко, будто нянька, успокаивающая капризного ребенка, переспросила Элизабет. — В кофе — снотворное? Что за нелепая мысль! Так бывает только в кино, милый.

А он уже не слышал ее. Громко всхрапывая, он крепко спал у открытого окна.

Сострадание

I

Военная организация, в которую майор Гордон получил назначение на исходе войны, несколько раз меняла название по мере того, как ее функции становились все менее секретными. Сначала она именовалась «Подразделение „Икс“», затем «Особая служба нерегулярных спецопераций на Балканах» и, наконец, «Совместная миссия союзников при Освободительной армии Югославии». Деятельность ее сотрудников заключалась в переброске радистов и офицеров-наблюдателей к партизанам Тито.

Большинство этих назначений были весьма опасными и неудобными. Группы связи прыгали с парашютами в леса и горы, чтобы жить как разбойники. Они часто были голодны, всегда грязны и каждую минуту начеку, готовые сбежать при любой передислокации противника. Пункт, куда был направлен майор Гордон, был одной из самых безопасных и уютных точек. В городке Бегой был организован штаб партизанского корпуса Северной Хорватии. Он контролировал довольно большую часть земли, примерно десять на двадцать миль, на так называемой Освобожденной территории, вдали от основных коммуникаций. Немцы выводили войска из Греции и Далмации и заботились только о главных дорогах и пунктах снабжения. Управлять внутренними балканскими регионами они уже даже не пытались. Рядом с Бегоем было поле, на котором могли беспрепятственно приземляться самолеты. Летом 1944 года они делали это почти каждую неделю, прибывая из Бари[185] с партизанским начальством и небольшими партиями припасов и оборудования на борту. В этом районе работали несколько мужчин и женщин, которые называли себя Президиумом Федеративной Республики Хорватия. У них имелся даже министр изящных искусств. Крестьян обложили поборами в пользу политиков и предоставили им возможность спокойно обрабатывать их земельные участки. Помимо сотрудников британской Военной миссии, здесь постоянно находились невидимые русские, занявшие отдаленную виллу, полдюжины летчиков Королевских ВВС, которые ведали взлетно-посадочными площадками, и непостижимый врач-австралиец, которого год назад сбросили с парашютом, приказав обучать партизан полевой гигиене, и который с тех пор так и бродил с ними по горам, оказывая первую помощь. Также здесь проживало сто восемь евреев.

С ними майор Гордон повстречался на третий день своего пребывания в Бегое. Ему предоставили небольшой крестьянский дом в полумиле от города и переводчика, несколько лет прожившего в Соединенных Штатах и изъяснявшегося на языке, который с натяжкой можно было назвать английским. Этот человек, Бакич, был сотрудником тайной полиции. В его обязанности входило держать майора Гордона под пристальным наблюдением и каждый вечер отправлять донесение в штаб ОЗНА[186]. Предшественник майора Гордона предупреждал его насчет этого человека, но майор Гордон скептически относился к явлениям, что лежали за пределами его личного опыта. К его жилищу прилагались три вдовы-славянки. Они спали на чердаке и выступали в роли добровольных и неутомимых домашних работниц.

На третий день после завтрака Бакич объявил майору Гордону:

— Тама до вас явреи пришли.

— Какие евреи?

— Ужо часа два как там стоят, а может, и боле. Я сказал им ждать.

— Что им нужно?

— Это же явреи! Им, кажись, завсегда чо-нить нужно. Грят, хотят видеть британского майора. Я велел им подождать.

— Ну, пригласите их войти.

— Они не могут войти. Да ведь их больше сотни.

Майор Гордон вышел на крыльцо и обнаружил, что двор фермы, как и переулок за ее забором, битком забит людьми. В толпе было несколько детей, но прочие казались до того дряхлыми, что никак не годились им в родители, — неестественные условия жизни состарили их гораздо раньше времени. Все обитатели Бегоя, за исключением крестьянок, щеголяли в лохмотьях, но у партизан были полевые парикмахеры, а заштопанная форма даже придавала им своеобразное достоинство. Но жалкие обноски, с помощью которых евреи пытались сохранить остатки буржуазной благопристойности, смотрелись просто нелепо. Мало кто из визитеров был похож на еврея. Кое у кого прослеживались семитские черты, но в большинстве своем это были светловолосые курносые скуластые потомки славянских племен, приобщенные к иудейству лишь спустя много веков после того, как народ Израилев оказался рассеян по лицу земли. И скорее всего, мало кто из них и сегодня исполнял религиозные обряды.

Когда появился майор Гордон, раздался приглушенный взволнованный ропот. Затем вперед выступили трое парламентеров: моложавая женщина, одетая немного лучше, чем прочие, и два сутулых старика. Женщина спросила, говорит ли он по-французски, и, когда майор Гордон кивнул, представила своих спутников: бакалейщика из Мостара и адвоката из Загреба. Сама она оказалась уроженкой Вены и супругой венгерского инженера.

Тут Бакич грубо перебил ее на сербохорватском, и все трое смиренно потупились в безнадежном молчании. Он сказал майору Гордону:

— Я велел этим людям выражаться по-славянски. Я буду им переводить.

Женщина сказала:

— Я говорю только по-немецки и по-французски.

Майор Гордон принял решение:

— Мы будем общаться по-французски. Но всех я принять не в состоянии. Вам троим лучше войти, а прочие пусть ожидают снаружи.

Бакич нахмурился. В толпе поднялся гомон. Затем трое делегатов робко переступили порог и принялись тщательно вытирать подошвы своих ветхих сапог, прежде чем ступить на грубый дощатый пол в сенях.

— Бакич, ваши услуги мне не потребуются.

Шпион вышел, чтобы сорвать злость на толпе и выгнать ее со двора в переулок.

В комнате, где обитал майор Гордон, было всего два стула. На один он сел сам, другой предложил женщине. Мужчины остались стоять у нее за спиной, то и дело подсказывая ей. Друг с другом они разговаривали на смеси немецкого и сербохорватского языков; адвокат немного знал французский — достаточно, чтобы с тревогой прислушиваться ко всему, что говорила женщина, и время от времени ее перебивать. Бакалейщик пристально смотрел в пол и, казалось, мало интересовался происходящим. Он присутствовал здесь, поскольку пользовался уважением и доверием у ожидавшей снаружи толпы. Когда-то он был владельцем целой торговой сети с филиалами во всех деревнях Боснии.

С неожиданным пылом женщина, которую звали мадам Каньи, отмахнулась от своих советчиков и начала рассказывать. Она объяснила, что люди снаружи — это выжившие узники итальянского концлагеря на острове Раб. Большинство из них — граждане Югославии, но некоторые, как и она сама, беженцы из Центральной Европы. Они с мужем в 1939 году собирались уехать в Австралию; их документы были в порядке, инженера ждала работа в Брисбене. Грянула война, и отъезд стал невозможен.

Когда король бежал, усташи[187] начали истреблять евреев. Итальянцы согнали их на пароход и увезли на Адриатику. Когда Италия капитулировала, партизаны несколько недель удерживали побережье. Они привезли евреев на материк, мобилизовали всех, кто казался им годен к полезному труду, и изолировали всех остальных. Ее муж был приписан к полевому штабу в качестве электрика. Затем пришли немцы; партизаны бежали, прихватив с собой евреев. И вот их осталось сто восемь человек, умирающих с голоду в Бегое.

Майор Гордон не обладал богатым воображением. Историческая ситуация, в которой он оказался, виделась ему довольно просто: здесь друзья, там враги, и главное — сражаться и побеждать. Он ничего не имел ни против евреев, ни против коммунистов. Он хотел побить немцев и вернуться домой. Но кучка здешних назойливых гражданских, казалось, вознамерилась помешать этому четкому плану. Он бодро сказал:

— Что ж, остается вас поздравить.

Мадам Каньи метнула на него взгляд, убежденная, что он над ней издевается. Обнаружив, что это не так, она продолжала смотреть на него с грустным и смущенным удивлением.

— В конце концов, — пояснил майор, — вы же сейчас среди друзей?

— Да уж. — И это можно было бы принять за иронию, если бы голос был не таким скорбным. — Мы слышали, что британцы и американцы — друзья партизан. Так это правда?

— Конечно это правда. Иначе зачем, по-вашему, я здесь?

— Так значит, британцы и американцы не собираются захватывать эту страну?

— Впервые об этом слышу.

— Но ведь все знают, что Черчилль — друг евреев.

— Простите, мадам, но я совершенно не возьму в толк, при чем же здесь евреи.

— Так ведь мы же евреи. Нас сто восемь человек.

— И что же я должен предпринять по этому поводу?

— Мы хотим поехать в Италию. У многих наших там связи, у некоторых даже родственники. В Бари есть еврейская организация. У нас с мужем были документы, необходимые для поездки в Брисбен. Только доставьте нас в Италию, и мы больше никак вас не побеспокоим. Мы не можем больше так жить. Когда придет зима, мы все умрем. Мы слышим самолеты почти каждую ночь. Три самолета смогут забрать нас всех. У нас нет почти никакого багажа.

— Моя дорогая мадам, эти самолеты доставляют важные военные грузы, эвакуируют раненых и перевозят высокопоставленных лиц. Очень жаль, что вам, как и прочим жителям этой страны, приходится сносить тяготы войны. Долго это не продлится. Немцы бегут. Рождество мы надеемся встретить уже в Загребе.

— И нам нельзя жаловаться на действия партизан?

— Только не мне. Слушайте, позвольте угостить вас какао. А потом я должен вернуться к моей работе.

Он подошел к окну, кликнул Бакича и велел принести какао и печенье. Когда он вернулся к гостям, адвокат сказал по-английски:

— На острове Раб нам жилось лучше.

Затем внезапно все трое запричитали на смеси разных языков — они жаловались на условия жизни, на скудные пайки, на то, что их лишили всего оставшегося имущества. Если бы Черчилль знал об этом, он отправил бы их в Италию. Майор Гордон напомнил:

— Если бы не партизаны, вы бы сейчас оказались в руках нацистов.

Но теперь это слово их не пугало. Они лишь мрачно пожимали плечами.

Одна из вдов внесла поднос с чашками и жестянку с печеньем.

— Угощайтесь, — сказал майор Гордон.

— Скажите, а по сколько штук мы можем взять?

— О, думаю, по две или три.

Напряженно наблюдая, чтобы спутники не опозорили остальных случайным проявлением жадности, каждый с небывалым самообладанием взял по три печенья. Бакалейщик что-то шепнул мадам Каньи, и она перевела:

— Он спрашивает, извините ли вы его, если одно печенье он оставит для своего друга.

Со слезами на глазах старик нюхал какао; когда-то он продавал его целыми мешками.

Наконец они собрались уходить. Мадам Каньи сделала последнюю попытку вызвать у майора сочувствие:

— Не могли бы вы прийти и осмотреть то место, где они нас поселили?

— Прошу прощения, мадам, но это совершенно не мое дело. Я офицер связи, не более того.

Они смиренно и чрезмерно поблагодарили его за какао и вышли из дома. Майор Гордон увидел из окна, что они ссорятся. Мужчины, без сомнения, считали, что мадам Каньи неправильно повела дело. Затем Бакич прогнал их со двора. Майор Гордон увидел, как толпа сомкнулась вокруг своих делегатов, а затем двинулась по дороге под непрерывный галдеж из объяснений и упреков.

II

В Бегое были термальные источники. Собственно, городок был построен вокруг них. Никогда не претендовавший на звание модного курорта, он привлекал настоящих страждущих, обладавших скромными доходами, — они съезжались сюда со всей Габсбургской империи. Сербское правление мало что изменило. До 1940 года Бегой сохранял свой австрийский стиль; теперь же он превратился в развалины. На его улицах сражались партизаны и усташи, точнее сказать, каждая из воюющих сторон по очереди открывала огонь по противнику и тут же обращалась в бегство. Большинство домов было снесено с лица земли, а жители ютились в подвалах или в сооруженных на скорую руку убежищах. Работа майора Гордона обычно не требовала его присутствия в городе, поскольку большинство военных и чиновников, как и он сам, проживали в крестьянских домах на окраинах, однако он ежедневно посещал небольшой общественный парк и городские сады. Клумбы там, в очаровательной симметрии, были разбиты шестьдесят лет назад и, как ни удивительно, все еще содержались в порядке двумя старыми садовниками, которые продолжали спокойно пропалывать газоны и подрезать кроны, пока на улицах горели дома и трещали пулеметы. В парке были причудливо петляющие тропинки, вдоль которых стояли скульптуры и росли редкие породы деревьев, здесь имелась эстрада, пруд с карпами и китайскими утками и даже декоративные клетки, оставшиеся от устроенного здесь некогда небольшого зверинца. В одной из них садовники держали кроликов, в другой — кур, а в третьей — рыжую белку. Партизаны проявили к этим садам особую заботу. На центральной аллее они разбили газон в форме советской звезды и расстреляли человека, рубившего парковые скамейки на дрова. Над парковыми террасами высился поросший каштанами склон, на котором было проложено множество дорожек, — здесь через каждый километр были устроены павильоны, где курортники когда-то принимали целебные ванны, а также киоски, где продавались лечебная минеральная вода, кофе и сувенирные открытки. В этом парке, под мягким осенним солнцем, майор Гордон мог на какое-то время забыть о войне. Не раз во время этих ежедневных прогулок он встречал мадам Каньи и с улыбкой брал под козырек.

Спустя примерно неделю после визита евреев он получил из штаб-квартиры в Бари радиограмму, в которой говорилось: «Исследовательская группа апвон[188] запрашивает любые сведения перемещенных лицах территории югославии тчк доложите ситуации вверенном вам участке». Он ответил: «Сто восемь евреев». На следующий день (сеанс радиосвязи длился всего два часа в день) ему отстучали: «Сообщите подробные данные по евреям имена фамилии гражданство условия». Так что долг службы увлек его из садов на улицы, где над лепными раковинами фонтанчиков доцветали лимонные деревья. Он проходил мимо оборванных чванливых партизан — все они были очень юны, некоторые едва вышли из детского возраста; мимо девушек в военной форме: перебинтованных, позвякивающих медалями, увешанных гранатами, коренастых, непорочных, веселых, бесполых и едва ли похожих на человеческих женщин; все они, взращенные на горных бивуаках, распевая патриотические песни, шагали плечом к плечу по тротуарам, где всего несколько лет назад ковыляли ревматики и завязывались легкие курортные романы.

Евреи жили в бывшем здании школы возле разрушенной церкви. Майор Гордон явился туда в сопровождении Бакича. В здании царил полумрак, поскольку в окнах не было ни одного стекла и их заменили листы фанеры и жести, извлеченные из обломков других разрушенных зданий. Мебели тоже не было. Большинство обитателей дремали в неряшливых гнездах из тряпья и соломы. Когда вошли майор Гордон и Бакич, они очнулись, поднялись на ноги и отступили к стенам и темным углам, одни воздевали кулаки в знак интернационального приветствия, другие прижимали к груди свои жалкие пожитки. Бакич подозвал одного из евреев и грубо допросил его на сербохорватском языке.

— Он грит, остальные пошли за дровами. А эти больные. Что вы хотите, чтоб я им сказал?

— Скажите, что американцы в Италии хотят им помочь. Я пришел узнать, что им нужно, и потом доложить.

Эта информация вызвала небывалое оживление. Евреи обступили их, к ним присоединились люди, обитавшие в других частях дома, пока майор Гордон не оказался в окружении толпы из тридцати или даже более человек, все они отчаянно галдели, перечисляя все, что приходило на ум: иголку, лампу, масло, мыло, подушку; звучали и самые фантастические просьбы: перелет в Тель-Авив, самолет в Нью-Йорк, сведения о сестре, которую последний раз видели в Бухаресте, койка в больнице.

— Ну вот вам, они все хочут самого разного, а ведь их тут только половина.

Минут двадцать майор Гордон слушал этот гвалт и чувствовал, что задыхается. Затем он сказал:

— Ну, думаю, мы уже достаточно насмотрелись. С этой толпой каши не сваришь. Прежде чем мы сможем что-либо для них сделать, нужно их как-то организовать. Они должны составить собственный список. Я бы хотел найти ту венгерку, которая говорит по-французски. Она хоть что-то соображает.

Бакич навел справки и сообщил:

— Она здеся не живет. Ее муж работает электриком, так что они получили дом в парке.

— Что ж, давайте выберемся отсюда и попробуем ее отыскать.

Они вышли из дома на свежий воздух, к солнечному свету и поющим компаниям молодых воинов. Майор Гордон с благодарностью перевел дух. Это был мир, который он понимал: оружие, армия, союзники, враг, ранения, нанесенные и принятые с честью. Очень высоко над ними огромная эскадрилья крошечных сияющих бомбардировщиков идеальным строем прогудела в небе по своему ежедневному маршруту из Фоджи[189] куда-то к востоку от Вены.

— Ага, опять они, — сказал майор. — Не хотел бы я оказаться там, где они сбросят свой груз.

В его обязанности входило впечатлять партизан колоссальной мощью военных сил союзников, небывалыми разрушениями и битвами на далеких полях, которые ведутся для того, чтобы каким-то образом однажды устроить счастливую жизнь здесь, где о ней так прочно забыли. Майор прочитал Бакичу небольшую лекцию, содержащую некоторые статистические данные о фугасных бомбах и прицельном бомбометании. Но другая часть его разума пребывала в непрерывном, хоть и медленном, движении. Он столкнулся с абсолютно новым явлением, и ему требовалось новое внутреннее зрение, чтобы ясно это увидеть и переосмыслить: человеческое сообщество на самом дне, страдания совсем иного порядка, нежели те, о которых он слышал или догадывался ранее. Он пока что не испытывал ни ужаса, ни жалости. Его непрошибаемой шотландской рассудительности требовалось время, чтобы усвоить этот опыт.

III

Они разыскали дом четы Каньи. Это был садовый сарай, укрывшийся в кустарнике в отдаленной части общественного парка. Крошечная комната, земляной пол, койка, стол, свисающая на шнуре электрическая лампочка; по сравнению со школой это место было образцом восхитительного комфорта и уединения. Впрочем, в тот свой визит майор Гордон обстановки дома не разглядел, поскольку мадам Каньи, развешивавшая во дворе белье, поспешила его увести подальше от хижины, чтобы они не разбудили ее мужа.

— Он не спал всю ночь и не приходил домой почти до полудня. На заводе произошла авария.

— Да, — сказал майор Гордон, — мне пришлось лечь спать в девять часов в кромешной тьме.

— Все постоянно выходит из строя. Оборудование совсем изношено. Топливо никуда не годится. И вся проводка гнилая. Генерал этого не понимает и во всем винит моего мужа. Часто ему приходится работать всю ночь.

Майор Гордон отправил Бакича восвояси и заговорил об Администрации помощи Объединенных Наций. Мадам Каньи отреагировала иначе, нежели горемыки из школы; она была моложе, лучше питалась и, соответственно, была более недоверчива.

— Что они могут для нас сделать? — спрашивала она. — Как они это сделают? Зачем им это? От нас никакой пользы, вы же сами так говорили. Вы должны встретиться с комиссаром. Иначе он решит, что мы плетем какой-то заговор. Мы не можем ничего предпринять без позволения комиссара. Если начнете действовать через его голову, вы только еще больше нам навредите.

— Но вы же можете хотя бы составить список, который запрашивают из Бари.

— Да, если комиссар позволит. Моего мужа и без того уже спрашивали, зачем я разговаривала с вами. Он был очень расстроен. Генерал только-только начал ему доверять. Теперь они думают, что он британский шпион, а вчера вечером еще и свет погас во время какого-то важного совещания. Умоляю вас ничего не делать без ведома комиссара. Я знаю этих людей. Мой муж работает на них.

— У вас довольно привилегированное положение по сравнению с остальными.

— Вы и впрямь думаете, что по этой причине я не хочу помогать своему народу?

Такая мысль ранее приходила в голову майору Гордону. Теперь он запнулся, посмотрел на мадам Каньи и устыдился.

— Нет, — сказал он.

— Неудивительно, если и думаете, это же совершенно естественно, — вздохнула мадам Каньи. — Далеко не всегда пережитые страдания учат людей сочувствовать другим. Но иногда все-таки учат.

Майор Гордон вернулся к себе, пребывая в совершенно несвойственном ему состоянии глубокой задумчивости.

IV

Партизаны вели ночной образ жизни. Они спали до позднего утра, предавались безделью и покуривали в середине дня, пополудни садились есть и только ближе к закату, казалось, оживали. Поэтому большинство совещаний проходило лишь после наступления темноты.

В тот вечер майор Гордон уже ложился спать, когда его вызвали к генералу. Они с Бакичем, спотыкаясь, зашагали по тракту к вилле, где размещался генеральный штаб. Там уже заседали генерал, его заместитель, комиссар и пожилой адвокат, которого назначили министром внутренних дел.

Большинство собраний в этой комнате было посвящено поставкам припасов и оборудования. Генерал обычно предоставлял подробный и непомерно длинный список неотложных потребностей: полевая артиллерия, обувь, больничное оснащение, радиоаппаратура и так далее. Они работали по принципу «просить сразу все», постепенно сокращая свои требования до перечня разумных размеров. В ходе этих утомительных переговоров майор Гордон наслаждался лишь одним небольшим преимуществом — он пребывал в роли дарителя и верховного судьи при вынесении окончательного решения; все, что могли сделать партизаны, — это всеми силами развеивать его иллюзии, будто он является их благодетелем. В финале переговоров майор обычно чувствовал себя настоящим сквалыгой. Но встречи эти неизменно проходили в обстановке демонстративной учтивости, а порой за столом витал даже слабый намек на сердечное расположение.

Однако сегодня атмосфера была совершенно иной. Генерал и комиссар вместе служили в Испании; заместитель генерала был кадровым офицером Королевской югославской армии, а это ничтожество — министра внутренних дел — позвали лишь для того, чтобы придать заседанию государственный характер. Все расселись вокруг стола. Бакич держался в сторонке, оставшись не у дел. Роль переводчика взял на себя молодой коммунист неопределенного положения, с которым майор Гордон уже пару раз встречался в штабе. Он отлично владел английским.

— Генерал хочет знать, зачем вы сегодня навещали евреев.

— Я действовал по приказу своего штаба.

— Генерал не понимает, почему Военная миссия озаботилась положением евреев.

Майор Гордон попытался объяснить цели и организации АПВОН. Он сам мало знал о ней, а к тем, кто имел к ней непосредственное отношение, не питал никакого уважения, однако он старался изо всех сил. Генерал с комиссаром посовещались.

— Комиссар спрашивает: если эти меры будут приняты только после войны, то чем они занимаются сейчас?

Майор Гордон выступил с речью о необходимости детального планирования. АПВОН должна знать, какое количество семян кукурузы, материалов для строительства мостов, подвижного состава и так далее необходимо, чтобы поставить на ноги экономику разоренных стран.

— Комиссар не понимает, какое отношение к этому имеют евреи.

Майор Гордон заговорил о миллионах перемещенных по всей Европе лиц, которых нужно вернуть по домам.

— Комиссар говорит, что это наше внутреннее дело.

— Так же, как и восстановление мостов.

— Комиссар говорит, что помощь со строительством мостов — это хорошо.

— Так же, как и помощь перемещенным лицам.

Комиссар и генерал снова посовещались.

— Генерал обращает ваше внимание на то, что любые вопросы, касающиеся наших внутренних дел, следует решать через прямое посредничество министра внутренних дел.

— Скажите генералу, что мне очень жаль, если я действовал неподобающим образом. Я просто хотел избавить всех от хлопот. Мое начальство послало мне запрос. Я пытался выполнить приказ, действуя самым простым способом. Могу ли я теперь попросить министра внутренних дел предоставить мне список евреев?

— Генерал рад, что вы понимаете, что действовали неподобающим образом.

— Не будет ли министр внутренних дел любезен составить для меня список?

— Генерал не понимает, зачем вам нужен список.

И все снова-здорово. Они проговорили битый час. Наконец терпение майора Гордона лопнуло.

— Прекрасно. Следует ли мне сообщить, что вы отказываетесь от всякого сотрудничества с АПВОН?

— Мы будем сотрудничать по всем необходимым вопросам.

— А в том, что касается евреев?

— Центральное правительство должно решить, является ли это необходимым.

Наконец они расстались. По дороге домой Бакич сказал:

— Дюже они на вас осерчали, майор. И на что вам заморочки из-за этих явреев?

— У меня приказ, — сказал майор Гордон и перед сном составил донесение: «Состояние евреев сейчас достаточно бедственное зпт зимой станет отчаянным тчк местные власти отказываются сотрудничать тчк требуется давление на более высоком уровне».

Прошло две недели. Приземлились, доставили грузы и взлетели три самолета. Летчик из Королевских ВВС сказал:

— Таких рейсов осталось немного. Обычно здесь к концу октября снег выпадает.

Партизаны скрупулезно проверяли все грузы и ни разу не упустили возможности предъявить претензии по поводу их количества или качества.

Майор Гордон не забыл о евреях. Их тяжелое положение отравляло ему удовольствие от ежедневных прогулок по садам, где листва стремительно слетала на землю и сладким дымком костров возносилась к небесам. Евреи в его сознании каким-то очень особым образом причислялись к союзникам, а партизаны, напротив, лишились его расположения. Теперь он видел в них часть того, против чего с энтузиазмом решил сражаться в те дни, когда затевался простой, недвусмысленный спор между добром и злом. Больше всего в его сознании накопилось негодования против генерала и комиссара за их выговор. Такими вот странными путями сострадание, искусно замаскировавшись, проникает порой в человеческое сердце.

По прошествии двух недель он получил радиограмму, которая привела его в восторг: «Центральное правительство принципе одобряет эвакуацию евреев тчк отправьте двоих следующим транспортом для встречи представителями апвон».

Размахивая этой радиограммой, майор Гордон направился прямо к министру внутренних дел, который лежал в постели и пил некрепкий чай. Бакич объяснил:

— Он болен и ничего знать не знает. Вам лучше потолковать с комиссаром.

Комиссар подтвердил, что уже получил соответствующие инструкции.

— Я предлагаю послать супругов Каньи.

— Он грит, почему именно их?

— Потому что у них больше всего здравого смысла.

— Чего вы сказали?

— Потому что они кажутся самой ответственной парой.

— Комиссар грит, за что же они отвечают?

— Они лучше всех других сумеют аргументированно изложить свою позицию.

Последовала долгая дискуссия между комиссаром и Бакичем.

— Он не пошлет этих Каньев.

— Почему же?

— У Каньи много работы с динамо-машиной.

Итак, была выбрана и отправлена в Бари другая пара евреев, те самые бакалейщик и адвокат, которые навещали его. Майор Гордон сам провожал их. Во время долгого ожидания на аэродроме они оцепенело сидели, закутавшись в одеяла, на своих узелках. Только когда самолет действительно приземлился, освещенный длинной вереницей зажженных костров, оба внезапно расплакались. Когда майор Гордон протянул им руку, они нагнулись и поцеловали ее.

Двумя днями позже из Бари пришло сообщение: «принимайте спецрейс четыре дакоты 23:30 устройте отправку всех евреев». И ликующий майор Гордон занялся приготовлениями.

V

Взлетно-посадочная полоса находилась в восьми милях от города. Перед наступлением сумерек началось шествие. Нескольким евреям каким-то непостижимым образом удалось нанять крестьянские подводы. Большинство же шли пешком, сгорбившись под своим нехитрым скарбом. В десять часов майор Гордон выехал к ним и нашел их — темную массу, осевшую на насыпи, оставшейся от давно уничтоженной железной дороги. Большинство из них спали. Над землей стоял туман. Он спросил у командира эскадрильи:

— Он еще может рассеяться?

— За последний час он стал лишь гуще.

— Самолеты смогут приземлиться?

— Шансов на это ноль.

— Тогда лучше отправить этих людей назад

— Так точно, я как раз сигнализирую об отмене операции.

Майор Гордон терпеть не мог ждать. Он поехал обратно один, но не смог заснуть; через несколько часов он вышел на улицу и ждал в тумане, стоя на перекрестке своего переулка и дороги, пока усталые люди ковыляли мимо него по направлению к городу.

В течение следующих трех недель эта душераздирающая сцена повторялась дважды. Во второй раз на полосе уже даже зажгли костры, самолеты находились прямо над их головами, и люди могли услышать, как они кружат, кружат и в конце концов снова уходят на запад. В тот вечер майор Гордон молился: «Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы все стало хорошо. Ты же уже совершал подобное и раньше. Просто заставь туман рассеяться. Пожалуйста, Господи, помоги этим бедным людям». Но шум двигателей затих вдали, несчастные евреи зашевелились и снова двинулись в путь.

На той же неделе случился первый сильный снегопад. Стало ясно, что до весны рейсов не будет.

Майор Гордон отчаялся хоть что-нибудь сделать для евреев, но в Бари за них вступились могущественные силы. Вскоре он получил радиограмму: «Ожидайте ближайшее время спецгруз гуманитарной помощи для евреев тчк объясните партизанскому штабу что эти поставки предназначены исключительно повторяю исключительно для раздачи евреям». С этим сообщением он отправился к генералу.

— И что это за спецгруз?

— Полагаю, что это продукты, одежда и лекарства.

— Три месяца я прошу того же для своих людей. Весь третий корпус ходит без сапог. В госпитале оперируют без наркоза. На прошлой неделе нам пришлось отойти с двух передовых позиций, потому что нечем было кормить бойцов.

— Знаю. Я неоднократно отправлял донесения об этом.

— Почему же еду и одежду посылают евреям, а не моим людям?

— Я не могу вам это объяснить. Я пришел лишь для того, чтобы спросить, сможете ли вы гарантировать соответствующее распределение груза.

— Я непременно за этим прослежу.

Майор Гордон отправил радиограмму: «При всем уважении предоставьте разумное объяснение дискриминации пользу евреев тчк приложу все усилия для обеспечения справедливого дележа груза гуманитарной помощи» — и получил ответ: «Три самолета сбросят припасы для евреев точку „С“ в 23:00 21 числа тчк это не военная помощь зпт поставки частного источника тчк распределить согласно предыдущей радиограмме».

Днем 21-го числа командир эскадрильи заявился к майору Гордону.

— Что за чертовщина здесь происходит? — спросил он. — У меня только что состоялась загадочная беседа с товарищем по связи с ВВС по поводу сегодняшнего груза гуманитарной помощи. Насколько я понял, он хочет задержать его у себя, пока не получит приказов сверху. Странно, он всегда производил впечатление разумного парня. Я еще не видел его таким взвинченным. Он сообщил, что весь груз должен быть проверен в присутствии министра внутренних дел и помещен под совместную усиленную охрану. Никогда не слышал такой галиматьи. Сдается мне, кто-то в Бари, как обычно, заигрался в политику.

В ту же ночь воздух наполнился парашютами и свистящими в свободном падении не хуже бомб ящиками гуманитарного груза. Представители Союза антифашистской молодежи собрали их, погрузили на подводы, отвезли в сарай возле генеральского штаба и официально опечатали.

VI

Война в Югославии сделала новый виток. Первый этап немецкого отступления закончился; теперь противник окопался на границе Хорватии и Словении. Маршал Тито прилетел с острова Вис, чтобы присоединиться к колоннам русских и болгарских солдат, победно марширующих по Белграду. В «освобожденных» районах начались расправы. Немцы все еще находились в двадцати милях к северу от Бегоя, но теперь ничто, кроме снега, не перекрывало дороги на Далмацию. Майор Гордон принимал участие во многих победных торжествах. Но он не забыл о евреях, как, впрочем, и их друзья в Бари. Однажды, уже в середине декабря, Бакич объявил: «Снова явреи», — и, выйдя во двор, майор Гордон обнаружил, что тот опять заполнен его старыми знакомцами, которые сейчас смахивали на воинов какой-то потешной армии. Все они, как мужчины, так и женщины, были в военных шинелях, вязаных шлемах, так называемых балаклавах, и шерстяных перчатках. Из Белграда поступило строгое распоряжение, и гуманитарный груз был в мгновение ока роздан, вот получатели и явились, чтобы поблагодарить его. Впрочем, в роли делегатов от депутации сегодня выступали другие лица. Бакалейщик и адвокат исчезли навсегда. У мадам Каньи были собственные причины держаться подальше. Один старик произнес длинную речь, которую Бакич перевел лаконично:

— Этот мужик грит, они все очень счастливы.

В течение следующих нескольких дней евреями, к сожалению, овладела какая-то пагубная кичливость. Казалось, что с них снято некое проклятие. Они появлялись то тут, то там, метя снег подолами шинелей, притоптывая ногами в новеньких сапогах, размахивая руками в теплых перчатках. Их лица сияли от мыла, желудки были набиты тушенкой и сухофруктами. Это была не жизнь, а какой-то воплощенный псалом. А потом, так же внезапно, евреи исчезли.

— Что с ними случилось?

— Думаю, их перевели в другое место, — сказал Бакич.

— Почему?

— Они причиняют досаду.

— Но кому?!

— Партизанам, каким не досталось ни шинелей, ни сапог. Они причиняли досаду комиссару, и тот прошлой ночью переместил явреев подальше.

Майор Гордон встретился с комиссаром. Труппа Антифашистского театра устраивала концерт в честь освобождения, и к майору обратились с вежливой просьбой предоставить тексты и ноты английских антифашистских песен, чтобы на сцене были надлежащим образом представлены все союзники. Майору Гордону пришлось объяснять, что в его стране нет антифашистских песен, как нет и патриотических песен, которые кто-то стал бы добровольно петь. Комиссар с мрачным удовлетворением отметил это очередное свидетельство западного упадка и загнивания. Он не испытывал никакого желания настаивать или расспрашивать. Много лет назад, в Москве, его уже предупреждали. А в Испании он окончательно убедился. Бригада Эттли[190] нипочем не желала распевать патриотические песни.

Когда с этим вопросом было покончено, майор Гордон сказал:

— Я слышал, что евреи переехали.

Сегодня Бакич остался на улице, а в роли переводчика снова выступал интеллигентный молодой человек. Не посоветовавшись со своим начальником, он ответил:

— Их здание понадобилось Министерству сельского хозяйства. Для них нашли новое жилье в нескольких милях отсюда.

Комиссар спросил, о чем идет речь, хмыкнул и встал из-за стола. Майор Гордон козырнул, и беседа подошла к концу. На лестнице его догнал молодой переводчик:

— Поясню вам насчет евреев, майор Гордон. Их необходимо было убрать с глаз долой. Наши люди не могли понять, с чего это к ним особое отношение. У нас в партизанских отрядах есть женщины, которые трудятся не покладая рук целыми днями, не имея ни сапог, ни шинелей. Как им объяснить, почему все это должно быть у этих стариков, которые не приносят никакой пользы для нашего дела?

— Я бы вашем месте сказал вот что: именно потому, что они старые и беспомощные. Их потребности больше, чем у молодых и пылких героев.

— Хуже всего, майор Гордон, что они пытались наладить здесь коммерцию. Они пытались сменять то, что им прислали, у крестьян. Мои родители из евреев, и я понимаю образ мыслей этих людей. Они просто не могут не торговать.

— Ну и что в этом плохого?

— Война — не время для торговли.

— Что ж, надеюсь, им предоставили приличное жилище.

— Вполне подходящее.

VII

Зимой сады казались меньше, чем были когда-то, в полном своем уборе. Они просматривались насквозь от ограды до ограды; занесенные снегом лужайки и клумбы; пройти можно было лишь там, где кто-то уже протоптал дорожку. Майор Гордон ежедневно приносил белке горсть крошек от печенья и кормил ее через решетку клетки. Однажды, когда он предавался обычному развлечению, наблюдая, как зверек прячет пищу в укромные местечки, с опаской возвращается, хватает новую порцию, отпрыгивает и снова выполняет ритуал закапывания и укрытия, он увидел приближавшуюся по тропинке мадам Каньи. Из-за охапки хвороста на спине она согнулась едва ли не до земли, поэтому не могла заметить майора, пока не подошла вплотную.

Майор Гордон в тот день был в особо подавленном настроении, поскольку только что получил радиограмму о том, что его отзывают. Миссию ждало очередное переименование и реорганизация. Сам он должен был явиться в Бари в кратчайшие сроки. Майор Гордон не сомневался, что на него нажаловались из Белграда и он больше не является персоной грата.

Он тепло поздоровался с мадам Каньи.

— Позвольте мне понести это.

— Пожалуйста, лучше не надо.

— Я настаиваю.

Мадам Каньи огляделась по сторонам. Вокруг не было ни души. Она позволила майору взять ее ношу и донести до их хижины.

— Вы не переселились вместе с остальными?

— Нет, мой муж нужен здесь.

— И на вас нет шинели.

— На улице я ее не ношу. Только в доме по ночам. Из-за этих шинелей и сапог нас возненавидели даже те, от кого мы прежде не видели ничего, кроме добра.

— Но ведь партизаны славятся своей дисциплиной. Неужели вам угрожало насилие с их стороны?

— Нет, дело не в этом. Все из-за крестьян. Партизаны их побаиваются. Ведь позже им придется жить с ними, а сейчас они полностью зависят от поставок провизии из деревень. Мои соплеменники начали обмениваться с крестьянами излишками. Они давали им иголки, нитки, бритвы — словом, вещи, которые сейчас нипочем не достанешь, а те приносили индюшек и яблоки. Деньги нынче никому не нужны. Крестьяне предпочитали обмен с нашими людьми партизанским распискам. Вот в чем заключалась проблема.

— Куда же делись остальные?

Она произнесла название, которое ничего не сказало майору Гордону.

— Вы даже не слышали об этом месте? Это в двадцати милях отсюда. Это концлагерь, который устроили немцы и усташи. Они держали там евреев, цыган, коммунистов и роялистов, заставляли их работать на канале. Перед тем как уйти, они убили всех, кто выжил, — таких было немного. Зато теперь партизаны нашли для лагеря новых обитателей.

Они добрались до сарая, и майор Гордон вошел, чтобы сгрузить свою ношу в угол у маленькой печки. Тогда он в первый и последний раз переступил порог этого дома. У него осталось мимолетное впечатление опрятной нищеты, а затем он снова вышел наружу на снег.

— Послушайте, мадам Каньи, — сказал он. — Не падайте духом. Меня отозвали в Бари. Как только дорогу расчистят, я уеду. А когда доберусь туда — обещаю, я устрою настоящую бучу. У вас там много друзей, и я растолкую им вашу ситуацию. Мы вытащим вас всех, не сомневайтесь.

До своего отъезда майор Гордон еще раз имел дело с мадам Каньи. Однажды ночью с небес упал огромный пакет разнообразной литературы — дар одной из тех нелепых организаций, которые процветали в те дни в Бари. Эта контора занималась идеологическим перевоспитанием балканского населения путем распространения журналов «Форчун», «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» и разного рода просветительской литературы, написанной в духе старомодного агностицизма. За месяцы службы майора Гордона здесь ему время от времени доводилось получать подобные посылки, и он неизменно складывал их в пустующем кабинете, предназначенном для начальника Департамента культуры и отдыха. Но сейчас он подумал о мадам Каньи: ее ждала долгая одинокая зима. Она могла бы найти в этой стопке макулатуры хоть что-то для своей утехи. Поэтому он отправил ей всю печатную продукцию с одной из вдов. Не дождавшись хозяйки, та оставила литературу на заснеженном пороге сарая. А несколько дней спустя пришла весть, что дорога на побережье открыта, и майор Гордон не без труда добрался до Сплита, а оттуда уже до Бари.

VIII

Бари мог похвастаться не только мощами святого Николая[191]. Несмотря на жалобы и нытье расквартированных там представителей союзных армий, это был истинный Монпарнас. В армейских клубах и городских закусочных встречалось больше сомнительных старых друзей, чем где бы то ни было еще в эти последние дни войны, а явившимся сюда с Балкан скромные удобства, которые мог предоставить Бари, казались верхом роскоши. Но майор Гордон в течение своей двухнедельной командировки, посвященной «отчету перед штабом», был занят куда более серьезными делами, нежели во время предыдущих кратких отпусков. Он был полон решимости вывезти евреев из Хорватии, и, исследуя закоулки полуофициальной жизни, посещая комитеты и подразделения, действующие под жаргонными наименованиями в укромных кабинетах, он действительно сумел пробудить интерес, предоставить подробную информацию и в конце концов запустил неповоротливый казенный механизм. Итогом стал конвой новехоньких фордовских грузовиков, которые прокатились от побережья до Бегоя и обратно с единственной и конкретной целью — спасти евреев.

К тому времени как они прибыли в Италию, майор Гордон уже вернулся в Югославию с кратковременным назначением на должность офицера связи в лагере беглых узников войны, но до него дошли вести об этом исходе, и он впервые пригубил сладкую и пьянящую чашу победы. «По крайней мере, я сделал хоть что-то стоящее в этой кровавой войне», — сказал он себе.

В следующий раз он оказался в Бари проездом. Он возвращался домой, в Англию, так как Военная миссия сворачивала свою деятельность и армейцев на их должностях сменили дипломаты. Однако он не забыл своих евреев и, с трудом выяснив их местонахождение, наведался в лагерь недалеко от Лечче[192], в равнинный край, где среди оливковых и миндальных рощиц белели похожие на ульи домики. Здесь они и нашли покой, группа из четырех или пяти сотен человек — все старые и сбитые с толку, все в армейских шинелях и балаклавских шлемах.

— Я не понимаю, зачем они тут, — признался ему комендант. — Мы их размещаем, кормим и лечим. Это все, что мы можем сделать. Они никому не нужны. Сионистов интересует только молодежь. Должно быть, они просто будут торчать здесь, пока не перемрут.

— Они довольны?

— Они чертовски много жалуются, но, вообще-то, им есть на что жаловаться. Паршивое местечко для того, чтобы застрять навсегда.

— Меня особенно интересует супружеская пара по фамилии Каньи.

Комендант просмотрел свой список.

— Здесь их нет.

— Отлично. Должно быть, это означает, что они благополучно уехали в Австралию.

— Только не отсюда, старина. Я был здесь все время. Никто не слинял.

— А не могли бы вы расспросить? В группе, приехавшей из Бегоя, этих людей все знают.

Комендант послал своего переводчика навести справки, а сам тем временем отвел майора Гордона в сарай, который назвал своей берлогой, и угостил выпивкой. Вскоре его подчиненный вернулся.

— Все верно, сэр. Супруги Каньи вовсе не покидали Бегой. У них там случились какие-то неприятности, и их свинтили.

— Вы разрешите мне пойти с переводчиком и расспросить об этом подробнее?

— Ну разумеется, старина. Но не делаете ли вы из мухи слона? Двумя больше, двумя меньше — какая разница, если от них все равно никакого толку?

Майор Гордон отправился в лагерь с переводчиком. Кое-кто из евреев его узнал, они окружили его и засыпали жалобами и просьбами. Все, что он смог выяснить о судьбе четы Каньи, — что партизанская полиция сняла их с грузовика как раз в тот момент, когда он собирался тронуться с места.

До отлета домой у него оставался еще один день в Бари. Он потратил его на повторные визиты в кабинеты, где начал свои хлопоты по вызволению евреев. Но сейчас его приняли холодно:

— Знаете, мы больше не хотим беспокоить ю́гов. Они в этом деле и так оказали нам немалое содействие. К тому же война в этой части страны закончилась. Нет особого смысла вывозить оттуда людей. В данный момент мы, наоборот, туда их ввозим.

Точнее сказать, собеседник майора в данный момент занимался отправкой роялистских офицеров во вполне определенные места, где их ожидал расстрел.

Чиновники-евреи потеряли к нему всякий интерес, как только поняли, что он явился не для того, чтобы нелегально продать им оружие.

— Сначала мы должны создать свое государство, — сообщили они. — Потом оно станет убежищем для всех. Но все надо делать по порядку.

Итак, майор Гордон вернулся в Англию неудовлетворенным и, возможно, никогда больше не услышал бы об этом деле, если бы его дальний родственник не получил назначение во вновь открытую в Белграде духовную миссию. Несколько месяцев спустя майор получил от него письмо: «Я заимел кучу неприятностей и нажил множество врагов, пока добывал информацию об интересующей тебя паре. Югов не очень-то легко разговорить, но в конце концов я свел дружбу с начальником полиции — он хочет, чтобы мы вернули кое-кого из беженцев, которых мы содержим в нашей зоне в Австрии. По моей просьбе он откопал дело твоих друзей. Оба были осуждены Народным судом и казнены. Муж занимался саботажем на электростанции. Женщина была шпионкой некой „иноземной державы“. Судя по всему, она была любовницей иностранного агента, который частенько бывал в ее доме, пока муж занимался поломкой динамо-машины. В ее доме было обнаружено множество зарубежных пропагандистских печатных изданий, которые и были предъявлены на суде в качестве доказательства. Хорошеньких же ты себе завел приятелей, ничего не скажешь».

Так уж вышло, что письмо это пришло как раз в тот день, когда союзники праздновали окончание войны в Азии. Майор Гордон вернулся к себе в полк. В тот вечер у него не было никакого желания выходить на улицу и присоединяться к ликующей толпе. В офицерской столовой было пусто, там сидели лишь мизантропически настроенный заместитель генерала и полковой капеллан (хотя их полк считался подразделением бравых шотландских горцев, в нем было полно ирландцев из Глазго, духовные нужды которых обеспечивал монах-бенедектинец).

Заместитель генерала повторял все то же, что говорил практически каждый вечер после всеобщих выборов:

— Я не знаю, что они подразумевают под словом «победа». Мы начали эту проклятую войну из-за Польши. Что ж, теперь она перестала существовать. Мы сражались в Бирме и Египте — и держу пари, что сдадим их через пару месяцев тем самым парням, которые воевали против нас. Мы потратили миллионы на то, чтобы разрушить Германию, а теперь снова потратим миллионы на то, чтобы ее отстроить.

— Но не кажется ли вам, что люди по крайней мере чувствуют себя лучше, чем в тридцать восьмом году? — спросил капеллан.

— Нет, — сказал заместитель генерала.

— Разве они не избавились от того нездорового чувства вины, которое испытывали?

— Нет, — сказал майор Гордон. — Раньше у меня не было никакого чувства вины. Теперь оно у меня есть.

И он рассказал историю супругов Каньи.

— Вот настоящие ужасы войны… не просто страшилки о людях, которым ноги оторвало, — подытожил он. — Что вы на это скажете, падре?

Повисло молчание, наконец заместитель генерала сказал:

— Вы сделали все, что могли. Чертовски много — больше, чем сделал бы другой на вашем месте.

— Вот вам и ответ, — добавил капеллан. — Нельзя судить о поступках только по результату — получилось или нет. Все, что вы делали, было благом само по себе.

— Много же блага я принес семье Каньи!

— Пусть так. А вы не думаете, что они принесли благо вам? Страдания никогда не растрачиваются понапрасну. Принимать что-то со смирением и радостью — это так же важно, как и отдавать.

— Что ж, если вы взялись проповедовать, падре, я иду спать, — заявил заместитель генерала.

— Расскажите мне об этом немного подробнее, — попросил майор Гордон.

Любовь среди руин

Роман из Недалекого Будущего

I

Вопреки обещаниям на последних выборах климат политики так и не изменили. Государственный метеорологический институт пока что выдал лишь внесезонный снегопад да две коротенькие вспышки молнии размером с абрикос. Погода день ото дня и от графства к графству менялась, как и прежде, в высшей степени аномально.

Стояла роскошная старомодная ночь в духе Теннисона[193].

Звуки струнного квартета лились из окон гостиной и тонули в плесках и шорохах парка. Закрывшиеся лилии в бассейне расточали над водой настоенную за день сладость. Ни один золотой плавник не блеснул в порфировой купели, а все павлины, поникшие среди лунных теней, будто выкупанные в молоке, несомненно, были призраками, ибо день-два назад весь их выводок обнаружили таинственно и грубо убитыми в первый будоражащий проблеск этого внезапного лета.

Бесцельно слоняясь среди спящих цветов, Майлз впал в меланхолическое расположение духа. Музыка трогала его мало, к тому же это был его последний день в Маунтджое. Никогда уже ему, наверное, не доведется побродить по любимым дорожкам.

Маунтджой проектировался и строился в те годы, о которых Майлз ничего не знал: поколения искусных, терпеливых земледельцев раскорчевали, разровняли и унавозили почву; поколения дилетантов увлажнили ее каскадами и струйными насосами; поколения коллекционеров навезли сюда скульптур — все будто бы для того, чтобы он наслаждался именно этой ночью под именно этой огромной луной. Он понятия не имел ни о каких таких периодах и процессах, но чувствовал непостижимую приливную тягу к окружавшему его великолепию.

С конюшен донесся бой часов — одиннадцать. Музыка стихла. Майлз повернул назад, а когда подошел к террасе, там уже начали закрывать ставни и одну за другой гасить массивные люстры. При свете канделябров, еще сиявших на выцветшем атласе и потускневшем золоте панелей, он примкнул к компании, разбредавшейся на покой, огибая островки старинной мебели.

Комната Майлза была не из тех шикарных, что тянулись в ряд вдоль садового фасада. Они предназначались для убийц. Но и не на верхнем этаже, где квартировали главным образом сексуальные маньяки. Его каморка располагалась в другом крыле, попроще. И конечно же, окно ее выходило на крыльцо для выгрузки багажа и угольный бункер. Лишь профессионалы, посещавшие Маунтджой по профессиональным делам, и очень бедные родственники заселялись туда в старые времена. Но Майлз привязался к этой комнатке — первой, которую за все двадцать лет его личного Прогресса он смог назвать своей.

Его ближайший сосед, некто мистер Пот, приостановился возле своей двери, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Только теперь, после двадцати месяцев соседства, когда у Майлза кончился срок, этот ветеран вдруг начал расправлять плечи. Он и еще один старикан, по имени Мыльник, пережитки прошлого века, держались особняком, с тоской вспоминая о кражах со взломом, о «брюликах», об отдельных кабинетах в барах, где они встречались с завзятыми барыгами, о нелегких временах отбывания срока в тюрьмах «Скрабс»[194] и на болотах. Они мало чем были полезны молодому поколению: преступность, кальвинизм да классическая музыка — вот и все их интересы. И тут вдруг мистер Пот принялся кивать Майлзу в знак приветствия, прихрюкивать и, наконец, — поздновато для дружбы — заговаривать с ним.

— Почем сегодня вечером старинная музыка, сосед? — спросил он.

— Я там не был, мистер Пот.

— Вы лишили себя удовольствия. Правда, на старика Мыльника не угодишь. Тошно слушать его вечное брюзжание. То альт у него скрипит. То, видите ли, Моцарта играют как Гайдна. То пиццикатто у Дебюсси не чувствуют. Все у Мыльника не так.

— Мыльник слишком много знает.

— Мыльник знает гораздо больше любого, кого я мог бы назвать, хоть образованного, хоть нет. В следующий раз они собираются играть Grosse Fugue[195] как заключительную часть си-бемольного квартета. То есть это стоит послушать, хотя Мыльник говорит, весь поздний Бетховен никому не по плечу. Посмотрим. По крайней мере, мы с Мыльником идем, а вот вы — нет. Вы завтра отбываете. Рады?

— Не особенно.

— Да и я бы не обрадовался. Как ни смешно, я здесь чудесно прижился. Вот уж чего не ожидал. Поначалу все тут казалось каким-то уж слишком шикарным. Не похожим на старый «Скрабс». Но место и в самом деле прекрасное, любой бы привык. Я бы не прочь остаться здесь на пожизненное, если бы мне позволили. Беда в том, что нынче нет никаких гарантий. Было время, когда ты шел на преступление, четко зная, сколько тебе дадут, если что: полгода, год, три… сколько бы ни дали, ты всегда знал, на каком ты свете. Теперь же, с этими тюремными комиссарами, Предварительным Заключением и Исправительной Терапией, тебя могут держать до упора или вышвырнуть вон, когда им заблагорассудится. А это неправильно.

Я скажу тебе, сосед, в чем тут дело, — продолжал мистер Пот. — В наше время нет того представления о преступлении, какое было раньше. Помню, когда я, в бытность мою щипачом[196], впервые предстал перед судьей, он выложил мне все напрямик. «Сынок, — сказал он, — вступая в жизнь, ты встал на скользкую дорожку, которая может привести тебя к гибели и разложению в этом мире и вечному проклятию в следующем». Да что теперь говорить! Простой здравый смысл и личная заинтересованность. Но когда я в последний раз попался и был отправлен сюда, они назвали меня «антиобщественным явлением», сказали, что я «неуправляем». Негоже так говорить о человеке, который отмотал не один срок, когда они еще пешком под стол в коротких штанишках ходили, правильно?

— Мне тоже говорили что-то в этом роде.

— Вот видите, а теперь вам дают пинка под зад, будто у вас нет никаких Прав. Уверяю вас, многие ребята чувствуют себя неловко из-за того, что вас вдруг ни с того ни с сего выставляют вон. Кто следующий — вот что интересно.

Я скажу вам, сосед, в чем ваша ошибка. Вы доставляли им слишком мало хлопот. Вот почему им ничего не стоило сказать, что вас вылечили. Мы с Мыльником проявили больше мудрости. Помните их, тех задушенных птиц? Так это наших с Мыльником рук дело. Они сами только и делают, что убивают, эти большие всесильные выродки. Но у нас есть улики, все тщательно припрятаны, и если зайдет речь о том, что нас с Мыльником «реабилитируют», то мы сразу же выудим их из загашника. Что ж, прощайте, сосед. Завтра утром у меня Лечебный Отдых, так что вы, полагаю, отбудете до того, как я спущусь. Скорейшего возвращения!

— Надеюсь, — ответил Майлз и уединился в собственной комнате.

Он немного постоял у окна, бросив прощальный взгляд на мощеный двор. Из Майлза вышел эффектный мужчина отличного телосложения: родился у красивых родителей, всю жизнь регулярно питался, наблюдался у докторов, занимался физкультурой и, ко всему прочему, хорошо одевался. Он носил неброские, обычные для тех лет серые костюмы — ярко одевались лишь патентованные гомосексуалисты, — но при всем своем однообразии эти униформы существенно различались по состоянию, крою и по тому, как они сидели. Майлз щеголял в костюмах ручной работы, сшитых портным и отглаженных камердинером. Он принадлежал к привилегированному классу.

Он создан Государством.

И Майлз — это не добродетельно-богобоязненный викторианский джентльмен, не идеальный человек эпохи Ренессанса, не жантильный рыцарь, не покорный язычник и даже не благородный дикарь. Вся цепочка упомянутых героев древности прошла своим чередом, сыграв лишь прелюдию к Майлзу. Майлз — Человек Своего Времени.

Его биография, какой она представлена во множестве картотек бесчисленных государственных учреждений, была типичной для тысяч других. Перед тем как он родился, политики благополучно довели его отца и мать до разорения: оказавшись в нужде, они предались простым развлечениям бедноты и, как следствие, запустили между двумя войнами цепную реакцию разводов, которые разбросали и их самих, и их многочисленных партнеров из разбитых семейных пар по всему Свободному Миру. Тетя, на которую оставили младенца Майлза, была мобилизована для работы на заводе и вскоре умерла от скуки, стоя за лентой транспортера. Младенца определили под опеку в Сиротский дом.

С тех пор на его содержание тратились огромные суммы — суммы, которых пятью десятилетиями раньше хватило бы на обучение целой когорты мальчишек в Винчестерском и Новом колледжах, плюс — на то, чтобы помочь им закрепиться в изучаемой профессии. В залах, украшенных Пикассо и Леже, он зевал от скуки на всех долгих этапах Конструктивной Игры[197]. Он никогда не испытывал недостатка в кубометрах воздуха. Его диета была сбалансирована, а в первую пятницу каждого месяца он посещал психоаналитика. Каждая подробность его юношеской жизни записывалась, микрофильмировалась и заносилась в досье, пока по достижении положенного возраста его не перевели в ВВС.

На той авиабазе, куда его направили, самолетов не было. Зато было учреждение, где готовили инструкторов для подготовки инструкторов для подготовки инструкторов по Личному Восстановлению.

Там он в течение нескольких недель обслуживал посудомоечную машину и обслуживал ее, как показал на Суде его адъютант, весьма достойным образом. Сама по себе работа славы не приносила, но это было нормальное ученичество. Выходцы из Сиротских домов составляли крепкий костяк Военно-Воздушных Сил, особую касту, объединившую грозные качества Янычар и Юнкеров[198]. Майлза рано определили в высший командный состав. Мытье посуды было лишь трамплином. Адъютант, такой же Сирота, сам и тарелки мыл, и подштанники офицерские стирал, прежде чем дослужился до нынешнего положения, о чем и поведал суду.

За несколько лет до этого Военный суд был упразднен. И Вооруженные Силы передали свои нерешенные дела на рассмотрение гражданским властям. На квартальной сессии Майлз предстал перед судом. С самого начала — когда Поджог, Умышленное Нанесение Ущерба, Убийство по Неосторожности, Предосудительное Поведение и Измена были вычеркнуты из Обвинительного Акта и все сведено к простому обвинению в Антиобщественной Деятельности — стало ясно, что симпатии Суда будут на стороне заключенного.

Психолог авиабазы высказал мнение, что склонность к поджигательству является неотъемлемым атрибутом юности. И подавление этой склонности действительно может привести к тяжелому неврозу. От себя он добавил, что заключенный совершил абсолютно нормальный поступок и, более того, продемонстрировал при его осуществлении весьма незаурядные умственные способности.

Тут с галерки понеслись гневные выкрики вдов, матерей и осиротевших детей сгоревших летчиков, но с Судейской Скамьи им напомнили, что они находятся на Заседании Суда, а не на митинге Общества Домохозяек.

Слушание дела переросло в заранее согласованное превознесение заслуг обвиняемого. Попытка обвинения обратить внимание на размер ущерба была пресечена Судьей.

— Присяжные вычеркнут из памяти сентиментальные детали, которые были приведены самым непотребным образом! — резюмировал он.

— Для вас, может, и деталь, — крикнули с галерки, — а для меня — хороший муж.

— Арестуйте эту женщину, — велел Судья.

Порядок был восстановлен, и панегирики возобнови- лись.

Наконец Судья подвел черту. Он напомнил присяжным, что первый принцип Нового Закона в том и состоит, что ни один человек не может нести ответственность за последствия своих действий. Присяжные не должны забивать себе головы вопросами о размерах материального ущерба, количестве загубленных человеческих жизней и причинах катастрофического замедления процессов Личного Восстановления. Они просто должны решить, на самом ли деле заключенный разместил легковоспламеняющиеся вещества в разных, осмысленно выбранных точках Учреждения, после чего поджег. Если все так и было и улики прямо на это указывают, значит он нарушил Действующие Правила Учреждения и, следовательно, подлежит соответствующим наказаниям.

Направляемые таким образом присяжные вынесли обвинительный приговор, сопряженный с ходатайством о помиловании разных людей, которые лишились близких и в процессе слушания время от времени привлекались за неуважение к суду. Судья попенял присяжным за высокомерие и грубость в отношении презренных заключенных и приговорил Майлза к проживанию во время Государственных увеселений в замке Маунтджой (родовом поместье какого-то увечного ветерана Второй мировой войны, которого отправили в Дом Инвалидов, когда замок был превращен в узилище).

Отчизна была привередлива в своих увеселениях. Около двух лет Майлз наслаждался ее особыми благами. Для его излечения использовались все необходимые коррекционные средства, и, как было объявлено, весьма успешно. А пару дней назад, пока он дремал под шелковицей, на него свалилась еще одна неожиданность: к нему без предупреждения заявились Советник Заместителя Начальника и помощник Заместителя, которые в грубой и жесткой форме объявили ему, что он реабилитирован.

Так в этот последний вечер он узнал, что завтра утром проснется в чужом суровом мире. Однако он заснул и был в последний раз нежно разбужен привычным ароматом китайского чая с тоненьким кусочком хлеба с маслом на прикроватном столике, натянутым над багажным крыльцом навесом, солнцем, заливающим кухонный двор, и часами на конюшне, просвечивающими сквозь зубчатую листву медно-красного бука.

Позавтракал он поздно и в одиночестве. Остальные обитатели дома уже распевали хором первую песню дня. И в этот момент его вызвали к Руководству.

С первого дня в Маунтджое, когда Главный Советник подробно рассказал Майлзу и другим поступившим о Целях и Достижениях Новой Пенологии[199], они почти не встречались. Главный Советник вечно пропадал на пенологических конференциях, выступая на них в качестве председателя.

Кабинет Руководства находился в бывшей комнате домоправительницы, где содранный со стен плюш и патриотические картины, к общему огорчению, сменило стандартное оборудование гражданских учреждений класса «А».

Там было полно народу.

— Это Майлз Пластик, — объявил Главный Советник. — Присаживайтесь, Майлз. По явке наших гостей вы можете понять, насколько это важное событие.

Майлз взял стул и, осмотревшись, заметил рядом с Главным Советником двух пожилых мужчин, в которых он узнал выдающихся деятелей Коалиционного Правительства, мелькавших на телеэкране. Они были в незастегнутых фланелевых рубашках, мешковатых штанах и блейзерах с торчащими из нагрудных карманов пучками карандашей и ручек. Так одевались политики очень высокого ранга.

— Министр Всеобщего Благосостояния и Министр Культуры и Отдыха, — продолжал Главный Советник. — Звезды, на которых мы уповаем в наших мечтах. Текст заявления для печати готов?

— Да, Шеф.

— Фотографы готовы?

— Да, Шеф.

— В таком случае я продолжаю.

Он продолжал точно так же, как на бесчисленных конгрессах, бесчисленных курортах и в университетских городках. И завершил, как всегда:

— В той Новой Британии, которую мы строим, не будет преступников. Там будут лишь жертвы недобросовестных социальных служб.

Министр Всеобщего Благосостояния, который не достиг бы своего нынешнего положения без определенной резкости в дебатах, заметил:

— Но, как я понял, Пластик — воспитанник одного из наших собственных Сиротских домов…

— Пластик — это Особый Случай, — напомнил Советник Начальника.

Министр Культуры и Отдыха, который в старые времена и сам мотал не один срок, подытожил:

— Ну что ж, Пластик, из всего, что тут говорилось, я могу сделать один вывод: ты необычайно смышленый парень, сынок!

— Совершенно верно, — подхватил Главный Советник. — Майлз — это наша первая удача, подтверждение оправданности Метода.

— Из всех новых тюрем, созданных на первой достославной волне Реформы, только Маунтджой предъявил живой пример полной реабилитации, — сказал Министр Всеобщего Благосостояния. — Понимаете вы это или нет, но данный Метод был встречен мощной волной критики как в Парламенте, так и за его пределами. Среди молодежи есть изрядное количество горячих голов, которые опрометчиво черпают вдохновение у нашего Великого Восточного Соседа. Вы можете до посинения цитировать им авторитетные источники, но они упорно настаивают на применении разных старинных орудий смертной казни и телесных наказаний, на сковывании общей цепью, одиночном заключении, на хлебе и воде, на плетке-девятихвостке, дыбе и всякой новомодной ерунде. Они считают нас горсткой старомодных чудаков. Слава богу, у нас есть еще здравомыслящие последователи, но в данный момент мы занимаем оборонительную позицию. Мы должны предъявить результаты. Для чего мы тут сегодня утром и собрались. Чтобы предъявить результаты. И наш результат — ты!

Это прозвучало напыщенно, и Майлз в какой-то мере соответствовал случаю. Он тупо смотрел прямо перед собой, и его выражение лица запросто могло сойти за благоговение.

— Теперь главное — не оступиться, сынок, — сказал Министр Культуры и Отдыха.

— Фотографии! — напомнил Министр Всеобщего Благосостояния. — Да, и пожми мне руку. Повернись к камерам. Постарайся улыбнуться.

По всей мрачной маленькой комнатке замелькали вспышки.

— И да пребудет с тобой Государство, — добавил Министр Всеобщего Благосостояния.

— Давай лапу, сынок, — подхватил Министр Культуры и Отдыха, в свою очередь пожимая руку Майлзу. — И заруби себе на носу: чтоб никаких подлянок!

Затем политики уехали.

— Мой Зам поможет тебе во всяких практических вопросах, — устало проговорил Главный. — Пойди зайди к нему сейчас.

Майлз вышел.

— Ну что ж, Майлз, отныне я должен называть тебя Мистер Пластик, — сказал Заместитель Главного Советника. — Не пройдет и минуты, как ты станешь Гражданином. В этой маленькой стопке бумаг — весь Ты. Когда я их проштампую, Майлз-Проблема прекратит существование и родится Майлз-Гражданин. Мы направляем тебя в Город-Спутник, ближайший Населенный Центр, где ты будешь прикомандирован к Министру Всеобщего Благосостояния в качестве младшего служащего. Ввиду твоей особой подготовки в категорию Рабочих ты не попадаешь. Непосредственное материальное вознаграждение, конечно, не ахти как велико. Но ты точно состоишь на Службе. Мы поставили твою ногу на нижнюю ступеньку лестницы, не подразумевающей конкуренции.

Заместитель Главного Советника достал резиновый штамп и довершил работу по сотворению. Вжих-бах, вжих-бах! — перелистывались и штамповались документы.

— Готово, мистер Пластик, получай! — проговорил Заместитель, вручая Майлзу «новорожденного».

Наконец Майлз заговорил.

— Что я должен сделать, чтобы сюда вернуться? — спросил он.

— Остынь, остынь. И помни: ты уже реабилитирован. Теперь твоя очередь отплатить Государству за ту услугу, которую Оно тебе оказало. Утром явишься в Прогрессивный Район, доложишь о себе. Транспорт обеспечен. Да пребудет с тобой Государство, мистер Пластик. Поаккуратнее! Ты обронил не простую бумажку, а Удостоверение Человеческой Личности — жизненно важный документ.

II

Город-Спутник, один из сотни подобных «великих замыслов», еще не вступил в подростковый возраст, а на Куполе Безопасности уже обнаружились признаки облысения. Купол Безопасности — это название величественного муниципального здания, вокруг которого планировалось возвести город. Купол-эпоним вполне пристойно выглядел на архитектурном макете — низковатый, конечно, но широкий в обхвате, что скрадывало недостаток высоты, — дерзкое применение какого-то нового строительного трюка. Но, ко всеобщему удивлению, когда здание было возведено и его увидели снизу, купол деликатно исчез. Навечно затерялся среди крыш и торчащих шипов вспомогательных пристроек, так что снаружи никто, кроме пилотов и верхолазов, его никогда больше не видел. Осталось одно название. В день освящения здания и передачи его в общественное пользование эта гигантская груда стройматериалов воссияла среди сбившихся в кучу политиков и Народных Хоров, будто фактория[200], во всем блеске стекла и нового бетона. Впоследствии, во время одного из весьма частых уик-эндов всемирной паники, здание было закамуфлировано, окна затемнены. Уборщиков было мало, да и те обычно бастовали. В результате Купол Безопасности, весь заляпанный грязью, пропыленный и черный от копоти, так и остался единственным капитальным зданием Города-Спутника, города, в котором не было ни квартир для рабочих, ни зеленых пригородов для чиновников, ни парков и спортивных площадок. Все это находилось в кабинете землемера на чертежах с обтрепанными краями и кругами от чайных чашек; проектировщика давным-давно кремировали, а прах развеяли среди зарослей щавеля и крапивы. Так что Купол Безопасности вместил в себя гораздо больше, чем предполагалось, — все устремления, все чаяния, все красоты и удобства города.

Жизнь служащих протекала в вечных сумерках. Огромные стеклянные панели, предназначенные для «улавливания» солнечной энергии, пропускали отдельные лучики сквозь царапины в гудроновом покрытии. Вечерами, когда давали электричество, то тут, то там просачивался слабый свет. А если электростанция «сбрасывала энергию», что происходило довольно часто, служащие прекращали работу раньше обычного и ощупью пробирались домой, в свои темные каморки, где в бесполезных холодильниках преспокойно разлагалось их скудное пропитание. В рабочие дни служащие, и мужчины и женщины, еле передвигая ноги, круг за кругом поднимались наверх по заваленным окурками бывшим лифтовым шахтам, а потом устало тащились вниз в том же убогом и молчаливом призрачном шествии.

Среди этих пилигримов сумрака спустя три месяца после освобождения из Маунтджоя оказался и ссыльный Майлз Пластик.

Он работал на ключевом отделении.

Изначально Эвтаназия не входила в перечень медицинских услуг, предусмотренных проектом по улучшению системы Здравоохранения 1945 года, — это была инициатива партии Тори, призванная привлечь голоса пожилых и смертельно больных. При Коалиции Бивена — Идена[201] эта услуга получила широкое распространение и мгновенно снискала популярность. Союз Учителей настаивал на применении ее к трудным детям. Иностранцы, желающие воспользоваться этой услугой, прибывали в таких количествах, что иммиграционные власти стали заворачивать тех, кто не имел обратного билета.

Майлз осознал важность своего назначения еще до того, как приступил к работе. В первый вечер в общежитии его коллеги из младших служащих пришли к нему знакомиться.

— Эвтаназия? Везет же некоторым! Они там из тебя, конечно, все соки выжмут, но это единственное отделение, которое постоянно расширяется.

— Ты и ахнуть не успеешь, как тебя повысят.

— Государство мое Милосердное! По блату небось? Только очень смышленых ребят берут на Эвтаназию.

— Я пять лет на Контрацепции лямку тянул. Это тупик.

— Говорят, через год-другой Эвтаназия сможет взять на себя обеспечение Пенсий.

— Ты, должно быть, Сирота.

— Да, Сирота.

— Это многое объясняет. Сиротам достаются все сливки. Я, слава те Государство, вырос в Полноценной Семье.

Конечно, все это было лестно: и уважение, и зависть. Здорово, когда у тебя прекрасные перспективы, но на данный момент обязанности Майлза были весьма скромные.

Он числился младшим служащим в штате из шести сотрудников. Директор доктор Лучик, пожилой мужчина, чей характер формировался в буйные тридцатые, ныне, как и многие его сверстники, был крайне ожесточен осуществлением надежд и чаяний своей юности. В молодые годы он подписывал манифесты, салютовал кулаком в Барселоне[202] и рисовал абстрактные картинки для «Хорайзона»[203]; он стоял рядом со Спендером[204] на крупных Молодежных Слетах и писал «агитки» в поддержку Последнего Вице-короля[205]. И вот пришло воздаяние. Доктор Лучик занимал самую завидную должность в Городе-Спутнике, но при своем сардоническом уме был уверен, что добром это не кончится. И радовался каждому смягчению служебных разногласий.

По слухам, Город-Спутник снабжался хуже всех прочих Центров Эвтаназии в Государстве. Пациентов доктора Лучика вынуждали так долго ждать, что они часто умирали своей смертью до того, как он находил удобный момент, чтобы дать им яд.

Мизерный штат Доктора Лучика из полдюжины подчиненных относился к нему с уважением. Все они проходили по разряду служащих, ибо это было частью маленькой игры, которую доктор Лучик вел с властями, чтобы «экономить расточительно». Подведомственное ему отделение, утверждал он, не может при нынешнем финансировании позволить себе нанимать рабочих. Даже кочегар и девушка, извлекавшая бесполезные искусственные зубы для Дентального распределительного центра, числились младшими служащими.

Младшие служащие были дешевы и многочисленны. Университеты ежегодно выпускали их тысячами. Правда, с тех пор как вышел Закон о Стимулировании Развития Промышленности 1955 года, освобождавший рабочих от налога (и это был важный и популярный реформаторский ход, который консолидировал нынешнее постоянное Коалиционное Правительство), дорогостоящих служащих, получивших образование за государственный счет, начали подло, в одностороннем порядке переводить в разряд рабочих — это называлось «переход в иной мир».

Обязанности Майлза не требовали особой квалификации. Ежедневно в десять утра учреждение открывало двери изнывающим от всеобщего благосостояния гражданам. Майлз был как раз тем человеком, который их открывал, сдерживал чересчур сильный напор и пропускал первые полдюжины, после чего снова закрывал их перед толпой ожидающих и не открывал, пока некое Высшее Должностное Лицо не подавало сигнал впустить следующую партию очередников.

Оказавшись внутри, они сразу попадали под его опеку: он приводил их в порядок, следил, чтобы никто не лез без очереди, а чтобы им не было скучно, настраивал телевизор. Высшее Должностное Лицо проводило с ними беседу, проверяло их бумаги и оформляло документы на конфискацию их имущества. Майлз никогда не переступал порог той комнаты, в которую их в итоге уводили по одному. Легкий душок цианида наводил на мысль о происходивших в ней таинствах. Между делом он подметал пол в приемной, опустошал корзинки для использованной бумаги и заваривал чай — труд рабочего, для которого не требовались знания, полученные им за годы ученичества в Маунтджое.

Со стен общежития на него смотрели те же репродукции Леже и Пикассо, что преследовали его в детстве. На экране кинотеатра, куда он мог позволить себе сходить в лучшем случае раз в неделю, то проблескивали, то тянулись перед его глазами те же фильмы, которые ему даром крутили в Сиротском доме, на Авиабазе и в тюрьме. Он был дитя Соцобеспечения, строго выдрессированное для скуки жизни, но ему хватило ума пойти дальше. Он познал безмятежную меланхоличность маунтджойского парка. Он познал экстаз, когда Летное Училище Военно-Воздушного Флота взлетело на воздух и в тайфуне пламени унеслось к звездам. И когда он апатично передвигался между Куполом и общежитием, в ушах у него звенели слова старого каторжника: «Вы доставляли им слишком мало хлопот».

И вот в один прекрасный день, в самом неожиданном месте, на его собственном вонючем отделении повеяло надеждой.

Впоследствии Майлз вспоминал каждую подробность того утра. Началось оно, как обычно, хотя на самом деле не так уж обычно, так как отделение открывалось после вынужденного недельного простоя. Забастовка углекопов привела к приостановке Эвтаназии. Наконец все необходимые соглашения были подписаны, в печах вновь заиграл огонь, и очередь у входа для пациентов растянулась на пол-обхвата Купола. Доктор Лучик, прищурившись, посмотрел в перископ на толпу ожидающих и, оценив ее численность, не без удовлетворения произнес:

— Теперь потребуется не один месяц, чтобы разгрузить список очередников. Надо начинать взимать плату за услугу. Это единственный способ снизить спрос.

— Министерство ведь никогда не даст на это согласия, не правда ли, сэр?

— Проклятые сентименталисты. Мои отец с матерью повесились у себя на заднем дворе, на собственной бельевой веревке. Теперь же никто палец о палец не ударит, чтобы помочь самому себе. Что-то забарахлило в системе, Пластик. Ведь есть же еще реки — иди и топись, поезда — регулярные — ложись на рельсы и клади голову под колеса, есть газовые плиты в некоторых лачугах. В стране полно природных орудий смерти, но все прут к нам!

Не слишком часто он так откровенничал с подчиненными. Сильно потратился за неделю вынужденного отпуска, много пил с коллегами-безработными в общаге. После забастовок начальство всегда возвращалось на работу не в духе.

— Ну что, запускать следующую партию?

— Не сейчас, — сказал Лучик. — У нас там приоритетный случай, рассмотрим его первым, переслали из Драмтеатра, с розовым талончиком. Она ожидает в отдельной приемной. Приведи ее.

Майлз прошел в кабинет, зарезервированный для особо важных пациентов. Одна стена целиком из стекла. Девушка стояла, припав к ней лицом, и смотрела на угрюмую очередь внизу. Против света Майлз различал лишь смутный силуэт, шевельнувшийся на щелчок замка, всего лишь силуэт, но исполненный изысканной грации. Он замер у двери, на мгновение лишившись дара речи, ослепленный этой призрачной красотой. А отмерев, проговорил:

— Мы к вашим услугам, мисс.

Девушка подошла поближе. Глаза Майлза привыкли к свету. Призрак обрел плоть. Полная картина подтвердила все, что лишь забрезжило при первом взгляде, — и даже больше, ибо в каждом едва уловимом движении сквозило совершенство. Лишь одна деталь нарушала канон чистой красоты — длинная шелковистая пшенично-золотистая борода.

— Должна сразу предупредить, что я вовсе не хочу, чтобы со мной что-то делали, — проговорила она приятным грудным голосом — так не похоже на общепринятую ныне пресную манеру речи. — Я лишь согласилась сюда пойти. Худрук Драмтеатра и Начальник Отдела Здравоохранения так разволновались из-за всего этого, что я решила как минимум до вас дойти. Я сказала, что охотно разузнаю все о вашей услуге, но не хочу, чтобы со мной что-то делали.

— Вам лучше объяснить все ему самому, — сказал Майлз.

Он проводил ее в кабинет доктора Лучика.

— Государство мое Милосердное! — воскликнул доктор Лучик, не сводя глаз с бороды.

— Да. Не правда ли, это шокирует? — сказала она. — Я к ней уже привыкла, но могу понять, что испытывают люди, видя ее впервые.

— Настоящая?

— Дерните.

— Крепкая. Неужели с ней ничего нельзя сделать?

— Ох, чего только не пробовали!

Доктор Лучик так увлекся, что забыл о присутствии Майлза.

— Операция Клугманна, как я понимаю?

— Да.

— Время от времени возникают такие побочные эффекты. В Кембридже было два или три случая.

— Я вовсе не собиралась ее делать. И ничего другого тоже. Это все из-за нашего художественного руководителя. Он требует, чтобы все девушки были стерилизованы. Ясно же, что после рождения ребенка ты никогда уже не сможешь по-настоящему хорошо танцевать. А я хотела танцевать очень хорошо, по-настоящему. И вот результат.

— Да, привыкли все делать тяп-ляп, — сказал доктор Лучик. — Тех девушек из Кембриджа им тоже надо было отчислить[206]. Это неизлечимо. Что ж, мы готовы заняться вами, юная леди. Вам нужно подготовиться или я могу взять вас прямо сейчас?

— Но я не хочу, чтобы меня отчислили. Я же сказала вашему ассистенту, что вообще согласилась прийти сюда только потому, что Худрук Драмтеатра очень умолял, а он такой душка. У меня нет ни малейшего намерения отдавать себя вам на заклание.

Пока она говорила, добродушие доктора Лучика покрылось коркой льда. Он глянул на нее с ненавистью, не сказав ни слова. Затем взял розовый квиток.

— Значит, он вам больше не нужен?

— Нет.

— В таком случае зачем, во имя всего Государственного, вы тратите мое время? — злобно проговорил доктор Лучик. — У меня больше сотни срочных пациентов, ожидающих в очереди под открытым небом, а вы пришли сюда сообщить мне, что Худрук Драмтеатра душка. Я знаю Худрука Драмтеатра. Мы живем в соседних комнатах в одной вшивой общаге. Он чума! И я буду писать рапорт Министру об этом шутовстве, и он заставит и его, и этого невменяемого, который решил, что может изображать из себя Клугманна, ходить вокруг меня кругами и умолять об экстерминации[207]. А потом поставлю обоих в самый конец очереди. Уведите ее, Пластик, и пригласите кого-нибудь нормального.

Майлз проводил ее в общую приемную.

— Вот скотина старая, — сказала она. — Полная скотина. Со мной даже в балетном училище никто так не разговаривал. А показался таким милым сначала.

— Это у него профессиональное, — пояснил Майлз. — Естественно, он вышел из себя, лишившись такой привлекательной пациентки.

Она улыбнулась. Ее борода была не настолько густа, чтобы полностью скрыть мягкий овал лица, щеки и подбородок. Она будто поглядывала на него из-за созревших колосьев ячменя.

Ее улыбка рождалась в широко открытых серых глазах. Губы под золотистыми усиками были ненакрашенные, осязаемые. Бледная полоска, начинаясь под ними, сбегала по центру подбородка, постепенно становясь шире, гуще и насыщеннее по цвету, пока не сливалась в единый поток с усами, оставив по обе стороны две симметричные нежные прогалины, голые и вызывающие. Наверное, так улыбаться мог какой-нибудь беззаботный дьякон в колоннадах александрийских школ пятого века и смущать иерархов.

— По-моему, ваша борода прекрасна.

— Вы не шутите? Мне и самой она нравится. Мне вообще все в себе нравится, а вам?

— О да, да, мне тоже.

— Это нормально.

Шум за наружной дверью не дал им продолжать разговор. Нетерпеливые жертвы продолжали беспорядочно колотить-молотить по дверным панелям и метались, словно чайки вокруг маяка.

— Мы все готовы, Пластик, — доложил старший служащий. — Что тут творилось сегодня утром?

Что творилось? Майлз ответить не мог. Буйные морские птицы будто застили свет в его собственном сердце.

— Не уходите, прошу вас, — сказал он девушке. — Я буду через минуту.

— Ох, да мне и некуда идти. Все мое отделение думает, что я уже полутруп.

Майлз открыл дверь и впустил полдюжины негодующих. Затем каждого направил к своему стулу для регистрации. После чего вернулся к девушке, которая чуть отвернулась от толпы и по-крестьянски обмотала голову шарфом, пряча в него бороду.

— Никак не могу привыкнуть к тому, что люди пялятся, как-то мне это не очень, — сказала она.

— Наши пациенты слишком озабочены своими делами, чтобы обращать внимание на других, — успокоил ее Майлз. — И вас ведь не раздражает, что на вас пялятся, когда вы танцуете на сцене.

Майлз настроил телевизор, но мало кто в приемной хотел его смотреть — все взгляды были прикованы к столу регистратора и дверцам за ним.

— Думаю обо всех тех, кто сюда пришел, — сказала бородатая девушка.

— Мы оказываем им лучшую услугу из всех возможных.

— Да, конечно, я знаю. Только не думайте, пожалуйста, что я выискивала недостатки. Я просто имела в виду, как это занятно — хотеть умереть.

— У некоторых имеются довольно веские причины.

— Наверное, вы бы так же сказали и обо мне. Все пытались меня в этом убедить сразу после операции. Особенно медработники старались. Боялись, что у них будут неприятности из-за того, что они что-то сделали не так. Да и балетные были не лучше. Так были увлечены Искусством, что заверещали: «Ты была лучшая в классе. Но никогда уже не сможешь танцевать. Без этого и жизнь не в жизнь — стоит ли за нее цепляться?» И вот что я хочу объяснить: именно то, что я могла танцевать, как раз и убеждает меня в том, что жизнь стоит жизни. Вот что для меня значит Искусство. Это не очень глупо?

— Да нет, просто необычно.

— Ах да, вы же не артист.

— О, я очень хорошо танцевал. Дважды в неделю на протяжении всего моего пребывания в Сиротском доме.

— Танцевальная терапия?

— Что-то в этом роде.

— Но видите ли, это не имеет ничего общего с Искусством.

— Почему?

— О, сколько же всего вы еще не знаете, — проговорила она неожиданно доверительным тоном, как будто даже с любовью.

Балерину звали Клара.

III

Ухаживания в те времена не возбранялись, романы завязывались легко, но Майлз был у Клары первым любовником. Напряженные физические упражнения на занятиях, жесткие нормативы кордебалета и ее преданность Искусству сохранили ее тело и душу нетронутыми.

У Майлза, как детища Государства, Секс был частью учебных планов на каждом этапе его образования; сначала в диаграммах, потом в демонстрации, потом в применении на практике, он овладел всеми хитростями размножения. Любовь была редко употребляемым словом, не считая употребления его политиками, да и то чаще не от большого ума. Ничто из того, чему его обучали, не подготовило его к встрече с Кларой.

Если ты артист, то это навсегда. Теперь Клара целыми днями чинила балетные тапочки и помогала неофитам заниматься у станков. У нее было койко-место в кабинке одной из хижин Ниссена[208], и именно там они с Майлзом проводили вечера. Эта кабинка не была похожа ни на одно жилище в Городе-Спутнике.

На стенах висели две маленькие картины, не похожие на те, что Майлз видел раньше, не похожие ни на что одобрявшееся Министерством Искусства. На одной была изображена античная богиня, обнаженная, радостно ласкающая павлина на цветущем лугу; на другой — обширное, окруженное деревьями озеро и компания людей в пышных шелковых одеждах, садящихся в прогулочную лодку под разорванной аркой. Позолоченные рамы рассохлись, но то, что от них осталось, было тщательно украшено лиственным орнаментом.

— Французские, — пояснила Клара. — Им более двухсот лет. Достались мне от мамы.

Все ее имущество досталось ей от мамы — для маленькой комнатки почти в самый раз: зеркало в раме из фарфоровых цветов, замысловатые позолоченные часы. Свой печальный, официально смешанный и одобренный кофе они с Майлзом пили из блестящих чашечек на цепочке.

— Все это напоминает мне тюрьму, — сказал Майлз, когда впервые оказался в жилище Клары.

Более высокой похвалы он не знал.

В первый вечер, проведенный среди всех этих изящных безделушек, его губы нащупали на ее подбородке два островка нежнейшей гладкой кожи.

— Я знала, что совершу роковую ошибку, если позволю этому мерзкому доктору себя отравить, — самодовольно заявила Клара.

Лето было в самом разгаре. Очередная прибывающая луна озаряла этих необычных любовников. Однажды они нашли прохладу и уединение среди высоких стеблей купыря и кипрея на заброшенной стройплощадке. В лунном сиянии полночи борода Клары вся серебрилась, как у патриарха.

— В такую же ночь, как эта… — проговорил Майлз безучастно, вглядываясь в лунный лик, — в такую же ночь, как эта, я сжег Авиабазу Военно-Воздушных Сил и половину ее личного состава.

Клара села в траве и принялась неторопливо разглаживать усы, затем взялась за более густую растительность на голове, энергично продираясь расческой сквозь откинутые со лба спутавшиеся волосы, и поправила сбившиеся во время объятий оде´жки. Она была полностью удовлетворена как женщина и готова идти домой. Майлз же, альфа-самец, охваченный посткоитальной грустью, не мог отделаться от зябкого ощущения утраты. Ни наглядные пособия, ни физические упражнения не подготовили его к этому странному незнакомому переживанию внезапного одиночества, сопутствующему неразделенной любви.

На обратном пути они почти не разговаривали, только изредка перебрасывались незначительными репликами в довольно раздраженном тоне.

— Ты больше не ходишь на балет.

— Не хожу.

— Тебе не выдадут билет?

— Выдадут, наверное.

— Почему же ты тогда не ходишь?

— Да как-то не хочется. Я часто вижу, как они репетируют. И мне не нравится.

— Но ты же ради этого жила.

— Теперь у меня другие интересы.

— Я?

— А кто ж еще!

— Ты любишь меня больше, чем балет?

— Я очень счастлива.

— Счастливее, чем если бы продолжала танцевать?

— Что я могу ответить? Да и могу ли? Ты все, что у меня сейчас есть.

— А вдруг ты передумаешь?

— Не смогу.

— Но вдруг?

— Никаких «вдруг».

— Проклятье.

— Не мучайся, дорогой. Это всего лишь луна.

И они молча простились.

Наступил ноябрь, сезон забастовок — и праздности для Майлза, непрошеной и бессмысленной; единственный промежуток времени, когда балетная школа продолжала работать, а дом смерти стоял пустой и холодный.

Клара жаловалась на недомогание. И начала толстеть.

— Просто от хорошей жизни, — говорила она поначалу, но перемена ее беспокоила. — Неужели все из-за этой скотской операции? — вопрошала она. — Я слышала, что одну из кембриджских девушек потому и «сократили», что она все полнела и полнела.

— Она весила девятнадцать стоунов[209], — сказал Майлз. — Я знаю, потому что об этом упоминал доктор Лучик. У него имеются серьезные профессиональные возражения против операции Клугманна.

— Пойду схожу к Начальнику Медицинского Управления. Там сейчас новый.

Когда она вернулась, Майлз, продолжавший бездельничать по милости забастовщиков, ждал ее среди семейных картин и фарфора. Она присела к нему на кровать.

— Давай выпьем, — предложила она.

Они любили вместе выпить вина, но из-за его дороговизны делали это довольно редко. Марку и винтаж выбирало Государство. На текущий месяц был заготовлен «Прогресс Порт». Клара держала его в малиновом графине богемского стекла с белой резьбой. Стаканы были современные — уродские, небьющиеся.

— Что сказал доктор?

— Он очень мил.

— Так что?

— Гораздо умнее предыдущего.

— Он подтвердил, что это как-то связано с твоей операцией?

— О да. С ней связано все.

— Он сможет тебя вылечить?

— Да, говорит, сможет.

— Отлично.

Они выпили вина.

— Тот первый доктор, он что, сделал не ту операцию?

— Кто их разберет! Новый доктор говорит, что у меня уникальный случай. Видишь ли, я беременна.

— Клара…

— Вот-вот… Неожиданно, да?

— Об этом надо подумать, — сказал Майлз.

Он подумал.

Наполнил бокалы.

И сказал:

— Незавидная участь для бедного детеныша не быть Сиротой. Это лишит его многих возможностей. Если будет мальчик, надо постараться зарегистрировать его как рабочего. Конечно, детеныш вполне может оказаться девочкой. В таком случае, — (радостно), — мы сможем сделать из нее танцовщицу.

— Да забудь ты о танцах! — крикнула Клара и вдруг расплакалась. — Не говори мне о танцах.

Слезы лились ручьями. Не от раздражения, а от безудержного безутешного горя.

На следующий день она исчезла.

IV

Близилось пришествие Санта-Клауса. Магазины ломились от куколок из регенерированного каучука. В школах дети пели старые куплеты о мире и доброй воле. Забастовщики вернулись на свои рабочие места, дабы не лишиться сезонных премий. На хвойных деревьях развесили гирлянды из электрических лампочек, и в топках Купола Безопасности снова заревело пламя. Майлза повысили. Теперь он сидел рядом с заместителем архивариуса и помогал штамповать и подшивать документы покойников. Это была более тяжелая работа, чем та, к которой он привык, к тому же он истосковался по обществу Клары. В Куполе и на Древе Доброй Воли в автопарке гасли огни. Он прошагал по поселку полмили до жилища Клары. Другие девушки ожидали своих «консортов» или отправлялись искать их в Рекреаториуме, но Кларина дверь была на замке. Приколотая к ней записка гласила: «Майлзу: ненадолго уехала. К.». Злой и озадаченный, он вернулся в свое общежитие.

У Клары, в отличие от него, были дяди и двоюродные братья-сестры, разбросанные по всей стране. После операции она стеснялась их навещать. Теперь же, по мысли Майлза, нашла у них убежище. Изводил его именно этот способ ее побега, так не сообразующийся с ее кротким нравом. Всю рабочую неделю он не думал ни о чем другом. Собственные упреки звучали у него в голове аккомпанементом ко всему, чем он занимался в течение дня, а ночью он лежал, не смыкая глаз, слово за словом прокручивая в уме каждый их разговор и каждый момент их близости.

Спустя неделю думы о ней стали спазматически-регулярными. Их тема надоела ему нестерпимо. Он изо всех сил старался выкинуть ее из головы, как иные стараются, скажем, побороть приступ икоты, — и столь же безуспешно. Мысль о Кларе возвращалась спазматически-бесконтрольно. Засекая время, он обнаружил, что она приходит каждые семь с половиной минут. С мыслью о ней он засыпал и с мыслью о ней просыпался. Но в промежутке все-таки спал. Он консультировался у ведомственного психиатра, и тот сказал ему, что его тяготит ответственность отцовства. Но изводила его мысль не о Кларе-матери, а о Кларе-предательнице.

На следующей неделе он думал о ней каждые двадцать минут. Еще через неделю он думал о ней хотя и часто, но не постоянно — только когда ему напоминало о ней что-то извне. Он начал поглядывать на других девушек и решил, что излечился.

Он, не отводя глаз, смотрел на девушек, с которыми сталкивался в тускло освещенных коридорах Купола, и они смело отвечали ему тем же. Наконец одна из них остановила его и сказала:

— Когда-то я уже видела тебя с Кларой… — Упоминание ее имени отозвалось болью, от которой пропал всякий интерес к другим девушкам. — Я была у нее вчера.

— Где?

— В больнице, конечно. Ты что, не знал?

— Что с ней?

— Она не говорит. Да и никто в больнице не говорит. Ее там держат в режиме строжайшей секретности. Если хочешь знать, я думаю, с ней произошел несчастный случай, и в нем замешан какой-то политик. Другой причины всей этой суматохи я не вижу. Вся в бинтах, а веселится, что вешний жаворонок.

На следующий день, двадцать пятого декабря, наступил День Санта-Клауса, но на отделении Эвтаназии из-за бесперебойной востребованности этой услуги никакие праздники не отмечались. С наступлением сумерек Майлз отправился в больницу — одно из недостроенных зданий из стекла, бетона и стали, прикрывавшее скопление разнородных хибар. Швейцар в холле пялился в телевизор, увлеченный старой забытой народной драмой, которую в День Санта-Клауса разыгрывали поколения прежних времен, а теперь вот ее пересмотрели, переосмыслили и воскресили как объект исторического интереса.

Для швейцара же эта драма представляла профессиональный интерес, поскольку в ней была затронута тема охраны материнства до эпохи Всеобщего Благоденствия. Он сообщил Майлзу номер палаты Клары, не отрывая глаз от странного спектакля об осле с волом, старике с фонарем и молодой матери.

— Здесь люди только и делают, что жалуются, — сказал он. — Не мешало бы им осознать, как обстояли дела до эпохи Прогресса.

В коридорах гремела транслируемая музыка. Майлз нашел бокс, который искал. На двери висела табличка «Экспериментальная хирургия. Только для Должностных Лиц Отдела Здравоохранения». Он отыскал нужную палату. Клара спала, натянув простыню до самых глаз, волосы разметались по подушке. У нее было с собой кое-что из пожитков. Через столик возле кровати перекинута старая шаль. К телевизору прислонен расписной веер. Девушка проснулась с неприкрытой радостью во взгляде, но еще выше подтянула простыню и проговорила сквозь нее:

— Тебе не стоило приходить, милый. Я хотела сделать тебе сюрприз.

Майлз присел возле ее постели и спросил: «Как ты?» — не сумев придумать ничего лучше.

— Чудесно. Сегодня сняли бинты. Зеркало мне пока не дают, но говорят, что все прошло с небывалым успехом. Я для них уникальный случай, Майлз, — новая глава в развитии хирургии.

— Но что произошло? Это как-то связано с ребенком?

— Да нет. Хотя и с ним тоже — но раньше. Это была первая операция. Зато теперь все позади.

— Ты имеешь в виду нашего ребенка?

— Да, пришлось на это пойти. Иначе я бы никогда уже не смогла танцевать. Я же тебе говорила. Вот мне и сделали операцию Клугманна, разве не помнишь?

— Но ты же покончила с танцами.

— А вот тут они оказались умнее. У них появился новый милый и умный главврач. Я тебе о нем не рассказывала? Он избавил меня от всего этого.

— Твоя драгоценная борода.

— Как не бывало! Эту операцию сам новый главврач и разработал. Ее назовут его именем, а может, и моим тоже. Он настолько бескорыстен, что хочет назвать ее операция «Клара». Он удалил всю мою кожу и наложил на ее место чудодейственную новую ткань, что-то вроде синтетической резины, которая прекрасно впитывает грим. Правда, цвет, по его словам, немного не дотягивает до идеала, но его же не будет видно из зрительного зала. Смотри — потрогай!

Она села в кровати, гордая и довольная.

Глаза и брови — вот и все, что осталось от любимого лица. А ниже — что-то совсем нечеловеческое, тугая скользкая маска цвета сомон[210]. Майлз смотрел в изумлении. На экране больничного телевизора появились очередные персонажи — Работники Пищевой Промышленности. Видимо, они объявили стихийную забастовку и, бросив своих баранов, ринулись на призыв какого-то профсоюзного лидера в фантастическом одеянии. Из агрегата сбоку от кровати грянул хор, полилась старая забытая рождественская песенка о радости и утешении:

«И добрые вести несет, вести несет… и добрые вести несет»[211].

Майлз ощутил ненавязчивый приступ тошноты. И это жуткое лицо смотрело на него с любовью и гордостью! Наконец он нашел верные слова: избитая традиционная фраза, произнесенная бесчисленными губами нескольких поколений озадаченных пылких англичан:

— Пожалуй, мне надо пойти прогуляться.

Но для начала он зашел в общежитие. Там прилег на кровать и пролежал до тех пор, пока луна не заглянула в его окно и не отбросила свет на его бессонное лицо. Тогда он вышел и на два часа — до захода луны — углубился в поля вне пределов видимости Купола Безопасности.

Он шел куда глаза глядят, но вот белые лучи осветили указательный столб. «Маунтджой, 3/4», — прочитал Майлз и двинулся дальше. Теперь его путь до ворот Замка освещали одни лишь звезды.

Ворота, по обыкновению, стояли открытые — благодатный символ новой пенологии. Майлз проследовал по подъездной аллее. Абсолютно темный фасад старого дома смотрел на него молча, без упрека. Он уже понял, что нужно сделать. В кармане у него всегда лежала зажигалка, и случалось, что она срабатывала. Сработала и теперь — для него лично.

Горючее здесь не требовалось. Старый иссохший шелк занавесей в гостиной вспыхнул, как бумага. Краска и обшивка панелей, штукатурка, декоративная обивка и позолота покорно падали в объятия скачущих языков пламени. Он вышел на террасу. Вскоре и там стало припекать, и он отошел подальше, к мраморному храму в конце длинной дорожки. Убийцы выпрыгивали из окон первого этажа, а насильники, оказавшись в западне наверху, подняли страшный вой. Майлз слышал, как падали канделябры, видел каскадом стекающий с крыши кипящий свинец. Все это вместе было куда прекраснее удушения выводка павлинов. Он ликовал, глядя, как «на театре» поминутно открываются новые чудеса. Внутри трещали и рушились деревянные балки; снаружи лилейный пруд шипел от падающих в воду головешек; звезды спрятались за широкой дымовой завесой, а языки пламени под нею исчезали в верхушках деревьев.

Через два часа, когда прибыла первая машина, силы огненной стихии уже были на исходе. Майлз поднялся со своего мраморного трона и пустился в долгий путь домой. Но никакой усталости он больше не чувствовал — ее как рукой сняло. Он весело вышагивал в компании своей тени, отбрасываемой угасающим пожаром и тянущейся впереди него вдоль проселка.

На главной дороге его остановил автомобилист и спросил:

— Что там такое? Дом горит?

— Горел, — ответил Майлз. — От него уже почти ничего не осталось.

— Похоже на большой дворец. Полагаю, единственная собственность Правительства?

— Вся, — ответил Майлз.

— Могу подбросить, если хотите.

— Спасибо, — сказал Майлз, — пройтись мне в удовольствие.

V

Майлз встал с постели, проспав два часа. Общежитие жило обычной утренней жизнью. Играло радио; младшие служащие харкали над умывальниками; вонь от Государственных сосисок, жарящихся на Государственном жире, заполняла асбестовую клетушку. После долгой ходьбы тело слегка затекло, ноги слегка стерлись, но голова была спокойна и пуста, как сон, от которого он проснулся. Тактика выжженной земли возымела успех. Он создал пустыню в своем воображении, которая стала для него символом покоя. Когда-то давно он сжег свое детство. Теперь и его недолгая взрослая жизнь сгорела дотла: волшебные вещицы, окружавшие Клару, составляли единое целое с пышным великолепием Маунтжоя; ее роскошная золотистая борода — единое целое с языками пламени, взметнувшимися и погасшими среди звезд; ее веера, картины и шарфы со старинными вышивками — единое целое с позолоченными карнизами и шелковыми портьерами, черными, холодными, намокшими. Он с завидным аппетитом съел свою сосиску и отправился на работу.

В Отделении Эвтаназии тоже все было тихо.

Первое сообщение о катастрофе в Маунтджое прозвучало в утренних новостях. Близость к Городу-Спутнику придавала ему особую пикантность.

— Показательно, что любая дурная весть, — проговорил доктор Лучик, — моментально сказывается на нашей службе. Вы наблюдаете это при каждом международном кризисе. Временами у меня создается впечатление, что люди идут к нам только тогда, когда им становится не о чем говорить. Видели сегодняшнюю очередь?

Майлз повернулся к перископу. В очереди внизу стоял только один человек, старик Пастернак, поэт тридцатых, который приходил ежедневно, но его вечно оттесняли в хвост очереди. В отделении его считали комическим персонажем, этого поэта-ветерана. За короткий период работы Майлза Пастернаку дважды удавалось получить допуск, но оба раза он сбегал, охваченный внезапным страхом.

— Сегодня у Пастернака удачный день, — сказал Майлз.

— Да. Он заслуживает капельку удачи. Раньше я хорошо его знал, как и его друга Первоцвета. Новый почерк в литературе, клуб «Левая Книга» — тогда это был последний крик моды. Первоцвет был одним из моих первых пациентов. Веди Пастернака, и покончим с ним.

Старика Пастернака вызвали, и нервы в тот день его не подвели. Он совершенно спокойно проследовал в газовую камеру, чтобы встретиться с Первоцветом.

— На сегодня мы можем быть свободны, — сказал доктор Лучик. — Нам еще представится случай попотеть, когда улягутся страсти.

Но политики-то как раз, похоже, были полны решимости страсти разжигать. Все нормальные телепередачи прерывали и урезали, чтобы выделить время Маунтжою. На экране появились выжившие, среди них — Мыльник, который рассказал, как ему удалось унести ноги благодаря богатой практике вора-домушника. Мистер Пот, добавил он уважительно, удрал с концами. Развалины обследовали разными приборами. Сексуальный маньяк с переломанными ногами давал интервью прямо с больничной койки. Министр Всеобщего Благосостояния, как было заявлено, выступит вечером в специальном выпуске и даст комментарии по поводу бедствия.

Майлз немного вздремнул возле общежитий, а с наступлением сумерек проснулся, все еще спокойный, свободный и настолько эмоционально чистый, что еще раз проделал путь до больницы и зашел к Кларе.

Она провела день с зеркалом и косметическим набором. Новая ткань ее лица оправдала все обещания хирурга. Для совершенства надо было подкраситься. Клара наложила полный грим, как будто для огней рампы: ровный кремовато-белый фон с резкими пятнами малинового на скулах, огромные жесткие малиновые губы, ресницы удлинены и по-кошачьи загнуты вверх, глаза подведены синим по всему контуру, а в уголках малиновые крапинки.

— Меня еще никто не видел после операции, ты первый, — сказала она. — Я немного боялась, что ты не придешь. Вчера ты был какой-то раздраженный.

— Я хотел посмотреть телевизор, — сказал Майлз. — В общаге толпа, приткнуться некуда.

— Такая скучища сегодня. Ничего, кроме этой тюрьмы, которую сожгли.

— Я сам там сидел. Ты что, не помнишь? Я же часто об этом рассказывал.

— Правда? Ну, не знаю, возможно. У меня такая плохая память на то, что не имеет отношения ко мне. Ты в самом деле хочешь послушать речь Министра? Поговорить было бы куда приятнее.

— Ради него я и пришел.

И в этот момент появился Министр — как всегда, с открытой шеей, но без привычной улыбки, лицо мрачнее тучи, того и гляди заплачет. Он вещал двадцать минут:

«…Великий эксперимент должен продолжаться… мученикам несогласованных действий больше не придется умирать впустую… Новый, более величественный Маунтджой возродится из пепла старого…»

Тут к его глазам подступили слезы — настоящие слезы, от лука, заранее припрятанного в кулачке, — и тоненькими струйками поползли по щекам. На том речь и закончилась.

— Это все, для чего я пришел, — сказал Майлз и оставил Клару с ее маслом из какао-бобов и полотенцем для лица.

На следующий день все средства массовой информации продолжали трубить о Маунтджое. Два-три пациента, не выдержавшие этого развлечения, записались на экстерминацию и были счастливо умерщвлены. Затем пришло послание от Регионального Директора, главы Города-Спутника. Он срочно потребовал Майлза к себе в кабинет.

— У меня приказ о вашем переводе, мистер Пластик. Вам предстоит отчитаться перед Министрами Всеобщего Благосостояния и Культуры и Отдыха. Для поездки вам выдадут головной убор Класса «А», зонт и чемоданчик. Мои поздравления.

Снабженный этими атрибутами внезапно-головокружительного карьерного взлета, Майлз отправился в столицу, оставив околпаченных сослуживцев щелкать зубами от зависти.

На конечной станции его встретил некий государственный служащий. Они сели в служебную машину и поехали на Уайтхолл[212].

— Позвольте, я понесу ваш чемоданчик, мистер Пластик.

— В нем нет ничего такого.

Сопровождающий угодливо хохотнул на рисковую шутку Майлза.

В Министерстве работали лифты. Для Майлза это был новый, волнующий опыт — войти в маленькую клетушку и подняться под самую крышу огромного здания.

— Они здесь всегда в рабочем состоянии?

— Всегда — не всегда, но довольно часто.

Майлз понял, что он и правда находится в гуще событий.

— Ждите здесь. Я вызову вас, когда Министры будут готовы.

Выглянув в окно приемной, Майлз засмотрелся на медленные потоки транспорта. Прямо под ним возвышалась загадочная каменная преграда непонятного назначения. Престарелый мужчина, проходя мимо, приподнял перед ней шляпу, будто приветствовал какого-то знакомого. Майлз был заинтригован.

«С чего бы это?» — подумал он. Но тут его вызвали к политическим деятелям.

В кабинете они были одни, не считая страшненькой молодой женщины.

— Присядь, сынок, в ногах правды нет, — проговорил Министр Культуры и Отдыха, указав на большое ледериновое кресло.

— Повод, увы, не столь радостный, как в нашу последнюю встречу, — добавил Министр Всеобщего Благосостояния.

— О, я не знаю, — сказал Майлз. Он получал удовольствие от этой экскурсии.

— Трагедия в Замке «Маунтджой» — это тяжелая утрата для развития пенологии.

— Однако серьезная работа по Реабилитации не прекратится, — добавила страшненькая молодая женщина.

— Маунтджой, который восстанет из пепла, будет гораздо великолепнее прежнего, — изрек Министр.

— Эти благородные преступные жизни не пропали даром.

— Память о них будет вдохновлять нас.

— Да, — сказал Майлз. — Я слышал по радио.

— Совершенно верно, — резюмировал Министр. — Именно так. Возможно, потом ты оценишь перемену, которую это происшествие вызовет лично в твоем положении. Поскольку ты, как мы и рассчитывали, являешься первым звеном в длинной цепи успехов, значит ты — наш единственный успех. Не будет преувеличением сказать, что в твоих руках все будущее пенологии. Разрушение Замка «Маунтджой» само по себе — это всего лишь неудача. Печальная, конечно, однако ее вполне можно уподобить родовым схваткам, предшествующим мощному толчку. Но существует и оборотная сторона. Я, по-моему, говорил тебе, что наш великий эксперимент был затеян исключительно против крупной оппозиции. Теперь, когда она — скажу по секрету — стала шумливой, беспринципной и неразборчивой в средствах. Фактически ведется клеветническая кампания: распускаются слухи, что причиной пожара был не несчастный случай, а умышленное действие одного из тех самых людей, которым мы старались помочь. Эту кампанию необходимо пресечь.

— Нас не так просто свалить, как они думают, — сказал Министр Культуры и Отдыха. — Мы, старые псы, еще кое на что способны.

— Точно. Контрпропаганда. Ты — наш Экспонат «А». Неопровержимое свидетельство триумфа нашей системы. Мы намерены отправить тебя проехаться по стране с лекциями. Мои коллеги уже заготовили текст для твоего выступления. С тобой поедет мисс Цветик, которая будет показывать слушателям макет нового Маунтджоя и объяснять его устройство. Пожалуй, тебе и самому не помешает на него взглянуть. Будьте добры макет, мисс Цветик.

Пока они говорили, Майлз гадал, что это такое громоздкое скрывается под простыней на столе у окна. И вот мисс Цветик обнажила таинственный предмет. Майлз уставился на него в благоговейном страхе.

Это была стандартная упаковочная коробка, поставленная на попа.

— Топорная работа, — сказал Министр Всеобщего Благосостояния. — Для вашего турне вам выдадут что-нибудь поприличнее.

Майлз не сводил глаз с коробки.

Она подошла. Она точно вложилась в пустующую область его ума, отвечая всем потребностям, к которым подготовило его образование. Обусловленная личность распознала естественную для нее, предназначенную ей среду обитания. Все прочее было несущественным: и парк Маунтджоя, и борода, обрамлявшая лицо Клары, и ее потрескавшийся «Кроун Дерби»[213] были трофеями расплывающегося сна.

Человек Своего Времени был дома.

— Есть еще один момент, — продолжал Министр Всеобщего Благосостояния. — Вопрос сугубо личный, но не столь неуместный, как может показаться. Не завелась ли у тебя случаем какая-нибудь привязанность в Городе-Спутнике? Из твоего досье следует, что завелась.

— Проблема с женщиной, — пояснил Министр Культуры и Отдыха.

— А, да, — ответил Майлз. — Была, и очень серьезная. Но уже отпала.

— Видишь ли, окончательная реабилитация и полное гражданство подразумевают заключение брака.

— До брака не дошло, — сказал Майлз.

— Это надо исправить.

— Народ любит женатых тюфяков, — изрек Министр Культуры и Отдыха. — С парочкой детишек.

— Сейчас не до них, — сказал Министр Всеобщего Благосостояния. — Но мы думаем, что психологически ты станешь гораздо привлекательнее, если у тебя под боком будет жена. У мисс Цветик для этого есть все необходимые данные.

— А с лица не воду пить, сынок, — подхватил Министр Культуры и Отдыха.

— Так что, если у тебя нет более подходящей кандидатуры…

— Никакой нет, — сказал Майлз.

— Ответ Сироты! Вижу, впереди у вас обоих блестящая карьера.

— А когда мы сможем развестись?

— Осади, Пластик, осади. Не надо заглядывать так далеко вперед. Порядок есть порядок. Вы уже получили у Директора необходимое разрешение, мисс Цветик?

— Так точно, Министр.

— Тогда вперед! И да пребудет с вами Государство.

С абсолютно легким сердцем Майлз проследовал за мисс Цветик в Регистраторий для совершения брачной церемонии.

Там настроение у Майлза круто изменилось.

Во время церемонии ему стало не по себе, и он принялся нервно крутить в руке маленькую твердую штучку, которую нащупал в кармане. Этой штучкой оказалась его зажигалка — самый непредсказуемый прибор. Майлз нажал на рычажок, и из нее сразу, что удивительно, вырвался крохотный язычок пламени — как драгоценный камень в кольце, как факел Гименея, как благодатный огонь.

Бэзил Сил опять на коне, или Возвращение повесы

Миссис Ян Флеминг

Дорогая Энн,

в этой старческой попытке вернуться к манере моей молодости я вновь воскресил героев ранних своих романов, которые Вы, конечно же, забыли, даже если и читали.

Бэзил Сил — герой книг «Черная беда» (1932) и «Не жалейте флагов» (1942). За прошедшее десятилетие у него, по моему недосмотру, изменился цвет глаз. В конце последней книги он подумывает жениться на недавно овдовевшей и очень богатой Анджеле Лайн, которая уже много лет была его любовницей. В этой книге вновь появляется и эстет Эмброуз Силк. Питер, лорд Пастмастер, появился в «Упадке и разрушении» (1928) под именем Питера Бест-Четвинда. Его мать, впоследствии леди Метроланд, появилась там же, а потом в «Мерзкой плоти» (1930). Аластер Дигби-Вейн-Трампингтон был в 1928 году любовником леди Метроланд, а в 1942 году — мужем Сони.

Олбрайт — персонаж новый; это попытка извлечь что-то из престранного новомодного мира, который приоткрылся для меня благодаря Вашему гостеприимству.

Я предпочел бы заменить название тем, которое дал в подзаголовке, но мне сказано было, что это попахивает надувательством, ибо те, кто читал этот рассказ в «Санди телеграф» и «Эсквайре», станут ждать чего-то нового, то есть будут введены в заблуждение.

Нежно любящий Вас

Ваш кузен Ивлин Во

Комб Флори

Декабрь 1962

I

— Да.

— Что означает ваше «да»?

— Я не слышал, что вы сказали.

— Я сказал, что он сбежал и унес все мои рубашки.

— Я вовсе не глухой. Просто, когда много народу и все шумят, у меня рассеивается внимание.

— Да, здесь шумно.

— И кто-то произносит что-то вроде речи.

— И со всех сторон призывают к тишине.

— Вот именно. У меня рассеивается внимание. Так что же вы сказали?

— Этот молодчик сбежал вместе со всеми моими рубашками.

— Вот этот, который произносит речь?

— Да нет же. Совсем другой, его зовут Олбрайт.

— Не думаю. Мне говорили, он умер.

— Нет, этот не умер. Я, разумеется, не могу назвать это кражей. Рубашки ему отдала моя дочь.

— Все?

— В сущности, все. У меня оставалось несколько штук в Лондоне и еще несколько в стирке. Когда мой слуга сказал мне об этом, я ушам своим не поверил. Сам перерыл все ящики. Пусто.

— Ну и ну. Моя дочь не позволила бы себе ничего подобного.

За столом шумели все громче.

— Речь им явно не по вкусу. Он несет околесицу.

— Мы, кажется, становимся непопулярны.

— Что здесь за народ, хотел бы я знать. Никого, кроме старика Эмброуза, никогда в глаза не видал. Я пришел, просто чтобы его поддержать.

Питер Пастмастер и Бэзил Сил нечасто бывали на официальных банкетах. Сейчас они сидели в конце длинного стола под канделябрами и зеркалами, и, хотя вокруг, как и полагается в отеле, все сияло и сверкало, они все равно бросались в глаза своим неукротимо сияющим неофициальным видом. Питер был года на два моложе Бэзила, но, как и тот, с презрением отверг советы упорядочить свою жизнь, дабы продлить ее или сохранить мнимую молодость. Плотные, румяные, великолепно одетые старые хрычи, они вполне могли сойти за одногодков.

Их окружали хмурые лица людей всех возрастов — от отживающего свой век кельтского барда до сердитого мальчишки-критика, чью долю на этом банкете внес организатор, мистер Бентли. Мистер Бентли, как он сам выразился, широко раскинул сети. Здесь присутствовали политические деятели и журналисты, оксфордские и кембриджские преподаватели и культурные атташе, ученые, представители Пен-клуба, издатели; мистер Бентли, тосковавший по belle époque[214] американского кризиса, когда в Англии гармонично соединялись мир искусства, светское общество и деловые круги, просил несколько старых друзей Эмброуза Силка, в честь которого давался этот банкет, непременно явиться, и Питер и Бэзил, случайно встретясь недели три назад, решили пойти вместе. Праздновались два события, которые почти совпали: шестидесятилетие Эмброуза Силка и награждение его орденом «За заслуги».

Эмброуз, седой, мертвенно-бледный, худой как щепка, сидел между доктором Парснипом, читающим курс драматической поэзии в Миннеаполисе, и доктором Пимпернеллом, читающим курс поэтической драмы в Сент-Поле. Оба почтенных профессора, в свое время покинувших Англию, воспользовались случаем и прилетели в Лондон. Банкет был не из тех, на которые приходят в орденах, но, глядя, как всем своим видом Эмброуз учтиво отклоняет медовые речи, которые на него изливаются, никто не мог усомниться, что он поистине человек незаурядный. Теперь поднялся Парснип и старался завладеть вниманием гостей.

— Я слышу, тут призывают к молчанию, — неожиданно нашелся он. На его выговор повлиял город, его приютивший, но речь текла безукоризненно академическая, даже величественная; он начисто избавился от простонародных словечек, которыми усердно щеголял тридцать лет назад. — Это уместно, ибо — не правда ли? — сегодня мы воздаем должное человеку, который, как никто другой, знает цену молчанию. Человек, который некогда ясно доносил до нас идеи самого блистательного, на мой взгляд и на взгляд многих сидящих за этим столом, десятилетия в истории английской литературы, тридцатых годов нынешнего века, — (протестующее ворчанье молодого критика), — человек, который с опозданием, пожалуй, но все-таки в конце концов удостоен признания в сферах государственных и столь превознесен, человек этот молчал больше четверти века. Его не слышно было в Ирландии, в Танжере, в Тель-Авиве, на острове Искья, в Португалии, теперь его не слышно и у него на родине, в Лондоне, ибо человек, которого мы сегодня чествуем, олицетворял собою суровый упрек, призыв быть сдержанными и честными в своем творчестве. В свет выходили книги разных авторов, но только не Эмброуза Силка. Не для него были кафедры, телевизионный экран; его уделом стало загадочное, поразительное молчание гения…

— Хочу помочиться, — сказал Бэзил.

— А я теперь всегда хочу.

— Тогда пошли.

Решительно, неторопливо они покинули зал.

В уборной они стали рядом. Бэзил сказал:

— Хорошо, что Эмброуз получил эту побрякушку. Как по-вашему, этот оратор насмехается над ним?

— Еще бы. Как же иначе.

— Вы хотели мне что-то рассказать о каких-то рубашках.

— Я уже рассказал.

— Как зовут малого, который их присвоил?

— Олбрайт.

— Да, помню. Кларенс Олбрайт. Довольно несносный малый. Погиб на войне.

— Из тех, кого я знаю, на войне погиб только Аластер Трампингтон.

— И Седрик Лайн.

— Да, еще Седрик.

— И Фредди Сотхил.

— Никогда не считал, что я его знаю, — сказал Питер.

— Этот Олбрайт женился на ком-то… кажется, на Молли Медоуз?

— Это я женился на Молли Медоуз.

— Ну, значит, вы. Я был на их свадьбе. В общем, Олбрайт женился на девице в том же роде. Из тех, которые в ту пору вращались в нашем кругу… Кажется, на Салли, сестре Джона Флинтшира. Ваш Олбрайт, вероятно, ее сын.

— Не похож он ни на чьего сына.

— Все люди чьи-нибудь сыновья и дочери, — сказал Бэзил.

Эта банальность в устах Бэзила имела второй, отнюдь не новый, но очевидный смысл: она показывала, насколько переменился Бэзил, теперь это уже не «enfant terrible»[215], а «старый Хромунчик», как он именовался среди друзей его дочери.

Перемена произошла очень быстро. В 1939 году мать Бэзила, его сестра, Барбара Сотхил, и его любовница, Анджела Лайн, надеялись, что война его исправит. Им казалось, что приведенная в боевую готовность страна найдет достойное применение той опасной энергии, которая столько раз едва не доводила его до тюрьмы. В худшем случае его ждет солдатская могила, а в лучшем — из него выйдет второй Лоуренс Аравийский. Но судьба судила иначе.

В самом начале своей военной карьеры он нечаянно себя изувечил: показывал десантному взводу, как действует механизм его собственного изобретения для взрыва железнодорожных мостов, и тут ему оторвало пальцы на одной ноге, и его демобилизовали. Это несчастье и породило потом прозвище Хромунчик. Прямо из госпиталя он проковылял в отдел записей актов гражданского состояния и женился на овдовевшей Анджеле Лайн. Она владела одним из немногих огромных состояний, так хитро рассредоточенных, что ни мировые катастрофы, ни местные игры в социализм не могли всерьез его урезать. К тому, что он стал богат, Бэзил отнесся так же, как к потере пальцев на ноге. Он попросту забыл, что ходил прежде не хромая, без палки, забыл, что был когда-то худощав, подвижен, что оказывался подчас в безвыходном положении, без гроша в кармане. Если он и вспоминал минувшее, полное приключений десятилетие, то как нечто далекое, столь же несовместимое с положением зрелого человека, как недостаток карманных денег к исходу школьного семестра.

До конца войны и в первые унылые послевоенные годы он числился «фермером», иными словами, жил без забот и тревог на лоне природы. Двое погибших, Фредди Сотхил и Седрик Лайн, оставили после себя обширные винные погреба. Бэзил их осушил. Однажды он выразил желание уподобиться тем «мужчинам с жесткими лицами, которые нажились на войне». С тех пор лицо его, некогда весьма жесткое, расплылось и обмякло. Под густым румянцем шрам стал почти незаметен. Оказалось, что немногие пальто и костюмы, которые у него были, застегивались с трудом, и, когда в эту скудную для Европы пору они с Анджелой отправились в Нью-Йорк, где люди умелые еще вполне могли раздобыть все, что надо, он накупил десятки костюмов, рубашек, десятки пар обуви и несметное множество часов, булавок для галстука, запонок для манжет и часовых цепочек, а на обратном пути все это дотошно объявил на таможне, сполна заплатил пошлину (прежде он никогда ничего подобного не делал) и, вспомнив о своем старшем брате — тот преуспел на скучном дипломатическом поприще и ходил неизменно весь в галунах и в накрахмаленных рубашках, а теперь, в отставке (и в стесненных обстоятельствах), позволял себе некоторую небрежность в одежде, — сказал:

— Бедняга Тони похож на чучело огородное.

Когда в городе стало легко с продуктами, жизнь на природе сразу потеряла свою прелесть. Дом, который они называли «Прихоть Седрика», и гроты Анджела передала своему сыну Найджелу в день его совершеннолетия и купила большой, без претензий дом на Хилл-стрит. Ей и без того было где жить: обшитая панелями квартира семнадцатого века в Париже, вилла на мысе Ферра, бунгало и кусок пляжа, недавно приобретенные на Бермудских островах, небольшой дворец в Венеции (она когда-то купила его для мужа, но при жизни Седрика ни разу там не побывала) — и вместе со своей дочерью Барбарой они вечно переезжали с места на место. Бэзил освоился с упорядоченной жизнью богатого человека. У него появились постоянные привычки и неизменные мнения. Знаменитый лондонский клуб Беллами показался ему теперь возмутительно вульгарным, и он стал членом того мрачного клуба на Пэл-Мэл, в стенах которого ему пришлось когда-то вытерпеть столько тягостных разговоров с его добровольным опекуном, сэром Джозефом Мэннерингом; теперь же он сам часто занимал место, по праву давности принадлежавшее сэру Джозефу, и, как некогда сэр Джозеф, высказывал свои суждения на злобу дня всякому, кто пожелал бы его выслушать.

Бэзил повернулся, подошел к зеркалу и поправил галстук. Провел щеткой по густым поседевшим волосам. Он смотрел на себя голубыми глазами, которые чего только не видели на своем веку, а теперь перед ними была всего лишь круглая румяная физиономия, отличный, сшитый английским портным костюм, который пришел на смену американским поделкам, крахмальная сорочка, которую только на нем, пожалуй, и можно теперь увидеть, запонки черного жемчуга, бутоньерка.

Недели две назад в этом самом отеле с ним произошел пренеприятный случай. Он постоянно бывал здесь всю свою жизнь, особенно в последние годы, и состоял в самых добрых отношениях с гардеробщиком у входа со стороны Пикадилли. Тот никогда не давал ему номерка и, возможно, даже знал его имя. Но вот однажды Бэзил засиделся за завтраком дольше обычного, и, когда пришел за своей шляпой, гардеробщика уже не было на месте. Бэзил прошел за барьер, к вешалкам, и снял свой котелок и зонтик. За ленту котелка был засунут картонный квадратик. На нем карандашом одно слово: «красномордый». Бэзил рассказал об этом своей дочери, Барбаре, и она сказала:

— Вот и хорошо, что ты такой румяный. И, пожалуйста, не вздумай как-нибудь от этого лечиться. А то еще с ума сойдешь.

Бэзил не был тщеславен: в отрепьях ли, в золоте ли, он не слишком заботился о том, какое производит впечатление. Но сейчас, глядя на себя в зеркало, он вспомнил это слово.

— Питер, по-вашему, Эмброуз «красномордый»?

— Я таких слов не употребляю.

— Это значит просто — цветущий.

— Да, пожалуй, Эмброуз цветущий.

— Но не толстый и не румяный?

— Об Эмброузе этого не скажешь.

— Вот именно. А меня прозвали «красномордым».

— Вы толстый и румяный.

— И вы.

— А почему бы и нет? Почти все такие.

— Кроме Эмброуза.

— Ну, он ведь гомосексуалист. Ему, наверно, трудно приходится.

— А нам нет.

— Еще бы!

— А нам нет.

— Вот именно.

Тема была исчерпана.

— Кстати о рубашках, — сказал Бэзил. — Где это ваша дочь ухитрилась познакомиться с таким молодчиком?

— В Оксфорде. Пожелала изучать историю. Завела там престранные знакомства.

— Наверно, в мое время там тоже были девушки. Но мы никогда с ними не встречались.

— И мы.

— Ну разумеется, если молодой человек водит знакомство со студентками, значит он не без странностей.

— Олбрайт и в самом деле со странностями.

— Как он выглядит?

— В глаза его не видал. Дочь пригласила его к нам в Королевский Четверг, я в это время был за границей. Оказалось, что у него нет рубашек, и она отдала ему мои.

— У него не было денег?

— Она говорит — не было.

— Кларенс Олбрайт вечно сидел без денег. И за Салли приданого взял пустяки.

— Но, возможно, этот им вовсе не родня.

— Вряд ли. Двое молодых людей, оба без денег, оба Олбрайты. На мой взгляд, это одно лицо.

Питер посмотрел на часы.

— Половина двенадцатого. Неохота мне возвращаться и слушать все эти речи. Мы показались, Эмброузу, надо думать, это приятно.

— Да, приятно. Но неужели он надеялся, что мы станем слушать всю эту чепуху?

— А что имел в виду тот тип, когда рассуждал о «молчании» Эмброуза? В жизни не встречал другого такого болтуна.

— Все это чепуха. Куда теперь?

— Вот что, здесь наверху живет моя мать. Можно посмотреть, дома ли она.

Они поднялись на этаж, где жила Марго Метроланд с тех пор, как был разрушен дом Пастмастера. Дверь, ведущая в коридор, оказалась не заперта. Они вошли в небольшую прихожую, и тут до них донеслись громкие грубые голоса.

— У нее как будто гости.

Питер отворил дверь в гостиную. Здесь было темно, лишь призрачно светился экран телевизора.

Марго съежилась в кресле перед экраном, в синеватом отсвете ее старое напряженное лицо было мертвенно-бледно.

— Можно войти?

— Кто там? Что вам нужно? Я вас не вижу.

Питер повернул выключатель у двери.

— Не зажигайте свет. А, это ты, Питер. И Бэзил.

— Мы обедали здесь внизу.

— Ну, извините — сами видите, я занята. Погаси свет и садитесь, если угодно. Но только не мешайте мне.

— Мы лучше пойдем.

— Да. Приходите, когда я буду посвободнее.

За дверью Питер сказал:

— Она теперь без конца смотрит эту штуку. Это доставляет ей большое удовольствие.

— Куда теперь?

— Я хотел заглянуть в Беллами.

— А я домой. Анджела там одна. Барбара уехала на вечер к Робину Трампингтону.

— Что ж, всего хорошего.

— Послушайте, Питер, эти самые заведения, где морят голодом… ну, вы знаете, о чем я говорю… от них бывает какой-нибудь толк?

— В одно такое заведение Молли верит свято.

— Так ведь она не толстая и не краснощекая.

— Нет. Потому что бывает в этих заведениях.

— Что ж, всего хорошего.

Питер повернул на восток, Бэзил — на север, в мягкую, туманную октябрьскую ночь. В этот час улицы пусты. Тяжело ступая, Бэзил пересек Пикадилли и через Мэйфейр направился к дому Анджелы; сколько собственных домов здесь было в дни его юности, а теперь дом Анджелы чуть ли не единственный. И сколько дверей было тогда для него закрыто, а теперь здесь магазины, конторы — входи все кому не лень.

В прихожей горел свет. Бэзил снял шляпу, пальто, оставил их на мраморном столике и стал подниматься в гостиную — на площадке остановился перевести дух, потом пошел дальше.

— Ох, Хромунчик, ты просто чудо. Ты всегда тут как тут, когда нужен позарез.

Может, он и красномордый, зато есть у него теперь и преимущества. В дни, когда он был юношески гибок, ему не часто так радовались. Две руки обвили его шею, пригнули, проворная фигурка прильнула к выпяченной на брюшке крахмальной сорочке, к щеке прижалась щечка, зубки нежно, быстро куснули мочку его уха.

— Бэбс, я думал, ты на вечере. А это еще что за наряд?

На дочери были коротенькие брючки в обтяжку, босоножки и тоненький свитер. Бэзил высвободился из объятий и звонко ее шлепнул.

— Садист. Это такой вечер. «Наитие».

— Ты говоришь загадками, детка.

— Это совсем новая затея. Ее придумали американцы. Заранее никто ничего не готовит. Все случается само собой. Сегодня вечером у одной девушки маникюрными ножницами обрезали платье, а потом выкрасили ее зеленой краской. Она была в маске, я даже не знаю, кто это. Может, даже ее просто наняли. А потом вот что вышло: у Робина кончилась выпивка, и мы все кинулись на поиски. Мама уже легла, и она не знает, где у старика Наджа ключи, и мы не смогли его добудиться.

— Вы с матерью были в спальне Наджа?

— Нет, я с Чарли. Это мы с ним кинулись на поиски. Он сейчас внизу, пробует открыть замок. По-моему, Надж наглотался снотворных — мы его трясли, трясли, а он повернулся на другой бок и захрапел.

Дверь у подножья лестницы вела на половину прислуги. Дверь эта отворилась, и на пороге возникла какая-то странная фигура с охапкой бутылок.

Перед Бэзилом стоял стройный юнец, а быть может, и совершеннолетний мужчина — копна взъерошенных черных волос и жидкая черная бахромка бороды и усов; огромные синие глаза, надменный взгляд, под глазами серые мешки; гордый, еще совсем детский рот. На нем белая шелковая рубашка в мелкую складочку с распахнутым воротом, брюки тонкой шерсти с зеленым поясом и сандалии. Вид нелепый, но не то чтобы вульгарный, и когда он заговорил, речь его оказалась безукоризненно правильной, речь истинно культурного человека.

— Замок поддался легко, — сказал он, — но я не нашел ничего, кроме вина. Где у вас держат виски?

— Господи, понятия не имею, — отозвалась Барбара.

— Добрый вечер, — сказал Бэзил.

— А, добрый вечер. Где у вас держат виски?

— Это маскарад? — спросил Бэзил.

— Пожалуй, нет, — ответил молодой человек.

— Что вы там нашли?

— Какое-то шампанское. Я не поглядел на этикетку.

— Надж обычно покупает «Cliquot rose», — заметил Бэзил.

— Очень умно делает, — сказала Барбара.

— Пожалуй, подойдет, — кивнул молодой человек. — Хотя большинство предпочитает виски.

Бэзил хотел было что-то добавить, но не нашелся.

— Хромуна поила с детства тетя Ароматной розовой водицей. Лучше средства в мире не найдете, Для здоровья очень пригодится, —

процитировала Барбара. — Бежим, Чарльз. Кажется, мы тут больше ничем не разживемся. Я чую, нам здесь не слишком рады.

Она вприпрыжку сбежала с лестницы, помахала Бэзилу из прихожей и выскочила на улицу, а он так и остался стоять, совершенно огорошенный.

В конце концов, задыхаясь еще больше обычного, он стал взбираться выше. Анджела лежала в постели и читала.

— Ты рано вернулся.

— Там был Питер. Больше никого знакомых, кроме старины Эмброуза. Какой-то олух произносил речь. Ну, я взял и ушел.

— Правильно сделал.

Бэзил стоял перед высоким зеркалом. У себя за спиной он видел Анджелу. Она опять надела очки и взялась за книгу.

— Анджела, я ведь теперь не много пью, правда?

— Меньше, чем прежде.

— А ем?

— Больше.

— Но как ты скажешь, я человек воздержанный, не позволяю себе лишнего?

— В общем, да.

— Значит, просто возраст. Вот черт, а ведь мне еще нет шестидесяти.

— Что тебя тревожит, милый?

— Это теперь всегда при встрече с молодыми людьми. Жуткое чувство, словно меня вот-вот хватит удар. Когда-то я видел, как человека хватил удар, ему было, наверно, столько, сколько мне сейчас… подполковник артиллерии. Пренеприятное зрелище. Последнее время мне кажется, меня может хватить в любую минуту. Наверно, мне надо полечиться.

— Я тоже поеду.

— Правда поедешь? Ты святая женщина, Анджела.

— Что там, что здесь, не все ли мне равно. Говорят, они бессонницу тоже умеют лечить. Слуги будут рады отдохнуть. Последнее время у них ужасно усталый вид.

— А брать с собой Бэбс не стоит. Ее можно отправить в Мэлфрей.

— Согласна.

— Анджела, сегодня вечером я видел жуткого молодчика, с бородкой… Здесь, у нас в доме, это какой-то приятель Бэбс. Она называла его Чарльз.

— Да, это кто-то новый.

— Как его фамилия?

— Я что-то слышала. Похоже на сливное молоко. А, знаю — Обрат.

— Олбрайт! — воскликнул Бэзил. Горло ему еще туже перехватила невидимая петля. — О господи, Олбрайт!

Анджела посмотрела на него с неподдельной тревогой.

— Знаешь, у тебя и правда какой-то странный вид. Пожалуй, нам надо, не откладывая, поехать в какое-нибудь из тех заведений, где голодают.

И тут вместо предсмертного хрипа раздался хохот.

— Это была рубашка Питера, — сказал Бэзил, но Анджела ничего не поняла.

II

Новичку в терапии может вдруг прийти в голову, будто все эти люди, которые готовы платить пятьдесят фунтов в неделю за то, чтобы им не давали еды и спиртного, только о том и мечтают, как бы пострадать, а значит, их можно задешево расселить по камерам, где полно крыс. Однако доходы многочисленных процветающих заведений, которые обслуживают этих подвижников, уходят на поддержание ровненьких газонов и подстриженных кустов, на мебель, какая бывает в частных домах, и на аппаратуру, какая бывает в больницах.

Бэзилу и Анджеле не удалось сразу же получить комнаты в санатории, который порекомендовала Молли Пастмастер. Там уже существовала очередь — длинный список людей, страдающих самыми разнообразными немощами. В конце концов Анджела откровенно переплатила и таким образом обошла страдальцев-соперников. Мужчине, которому из-за его тучности грозил перелом лодыжек, и женщине, которую доводили до бешенства галлюцинации, сообщили, что их заказ сделан не по всей форме, и теплым днем Бэзил и Анджела прикатили в санаторий и завладели комнатами, которые предназначались тем двоим.

В этом сверхблагоустроенном доме имелся живущий тут же врач. Он беседовал с каждым вновь прибывающим пациентом и курс лечения назначал якобы применительно к состоянию каждого.

Первой он принял Анджелу. Бэзил, вялый и безразличный, сидел в приемной, опершись руками о трость, и тупо смотрел перед собой. Когда наконец пришла его очередь беседовать с доктором, он высказал свои жалобы.

— Попросту говоря, вы жалуетесь, что теряете дар речи, вас мучит удушье, головокружения, бросает в жар, а потом в дрожь? — подытожил сей ученый муж.

— У меня такое чувство, что я вот-вот взорвусь.

— Именно. И эти симптомы появляются только при встрече с молодыми людьми?

— Особенно с волосатыми молодыми людьми.

— Так-так.

— Со щенками.

— И со щенками тоже? Вот это оч-чень важно. А как на вас действуют котята?

— Да нет, щенками я называю этих молодых людей.

— Так-так. А щенят вы любите, мистер Сил?

— В меру.

— Так-так. — Ученый муж углубился в записи, лежащие на столе. — Вы всегда понимали, что отдаете предпочтение своему полу?

— Я и сейчас это понимаю.

— Вам без двух месяцев пятьдесят девять лет. Возраст нередко критический, переломный, в мужчине пробуждаются и овладевают им наклонности, которые он прежде подавлял или о которых даже не подозревал. Я бы вам настоятельно посоветовал обратиться к психоаналитику. Мы здесь этим не занимаемся.

— Мне нужно только излечиться от ощущения, будто я вот-вот взорвусь.

— Наш режим, несомненно, ослабит эти симптомы. Здесь не так уж много молодых людей, вас некому будет беспокоить. Наши пациенты по преимуществу пожилые дамы. У нас тут есть инструктор по лечебной гимнастике, молодой человек чрезвычайно мужественной наружности. Стрижка у него короткая, но вам лучше держаться подальше от гимнастического зала… А, я вижу, в карточке написано, что вы были ранены на войне. Я исключу из вашей программы все физические упражнения, и вместо этого вами усиленно займется одна из наших женщин-инструкторов. Вот на этом листке ваша диета. Как видите, первые двое суток вы должны будете ограничиться соком репы. После этого сядете на морковь. Через две недели, если все пойдет хорошо, мы переведем вас на сырые яйца и ячмень. Если пожелаете о чем-нибудь со мной посоветоваться, не стесняйтесь, заходите.

Мужчины и женщины жили в разных концах дома. Бэзил застал Анджелу в гостиной. Они сравнили свои диеты.

— Странно, при бессоннице и апоплексии совершенно одинаковое лечение.

— Этот олух решил, что я гомосексуалист.

— Такое обнаружить может только врач. Мы с тобой уже столько лет, а я ничего не поняла. Врачи, они, знаешь, всегда правы. Значит, вот почему ты всегда ходишь в этот нелепый клуб.

— Сейчас не до смеха. Нам предстоят препаршивые две недели.

— Мне — нет, — сказала Анджела. — Я привезла с собой всякие припасы. Ведь я поехала просто за компанию. И в соседней комнате оказалась одна моя знакомая. У нее масса всяких снотворных. Я уже с ней подружилась. Мне-то здесь будет неплохо.

На третий день пытки, если верить здешним завсегдатаям, самый трудный во всем курсе лечения, позвонила Барбара:

— Хромунчик, я хочу обратно в Лондон. Мне скучно.

— Скучно с тетей Барбарой?

— Не с ней, а у нее.

— Где тебе велено, там и сиди.

— Нет. Ну пожалуйста! Я хочу домой.

— Твой дом там, где я. А сюда нельзя.

— И не надо. Хочу в Лондон.

— Нельзя. Я на две недели отпустил слуг.

— Почти все мои друзья обходятся без слуг.

— Ты вращаешься в слишком плебейском обществе, Бэбс.

— Глупости, папка. У Сони Трампингтон тоже нет слуг.

— Но она не захочет, чтоб ты у нее жила.

— Хромунчик, у тебя ужасно слабый голос.

— Еще бы! За последние три дня я съел одну-единственную морковку и больше ничего.

— Какой же ты молодец!

— То-то.

— А как мама?

— Она не так строго соблюдает режим.

— Ясное дело! Ну я тебя прошу, ну позволь мне вернуться в Лондон.

— Нет.

— Ты это всерьез?

— Да.

— Злодей.

Бэзилу и прежде случалось голодать. В дни своей богатой приключениями молодости — в пустыне, в тундре, на глетчере и в джунглях, на чердаках и в погребах — он порой терпел всяческие лишения. Теперь, в часы отдыха и одиночества, после паровой ванны или после секущего, точно розгами, душа, следующего за массажем, когда дюжая массажистка долго и безжалостно тузила все тело и выкручивала суставы, в часы, когда ситцевые занавески у него в комнате задергивали и он лежал, обернутый полотенцами, вперив бессмысленный взгляд в оклеенный обоями потолок, знакомые, но забытые боли вновь напоминали ему о его былых подвигах.

Миновала первая неделя, и он рассказал о своем состоянии Анджеле.

— Я вовсе не чувствую себя помолодевшим и окрепшим. Я стал бесплотным.

— От тебя осталась одна тень.

— Именно. Я похудел на шестнадцать фунтов три унции.

— Ты пересаливаешь. Никто, кроме тебя, и не думает подчиняться этим дурацким правилам. Да от нас этого и не ждут. Это все равно что rien ne va plus[216] в рулетке. Миссис — как бишь ее — говорит, у инструктора в гимнастическом зале настоящий черный рынок. Сегодня утром мы ели пирог с куропаткой.

Они разговаривали в хорошо ухоженном парке. Гонг возвестил, что короткий перерыв окончен. Бэзил вновь неверными шагами направился к своей массажистке.

Некоторое время спустя он опять без сил лежал на постели, бессмысленно уставясь в потолок.

Словно осужденный, который во время ночных бдений перебирает свою жизнь в поисках того первого проступка, который в конце концов привел его на скамью подсудимых, Бэзил с пристрастием допрашивал самого себя. Ему было известно, что, согласно всем религиям, пост помогает самопознанию. Когда же он впервые роковым образом оступился? После того, как была зачата Барбара; после того, как она родилась. Так или иначе, все почему-то упирается в нее. С тех пор как ей исполнилось восемь, он души в ней не чает, но и прежде, с самого начала, он был нежнейший отец. В 1947 году, когда ей едва минул год, он отправился с Анджелой в Нью-Йорк и Калифорнию. Поездка по тем временам пренеприятная. Хитроумные законы ограничивали употребление иностранной валюты, и этим законам они бросили вызов, без оглядки черпая из неких скрытых источников. Но на обратном пути Бэзил объявил на таможне все, что вез с собой. Не дело таможенников допытываться, откуда взялось все добро, которым битком набиты его чемоданы. Но он гордо выложил перед ними все и без возражений заплатил полагающуюся сумму. Оттуда-то и берет начало ключ добропорядочности, который забил в нем в последние годы и изменил его до неузнаваемости. Словно очнувшись после ночной попойки — в юности это случалось нередко — и растерянно пытаясь собрать воедино разрозненные воспоминания о каких-то возмутительных и нелепых пьяных выходках, он уныло размышлял о том, во что же он превратился по собственной милости. У него даже голос теперь иной и уже не повинуется ему, как прежде. Поначалу ему казалось — это он нарочно подделывается под тон строгого моралиста, а потом привык к подделке; таким вот тоном поневоле приходится изрекать старые, избитые истины — и они сделались его собственными установившимися взглядами. Поначалу он просто дурачился, развлекал маленькую Барбару — передразнивал сэра Джозефа Мэннеринга: милый сварливый старый Хромун исполняет роль, которой от него ждут; а теперь эта маска стала подлинным лицом.

Его размышления прервал телефонный звонок.

— Звонит миссис Сотхил, желаете говорить?

— Бэбс?

— Как поживаешь, Бэзил?

— Здесь мной очень довольны.

— Худой?

— Кожа да кости. И озабочен своей душой.

— Дурак. Слушай. Я озабочена душой Барбары.

— Что она затеяла?

— По-моему, она влюблена.

— Чушь.

— Но она хандрит.

— Просто соскучилась по мне.

— А когда не хандрит, то разговаривает по телефону или пишет письма.

— Не мне.

— Именно. Кому-то в Лондон.

— Робину Трампингтону?

— Она не говорит.

— Неужели ты не можешь подслушать телефонный разговор?

— Пробовала, конечно. Разговаривает она явно с мужчиной. Они говорят как-то непонятно, но, по-моему, очень нежно. Ты сильно огорчишься, если она сбежит?

— Да ей это и в голову не придет. Ради бога, не наводи ребенка на такие мысли. Дай ей касторки.

— Ну-ну, ладно, лишь бы ты не беспокоился. Просто я подумала, надо тебя предупредить.

— Скажи ей, я скоро вернусь.

— Она знает.

— Ну, тогда, пока я здесь, держи ее под замком.

Бэзил рассказал Анджеле об этом разговоре.

— Барбара говорит, что Барбара влюблена.

— Которая Барбара?

— Моя. Наша.

— Ну что ж, в ее годы это вполне естественно. В кого же?

— Я думаю, в Робина Трампингтона.

— Вполне подходящая партия.

— Ради бога, Анджи, она же еще совсем ребенок.

— Я влюбилась как раз в ее возрасте.

— И что хорошего из этого вышло? А этот ее молодчик просто зарится на мои деньги.

— Не на твои, а на мои.

— Я всегда считал их своими. Она не получит ни гроша. Во всяком случае, пока я жив.

— У тебя такой вид, словно ты уже одной ногой в могиле.

— Никогда не чувствовал себя лучше. Просто ты еще не привыкла к моей новой внешности.

— Ты еле держишься на ногах.

— Я бесплотен — вот как это называется. Пожалуй, мне надо выпить. Да, вот именно. Эта история с Бэбс ошарашила меня, да еще в самое неподходящее время. Надо, кажется, сходить к этому олуху-врачу.

Немного погодя Бэзил двинулся по коридору к кабинету врача. Двинулся, но едва сделал каких-нибудь пять-шесть нетвердых шажков, и тут его обострившаяся совесть пронзила его как ножом. Выходит, вот он каков, бесплотный и возрожденный, — вместо того чтобы поступить по своему вкусу, как положено взрослому человеку, он, точно школьник, отправился за разрешением к олуху-докторишке. Он повернулся и заковылял к гимнастическому залу.

В зале две крупные дамы в купальных костюмах сидели верхом на коне. Они торопливо что-то заглотили и смахнули с губ крошки. Гибкий молодой человек в фуфайке и шортах сурово сказал:

— Минуточку, сэр. Сюда приходят только по назначению.

— Я не по поводу гимнастики, — сказал Бэзил. — Мне надо перемолвиться с вами словечком.

Молодой человек поглядел на него с сомнением. Бэзил вытащил из кармана бумажник и похлопал им по набалдашнику своей трости.

— Что ж, уважаемые дамы, я думаю, на сегодня наше время истекло. Дела у нас идут прекрасно. Результаты, конечно, будут не сразу. Завтра все повторим.

Он закрыл эмалированную коробку крышкой. Дамы на прощанье окинули ее алчным взглядом, но покорно удалились.

— Виски, — сказал Бэзил.

— Виски? Ну что вы, спиртного я вам не дал бы, даже если б оно у меня было. На этом можно лишиться места.

— А мне кажется, как раз потому вы и сидите на этом месте.

— Я вас не понимаю, сэр.

— Сегодня утром моя жена ела пирог с куропаткой.

Этот малый был изрядный нахал и в своем кругу как раз тем и славился, что никогда не терялся. Он ничуть не смутился. Он ухмыльнулся скверной ухмылкой соучастника и сказал:

— Какая там куропатка! Просто залежавшаяся печенка, от здешнего бакалейщика. Они, бедняжки, так здесь оголодали, им что хочешь можно скормить.

— Не смейте в таких выражениях говорить о моей жене, — сказал Бэзил и прибавил: — Я-то мигом разберусь, что пью, меня не проведешь.

— Виски у меня нет, честно. Разве что глоток коньяку в аптечке первой помощи.

— Давайте поглядим.

Коньяк был отличной марки. Бэзил глотнул раз, другой. Из глаз у него брызнули слезы. Он спиной оперся о шведскую стенку. Его взял страх: сейчас стошнит. Но уже в следующий миг все внутри вспыхнуло и возликовало. Вот она, юность, нет, даже детство. Такой восторг он испытал, лишь когда впервые тайком глотнул спиртного в отцовском погребе. Такие дозы коньяку он выпивал дважды в день почти ежедневно всю свою взрослую жизнь, а перед этим выпивал много разных других напитков и ощущал лишь небольшую тяжесть. Теперь же, в новом своем бесплотном состоянии, он словно поднялся над землей, минуту-другую парил в воздухе, затем легко приземлился — произошло нечто мистическое, словно на берегах Ганга или где-нибудь на отрогах Гималаев.

У его ног лежал мат — толстый, подбитый войлоком; чем не постель? Бэзил блаженно на нем растянулся, дух его радостно взмыл ввысь; он закрыл глаза.

— Вам нельзя здесь оставаться, сэр. Мне надо запи- рать.

— Не беспокойтесь, — сказал Бэзил. — Я не здесь.

Гимнаст был очень силен, он без труда перебросил Бэзила на тележку — санаторий был оснащен тележками всевозможных размеров — и вот так, лежачего, оглушенного, но вовсе не потерявшего сознания, плавно покатил по центральному коридору, где и повстречался с главным врачом.

— Что это у вас, инструктор?

— Понятия не имею. Первый раз вижу этого господина.

— Похоже, это мистер Сил. Где вы его нашли?

— Только что вошел ко мне в зал, вид у него был какой-то чудной, и вдруг упал в обморок.

— Чуднó поглядел на вас? Так-так.

— Он легче пушинки, он весел, как мяч, под куполом цирка летает циркач, — пропел Бэзил с каким-то даже намеком на мелодию.

— Малость перестарался, сэр, ничего удивительного.

— Возможно, вы и правы, инструктор. Теперь оставьте его. Им займется женский персонал. А, сестра Гамаж, мистера Сила надо препроводить в его комнату. Видимо, режим оказался для него слишком тяжел. Можно дать ему двадцать грамм коньяку. Я потом приду посмотрю его.

Но когда он вошел в комнату Бэзила, тот крепко спал.

Врач постоял у постели, глядя на пациента. Морщинистое немолодое лицо удивляло выражением какой-то детской невинности. Но эскулап лучше знал, что к чему.

— Зайду к нему утром, — сказал он и пошел распорядиться, чтобы его секретарь сообщила первым стоящим на очереди, что неожиданно освободилось два места.

III

— Отчислили, выставили, выгнали. Чтоб через час духу моего здесь не было.

— Ох, Бэзил, прямо как прежде, правда?

— Он говорит, помочь мне может только глубокий психоанализ, а в моем теперешнем состоянии я представляю опасность для его заведения.

— Куда же мы поедем? Дом на Хилл-стрит заперт. До понедельника там ни души.

— Странное дело, я совсем не чувствую, что я с похмелья.

— По-прежнему бесплотен?

— Вот именно. Я думаю, едем в отель.

— Может, позвонишь Барбаре и скажешь, чтоб приезжала? Ей там невтерпеж, она очень хотела вернуться.

Но когда Анджела позвонила невестке, она услышала вот что:

— А разве Барбара не с вами? Она вчера мне сказала, что вы ее вызвали. Она уехала дневным поездом.

— Как ты думаешь, она поехала к тому молодому человеку?

— Ручаюсь.

— А Бэзилу сказать?

— Не надо.

— Вот эгоистичная девчонка! Бэзил сейчас далеко не в лучшей форме. Если он узнает, его хватит удар. У него вчера уже было что-то в этом роде.

— Бедняжка Бэзил. Может, он все-таки не узнает.

Бэзил и Анджела оплатили свой чудовищный счет. К подъезду подали их машину. Вел ее шофер, Анджела села рядом с Бэзилом, он прикорнул подле нее и время от времени мурлыкал под нос про «веселого циркача». Когда они подъезжали к Лондону, навстречу им, как всегда по пятницам, мчался поток машин, покидающих город. Их же путь был свободен. В отеле Бэзил сразу улегся в постель.

— Наверно, мне теперь до конца жизни не захочется принимать ванну, — сказал он.

И Анджела заказала для него устрицы и крепкий портер. К тому времени как стало темнеть, он уже настолько оправился, что закурил сигару.

На другое утро он встал рано и сказал, что пойдет в клуб.

— В этот твой угрюмый?

— Что ты! В Беллами. Но, боюсь, в субботу утром там мало кто будет.

Там не было ни души. Бармен приготовил ему коктейль из яйца, портвейна и коньяка. Потом Бэзил взял такси и поехал на Хилл-стрит — решил прихватить там кое-какие книги. Еще не было одиннадцати. Он вошел в дом, ожидая, что здесь пусто и тихо. Из комнаты в первом этаже, где среди дня и перед обедом принимали гостей, когда их бывало немного, доносилась музыка. Комната была темная, увешанная гобеленами и обставленная мебелью «буль»[217]. Здесь на полу, прижавшись щекой к транзистору, сидела его дочь, в пижаме и в одном из меховых пальто Анджелы. Позади нее, в камине, лежали крупные куски угля, а под ними — обгоревшие палки и бумага, с помощью которых она так и не сумела разжечь огонь.

— Ох, Хромунчик, милый, до чего ж ты кстати! Я думала, вы приедете только в понедельник, а к тому времени я бы уже умерла. Не могу сообразить, как действует центральное отопление. Я думала, стоит повернуть кран — и готово, и никто для этого не нужен. И камин никак не топится. И пожалуйста, не говори: «Бэбс, что ты здесь делаешь?» Я замерзаю, вот и все.

— Выключи эту проклятую машинку.

В наступившей тишине Барбара наконец внимательней посмотрела на отца:

— Папка, что они с тобой сделали? Ты совсем на себя не похож. Ты еле держишься на ногах. Совсем не похож на моего упитанного Хромунчика. Скорей сядь. Бедный мой Хромунчик высох как мумия. Бессовестные!

Бэзил сел, Барбара примостилась рядышком, ткнулась подбородком ему в колени.

— Голодающий младенец, — сказала она. Сапфировые глаза глядели с детского лица из-под копны черных встрепанных волос прямо в глубоко запавшие сапфировые глаза, под которыми набрякли темные мешки. — Узник концлагеря, — нежно прибавила она. — Привидение. Человек-скелет. Дорогой мой покойничек.

— Хватит подлизываться. Объяснись.

— Я ведь тебе говорила, мне там скучно. Ты знаешь Мэлфрей не хуже меня. Будь он неладен, этот памятник под охраной государства. Летом, когда автобусы полны туристов, все-таки не такая тощища. А сейчас никого, кроме французских искусствоведов… по полдюжины в неделю, и во всех комнатах до сих пор дорожки из линолеума, чтоб было где ходить публике, и все огорожено веревками, а тетя Барбара ютится в квартире над конюшней, и эти чудаки Сотхилы в холостяцком крыле, и самое большое развлечение — ах, как весело! — охота на фазанов, и после завтрак в хижине, а есть, кроме фазанов, нечего, и… В общем, я тебе представила жалобу по всей форме, верно? А ты был слишком занят своей голодовкой и отмахнулся, и если старческое тщеславие для тебя важней, чем счастье твоей единственной обожаемой дочери… — Она выдохлась и замолчала.

— У тебя что-то еще на уме.

— Да, кое-что есть.

— Что же?

— Послушай, Хромунчик, отнесись к этому спокойно. Ради твоего же собственного блага, не ради меня. Я-то привыкла к громам и молниям. Ты всегда со мной так грубо обращаешься, был бы ты беден, полиция тебе этого не спустила бы. Я-то все выдержу, но ты, Хромунчик… в твоем возрасте это опасно. Так что возьми себя в руки, и я скажу тебе правду. Я обручена и собираюсь замуж.

Бэзил не был потрясен, даже не удивился. Именно этого он и ждал.

— Чепуха, — сказал он.

— Я влюблена. Ты ведь знаешь, что это такое. Ты же был влюблен, хоть раз в жизни… в маму или в кого-нибудь еще.

— Чепуха. И не плачь ты, черт возьми. Если, по-твоему, ты уж такая большая, что доросла до любви, значит достаточно большая, чтобы не хныкать.

— Это глупо. Я потому и плачу, что влюблена. Ты просто не понимаешь. Он лучше всех и ужасно смешной, и потом, он гений, художник, и все за ним бегают, и мне страшно повезло, что он достался мне, и как только ты его узнаешь, ты тоже его полюбишь, если только ты не станешь смотреть на него с высоты своего величия, и мы обручились по телефону, и я взяла и приехала, а его нет, и, наверно, какая-нибудь девчонка уже прибрала его к рукам, и я прямо чуть не умерла от холода, а тут еще приезжаешь ты, прямо вампир какой-то, а не папка, и давай твердить «чепуха».

Она прижалась к его ноге и зарыдала.

Немного погодя Бэзил спросил:

— А почему ты думаешь, что Робин рисует?

— Робин? Робин Трампингтон? Неужели ты вообразил, что я обручилась с Робином? У него есть подружка, он на ней просто помешан. Ты совсем не знаешь, что кругом делается, правда, Хромун? Если ты просто против Робина, тогда все в порядке.

— Да с кем же ты обручилась, черт подери?

— Ну, с Чарльзом, конечно.

— Чарльз Конеш? Первый раз слышу это имя.

— Не прикидывайся глухим. Ты прекрасно знаешь, о ком речь. Ты уже видел его здесь, помнишь, в тот вечер? Только вряд ли ты так сразу в нем разобрался.

— Олбрайт, — сказал Бэзил. Кровь не бросилась ему в голову, он не задохнулся — санаторий пошел ему на пользу. Он только тихо спросил: — Ты была с ним в постели?

— Только не в постели.

— Ты с ним спала?

— При чем тут сон.

— Ты же понимаешь, о чем я спрашиваю. Ты с ним сошлась?

— Да, пожалуй. Только не в постели, на полу, и совсем не во сне, — пожалуй, можно назвать и так: сошлась.

— Скажи как есть, Бэбс. Ты девушка?

— В этом не очень-то приятно признаться, но, по-моему, да.

— То есть как это — по-твоему?!

— Ну, так я думаю. Да, девушка. Но скоро все изменится. Чарльз такой милый, он хочет жениться. Он говорит, на девушке легче жениться, если она девушка. Не знаю почему. Я не хочу пышной свадьбы. Чарльз совсем необщительный, и он сирота, у него ни отца, ни матери, а родственники его не любят, так что через денек-другой мы безо всякого шума поженимся, а потом, если вы с мамой не против, мы с ним поселимся в нашем доме на Бермудах. Мы вам не доставим никаких хлопот, правда-правда. А если вы сами хотите на Бермуды, мы поедем в Венецию, только Чарльз говорит, это слишком старомодно и в ноябре уже холодно, так что лучше Бермуды.

— А вам не пришло в голову, что на брак требуется мое разрешение?

— Ну, Хромунчик, не цепляйся за свод законов. Ты же знаешь, я слишком тебя люблю и ничего не сделаю против твоей воли.

— Ну вот что: одевайся и езжай к матери в «Кларидж».

— Не могу одеться. Нет горячей воды.

— Примешь ванну там. А я повидаюсь с этим молодым человеком.

— Он будет здесь в двенадцать.

— Я дождусь.

— Ты окоченеешь.

— Пошла вон.

За этим последовала шутливая потасовка — даже и сейчас, когда Барбаре шел восемнадцатый год, отец с дочерью порой затевали эту игру, — и под конец визжащую Барбару выдворили за дверь.

Бэзил сидел и ждал. В гостиной звонка не услышишь. Он придвинулся к окну и смотрел на крыльцо, увидел, как подъехало такси, Барбара, по-прежнему в пижаме и шубке, с чемоданчиком в руках, села и уехала. Потом появился его враг — он уверенно шагал со стороны Беркли-сквер. Бэзил отворил дверь:

— Вы не ждали, что вас встречу я?

— Нет, но я очень рад. Нам надо многое обсудить.

Они прошли в гостиную. На сей раз костюм молодого человека был не столь причудлив, как в их первую встречу, но шевелюра была все та же, и борода свидетельствовала о том, что он по доброй воле заделался оборванцем. Они молча изучали друг друга.

— Рубашки лорда Пастмастера вам велики, — наконец изрек Бэзил.

Начало никудышное.

— Я бы не стал первым об этом заговаривать, но вот вам велико все, что на вас надето, — сказал Олбрайт.

Бэзил закурил сигару, прикрывая свое поражение.

— Барбара говорила мне, что вы были в санатории в Кенте, — непринужденно продолжал молодой человек, — но сейчас открылся новый санаторий, в Суссексе, он гораздо лучше.

Бэзилу вдруг почудилось что-то знакомое. Словно еле уловимый намек на что-то отлично ему известное и притом ненавистное: когда-то, много лет назад, он, кажется, знал человека, который вот так же разговаривал со старшими. Он глубоко затянулся и все пристальней вглядывался в Олбрайта. Да, и глаза, и черты лица смутно знакомы; отражение того отражения, которое он в давние-давние времена видел в зеркалах, когда брился.

— Барбара мне сказала, что вы сделали ей предложение.

— В сущности, она сама об этом заговорила. Но я с радостью согласился.

— Вы сын Кларенса Олбрайта?

— Да. А вы его знали? Я-то почти не знал. Говорят, противный был субъект. Если вас интересует мое родословное древо, могу сообщить, что один мой дядя — герцог. Но его я тоже почти не знаю.

— А сами вы художник?

— Это вам Барбара сказала?

— По ее словам, вы гениальный художник.

— Милое любящее создание. Она, наверно, имела в виду мою музыку.

— Вы сочиняете музыку?

— Иногда импровизирую. Играю на гитаре.

— И выступаете?

— Иногда… знаете, в кафе.

— Нет, боюсь, не знаю. И этим вы зарабатываете на жизнь?

— Ну, с вашей точки зрения, это не заработок.

— Тогда позвольте спросить, на какие средства вы собираетесь содержать мою дочь?

— Ну, это здесь ни при чем. Совсем наоборот. Я иду по вашим стопам, женюсь на деньгах. Да-да, я знаю, что у вас на уме. Вы подумали: «Откуплюсь от него». Уверяю вас, не пройдет. Барбара влюблена в меня, а я — в нее, прошу извинить, что упоминаю о собственных чувствах. Уверен, что вам не по вкусу эти «гретна-гринские браки»[218] и газетные фотографы, которые вам бы проходу не дали. А потом, Барбара ведь ни за что не хочет вас огорчать. Как мы уже говорили, она милая любящая малышка. Можно спокойно обо всем договориться. Ведь благодаря солидному брачному контракту ваша жена сэкономит на налогах. И это никак не отразится на вашем собственном содержании.

Даже сейчас Бэзил не вскочил, не разразился бранью, не задрожал, как было бы еще две недели назад, старческая вспыльчивость не ожгла, не ослепила. В этой первой стычке, которую он сам так легкомысленно вызвал, он явно проигрывал. Теперь надо все тщательно обдумать и составить план действий. Он сейчас отнюдь не в лучшей своей форме. Вчера он был совсем без сил. Сегодня приходит в себя. Завтра он — опытный боец — победит. Перед ним достойный противник, даже весело становится — так, наверно, радовался какой-нибудь храбрец шестнадцатого столетия, когда в уличной схватке скрещивал с кем-то клинок и вдруг понимал, что встретился с достойным фехтовальщиком.

— По финансовым делам у матери Барбары есть отличный советчик, — сказал он.

— Кстати, а где Барбара? Мы условились с ней здесь встретиться.

— Принимает ванну в «Кларидже».

— Мне надо поехать за ней. Я веду ее завтракать. Вы не можете одолжить мне пятерку?

— Конечно, — сказал Бэзил. — Пожалуйста.

Знай Олбрайт своего собеседника лучше, такая любезность его бы встревожила. Он же только и подумал: «Старый черт оказался куда податливей, чем мне говорили». А Бэзил подумал: «Надеюсь, он всю пятерку ухлопает на завтрак. Больше он от меня ни гроша не получит. Он еще и не такого заслуживает».

IV

Соня Трампингтон больше уже не вышла замуж. Она жила вместе со своим сыном Робином, но видела его не часто. Обычно она проводила дни в одиночестве — рукодельничала или писала письма, связанные с делами двух-трех благотворительных обществ, в деятельности которых она под старость начала участвовать. Когда Бэзил разыскал ее после завтрака (опять устрицы, на сей раз два десятка, и полбутылки шампанского — при этом силы его прибывали с каждым часом), она вышивала на пяльцах по канве и, пока он делился с ней своими заботами, не выпускала из рук иголку.

— Да, я знаю Чарльза Олбрайта. Он в некотором роде приятель Робина.

— Тогда, может, ты скажешь, что в нем нашла Барбара.

— Да тебя же, — ответила Соня. — Неужели ты не заметил? Он вылитый ты: внешность, характер, манеры — все.

— Внешность? Характер? Манеры? Ты с ума сошла.

— Ну, не ты сегодняшний, даже после лечения. Неужели ты совсем забыл, каким был в его годы?

— Но он чудовище.

— В его годы и ты был чудовищем, дорогой. Неужели совсем не помнишь? А для меня все ясней ясного. У всех Силов страсть к кровосмешению. Знаешь, почему ты так любишь Барбару? Потому что она — копия Барбары Сотхил. А почему Барбара полюбила Чарльза? Потому что он — это ты.

Бэзил задумался — теперь, после лечения, старый повеса вновь стал самим собой.

— Эта его борода…

— Помнится, ты тоже носил бороду.

— Так ведь я тогда вернулся из Арктики, и я в жизни не играл на гитаре, — сказал Бэзил.

— Чарльз играет на гитаре? Первый раз слышу. За что он только не берется… совсем как ты.

— Я бы предпочел, чтоб ты не приплетала сюда меня.

— Неужели ты совсем не помнишь себя в молодости? Взгляни на фотографии в моих старых альбомах.

Как почти все ее сверстницы, Соня в юности собирала вырезки из газет и журналов, фотографии свои и своих друзей. Теперь эти ветхие альбомы громоздились в углу комнаты.

— Вот совершеннолетие Питера. Усадьба Королевский Четверг. Кажется, я тогда встретилась с тобой в первый раз. И наверняка впервые встретилась с Аластером. Он тогда ухаживал за Марго, помнишь? Она была рада и счастлива от него отделаться… А вот моя свадьба… Уверена, что ты там был. — Соня перевернула страницы, на которых жених и невеста были сняты с подружками невесты, и вот уже перед ними снимки у ворот церкви Святой Маргариты. — Ну да, вот и ты.

— Никакой бороды. И одет как положено.

— Увидишь, что будет дальше. Вот, смотри… и вот.

Они перелистывали альбом за альбомом. То и дело мелькали фотографии Бэзила.

— По-моему, я на них совсем не похож, — сухо сказал Бэзил. — Конечно, я одет довольно неряшливо, но ведь тогда я только вернулся после боев в Испании.

— Дело не в одежде. Посмотри на выражение лица.

— Свет бил прямо в глаза.

— Тысяча девятьсот тридцать седьмой. Опять Королевский Четверг.

— Какая гадость эти любительские фотографии! Что такое, что я делаю с этой девушкой?

— Кидаешь ее в озеро. Да-да, припоминаю. Как раз я и снимала.

— Кто она?

— Понятия не имею. Может, написано на обороте. Просто — «Бэзил и Бетти». Она, должно быть, много моложе нас, совсем не из нашей компании. Сдается мне, она дочь какого-то герцога. Вспомнила, она из Стайсов.

Бэзил повнимательней всмотрелся в снимок, и ему сделалось не по себе.

— Как меня угораздило вытворить такую штуку?

— Ты был молод и весел.

— Господи помилуй, да ведь мне было тридцать четыре. И она совсем некрасивая.

— Знаешь, кто она… кто она была. Мать Чарльза Олбрайта. Право, любопытное совпадение. Давай-ка поищем и проверим.

Соня взяла книгу пэров.

— А, вот слушай. — И она прочла: — «Пятая дочь покойного герцога Элизабета Эрминтруда Александра, крестница его высочества герцога Коннотского. Родилась в тысяча девятьсот двадцатом. Вышла замуж в тысяча девятьсот сороковом за Кларенса Олбрайта (убит на фронте в тысяча девятьсот сорок третьем). Оставила потомка. Умерла в тысяча девятьсот пятьдесят шестом». Да, я слышала… от рака, совсем молодая. Потомок и есть Чарльз.

Бэзил долго смотрел на эту фотографию. Девушка была пухленькая и, кажется, пробовала вывернуться у него из рук — грубая игра, видно, не так уж забавляла ее, была, скорей, неприятна.

— Как все забывается. А ведь тогда мы с ней, наверно, были очень дружны.

— Да нет. Просто Марго раскопала ее для Питера.

Когда-то Бэзил был мастер на всякие каверзы, потом воображение его погрузилось в спячку, но сейчас, в решительную минуту, оно разом встрепенулось.

— Эта фотография навела меня на одну мыслишку.

— Бэзил, у тебя опять гнусная физиономия. Что ты затеял?

— Да так, есть одна мыслишка.

— Уж не хочешь ли ты кинуть Барбару в Серпентайн?[219]

— Почти угадала.

— Пойдем посидим у Серпентайна, — в тот же день предложил Бэзил дочери.

— А по-твоему, не холодно?

— Сейчас тихо. Оденься потеплей. Мне надо с тобой серьезно поговорить.

— У тебя хорошее настроение?

— Лучше некуда.

— А почему не поговорить здесь?

— В любую минуту может войти мама. То, что я хочу сказать, ее не касается.

— Понятно: это обо мне и Чарли.

— Разумеется.

— Не нагоняй?

— Ничего похожего. Теплое отцовское сочувствие.

— Ради такого стоит померзнуть.

В машине они не разговаривали.

Бэзил отослал машину, сказал, что обратно они доберутся сами. Было прохладно, опадали сухие листья, и в этот час, когда все пьют чай, они без труда нашли свободную скамейку. Свет был мягкий, в такие тихие дни Лондон удивительно похож на Дублин.

— Чарльз сказал, он с тобой говорил. Ему что-то сомнительно, чтобы он тебе полюбился, — начала Барбара.

— Полюбился.

— Ох, Хромунчик!

— На гитаре он не играл, но что он гений, я понял.

— Ох, Хромунчик, что ты затеял?

— Ты спросила совсем как Соня. — Бэзил оперся подбородком о набалдашник трости. — Ты ведь знаешь, Бэбс, я хочу только одного: чтобы ты была счастлива.

— Как-то ты очень странно говоришь. Хитришь ты что-то.

— Ничего подобного. То, что я тебе сейчас скажу, ты не должна говорить ни ему, ни маме. Родители Чарльза умерли, так что их это не заденет. Я хорошо знал его мать, — вероятно, он даже не предполагает, насколько хорошо. Многие часто недоумевали, почему она вышла замуж за Олбрайта. Видишь ли, они поженились весьма поспешно — он тогда приехал в отпуск, а каждую ночь были воздушные налеты. Я тогда только что вышел из госпиталя, это еще до того, как мы с мамой поженились.

— Хромун, милый, здесь очень холодно, и я не понимаю, какое отношение к нам с Чарльзом имеет эта древняя история.

— Это началось, — безжалостно продолжал Бэзил, — когда… как же ее звали?.. когда Бетти была моложе, чем ты сейчас. В Королевском Четверге я бросил ее в озеро.

— Что началось?

— Ее страсть ко мне. Забавно, что` только не воспламеняет молоденьких девушек: тебя покорила гитара, ее — нырянье.

— Да, правда, очень романтично. И как-то даже сближает вас с Чарльзом.

— Еще как сближает. Это было не просто романтично. Вначале она была слишком молода… просто девчоночья влюбленность. Я надеялся, что у нее это пройдет. Потом меня ранило, и она стала каждый день навещать меня в госпитале, и в первый же день, когда я вышел… в такие дни мужчина становится как пьяный, тебе этого не понять, и ты не знаешь, как действует на некоторых женщин хромота. И такое чувство, что все позволено, охватывало нас всех во время налетов… я вовсе не пытаюсь оправдаться. Я был не первый. С тех пор как я ее кинул в озеро, она стала взрослая. Это продолжалось всего неделю. Строго говоря, мне, вероятно, следовало на ней жениться, но в те времена я держался не столь строгих правил. Я женился на твоей матери. Тебе здесь не на что жаловаться. Если б я поступил иначе, тебя бы не было на свете. Бетти пришлось поискать кого-нибудь еще, и, к счастью, в последнюю минуту как раз подвернулся этот осел Олбрайт. Да, Чарльз — твой брат, как же мне его не любить?

Без единого слова Барбара поднялась и, спотыкаясь на своих каблучках-шпильках, торопливо пошла сквозь сумерки по песчаной дорожке и скрылась за Эдинбургскими воротами. Бэзил не спеша последовал за ней. Он подозвал такси, оставил его ждать у обочины перед клубом Беллами — он зашел туда в тщетной надежде встретить чью-нибудь дружескую улыбку, — выпил в баре еще один коктейль из взбитых яиц с сахаром и вином и поехал в «Кларидж».

— Что такое случилось с Барбарой? — спросила Анджела. — Она пришла с трагическим видом, не сказала ни слова и теперь сидит запершись у себя в спальне.

— Наверно, поссорилась с этим юнцом, в которого влюблена. Как там его фамилия? Олбрайт. И очень хорошо, славный малый, но совсем ей не подходит. Смею думать, что Бэбс надо переменить обстановку. Анджи, если ты не против, мы могли бы завтра втроем отправиться на Бермуды.

— А билеты взять успеем?

— Билеты я уже взял. По дороге от Сони заехал в бюро путешествий. По-моему, Бэбс сегодня не до обеда. Лучше оставить ее сейчас в покое. А я не прочь плотно закусить. Можно спуститься в ресторан.

Ювенилия

Проклятье лошадиных скачек

Глава I

Пари

— Ставлю пятьсот фунтов на то, что выиграю.

Предложил это Руперт — мужчина лет двадцати пяти, абладатель темных густых усоф и сверкающих глаз.

— Не хотелось бы через чур уж полагаться на твою лошадь, — сказал Том, у которого не было достаточно денег, чтобы поддержать ставку.

Гонка должна была начаться в десять часов следующим утром.

Глава II

На следующее утро Том занял свое место на трибуне, в то время как Руперт запрыгнул на Салли (так звали его лошадь) и стал ждать пистолетного выстрела, возвещающего о старте.

Заезд закончился очень быстро, и Руперт проиграл. Что он натворил? Как он мог вообще сделать это?

«Да, я убью его ночью», — подумал он.

Глава III

Пламя

Руперт крался бисшумно, но, когда он вытащил свой клинок, тот тихо лязнул, это разбудило Тома, он зажег свечу и уронил ее как раз в тот момент, когда Руперт нонес удар.

Свеча осветила комнату, Руперт, пытаясь убежать, упал на кровать, Том устримился к двери и столкнулся с пелицейским, который явился посмотреть, в чем дело, и началась паника.

Глава IIII

Абьеснение

В то время как Том и пелицейский вышли через дверь Руперт преминил совершенно иной метад — он вытощил мотрас из кровати и швырнул его в окно, после чего, выпрыгнув, он приземлился в целости и сохранности на мотрас и изо всех силенок пустился на утек. Оставим теперь Руперта и вернемся к Тому и пелицейскому. Как только они выбрались, Том поведал пелицейскому, что случилось.

Глава V

По горячим следам

— Смотрите, вот он! — сказал Том.

— Мы должны проследить за ним и отправить его в тюрягу, — сказал пелицейский.

Нет времени на споры, сказал Том. Давай, по коням, сказал пелицейский, так что они оба вскачили на лошадей и голопом поскакали туда, куда, как они видели, направлялся Руперт.

Они все ехали и ехали, пока не аказались лицом к лицу друг с другом. Пелицейский соскочил со своей лошади только затем, чтобы Руперт ударил его ножом в сердце, а после Том спрыгнул на землю и нонес Руперту сильную пащечину.

Глава VI

Смертельная битва

Руперта это настолько збесило, что он закричал и ринулся вперед, но Том был через чур праворен для него. Искустно увернувшись от меча, Том обрушил свой собственный клинок на другую щеку Руперта.

В этот самый момент Руперт жестоко зарубил лошадь пелицейского, затем запрыгнул на лошадь Тома и голопом ускакал.

Глава VII

Тоинственный человек

Раз умеется, догнать его пешком не было никаких шансов, поэтому Том отправился в ближайшую гостиницу, чтобы переночевать, но там было пално народу, и ему пришлось делить комнату с другим постояльцем.

Не смотря на сильную усталость, Том не мог заснуть. В его соседе было что-то такое, что ему не нравилось. Он смутно напоминал ему кого-то, но он немог понять кого. Незапно он ощутил какое-то движение и подняв глаза, увидел полностью одетого мужчину, только что вставшего с кровати.

Глава VIII

Бегство за три девять земель

Теперь Том смог увидеть, что тоинственным человеком был Руперт. Он пришел, чтобы совершить убийство? Или же он просто хотел пере ночевать?

Пока эти мысли раились в голове Тома, он лежал ниподвижно, гадая, что сделает Руперт в первую очередь. Тот аткрыл шкаф и дастал небольшой соквояж. Из него он извлек предмет, при виде которого крофь застыла у Тома в жилах. Это был писталет. Том выскочил из кровати, прыгнул и хорошенько вмазал Руперту, апракидывая его на землю. Затем он схватил с пола какую-то рубаху и спелинал ею Руперта по рукам и ногам.

Глава IX

Повешенный

Затем Том аделся и атвел Руперта в пулицейский участок. Руперта повесили за убийство пулисмена. Я надеюсь, что эта история паслужит вам уроком и вы никагда не будите бица об заклад.

Признание Фидона

Глава I

Часы на старой башне пробили полночь, а двое мужчин все еще продолжали играть. Ральфи, старший сын Джеральда Кантонвилла, влез в долги к злодею-ростовщику и от отчаяния начал играть в азартные игры, изо всех сил стараясь «сорвать куш». Но все напрасно. Они играли, и Бэйкроу вновь победил. Неожиданно дверь открылась, и вошел девятнадцатилетний юноша, только-только окончивший государственную школу, забрав с собой почти все спортивные кубки. Он, конечно, не был шибко умным, потому что он никогда не поднимался выше верхней пятерки.

— Здоров! Раз Ральфи все еще играет, я должен присоединиться.

Но старший брат резко поднял голову.

— Марш спать, молодой человек, — прорычал он и вернулся к игре.

Том Кантонвилл пожал плечами и вышел с отчаянием в сердце.

Бэйкроу на цыпочках спустился по лестнице и открыл окно, в которое ворвался холодный порыв ветра. Он тихо свистнул, и на мгновение на синем фоне снаружи мелькнула темная фигура. Затем раздался глухой стук и предостерегающий шепот. Затем все стихло. Двое мужчин, Бэйкроу и Фидон, поднялись по лестнице и, открыв дверь в комнату мистера Кантонвилла, включили свет. Старик перевернулся на другой бок, но очнулся и приподнялся только для того, чтобы обнаружить, что на него направлено дуло револьвера «кольт».

— Только пикни — и ты труп, — прошептал Брэйкоу.

— Кто вы? — промямлил в ужасе мужчина.

— Ты прекрасно знаешь! У тебя не такая плохая память, как может показаться. Не думаю, что ты позабыл некое ограбление банка, в котором фигурировал некий Каргон. Разве не помнишь, что он сказал, когда вы его обнаружили, а? Что-то насчет мести? Так вот я — это он! И это… — Фидон на мгновение замолчал, а Бэйкроу, подняв нож, глубоко вонзил его. Наступила мертвая тишина. — Это, — продолжал Фидон. — наша месть.

Глава II

В половине девятого мистер Кантонвилл все еще не появился. Все начали нервничать, ведь он всегда был пунктуален. Том пошел посмотреть, что там случилось. Через минуту он, шатаясь, вернулся назад. Его губы стали совсем белыми. Положив руку на лоб, он упал в кресло и лежал, будто мертвый. Дыхание его было коротким и прерывистым. Ральфи бросился к бару и вернулся со стаканом бренди. Том выпил его и обмяк.

— Он мертв, — сказал он. — У него вся грудь в крови.

Миссис Кантонвилл ринулась в комнату. За ней последовали все остальные. Мистер Кантонвилл лежал там с воткнутым в грудь ножом.

— Нам стоит оставить все как есть для детективов, — посоветовал Ральфи Тому, который был уже у телефона.

Через десять минут на подъездной дорожке появилась машина, из которой вышел детектив. Бэйкроу все это время сидел за завтраком и попыхивал сигарой, однако теперь он последовал за детективом к месту преступления. Детектив наклонился над телом и вытащил нож. Это был индийский нож, принадлежавший Ральфи, который он, однако, отдал Бэйкроу в качестве залога, так как не мог покрыть свой долг за игру.

— Но как же это? — разрыдалась его сестра Барбароуз. — Это же нож Ральфи!

Детектив повернулся к Ральфи.

— Вы можете это объяснить? — требовательно спросил он.

— Думаю, что я смогу, — сказал Бэйкроу, выступая вперед. — Он по уши увяз в долгах и являлся наследником всего имущества и денег своего отца

— Ты подонок! — взревел Ральфи, рванувшись вперед, но был остановлен револьвером, который направил на него детектив.

— Мистер Ральфи Кантонвилл, — жестко сказал он. — Оправдываться будете в суде, а пока вы находитесь под арестом.

Том закрыл лицо руками. Он услышал щелчок и увидел Ральфи в наручниках. Он повернулся, сбежал вниз по лестнице и, закрыв лицо руками, зарыдал, словно дитя. Внезапно дверь распахнулась, и вошел Бэйкроу с циничной улыбкой на губах, Том вскочил на ноги, его глаза сверкали.

— Довольно неудачно получилось с твоим братом, м-да-а? — протянул Бэйкроу.

Ответом Тома стал резкий взмах кулака. Бэйкроу, который не был крупным мужчиной, отшатнулся, закрыл руками лицо и рухнул на пол. Том развернулся на каблуках и вышел из комнаты, оставив Брэйкоу валяться на полу со сломанным носом.

Глава III

Как бы жизнь ни обошлась с Фидоном, он не был последним негодяем и, услышав об аресте Ральфа, тут же решил дать показания фараонам. Поэтому в половине шестого вечера в дверь постучали, и чисто выбритый человек вошел в просторный зал Кантонвилл-Чейз. Его проводили в гостиную, где он обнаружил Тома, который пытался сосредоточиться на чтении. Фидон быстро перешел к делу и все рассказал. Том в волнении принес бумагу и ручку, и признание было записано. Неожиданно раздался звук разбитого стекла и послышался крик Фидона. В комнату ворвалась тщедушная фигура, бросила что-то на землю, и вся комната наполнилась дымом. Том, пошатываясь, подошел к окну и распахнул его, впустив прохладный ночной воздух. Когда дым рассеялся, он увидел, что Фидон лежит на полу с пулей в голове, а драгоценное признание исчезло. Затем он услышал урчание двигателя автомобиля снаружи и бросился следом — только для того, чтобы увидеть, как Бэйкроу исчезает внутри. Он схватил свой велосипед и через секунду бросился за ним. Они все продолжали и продолжали безумную погоню, от итога которой зависела человеческая жизнь. Том вытащил свой револьвер «браунинг» и выстрелил в темноту впереди. Он выстрелил вновь и увидел, как навстречу из машины вылетела струя пламени. Он поджег бензин! Машина накренилась и вильнула. Из нее выпрыгнула темная фигура. Том соскочил с велосипеда и ухватил Бэйкроу за куртку. Извернувшись, Бэйкроу исчез, оставив в руках Тома свое пальто. Но Том сумел разглядеть в свете пылающей машины нечто, что заставило его сердце сделать кульбит от радости, — из кармана пальто торчало признание. Ральф был спасен!

Глава IV

Свет хлынул в окно, и Том сел. Первое, что он сделал, — пощупал под подушкой, и вздох облегчения сорвался с его губ, когда он обнаружил бумагу. Но завтра он должен был явиться на суд, и ему предстоял долгий путь. Он посмотрел на часы — было десять, через двадцать четыре часа должно было состояться судебное разбирательство. Он оделся, наскоро перекусил и поспешил на станцию, где его ждал поезд. Пять минут спустя поезд тронулся и как раз набирал скорость, когда бородатый джентльмен взбежал на платформу и прыгнул на поезд. С ловкостью, не свойственной его годам, он вскочил на подножку и подошел к окну, где сидел Том. Извинившись за свое необычное появление, он устроился поудобнее и, судя по всему, уснул. Том оглядел его с ног до головы и заметил, что у него сломан нос. Он начал что-то подозревать. Он просунул руку за затылок пассажира, потянул за прядь волос и увидел, что это парик. Тогда он бросился вперед и схватил бороду, та оказалась у него в руке, явив взору Бэйкроу, который в свою очередь накинулся на него. Эти двое отчаянно боролись в течение некоторого времени, затем, когда они очутились у двери, та распахнулась, и они вывалились на насыпь, по которой катились до самого подножия. Том потерял сознание.

Когда он пришел в себя, было темно, он нащупал в кармане зажигалку и щелкнул ею. Он зацепился за косо растущий куст. Бэйкроу тоже был обнаружен в кустах, но его шея была сломана, он был мертв. Том содрогнулся. Но его беспокоили иные мысли, помимо тяжести судьбы убийцы. Через несколько часов его брата будут судить, и он должен быть там с признанием. Он огляделся и увидел, что единственный возможный путь к бегству — это очень опасный и почти невозможный подъем. Но он знал, что если он хочет спасти своего брата, то должен действовать, и действовать осторожно. Он медленно встал на ноги, затем нащупал камень над собой и схватился за него, медленно подтянулся, а затем обнаружил, что заглядывает в пещеру. Он вспомнил, что это была пещера контрабандистов, ход из которой вел к старой гостинице. Том поднялся по нему, через люк выбрался во двор гостиницы, а затем начал гонку со временем. Он добежал до станции как раз в тот момент, когда поезд трогался, и запрыгнул на подножку паровоза.

— Не хотите заработать пятифунтовую банкноту и спасти человеческую жизнь? — выкрикнул он.

Машинист выглядел изумленным.

— Тогда доберитесь до Шерборо раньше десяти! Вот и все.

Машинист открыл дроссель двигателя, и поезд помчался вперед, в ночь.

Глава V

Пробило девять часов, Ральфи беспокойно расхаживал по камере. Он приложил руку к своей горячей голове. Может ли это быть правдой? Или это был всего лишь ужасный кошмар? Он упал на жесткую скамью. Что, если суд действительно признает его виновным? Его ждет виселица… Он содрогнулся. В его камере было лишь одно окно с маленькой решеткой, из-за которой он не мог сбежать.

Ральф вцепился в перила заграждения для подсудимых, пока на трибуну один за другим поднимались свидетели, а затем внезапно в зал суда, пошатываясь, вошел молодой человек с расстегнутым воротником, галстуком с болтающимися концами и окровавленным лицом. На его голове была повязка. Это был Том. Излишне описывать все это слушание. Пусть будет сказано только, что появление Тома спасло Ральфа, который был оправдан и обелил свое имя. Теперь у него красивая жена и двое детей, и часто осенними вечерами они сидят у камина, не уставая слушать об отцовских мытарствах и приключениях его брата, который участвовал в гонке со временем, чтобы привезти признание Фидона.

Конец

Multa Pecunia[220]

Глава I

Сэр Альфред Джеймс, известный коллекционер книг, однажды случайно наткнулся на старый фолиант с любопытным названием «Multa Pecunia», в котором говорилось, что под его домом есть пещера, где находятся несметные богатства. Он больше не утруждал себя чтением, поскольку уже слышал эту историю раньше и не верил ей.

Когда Том, являвшийся сыном сэра Альфреда, приезжал домой, все слуги относились к нему с огромным уважением, и поэтому ему разрешалось заходить во все уголки дома. Однажды он был в маленькой убогой комнате, когда увидел это вырезанное название «Multa Pecunia». Некоторое время он разглядывал резьбу, как вдруг вспомнил, что видел в библиотеке книгу с таким же названием. Он тут же побежал в библиотеку и достал каталог. Там он увидел эти слова: «Multa Pecunia, полка 7, место 13». Он сразу же устремился к седьмой полке, но тринадцатое место было пусто!

Глава II

Что бы это могло значить? Почему исчезла книга? Он был совершенно сбит с толку.

— Скачущие пугала! — воскликнул наконец Том. — Я должен рассказать батюшке.

Он вышел из комнаты с намерением рассказать отцу о таинственном исчезновении старого тома. Возможно, он был у его отца, или — слышите? Что это за звук? Было слышно шуршание жесткой бумаги. Теперь Том был совсем близко к комнате Смита — дворецкого. Дверь была открыта, и он заглянул внутрь. Там он увидел, как дворецкий склонился над старым томом, глубоко погруженный в свои мысли. Внезапно Смит встал и крадучись направился к двери. Затем он пошел в направлении комнаты с резьбой. Добравшись туда, он нажал букву «U», и сразу же открылась маленькая потайная дверца размером примерно семнадцать на тринадцать дюймов. В нее-то и прокрался Смит, а Том последовал за ним. Они прокрались по коридору и остановились перед большой гранитной дверью.

— Смит! Что это значит? — воскликнул Том, берясь рукой за воротник Смита.

Увидев Тома, Смит был ошеломлен; на самом деле он просто потерял голову и схватил Тома за горло. Завязалась потрясающая битва, в которой Том, обладая познаниями в боксе, нанес Смиту удар «снизу вверх», который его изрядно ошеломил. Но в конце концов преимущество в весе победило, и Том упал без чувств на землю; однако Смит был не из тех, кто оставил бы его там, он поднял Тома по ступенькам и положил у двери библиотеки, затем закрыл дверь секретной пещеры, и, поставив старый том обратно на полку, где он его нашел, он вернулся в постель.

Сэр Альфред широкими шагами шел по коридору в библиотеку и вдруг остановился в крайнем изумлении.

— Том! — ахнул он, увидев бледное лицо мальчика.

Глава III

Когда Том пришел в сознание, он обнаружил, что лежит на мягкой перине, а у его постели дежурит сиделка.

— А! Отлично, он пришел в себя, — прошептала она.

— Почему Смит напал на меня? — слабым голосом спросил Том.

— Он в бреду, — сказала медсестра, поворачиваясь к доктору. — Еще бы, после такого падения, бедный мальчик!

Поскольку библиотека находилась у подножия лестницы, сэр Альфред и медсестра, естественно, подумали, что он упал с нее.

Прошло много времени, и Тому не разрешали ни с кем видеться, так как у него было сотрясение мозга. Наконец ему разрешили с кем-нибудь повидаться, и сиделка спросила его, кого бы он выбрал в качестве своего первого посетителя.

— Смита, — последовал ответ.

Вошел Смит, очень смущенный.

— Зачем ты швырнул меня на этот камень? — требовательно спросил Том.

Глава IV

Как оказалось, Смит был не просто дворецким. На самом деле он был профессиональным вором и поэтому очень быстро придумал, что ответить. Повернувшись к сиделке, он сказал:

— Пойду-ка я, пожалуй, потому что волнение от встречи с кем-либо после такого долгого молчания немного помутило его рассудок. — С этими словами он вышел из комнаты.

Том был вполне здоров и мог бегать по дому, поэтому он решил повидаться со Смитом. Смита не было в его комнате, поэтому Том подумал, что он пойдет в потайную пещеру. Он подошел к старой резьбе, нажал букву «U», и тут же открылась та же дверь. Он пошел по коридору. Внезапно он замер, заслышав приближающиеся шаги. Том присел на корточки и выжидал, готовый к прыжку. Шаги раздавались все ближе и ближе. Том чувствовал, как его сердце колотится о ребра. Неожиданно выскочив из-за угла, он получил преимущество, и в одну минуту застигнутый врасплох Смит был без чувств брошен на землю. Вставая, Том увидел кусок старого пергамента, открыл его, и вот что он прочел:

«Я, Уилфред Джеймс, украл эти ценности у королевы Елизаветы. Я не мог хранить тайну, поэтому я доверился сэру Уолтеру Рейли, который дал наводку об этом великому государственному деятелю Бэкону, и тот рассказал королеве Елизавете. Отряд солдат будет здесь через час, и если они найдут драгоценности, я буду заключен в Тауэр…»

На этом письмо заканчивалось, и Том стал искать драгоценности. Он нашел их в кармане Смита. Затем, положив Смита на кровать, он пошел в кабинет своего отца и рассказал сэру Альфреду обо всем, что было написано на пергаменте, и показал ему драгоценности.

На следующий день сэр Альфред выставил Смита на улицу, а день спустя он был признан худшим вором, который когда-либо попадался Скотленд-Ярду, арестован и отправлен в Дартмурскую тюрьму.

Конец

Отрывок из романа

Мне самому, Ивлину Артуру Сент-Джону Во, участию которого и поддержке обязана своим существованием эта книга, посвящается

Посвящение

Мой дорогой Ивлин,

многое было написано и сказано о судьбе мальчика с литературными устремлениями, выросшего в мещанской семье. Но мало что может достоверно передать его трудности, когда окружение, которое он знал с детства, полностью состояло из любителей литературы. Именно благодаря победе над этими трудностями эта книга главным образом достойна внимания, если вообще достойна.

Многие из твоих родственников и большинство друзей твоего отца более или менее непосредственно интересуются книгами и печатными изданиями. С тех пор как ты впервые покинул детскую, чтобы присоединиться к родителям за трапезой, разговоры, ненасытным слушателем коих ты стал, велись о книгах, их авторах и издателях. С тех пор как сонному, но торжествующему эмансипированному школьнику разрешили сидеть с нашими стариками в «книжной комнате» после ужина, те немногие разговоры, что ты слышал, были о книгах. Твой дом всегда был полон ими. Казалось, все новинки, обладавшие теми или иными достоинствами, а по большей части не обладавшие ими вовсе, так или иначе находили свое место в книжных шкафах на длинных, плотно уставленных полках, и теперь ты, в свою очередь, готов добавить еще одну в вечный костер эфемерного.

И все это обернется против тебя. «Очередной не по годам развитый Во, — скажут они, — еще один детский роман». Да будет так. В первом произведении всегда есть определенная романтика, по крайней мере для автора, которую ни один рецензент не может полностью разрушить. Удачи! У тебя все еще есть большие надежды и большие амбиции, и тебя еще не перемололи жернова профессионализма. Возможно, скоро ты присоединишься к «мастерам слова», которые борются друг с другом за гонорары и контракты, а пока ты еще очень молод.

Твой Ивлин

I

Питер Одли проснулся от «второго звонка», уныло огласившего галереи, и, перевернувшись в постели, посмотрел на часы. Успокоенный тем, что у него есть еще пять минут, прежде чем ему нужно будет вставать, он натянул плед на плечи и лег на спину, удовлетворенно разглядывая уже пробудившуюся спальню. Шорох, с которым одевались другие, успокаивал, убаюкивал. Плеск душа по соседству, звон грубой керамики и приглушенные препирательства на их на фоне подчеркивали удовольствие последних минут.

Начальная школа в Селчерче работала практически круглый год, что придавало определенную величавость унынию этих ранних утренников. Питер, однако, получил некоторые привилегии, которые избавляли его от самого болезненного укуса безумной пунктуальности и позволяли ему, отчитавшись перед классным руководителем, отсиживаться в своей студии за работой.

Тяжело вздохнув, он встал с кровати и пошел умываться. Душевые выглядели на редкость непривлекательно, вода в умывальниках была холодна как лед — печи в марте 1918 года не разжигали до полудня, — и с усиливающейся мрачностью он вернулся, дрожа и наполовину высохший, в спальню. Какой-то безумец открыл одно из высоких готических окон, и по комнате пронесся холодный порыв ветра. Раздался хор протестующих голосов, и окно было закрыто. Скучая, Питер оделся и, выйдя из общежития в начале восьмого, пересек двор, чтобы «отчитаться». Несколько учеников, нагруженных книгами, бросились мимо него, отчаянно пытаясь избежать внимания со стороны префекта, «отмечающего опоздания». Классный руководитель кивнул Питеру, и тот, повернувшись на каблуках, направился к себе в студию. Гравий потемнел от дождя, небо угрожало чудовищными, грубо обтесанными облаками. Повсюду расстилался тонкий влажный туман.

Ручка двери его студии была холодна. Он вошел, пнул дверь ногой и упал в мягкое кресло, оглядывая крошечную комнату. Тут было довольно уютно, и он потратил на это немало усилий, но сегодня утром это не доставило ему никакого удовольствия.

Из-за черноты ковра — всплеск эстетизма, о котором он давно сожалел, так как его приходилось долго чистить щеткой, — его студия получила название «угольный подвал», стены же в ней были голубовато-серыми. На них висели четыре большие репродукции Медичи — подарок его бабушки, выбранный им самим. Боттичелли «Марс и Венера» — из-за нее у него возникли некоторые сложности с домовладельцем, который считал неприличной наготу, будь то из Национальной галереи или «Ла Ви Паризьен»[221], — «Беатриче» д’Эсте, «Философ» Рембрандта и «Герцогиня Миланская» Гольбейна. Они ему нравились и потому, что были очень красивы, и потому, что обладали особым шармом, которого не хватало картинкам Харрисона Фишера[222] и Рийе, висевшим у его друзей. Занавески, подушки на подоконнике и скатерть были голубыми; вся комната приятно благоухала вчерашним вечерним кофе.

Питер, однако, откинувшись на спинку стула, мрачно уставился на серый корпус напротив, где располагались классные комнаты. Стояло субботнее утро, а в субботу пополудни намечался парад, так как это было самое продолжительное свободное время на неделе. Он с грустью вспоминал свой первый семестр летом 1914 года, когда прекрасное время в субботу пополудни было посвящено общению: заваривался чай, и съедалось большое количество эклеров, и теперь, когда он достиг того возраста, когда можно было учиться и наслаждаться этими вещами, все они были вычеркнуты и с двух до шести ему приходилось командовать группой угрюмых шестерок, ведя их по мокрым холмам в какой-нибудь бесполезной «схеме атаки».

Он точно знал, что произойдет. Они должны выстроиться в одном из дворов и пройти проверку — это означало полчаса работы с вонючим чистолем и алюминиевым порошком, чистку формы и снаряжения. Затем они поднимутся на холмы и при сильном ветре станут стоять смирно, слушая объяснения командира, как они будут работать во второй половине дня. Всем сержантам выдадут карты, с помощью которых можно будет следовать этим объяснениям; они вечно топорщились из-за неправильного складывания и хлопали на ветру.

Никогда не считалось достаточным, чтобы одна сторона просто пришла и атаковала другую. Необходимо было разработать огромную кампанию, в которой противники составляли крошечную часть. Отряд «А» будет передовым охранением части армии, которая высадится в Литтлхэмптоне и пойдет в наступление на Хастинг, намереваясь по пути захватить важные мосты на местной реке; отряд «Б» с белыми повязками на шляпах будет силой, призванной удерживать уступы холмов над санаторием, взаимодействуя с гипотетическими дивизиями на обоих флангах, пока из Арундела не прибудет другая дивизия. Трещотки будут изображать пулеметы, и эта игра и притворство будут продолжаться три часа, с крайним неудобством для обеих сторон, пока не зазвучат свистки и горны и корпус снова не выстроится для разбора дневной работы. Им скажут, что после окончания парада все винтовки должны быть протерты промасленной тряпкой, прежде чем их вернут в оружейную, и что вся форма должна быть возвращена в шкафчики до шести часов. Затем они разойдутся, голодные, в плохом настроении, и у них будет всего двадцать минут, чтобы переодеться для посещения часовни.

Питер ненавидел корпус, и тем более теперь, когда ему приходилось все принимать всерьез. Ему было семнадцать с половиной. В следующем году, если война продолжится, а все указывало на это, ему тоже придется воевать. Война стала ужасно близкой. Он многое узнал о том, каково там, от своего брата, но Ральф смотрел на все так отвлеченно, с этаким невозмутимым цинизмом. Питер льстил себе мыслью, что он гораздо более чувствителен и обладает более ярким темпераментом. Он был уверен, что не выдержит всего этого. Ральф несколько месяцев назад получил медаль «За боевые заслуги».

Питер вздрогнул, собрался с мыслями и посмотрел на свое расписание. Ему нужно было дочитать главу по экономике, которую он не осилил накануне вечером. Книга лежала там, где он ее бросил, и, как и все в то утро, выглядела на редкость непривлекательно, обернутая какой-то засаленной, потрепанной клеенкой, с полустертой надписью «о нехватке рабочей силы» на задней стороне. Она была напечатана криво на тонкой сероватой бумаге, в которой встречались вкрапления коричневых щепочек. Типичнейшее порождение военного времени. Он взял его с вялым отвращением и начал читать.

«…Из подобных соображений, — читал он, — которые, хотя и не являются истиной для каждого отдельно взятого человека, однако в общем и целом подтверждаются, можно сделать вывод с приблизительной точностью, что при добавлении к имуществу бедных, на основании законных действий, от имущества богатых, неизбежно возникнет недовольство, однако при условии, что бедных будет больше по количеству, чем богатых, удовлетворение будет преобладать над недовольством. Имущественное неравенство, постольку поскольку…»

Все это было невыносимо утомительно. Он бросил книгу на столик в углу и, взявшись за роман, провел следующие полчаса в глубочайшем недовольстве.

II

Часы во дворе пробили без четверти восемь, послышались голоса и шарканье по гравию, когда классы начали пустеть. Дверь студии распахнулась, и вошел Беллинджер.

— Поучительное зрелище — специалист по истории за работой! А я вот битых три четверти часа долблю географию с одним тупицей, пока ты читаешь свои низкопробные романчики.

Беллинджер учился в армейском классе, беззаботный весельчак, атлет, помешанный на одежде. Это была единственная тема, на которую с ним можно было поговорить. Сам он всегда был безупречно одет, и это составило ему что-то вроде репутации. Люди приносили ему образцы ткани и консультировались с ним, когда покупали костюмы, что было комплиментом, хотя они никогда не прислушивались к его советам. О нем говорили, что однажды в Лондоне он сделал вид, что не знает директора школы, потому что встретил того в коричневом пальто поверх вечернего костюма.

Питер загнул уголок страницы — пагубная привычка, даже когда дело касалось опостылевших «основ экономики» военного времени, — и встал.

— Идем в столовую, глупый старый осел. Лучше расскажи мне последние новости с Саквилл-стрит.

— Ничего не поделаешь, — сказал Беллинджер с самодовольной мрачностью человека, чьи религиозные чувства попрали, и потянул за края своего жилета. — Вообще. Эта проклятая, адская война! В то время как все лучшие люди носят военную форму, они не обращают никакого внимания на гражданскую моду. Слава Господу, через пару месяцев я буду в хаки.

Они вместе спустились в столовую, Беллинджер серьезно толковал о преимуществах формы Королевских ВВС над обычной военной формой.

Когда они подошли к столу, где народ готовился к занятиям, там шла жаркая дискуссия. Директор, как понял Питер, накануне вечером предложил Комитету по играм, чтобы ни один из домашних кубков не разыгрывался до окончания войны и чтобы сэкономленное время было посвящено большему количеству парадов и более активному копанию на домашних картофельных грядках. Кук, староста Лейна, очевидно, был единственным, у кого хватило мужества противостоять ему. Лейнцы были уверены, что смогут хорошо провести открытие футбольного чемпионата, и у них были хорошие шансы в пятимильной гонке.

Коротышка-Битон, специалист по естественным наукам, красноречиво поддерживал директора.

— В конце концов, — сказал он, — какое влияние война оказала на нас здесь? У нас стало чуть меньше еды и угля, люди заканчивали учебу немного раньше, ушли молодые учителя, а их места заняли старые дураки вроде Бойла, парады стали немного длиннее, но достаточно ли этого? Было ли сделано хоть что-нибудь, чтобы заставить нас осознать, что мы находимся в эпицентре крупнейшей войны в истории?

— Было сделано все, — сказал Питер, — чтобы школьная жизнь стала невыносимой — потом передайте хлеб, пожалуйста, Трэверс, — то немногое, что осталось от прежней жизни, делает ее хотя бы просто терпимой. Боже милостивый, разве вам этого недостаточно? Мне жаль людей, которые приехали в последний год и знают только эту сторону Селчерча. Теперь я ненавижу школу и буду только рад уйти. Зачем вконец портить ее для «младших школьников»?

— Да, — сказал Трэверс, крупный, печальный «историк», с другой стороны стола, — вы, похоже, один из тех маньяков, которые верят в то, что надо становиться несчастным, потому что несчастны другие. Это всего лишь несчастье трех четвертей, для четверти общества жизнь может быть даже сносной. Это несправедливо, но лучше, чем все эти лишения напоказ. Это фундаментальный принцип политической науки.

Самый оголтелый цинизм становился у Трэверса «фундаментальным принципом».

— У моего батюшки были эти замашки в четырнадцатом году, — сказал Гарт, приятный прыщавый юноша, сидевший рядом с Питером, — он перекопал теннисный корт, чтобы выращивать овощи, тогда как за конюшенным двором был огромный пустырь.

— А моя мама заставляет меня носить старую одежду, — посетовал Беллинджер, — потому что она считает, что в военное время хорошо одеваться — дурной тон.

— Все довольно глупо относятся к войне. — Трэверс любил отвлеченные темы. — Они не понимают, что это естественная функция развития. Это фундаментальный принцип, согласно которому общество может оставаться нормальным только в том случае, если его регулярно уничтожают.

«Мальчик-газетчик» подошел к столу. Каждый день в обязанности одного из младших учеников входило забирать корреспонденцию из сторожки привратника, как только заканчивались первые занятия, и приносить ее в столовую. Он должен был в первую очередь идти к тем, кто застолбил эту возможность на «газетном аукционе», но на практике он подходил сперва к главному столу, где сидели префекты с главой факультета. Когда те делали свой выбор, он подходил к «обеденному столу» и распространял то, что осталось, по своему усмотрению.

— «Таймс», пожалуйста, — сказал Питер через плечо.

— Мне жаль, Одли, закончилась.

— Ладно, тогда «Морнинг пост». Спасибо.

Он разложил газету на столе и пробежал глазами колонки. Они были полны обычных военных новостей (Питер смутно задавался вопросом, о чем вообще писали газеты в мирное время). Слухи о подготовке к крупному наступлению немцев, политические разногласия в палате представителей, страницы о незначительных сражениях на Востоке. Он сложил газету и передал Беллинджеру.

III

Утро было пасмурное. Даже для пасхального семестра 1918 года. Закончив завтрак, Питер полчаса сидел в своей студии и чистил форму. Потом, в часовне, он долго еще чувствовал запах чистящего средства на ногтях. Затем ему предстояло просидеть сдвоенный урок европейской истории. Он вошел в школу в глубокой депрессии.

«Историки» теперь все учились у Бойла. До начала войны он был директором процветающей подготовительной школы на восточном побережье и жил вполне достойно, добиваясь расположения уважаемых родителей и нанимая большой штат компетентных преподавателей. В течение двух лет он упрямо держался, чувствуя, что если уйдет, то сдастся врагу-варвару, но тучи сгущались, и вот однажды ночью бомба упала на спортивный зал, разбив все стекла в здании. Тогда он понял, что должен сдаться. «Святой Пендредс» был реквизирован для размещения гарнизонного персонала, и мистер Бойл занялся поиском другой работы. Директор Селчерча вынужден был выбирать между мистером Бойлом и какой-то учительницей и выбрал мистера Бойла, чем навечно себя опорочил. Менее чем через год интеллектуальная Мекка старшего состава «историков» пала. Уважаемая школа превратилась в прибежище для тех, кто считает, что работа, которую они проделали, чтобы пройти аттестацию, освобождает их от каких-либо дальнейших усилий, во всяком случае, пока они служат в Селчерче. Нет, они над Бойлом не издевались — это было бы ниже достоинства шестиклассника, — они просто просиживали все его часы в полной апатии. Его предшественником был молодой человек, только из Кембриджа. Молодой преподаватель сделал свои уроки истории чрезвычайно увлекательными. С ним ученики проводили дебаты, читали друг другу статьи и обсуждали текущую политику, но теперь университетских стипендий не стало, дым сражений во Франции застилал все, кроме ближайшего будущего, и ни у кого не было особого стремления или интереса работать. У мистера Бойла уж точно не было, и юность, далекая от того, чтобы быть временем горячих исканий и необузданных, великолепно тщеславных идеалов, столь любимых второсортными поэтами, по сути, стала временем томления и покоя. Каждый урок Бойл диктовал из большой записной книжки в кожаном переплете конспект, который записывало большинство учащихся. Каждую неделю он задавал эссе, которое писали несколько человек. Каждый месяц он выдавал список книг для внеклассного изучения, которые никто не читал. Он просил немного и довольствовался гораздо меньшим, но уровень подготовки старших учащихся — специалистов по истории часто казался неудовлетворительным даже самому мистеру Бойлу.

Он вошел в классную комнату, с достоинством улыбаясь всем присутствующим, положил свою записную книжку на одну сторону высокого дубового стола, свою академическую шапку — на другую и сел, разгладив мантию.

— Доброе утро, джентльмены, — начал он в своей привычной манере. — Чем мы займемся нынче утром? Европейской историей, не так ли, Трэверс? Спасибо. Ах да, ну, я не думаю, что мы можем сделать что-то лучше, чем продолжить наши заметки. А теперь позвольте мне посмотреть, где мы остановились. Альберони? Да, я вижу, у меня тут отмечено. Последнее, что я вам продиктовал, было: «Готова уступить Сардинию, чтобы обеспечить наследование герцогства Парма ее племяннику», не так ли? Что ж, тогда озаглавьте: «Третья коалиция Альберони».

В течение двух часов он диктовал эссе о дипломатии XVII века.

Питер свел конспектирование к абсолютно неосознанному действию. Теперь он мог сидеть, обученный долгой практикой, с совершенно пустой головой или думать о другом, в то время как его ручка усердно и весьма точно записывала целые страницы. Иногда его выводило из задумчивости какое-нибудь имя собственное, и он зависал над ним, но часто, просматривая свои заметки, Питер находил в них имена, которые вообще не мог припомнить. Он сидел и писал: «…пригласил „претендента“ в Испанию и договорился с Герцем о северном союзе со Швецией и Россией для поддержки притязаний Стюартов, в то же время он вступил в переписку с Полиньяком и герцогиней Мэйнской, чтобы свергнуть регентство. Смерть Карла XII, однако…»

Заметки мистера Бойла не проясняли никаких сложных проблем и не отделяли важные факты истории от обыденности. Они просто излагали вещи в прямом пересказе Лоджа. В течение двух уроков Питер неуклонно конспектировал их.

Наконец часы пробили, и мистер Бойл встал, закрыл блокнот и взял свою академическую шапочку.

— Думаю, на сегодня достаточно. Помните, что я хочу получить эссе на тему «Свобода цивилизованного государства» к вечеру понедельника, на этот раз, пожалуйста, в обязательном порядке. Я попрошу вас прочитать о Екатерине Великой к следующему вторнику, если вам интересно — я рекомендую Леки. Спасибо, доброго вам дня.

Уставшие, они вышли на перерыв. В военное время была внедрена мания эффективных строевых тренировок, которые эффективно занимали весь перерыв: за десять минут нужно было переодеться и двадцать минут тренироваться. Питер поспешил в раздевалку и стал переодеваться. Он вдруг вспомнил, что накануне порвал шнурок на спортивной обуви. Ему удалось взять шнурок взаймы, а затем он сообразил, что забыл купить новую фуражку для парада, как ему было велено в прошлый раз. Сегодня утром, казалось, вся вселенная на него ополчилась.

— Упустишь минуту — потеряешь час, — вздохнул Беллинджер. — Ба, какого дьявола ему-то надо…

Питер огляделся и увидел в дверях дородную фигуру привратника.

— Телеграмма для мистера Одли, сэр.

— Э, чего?

Питер разорвал оранжевый конверт и поспешно достал телеграмму. Было уже не до эффективности.

«Ральф в отпуске, — прочитал он, — возвращайся домой, он тебя встретит в 4:52 в Балфри».

IV

Ральф как-то высказал замечательную мысль, что жизнь следует разделить на водонепроницаемые отсеки и что ни одна часть, будь то друзья или образ жизни, не должна посягать на другую. Питер лежал и сравнивал прошедший день с перспективами раннего утра.

Как только он получил телеграмму, он переобулся в ботинки и велел привратнику позвонить и вызвать такси. После лихорадочных поисков главы факультета, бессвязных, но убедительных для того объяснений и поспешного разговора с сестрой-хозяйкой по поводу его сумки, ему удалось уйти вовремя, чтобы успеть на поезд в 11:12 до Виктории. Там он наскоро, но превосходно перекусил в «Гросвеноре», помчался на Паддингтон и заскочил в вагон как раз в тот момент, когда поезд тронулся.

Теперь у него было два часа свободного времени до Балфри. Он лег на спину и достал сигарету из коробки, которую купил после ланча. Очень довольный, он наблюдал, как телеграфные провода поднимаются, опускаются и пересекаются друг с другом, миля за милей.

В суете кое-как упакованных пижам, движущихся поездов и потерянных билетов у него не было времени подумать о причинах, эту суету породивших. Теперь в пустом вагоне первого класса, вооружившись журналами и сигаретами, он начал стряхивать с себя ощущение тюрьмы. Питер взглянул на часы. В то самое время, когда он трясся по сельской местности мимо небольших железнодорожных станций, Беллинджер, Битон, Гарт и все остальные, с чьей жизнью его собственная, казалось, была так неразрывно связана в то утро, маршировали по холмам. В Селчерче было очень холодно, размышлял он, и морской туман лежал по долинам. Ему было тепло от тесной атмосферы купе и стакана портвейна, который он выпил после ланча, и от глубокого внутреннего удовлетворения.

Миля за милей по аллее телеграфных столбов. Снаружи погода прояснялась, и выглянуло яркое прохладное солнце. Он наблюдал за проносящимися мимо полями, и вскоре за окном замелькали достопримечательности, ставшие знакомыми после многократных возвращений домой: внушительная фабрика по производству запатентованных лекарств, аккуратные грядки большого рыночного огорода, фермерский дом елизаветинской эпохи.

Питер задавался вопросом, как долго продлится этот неожиданный отпуск. Он предполагал, что около четырех дней. Это был действительно первый раз, когда Ральф оставил какой-то след в его жизни. Он был на пять лет старше Питера и всегда держался очень отчужденно. Они частенько ссорились, как всегда бывает у братьев. Временами Ральф был почти педантом, особенно когда занимал должность главы факультета в Селчерче и в первый год учебы в Оксфорде. Во всяком случае, именно благодаря ему Питер теперь сидел в комфорте, вместо того чтобы маршировать со своей ротой вверх по мокрому холму кляксообразным строем. С теплом в сердце, которое может прийти, только когда находишься в приятной обстановке, Питер приготовился быть очень милостивым по отношению к своему брату.

Наконец поезд замедлил ход и остановился, тяжко пыхтя, но не обессилев, словно хорошо тренированный бегун. Питер вдруг понял, что они добрались до Балфри. Он схватил шляпу и сумку, застегнул пальто и выскочил на платформу. Ральф шагал к нему.

Питер и раньше видел его в форме, но тогда брат был младшим офицером 1914 года, и весь его облик был полон скромного достоинства. Теперь, после трех лет боев, он выглядел удивительно подтянутым и здоровым. Косой луч солнца осветил его светлые волосы. Фуражки на нем не было.

— Здорово, Питер, — воскликнул он, пожимая руку, — мы боялись, что ты не сможешь сесть на поезд. Полагаю, ты уже поел?

— Да, спасибо, мне удалось перехватить немного в городе. Хоть и в изрядной спешке. Подожди секунду, пока я найду свой билет.

Питер передал Ральфу сумку и начал обыскивать карманы. Найдя наконец билет между листами своей школьной «синей книги»[223], он отдал его контролеру и, забрав сумку, последовал за братом.

— Это весь твой багаж? — спросил он. — Отлично, тогда мы сможем довезти его сами. У меня снаружи догкарт[224]. Мойра присматривает за ним. Она собиралась в Балфри за покупками, поэтому я попросил ее приехать и встретить тебя.

Мойра Гейдж, ровесница Питера, была дочерью викария из Балфри-Комба. Она и ее брат были постоянными спутниками мальчишек Одли в дошкольные годы. Повзрослев, они виделись все реже. Крис уехал в Винчестер, Ральф и Питер — в Селчерч, но дом викария находился по соседству с Холлом, и они часто виделись на каникулах. Их отцы были близкими друзьями.

— О, хорошо, я боялся, что Мойра будет в отъезде, она ведь работает в ДМО[225]. Я видел ее только один раз за все прошлые каникулы. А вот и она!

Они вышли в маленький станционный дворик. С другой стороны его стоял экипаж, а в ней стояла Мойра Гейдж, одной рукой держа поводья, другой прикрывая глаза. Она была высокой, стройной и бледной, не очень красивой, но грациозной и привлекательной. Издали она выглядела как рисунок Шепперсона[226], но, подойдя ближе, можно было увидеть глубину в ее серых проницательных глазах, которую очаровательный маньеризм этого художника никогда бы не смог передать. Она была одета в твидовое пальто и юбку. На плечи был наброшен серый шелковый шарф. Питер вышел вперед и поздоровался с ней.

— Питер, — сказала она, — прежде чем ты сделаешь что-нибудь еще, заставь Ральфа надеть фуражку. Он выглядит просто ужасно, и я уверена, что его отдали бы под трибунал или что-то в этом роде, если бы кто-нибудь это увидел.

— Три года военной жизни разрушают любые иллюзии относительно военной дисциплины, — ответил Ральф, забираясь в повозку. — В наши дни единственный закоренелый милитарист — это только что призванный гражданский.

— Теперь он снова умничает, — засмеялась Мойра. — Я действительно думала, что ты лишился этой особенности, когда вернулся из Оксфорда. Помимо всего прочего, это очень дурной тон, когда ты находишься в компании глупцов.

— Нет уж, спасибо, — возразил Питер. — Я бы хотел, чтобы вы говорили за себя. Сейчас я учусь в шестом классе и пишу эссе по истории промышленности и всему такому прочему.

— Ты, кажется, относишься к своей истории с совершенно необоснованной гордостью, — сказала Мойра. — По всему, что я слышу, это звучит слабовато.

— Всякая гордость необоснованна, — сказал Ральф.

Питеру показалось, что он сделал паузу, раздумывая, не будет ли более впечатляюще звучать вариант: «Не бывает необоснованной гордости». Он давно миновал ту стадию, когда широкое обобщение могло сойти за эпиграмму.

— Афоризмы разочарованного человека, — сказала Мойра. — Еще одно замечание, подобное этому, и мы с Ральфом выходим и идем пешком.

Балфри-Комб находился в полутора милях от Балфри и все еще сохранял деревенский вид. Балфри был небольшой городок с двумя или тремя улицами дешевых магазинов, банком и небольшим стекольным заводом — сердцем большого района трущоб, который постепенно распространял свои грязные щупальца вдоль дорог в…

Зарисовка

— О да, — сказал Лернштейн. — Будьте спокойны, когда-то у меня были идеалы, как и у всех нас.

Он встал из-за столика, накрытого к чаю, и принялся разглядывать мой наполовину законченный портрет. А я еще долго сидел, наслаждаясь его прекрасным китайским чаем, поданным в изысканном фарфоре с бело-голубым узором.

Его живописная студия, залитая золотистым послеполуденным светом, выглядела очень эффектно, и ее хозяин был весьма красив. Разумеется, он еврей, но его потрясающая внешность заставляет забыть о короткопалых руках и других признаках его прискорбного происхождения.

— Вероятно, вы хотели бы узнать что-нибудь о моей жизни, — сказал он. — В ней хватает интересных событий.

Он закурил еще одну сигарету, пододвинул сигаретницу — изящную вещицу с мавританской инкрустацией — так, чтобы она оказалась в пределах моей досягаемости, а затем, глубоко затянувшись, приступил к своему рассказу:

— Я начал жизнь на самом дне, как и большинство моих сверстников. Мой отец был евреем, и жили мы в еврейском квартале на Коммершиал-роуд. Когда отец бывал трезв, он был очень добр ко мне и моим братьям. Моя мать для меня особо ничего не значила, но сейчас я понимаю, что она, конечно, была изнуренной непосильной работой и разочарованной в жизни женщиной, которая несла тяжкое бремя содержания мужа и большой семьи.

Сколько я себя помню, я всегда любил рисовать, в дело шли каждый клочок бумаги и каждый огрызок карандаша, которые я только мог найти, но мне вечно не хватало одних только линий — нужны были цвета и тона. А этого я не мог себе позволить. Цветные мелки были моей единственной утехой, и я таскал их из стола раввина, который управлял местной синагогой и к которому я ходил раз в неделю для религиозного обучения. Ибо мой отец, хоть сам и был совершенно безразличен к этому, всегда требовал, чтобы я ходил на занятия. Насколько мне помнится, раввин пользовался цветными мелками, чтобы рисовать карты расселения колен племени Израилева.

Однажды он поймал меня, когда я брал его мелки, но, к моему удивлению, вместо того чтобы всыпать мне, как сделал бы наш рыжеволосый учитель в закрытой школе, начал расспрашивать о моих рисунках и наконец убедил меня позволить ему забрать некоторые из них, чтобы показать своим богатым друзьям. Дело в том, что сам он был сыном очень богатого человека и даже учился в университете, но пожертвовал всем этим, чтобы помогать своим соплеменникам, живущим в трущобах. Говорю вам, что раввины в еврейском квартале совершают такие же прекрасные акты самопожертвования, как и любой из ваших священников в Кеннингтоне, только они этим не хвастаются.

В общем, он показал мою работу своим друзьям в Вест-Энде, и это привело к тому, что спустя несколько дней мужчина в цилиндре и гетрах появился на нашем пороге и пожелал посмотреть на меня и на мои рисунки. Он раздал по полкроны всем моим братьям, мне же полкроны не досталось, на что я, помнится, ужасно обиделся, пока не услышал, что меня заберут отсюда и будут учить живописи.

Это и стало началом моей «карьеры». Эти евреи управляли моей жизнью в течение следующих пяти лет, и я рисовал так, как мне велели в школе при академии, куда меня отправили учиться. И все были очень добры ко мне, я был представлен многим богатым людям — не только богатым евреям, но и людям вашего круга, которые тратят много денег на то, чтобы скучать, и которых авторы романов для низов среднего класса называют «обществом». Я начал постепенно блистать в обществе и превращался в симпатичного джентльменчика. Однако всякий раз, ощущая зернистость холста под своей кистью, я чувствовал неудовлетворение.

Когда мне исполнилось девятнадцать, мне выделили студию — конечно, не такую, как эта, но вполне приличный сарай с хорошим освещением — и сделали из меня светского портретиста. Какое-то время я писал портреты и льстил приходившим ко мне уродливым старухам. Но очень скоро я обнаружил, что больше не в силах это выносить. Я рисовал плохо, безвкусно, неискренне и знал, что способен на большее. Я увидел, что вся академическая концепция была ложной, — да-да, сегодня из моих уст это звучит забавно, не так ли? Но многие вещи куда более очевидны для нас, когда мы молоды.

Той осенью в Лондон приехали итальянские футуристы, и Маринетти[227] прочитал свою эпохальную серию лекций на ломаном английском языке в галерее Доре[228]. Именно там, и особенно в танцевальных сценках Северини[229], я нашел то, что искали я и половина Челси.

Тогда я все время совершал какие-то импульсивные поступки, и вот, вернувшись домой и обнаружив в своей комнате багаж, который я упаковывал для поездки по Италии с евреями (они все еще управляли мной, хотя к тому времени я зарабатывал довольно прилично), я исполнился омерзения. Я написал им короткую и, боюсь, очень грубую записку и, хлопнув дверью своей студии, выбежал в ночь.

У меня не сохранилось четких воспоминаний о том, что случилось той ночью. Я пошел в кафе «Роял» и выпил абсенту. И вскоре я присоединился к компании за соседним столиком, и мы все вместе много пили и смеялись, как это свойственно англичанам, которые корчат из себя представителей богемы. И наконец все вывалились наружу, на прохладный воздух Риджент-стрит. С нами были и девушки, все коротко стриженные, хотя тогда это еще не вошло в моду. А вожаком нашей группы был красивый юноша с рыжевато-золотистыми волосами, которого мы все звали Рональдом. Я так и не узнал его настоящей фамилии, хотя встречался с ним постоянно в течение следующего года и даже делил с ним студию. Он писал яростные «абстракции» в горячих тонах во время коротких приступов бешеной энергии, сменявшихся затем вялостью и апатией. Мы были весьма дружны в течение того года, что я провел в нашем фальшивом Латинском квартале. Ибо после той ночи я покинул евреев и проводил время с молодыми студентами-искусствоведами и художниками-футуристами. Мы были вполне счастливы, и я всегда вспоминал бы тот год как лучший в моей жизни, если бы…

Что ж, в течение того года я писал так, как не писал никогда ни до, ни после. Я писал так, как — я точно это знал — должен был писать: без условностей и ограничений. Я выставлялся в галерее Мансард и в Адельфи, а рецензии на мои работы появлялись в «Бласте» и в «Джипси»[230]. С головой погрузившись в работу, я был невероятно счастлив, а потом все испортила женщина.

Если не возражаете, я не стану об этом распространяться. Я был отчаянно влюблен, и Рональд все время твердил мне, чтобы я не валял дурака. Я его не слушал, и постепенно мои связи с друзьями стали слабеть и обрываться. Она была натурщицей, и ее образ и поныне остается для меня самой прекрасной вещью и самым большим укором… Что ж, как и предсказывал Рональд, произошел крах, и я разорвал все свои эскизы и доверху забил ими печку в студии. И я соскреб мастихином краску со своих холстов. И была у меня одна чудовищная ночь со всем, что к ней прилагается, — «и буйство пышных роз, и танцы до утра, покуда в памяти последний след не гаснет бледных лилий»[231]. Мы все были очень пьяны и очень шумны и отпускали раблезианские шутки до самого утра. А затем в предрассветных сумерках я вернулся к респектабельности и евреям.

До сих пор он говорил очень серьезно, даже с горечью. Теперь же он повел своими широкими плечами, встряхиваясь, как собака, вскинул голову и, жестом велев мне вернуться в прежнюю позу, взял свою палитру.

— О да, они приняли меня с распростертыми объятиями. И Мэйфейр[232] признал меня модным увлечением этого же сезона. Прежняя жизнь продолжалась. Они сделали меня академиком и… счастливым человеком? Ну да. Почему бы и нет? Я неплохо устроил свою жизнь. Спросите любого из ваших друзей по клубу, они вам скажут то же самое. Но бывают такие моменты, когда я читаю отзывы о работах Рональда и слышу насмешки моих академических коллег над ними, и тогда я… Ну что ж, мы должны заняться этой проклятой картиной, пока еще светло.

Дом: падение

Никогда еще за всю свою пеструю и, безусловно, не всегда блистательную историю школа не находилась в состоянии такой полной дезорганизации и прострации, как в пасхальный семестр 1917 года. Во Франции и Фландрии наши слабоохраняемые, недостаточно вооруженные укрепления были совершенно неспособны успешно противостоять угрозе немецкого натиска, каждая газета приносила новости о по-прежнему некомпетентном командовании и военных неудачах, с каждой почтой приходили сообщения о чьем-то убитом друге или родственнике. В отсутствие младших педагогов всеми школьными делами заправляли пожилые надзиратели — благожелательные, но, увы, совершенно некомпетентные. Молодые префекты, сознававшие, что через несколько недель, самое большее через несколько месяцев, они неизбежно будут призваны, возможно, убиты и почти наверняка искалечены, так же мало заботились о школьном распорядке, как и об учебе. По всей стране нервы у людей были напряжены до предела. Это следует иметь в виду, читая о событиях, которые не могли бы произойти ни в какое иное время.

Каждый школьный дом, конечно, претендует на звание лучшего и, по всей вероятности, гипнотизирует сам себя, заставляя поверить в это, но имеется у нас один Дом, который являлся более уникальным, более высокомерно-уверенным в себе, более самодостаточным, чем любой другой. В этом Доме есть свой непомерно раздутый перечень правил, которые посторонние воспринимают с насмешкой или негодованием. Его обитатели изъясняются преимущественно на собственном сленге, имеют множество сложных ритуалов и отличаются прежде всего непоколебимым презрением к военной подготовке и всему, что с ней связано. Ораторское искусство, в котором изощрялись чины из военной инспекции, оставляло их равнодушными, и даже в эти дни, когда по всей стране господствовал милитаризм, когда на прославленных спортивных площадках колледжа Крайст-Черч в Оксфорде рыли окопы солдаты, они продолжали демонстрировать свое ожесточенное презрение. А потом появился Росс. Префект и превосходный спортсмен, блиставший по многим предметам в своем классическом шестом, в глазах соучеников он оставался совершенным ничтожеством, пока, вернувшись в начале пасхального семестра, не оказался возведенным в звание главы своего Дома — ныне деморализованного и лишившегося прежнего чванства.

Ему пришлось взять все управление Домом в свои руки, и очень скоро он заявил о себе. Он прекратил поставки кондитерских изделий, организованные временным начальством; он отменил наряды на уборку клубных и концертных помещений — без какого-либо разрешения от сестры-хозяйки. Он поднял Дом почти что на прежнюю высоту и сам очень вырос во мнении своих соучеников, поскольку люди любят, когда все содержится в порядке, если этот порядок организован правильно.

Первые три недели все шло хорошо — даже слишком хорошо. Но как-то в понедельник вояки организовали смотр факультетских взводов. Росс произнес короткую резкую речь и, как и в большинстве своих выступлений, сказал гораздо больше, чем хотел:

— Смирно, и всем слушать меня. Все, что вы до сих пор делали на построениях, было совершенно чудовищным. Я в жизни не видел такого построения — просто какая-то жалкая кучка бойскаутов. Скажу вам вот что: если вы думаете, что этот Дом всегда демонстрировал отвратительную расхлябанность и это оправдывает вашу нынешнюю отвратительную расхлябанность, то вы ошибаетесь так, как никогда в жизни. Я заставлю вас работать до седьмого пота, и вы, голубчики, пропотеете у меня до самых костей! Все ясно?

И он приказал взводу построиться.

Ученики воззрились на него с нескрываемым изумлением и отвращением и приступили к выполнению команд со своей обычной небрежностью.

На смотре по обмундированию, который состоялся в следующий вторник, Дом, как обычно, блистал потускневшими пуговицами, заляпанными грязью ботинками и несмазанными винтовками с заедавшими затворами. И весь следующий день взвод занимался устранением недостатков.

Так оно и продолжалось, и постепенно Дом начал уступать силе личности своего главы и даже достиг, хоть и не без угрюмого ворчания, определенных успехов, но через несколько дней после факультетских соревнований произошло неожиданное событие, которое изменило положение вещей.

Как-то раз днем Росс сидел в комнате старост и читал, когда в помещение ворвался Стюарт, одетый в тренировочную форму, довольно грязный и, очевидно, только что вернувшийся с пробежки.

Стюарт был капитаном команды бегунов и, по мнению знатоков, находился в тройке фаворитов предстоящего забега на пять миль — и даже претендовал на первое место.

Он сел на подоконник и начал лениво отколупывать засохшую на коленях грязь. Затем он поднял глаза.

— Ро-о-осс, — сказал он, растягивая слова, как это всегда делали префекты и старосты. — Полагаю, ты осознаешь, что устроил всему Дому адскую жизнь со своей солдатчиной?

Росс ничего не ответил на это, но положил книгу на стол, аккуратно отметив место, где прервался. После паузы Стюарт продолжил:

— У Дома нет ни времени, ни желания заниматься вашей муштрой от заката до рассвета. Понятно, на наших футболистов не стоит и надеяться, но зато у нас чертовски хороший шанс в пятимильной гонке. И мы не собираемся его упускать, играя в солдатики.

Росс по-прежнему ничего не говорил, только уголки его рта подрагивали.

— Приведу тебе пример: сегодня я велел юному Мерривейлу отправляться на тренировку, а он ответил, что должен хорошенько отполировать свой штык и показать тебе, потому что вчера штык, видите ли, был ржавым. Я, конечно, сказал, что все с тобой улажу, но как я могу привести команду в приличную форму, если им постоянно будут мешать твои растреклятые штыки.

Росс наконец соизволил ответить:

— Мне жаль тебя разочаровывать, но штык Мерривейла должен быть отполирован, прежде чем он отправится на пробежку.

Стюарт был искренне поражен.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что считаешь свое чертово взводное построение важнее пятимильной гонки?! — воскликнул он.

— Ты изложил это довольно грубо, — протянул Росс, — но суть, я полагаю, ты уловил.

Тут Стюарт вышел из себя.

— Есть кое-что, о чем ты забыл, — сказал он. — Извещаю тебя официально, что я отказываюсь тренировать команду в условиях, когда ты все время ставишь мне палки в колеса. Кроме того, я сам староста и имею право не бежать, если я этого не хочу. Если ты не прекратишь свою солдатчину, я не буду принимать участие в забеге на пять миль.

Стюарт, конечно, выложил этот козырь, вовсе не собираясь приводить ужасающую угрозу в действие, впрочем, и Росс, не будь он так зол, не стал бы ловить его на слове. Но сейчас он решил довести дело до конца.

— Что ж, в таком случае, полагаю, придется бежать Кавену — он же у нас первый запасной, верно?

Оба прекрасно понимали, что это решение станет катастрофой, но теперь ни один уже не мог отступить. Стюарт, обладавший большой склонностью к театральным эффектам, направился прямо в Совет и там при общем безмолвии вычеркнул себя из списка.

Новость распространилась по Дому, а затем и по школе со сверхзвуковой скоростью. Представители враждебных факультетов открыто ликовали, обитатели Дома были объяты скорбью. «Почему, — вопрошали они, — мы должны потерять кубок только потому, что наши крутыши поссорились?» Они разделились на фракции и беспрестанно спорили. Последние два года Росс не участвовал в факультетских забегах, и никто не знал о его способностях, но сразу после ссоры он начал усердно тренироваться, и вскоре народ понял, что он намеревается выиграть кубок без Стюарта, который наблюдал за его тренировками с признательностью знатока — поскольку не мог отрицать, что Росс великолепный бегун. Дом устроился поудобнее, чтобы понаблюдать за пятимильной гонкой, после которой конфликт должен был завершиться.

Охваченный безмерным раскаянием Стюарт спустился к трибунам в великолепном пальто, чтобы увидеть финиш. Дом не победил.

Личность и воля могут сделать столько, сколько говорится в рекламе пельменей, но они не помогут в случае, если ты ускоришь темп на Коровьем холме, а потом вознамеришься возглавить гонку в спринте на четверть мили до Комбса. Тряпка, измочаленная в плотине Долины, — вот во что превратился Росс после всех своих тренировок.

Неделю спустя начался смотр факультетских взводов, и закутанный и очень бледный Росс спустился из лазарета, чтобы посмотреть. Он с горечью признавал свое поражение и задавался вопросом, как он сможет выдержать еще один год в атмосфере холодного превосходства Стюарта и яростной враждебности всего остального Дома.

И тут он увидел, что взвод Дома тренируется так, как они никогда не тренировались до того или — боже упаси! — впоследствии. Общественное мнение — самая необъяснимая вещь в мире, и с неудачей Росса к нему внезапно пришла популярность, о которой он не мог бы и мечтать в случае победы. Дом по-своему великолепно показывал ему, что они изменили свое мнение. Пуговицы на мундирах сияли, винтовки были вычищены, и под началом Стюарта, взявшего на себя командование взводом, они тренировались с энтузиазмом, который в значительной степени компенсировал их былую пассивность.

Финал был бы великолепен, если бы Дому позволили выиграть взводный смотр, но это история из школьной жизни, и любой, кто знает наш Дом, поймет, что о подобном не могло быть и речи. Однако достаточно и того, что они стали третьими и что, когда Росс в тот вечер спускался по травянистому склону в часовню рука об руку со Стюартом, казалось, что скорее он простил Дом, чем они простили его. А в конце концов, это и есть величие.

Оксфордские рассказы

Портрет молодого карьериста

Джереми появился в моей комнате в половине шестого в тот момент, когда я уже собрал мочалку, полотенце, халат и другие банные принадлежности. Я вышел из спальни и увидел, как он ищет что-нибудь, на чем можно оставить сообщение. Он как раз вплотную подобрался к моему альбому с набросками. Я ненавязчиво дал знать о своем присутствии.

В школе мы жили в одном корпусе; у него было то, что в Северном Оксфорде назвали бы «яркая индивидуальность». Это значит, что он довольно глуп, чрезвычайно доволен собой и крайне амбициозен. Джереми метит в президенты Совета.

Я сказал ему:

— Привет, Джереми. Боюсь, я как раз собирался принять ванную. Я всегда делаю это перед ужином, но если не потороплюсь, то сегодняшний вечер станет исключением. Ванную комнату закрывают в семь. Но ты оставайся и выпей немного хереса, идет?

— Спасибо, — сказал Джереми и сел.

Я взял графин и увидел, что он пуст. Утром в нем была почти целая бутылка.

— Джереми, мой треклятый слуга выпил весь херес. Прости.

— Забудь. Я просто выкурю сигарету и пойду.

Мои сигареты очень крупные и выкуриваются за четверть часа. Я отрекся от своих мечтаний о белом кафеле и клубах пара и взял сигарету.

— Не то чтобы я хотел сказать тебе что-то важное. Я просто проходил мимо твоего колледжа и подумал, что могу заскочить к тебе ненадолго. Так трудно придумать, чем занять себя до ужина, не правда ли?

— Я обычно принимаю ванну.

— У нас ванные комнаты уже закрыты.

Он вытянул ноги к камину. Джереми носил темно-коричневые замшевые ботинки отвратительного фасона, которые всегда выглядят мокрыми.

— Ой, я вспомнил, что хотел спросить у тебя. Я хочу встретиться с Ричардом Парсом. Мне кажется, это тот человек, с которым не мешает познакомиться.

— Любезный мошенник.

— Ты меня представишь?

— Знаешь, я сам едва с ним знаком.

Это была правда, и к тому же я терпеть не могу знакомить Джереми с людьми; обычно он тут же начинает обращаться ко всем по имени.

— Чушь! Я постоянно вижу вас вместе. Я свободен перед ланчем во вторник. Могу и в пятницу, но вторник лучше.

На том и порешили.

Повисла пауза; я посмотрел на часы, Джереми не заметил, я посмотрел еще раз.

— Который час? — пробормотал Джереми. — Без двадцати трех минут, о боже. Отлично, еще уйма времени.

«Пред самомнением глупца немеют боги… и завидуют», — подумал я.

— В четверг я зачитаю речь.

— Хорошо.

— О Ближнем Востоке. Македония. Ну, знаешь, нефть.

— А-а.

— Думаю, это будет чертовски хорошая речь.

— Разумеется.

— Ивлин, ты не слушаешь. Как думаешь, в чем моя проблема как оратора? Сам я думаю об Оксфордском союзе как о…

Слепая ярость, огненный туман. Мы сцепились на ковре. Он оказался неожиданно слаб для своего веса. Джереми уклонился от первого удара кочергой, который пришелся ему в плечо; два других угодили прямо в лоб. Содрогаясь, я поднялся, одолеваемый животным любопытством узнать, что же все-таки скрывает его проломленный череп. Но я удержался и накрыл ему лицо его же носовым платком.

За дверью я столкнулся со своим слугой. Я уже забыл про херес.

— Хант, — я практически вцепился в него, — на ковре в моей комнате лежит джентльмен.

— Да, сэр. Он пьян, сэр?

Я вспомнил о хересе.

— Собственно говоря, нет. Он мертв.

— Мертв, сэр?

— Да, я убил его.

— Не может быть, сэр!

— Хант, что нам делать с ним?

— Что ж, сэр, если он уже мертв, то нам мало что остается, верно? Помню джентльмена, который совершил самоубийство на этой лестнице. Яд. Кажется, это было в девяносто третьем или девяносто четвертом году. Приятный тихий джентльмен, когда был трезв. Однажды он сказал мне…

— Мне понравилась твоя речь, но я думаю, что она была немного «тяжеловесна». Как думаешь, что Бегнал имел в виду?

Это был голос Джереми. В голове у меня прояснилось. Мы все еще сидели у камина. Он по-прежнему говорил.

— …Скэйф сказал…

В семь часов Джереми поднялся.

— Не буду тебя задерживать, ты же собирался принять ванну. Не забудь спросить Ричарда про ланч во вторник, хорошо? Ой, Ивлин, если ты знаешь того, кто пишет для «Айсис» репортажи о Союзе, не мог бы ты попросить его в этот раз отозваться обо мне снисходительно?

Я попытался представить, что однажды буду гордиться знакомством с Джереми. А пока…

Антоний, который искал утраченное

Революция пришла в Сан-Ромейро поздно и внезапно. Говорили, что провозгласил ее Казарин — журналист, получивший образование в Париже. Гонцы доставили ему вести, что венские студенты изгнали князя Меттерниха и, возможно, убили его, что Ломбардия охвачена восстанием, что папа бежал, а с ним все его кардиналы. Рыбаки с побережья принесли другие байки: о том, как чужеземцы пытали мужчин и женщин в Венеции, и об ужасах, творившихся в Неаполе. А еще о том, как после бегства папы из Рима все колонны собора Святого Петра содрогнулись. Многие крестьяне божились, что все это дело рук императора Наполеона, поскольку не знали, что он уже умер.

Так или этак, но революция нагрянула в Сан-Ромейро, и Казарин вместе с народом в самый разгар дня пришли к герцогскому дворцу и кричали. Казарин кричал о свободе, а народ кричал об отмене пошлины на оливки. Затем поползли слухи, что герцог вместе с семьей тайно покинул дворец. Поэтому народ разбил железные ворота, привезенные дедом герцога из самого Милана, и ворвался во дворец. Там он нашел лишь горстку совсем молодых солдат и, поскольку те оказались не склонными к сопротивлению, убил их. А затем, раздухарившись от собственной удали, народ стал искать, чем бы еще заняться. Кто-то крикнул: «Айда в Крепость!» — потому что Крепость была тюрьмой и у каждого имелся близкий родственник, заключенный туда за какое-нибудь преступление или по глупости.

Тогда Казарин вспомнил, что вот уже десять лет в Крепости томится граф Антоний со своей госпожой. Но когда люди сломали замки и отворили темницы, то нашли там множество должников, воров и одну бедную помешанную, которая величала себя Царицей Небесной. И ни следа графа Антония или его госпожи.

И вот вам история Антония, коего друзья прозвали «Антоний, который искал утраченное». Казарин, получивший образование в Париже, составил ее отчасти из того, что знал сам, а отчасти из того, что рассказал ему тюремный надзиратель.

Он был видный, рослый мужчина, этот граф Антоний, был он хорош собой и рожден в благородном семействе. Батюшка его был в Италии важным человеком и сражался вместе с испанцами против французов, а род свой он вел, говорят, не от кого иного, как от самого папы. От своих праотцев граф Антоний унаследовал поместья и красоту, но в сердце у Антония было нечто неведомое его предкам. И друзья звали его «Антоний, который искал утраченное», потому что он, казалось, постоянно искал в будущем то, что потеряно в прошлом.

И был обручен Антоний с госпожой Елизаветой, белолицей и нежной, и он не сводил с нее печальных удивленных глаз, ибо двигалась она грациозно. И в глазах обоих светилась величайшая любовь, какой не знали предки Антония.

Но в те времена Сан-Ромейро полнился шепотками. За высокими ставнями мужчины долго засиживались за бокалами вина, поминая «Свободу» и «Единство» и прочие глупые слова. Они давали друг другу клятвы и подписывали бумаги, будучи очень молодыми и слегка разгоряченными от вина. И все это казалось графу Антонию делом благородным.

Но шепотки становились все громче, и эхо их отозвалось во дворце. И вот так случилось, что однажды, вернувшись после визита к госпоже Елизавете, Антоний обнаружил, что у дома его поджидают люди из герцогской гвардии. Они препроводили его в Крепость. Тогда госпожа Елизавета, любя его безмерно, в слезах стала умолять Герцога помиловать Антония. А когда Герцог остался глух к ее мольбам о свободе для Антония, она взмолилась, чтобы ее заключили вместе с ним, ибо, сказала она, нет темницы там, где есть Антоний, и нет свободы там, где его нет. Она ведь была еще девицей и изнемогала от любви. А Герцог, который, хотя и был в свое время великим любодеем, теперь вовсю предавался чревоугодию, испугался любви в глазах госпожи Елизаветы и выполнил ее желание. Посему Елизавету отвели в Крепость, к величайшему ее ликованию.

Все это Казарин видел собственными глазами до того, как уехал в Париж. А дальнейшую историю об Антонии и Елизавете Казарину успел поведать тюремщик, хромой и уродливый человек, — прежде чем его казнил народ Сан-Ромейро.

Антония и Елизавету заточили в темнице, вырезанной в сером камне глубоко под землей. Место было мрачное, вода монотонно сочилась с сырого потолка на сырой пол, мерзкие твари ползали по сырым стенам. У самой отдаленной от двери стены возвышалась над полом широкая каменная ступень, покрытая соломой. Здесь села госпожа Елизавета, и, когда тюремщик принес им пищу, Антоний преклонил перед нею колена и прислуживал ей. А когда они закончили трапезу, то сплели руки и говорили друг с другом. И разговор их перемежался лобзаниями. Солома на каменном помосте стала им постелью, и на ней, среди мерзких ползучих тварей, сыграли они свою свадьбу. А тюремщик изнывал от зависти, что они так счастливы в столь отвратительном месте.

Так прошла неделя, и еще одна. И щеки госпожи Елизаветы побледнели, а волосы стали тусклыми и жесткими, и каштановые волосы графа Антония побелели и покрылись грязью, и стала долгой его борода. Но в глазах его всегда теплились любовь и поиск того, что было утрачено. Но тюремщик, который так им завидовал, заметил, что в глазах у госпожи Елизаветы больше нет любви, а только величайшее утомление.

Как-то раз, когда тюремщик принес им пищу, Антоний снова преклонил колена, чтобы прислуживать своей возлюбленной, как он делал это прежде. И часть хлеба, который принес тюремщик, оказалась гнилой, и госпожа Елизавета отломила хорошую часть своими грязными руками и съела ее, а потом угрюмо свернулась на соломе калачиком, уставившись в стену. А Антоний съел то, что ему оставила госпожа Елизавета. И по прошествии недолгого времени эти двое, которые так любили друг друга, больше не делили ложе из соломы, и Антоний спал на сыром камне. Днем же они почти не говорили друг с другом и больше никогда не целовались. И тогда тюремщик увидел в глазах Антония дикую, растерянную печаль и попытки отыскать то, чего больше не было, а в глазах его возлюбленной росла ненависть.

Так зима сменила осень, начался новый год. Тюремщик был хром, лицо его было изрыто оспой, а рот кривился от смеха над убожеством вокруг. Он ежедневно приходил в темницу, и больше ни один мужчина не видел госпожу Елизавету, кроме Антония, ее бывшего возлюбленного. И по мере того как зима поворачивала к весне и ненависть усиливалась в глазах Елизаветы, все сильнее становилось в ней желание любви человека, который был для нее потерян. А Антоний, спавший на сырых камнях и питавшийся гнилым хлебом, был слишком слаб, чтобы выйти из своего угла, и лишь глаза его неотрывно следовали за Елизаветой, метавшейся по камере.

Однажды, когда тюремщик поставил перед ней еду, она спросила его:

— Тюремщик, скажи, я все еще красива?

А тюремщик ответил:

— Не так красивы, как в тот день, когда я увидел вас впервые, госпожа Елизавета. Ибо щеки ваши бледны, а волосы тусклые и жесткие, а ваша белая кожа покрыта грязью. Но вы все еще красивы.

— Долгие месяцы я не видела своего отражения. Дай мне взглянуть в твои глаза, чтобы увидеть, что я все еще красива.

И тюремщик приблизил свое рябое и искривленное насмешкой лицо к лицу госпожи Елизаветы, и глаза их наполнились желанием. И она запустила руки в его волосы и прижала свои груди к его груди, вот госпожа Елизавета, знавшая лишь белые руки Антония, полюбила этого тюремщика, который был уродлив и худороден. А Антоний, лежавший в своем углу под бременем лихорадки и большой цепи, которую он едва мог сдвинуть, не издал ни звука, но в глазах его была такая боль, какую редко увидишь в человеческом взоре.

И тюремщик сказал:

— Я пойду и принесу вина, и мы отпразднуем новую любовь, обретенную нами.

И они все говорили об этой новизне, как у них все устроится. И тюремщик пообещал, что она сможет покинуть камеру и жить с ним в его келье, где будет вода для нее, чтобы умыться, и чистая еда, и маленький внутренний дворик, где она сможет гулять и любоваться верхушками деревьев, которые видны оттуда. И она вскричала:

— О, любовь моя, возвращайся поскорее!

Тюремщик ушел, а она осталась с Антонием.

Антоний был слаб и обременен цепью, но боль заставила его приподняться и выбраться из угла. Ни слова не сказав, он подполз к Елизавете, своей бывшей возлюбленной, безмолвно, как мерзкие твари на стенах. И она вскочила в тревоге и попыталась убежать от него, но он схватил ее за щиколотку и повалил на пол. Руки у него были скованы тяжелой цепью, и он накинул эту цепь Елизавете на горло и коленями прижал концы, прикрепленные к кандалам на его запястьях, чтобы большие звенья вонзились ей в шею. А Елизавета, его бывшая возлюбленная, сопротивлялась, но боль придала ему сил, и он возобладал над ней. И руки ее ослабели и перестали бороться, и госпожа Елизавета умерла.

Так и застал их тюремщик, когда вернулся. Он зашелся криком, и бутыль с вином выскользнула у него из руки и разбилась на мокром полу. Он подбежал к лежащей госпоже Елизавете, и положил руку ей на грудь, и понял, что она мертва. Тогда, не сказав ни слова, он оставил ее с Антонием, захлопнул большую дверь, запер на замок и выбросил ключ в крепостной ров. И он так и не вернулся за телом Елизаветы туда, где он познал любовь.

Все это он рассказал Казарину, получившему образование в Париже, перед тем как его казнил народ Сан-Ромейро.

Эдвард великолепный

История про кровь и алкоголь, которая произошла в одном из колледжей Оксфорда

Эта история про Эдварда уже давно не дает мне покоя. Хотя с того позднего вечера, когда он отвлек меня от работы над эссе и разоткровенничался, выпив моего виски, прошло уже шесть недель, я поступил, как подобает мужчине, — никому ничего не сказал, ну или почти никому. Поскольку хороших журналистов хлебом не корми, дай только написать о несчастьях, выпавших на долю их друзей, я все больше жалел о том, что упускаю отличный материал для статьи. А после того как Энн в «обстоятельствах, о которых неудобно упоминать», рассказала мне много такого, о чем Эдвард и Поукс даже не догадываются, я чувствую, что больше не могу молчать. Я сделал все, что в моих силах, чтобы сохранить в тайне истинные имена участников событий. Смею надеяться, что хотя бы Эдвард останется неузнанным.

Чем больше я размышлял над характером Эдварда, тем невероятнее мне казалось то, что он сделал. Со стороны он не производил впечатления выдающегося студента. Почти каждый вечер в клубе «Карлтон» раздавался его голос:

— Китайский чай, подсушенный тост с маслом и бисквит для одного, пожалуйста!

Он носил твидовые или фланелевые костюмы и неизменный галстук Винчестерского колледжа. Любой инспектор университета, ни секунды не сомневаясь, признал бы в нем студента Оксфорда.

И все же Эдвард по-своему выделялся из числа тех, кто носит винчестерские галстуки и ходит в клуб «Карлтон». Несколько недель назад он убил своего профессора, мистера Кертиса. Мало кто за пределами колледжа подозревал о существовании последнего, поэтому весть о его внезапной смерти была воспринята спокойно. В конце концов, в общих интересах было не поднимать шума — единственный родственник мистера Кертиса, брат с обширной практикой в Пэнгборне, все понял, когда директор объяснил ему, что к чему. Мне кажется, в полиции вообще ничего не слышали об этом деле, а если и слышали, то быстро забыли. По словам Поукса, об истинности которых я судить не берусь, на Кокборна надавили, чтобы дело не дошло до «Айсис» (ученая степень Эдварда была под вопросом, и декан колледжа взял дело под свой контроль, хотя, как я уже сказал, за правдивость того, что говорит Поукс, я не ручаюсь).

Я не знаю, за что Эдвард так люто ненавидел мистера Кертиса. Я не имел чести общаться с ним лично, но часто видел, как он прогуливался по двору один или с женой директора — Энн. Мистер Кертис казался мне довольно приятным человеком, особенно если принять во внимание, что он преподавал историю. Но как бы там ни было, ненависть Эдварда была безмерна, и в итоге он пришел к выводу, что их совместное существование невозможно. Такие мысли порой приходят на ум всем студентам, вот только, в отличие от других парней в винчестерских галстуках в клубе «Карлтон», он сразу понял: лучше всего покончить не с собой, а с другим. Большинство студентов с хронической бессонницей рано или поздно предпочтут убить себя, и лишь немногие — кого-то другого.

Тщательно спланированное, убийство это было совершено с откровенной простотой, присущей студенту кинематографии, который до второго провала на экзамене по истории (из-за неспособности рисовать карты) считался знатоком этого предмета.

Комната мистера Кертиса располагалась прямо над боковыми воротами. Они закрываются в девять. Ключ хранится у привратника. В кабинете казначея всегда лежит дубликат, и Эдвард понимал, что именно он ему и нужен. В обед Эдвард пришел к казначею. Ключи висели на гвозде рядом с рабочим столом, за которым сидел хозяин кабинета. Эдвард начал выдумывать какую-то историю о сгоревшем ковре — казначей разозлился, но с места не сдвинулся. Затем огонь перекинулся на диван — казначей встал, но из-за стола не вышел. Тогда Эдвард швырнул в огонь стул и предположил, что «после празднования победы на лодочных гонках все огнетушители пусты, сэр». Это было уже слишком, рассерженный казначей удалился решительным шагом; Эдвард схватил ключи и помчался в свою комнату, где поджег ковер, диван, стул и, на случай если казначей придет с проверкой, опорожнил огнетушители. Его слуга решил, что Эдвард пьян.

Затем Эдвард поспешил к мистеру Кертису и договорился встретиться с ним в десять; президенту Совета он послал записку с просьбой уделить ему время для личного разговора, такие встречи обычно назначались на четверг, и с чувством отлично выполненной работы он спокойно пообедал в клубе «Карлтон».

После обеда он сел на велосипед и по пыльной дороге прокатился до Абингтона, а там, пройдя мимо старинных антикварных лавок, зашел в самую неприметную из них и купил кинжал. Сел у живой изгороди и наточил его камнем, купленным в «Рэдли». Вернувшись со всем этим обратно, принял очень горячую ванну. С нескрываемым удовлетворением в полном одиночестве поужинал в «Джордже» — нужно было еще кое-что обдумать.

Тем вечером в Совете было непривычно людно, выступал какой-то очень известный политик из Лондона. Эдвард от себя лично задал вопросы о вооруженных силах, «тонкостях» отправки дипломатической почты, часах, газовых горелках на крышах и бюстах премьер-министров — не заметить его было невозможно. Без пяти минут десять он сказал тому, кто подсчитывал голоса, что скоро вернется, и вышел из зала. Все решили, что он пошел выпить кофе, пока буфет еще открыт. Велосипед Эдварда вместе с прочими теснился у ворот на Сент-Майкл-стрит, прямо под вывеской, которая запрещала велосипедам там находиться. Спустя восемь минут он вернулся, довольный собой, и почти сразу же его попросили выступить. Хотя это скорее можно было назвать убедительным алиби, а не блестящим примером ораторского искусства, но к тому моменту слушателей и так почти не осталось. По дороге домой его душа ликовала. Это было превосходное убийство. Все случилось, как было задумано. Никем не замеченный, он прошел через боковые ворота и поднялся к мистеру Кертису. У того была привычка, подходящая скорее директору, нежели простому преподавателю: при появлении посетителя он какое-то время продолжал читать или дописывал пару слов, пытаясь тем самым подчеркнуть свое превосходство. Эдвард убил его, не дав закончить утонувшее в луже крови предложение. Возвращаясь домой, он прошел по Джордж-стрит до канала и выбросил кинжал. «Вечер выдался удачным», — решил Эдвард.

Гастингс, ночной портье, любил задерживать людей на крыльце разговорами. Многих эта привычка раздражала, но в тот вечер Эдварда переполняло добродушие, и он заговорил первым.

— Ужасно скучные дебаты в Совете, Гастингс.

— Согласен, сэр, а сами вы выступали?

— Пытался.

— Что ж, сэр, если вы жаждали шумихи, вам следовало бы остаться сегодня в колледже. Здесь происходит что-то неописуемое. Не припомню такого за все годы службы.

— Гастингс, что произошло?

— Сэр, не спрашивайте! Я всегда знал, что его светлость плохо кончит.

— Скажи мне, что произошло, Гастингс.

— Ох, сэр, вы же знаете, каким бывает лорд Поукс, когда напьется. Его ничто не остановит. Вечером он вернулся ужасно пьяным. Он не заметил меня, когда я ему открыл, — просто пронесся мимо и упал на газон. А поднявшись, начал ругаться на чем свет стоит, говорил, что учителя не имеют права сажать тут траву, на которую падает джентльмен. Сказал, что убьет их всех.

— И что, Гастингс?

— Он убил, сэр.

— Что, всех?

— Нет, сэр, не всех! Только мистера Кертиса, сэр. Господин декан пошел искать лорда Поукса, чтобы уложить того в кровать, а нашел уже спящим на полу в комнате мистера Кертиса, а сам мистер Кертис, отмеченный столь высокой наградой, очень медленно истекал кровью, вы бы сказали «капля за каплей», сэр.

— Будь я проклят!

— Вот, господин декан именно так и сказал, сэр. Он сейчас у господина директора.

Полночное небо наполнилось колокольным звоном.

— Пойду-ка я спать, Гастингс. Странное дело.

— Ваша правда, сэр. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Гастингс.

Эдвард лег в кровать с тревогой на сердце. Жаль, что во всем обвинят Поукса, правда очень жаль. Но чем глубже он проваливался в сон, тем больше убеждался, что это, возможно, лучший исход. Он подумал о Поуксе — печальная фигура. Его отца попросили покинуть дипломатический корпус после постыдного происшествия с младшей дочерью черногорского министра, затем он женился на кузине, обзавелся наследником и умер от белой горячки в сорок два года. Было очевидно, что Поукс-младший не обзаведется наследником и вряд ли доживет до сорока двух. Он почти всегда был полупьян. Затем мысли Эдварда обратились к упадку великих семей Италии времен Возрождения, и где-то далеко часы на башне Святой Марии пробили половину первого. Хороший вечер и сон…

На следующее утро все уже знали о случившемся. Мне новость принес мой слуга:

— Половина восьмого, сэр, и мистер Поукс убил мистера Кертиса.

Мы с Поуксом столкнулись в ванной комнате, он был бледен и очень расстроен. Я спросил его об убийстве.

— Похоже, дело очень серьезное. Помню только, что разозлился из-за какого-то газона, а потом двое укладывали меня в постель. Веселого мало. Меня же не повесят?

Я предположил, что суд ограничится лечебницей для алкоголиков. Я искренне жалел Поукса, но меня не покидала мысль, что лучше бы его куда-нибудь упрятать. В конце концов, опасно жить рядом с человеком, совершившим такое, к тому же он частенько выпивает. Я решил позавтракать в чайной «Старый дуб», где повстречал Эдварда. Он был в отличном расположении духа, что незамедлительно вызвало мою неприязнь к столь неуместному за завтраком настроению, впрочем, его невероятно занимала история об этом убийстве, которая уже вовсю обсуждалась.

Эдвард знал, что днем я почти не бываю в своих комнатах, поэтому спросил, можно ли там позаниматься, — в его комнатах случился пожар. Я ответил, что как раз собирался провести все утро у себя, и посоветовал ему пойти в Совет. С чем и удалился.

Около одиннадцати я увидел, как боковая дверь кабинета директора отворилась и из нее вышел сияющий от радости Поукс. Я позвал его к себе, и он все мне рассказал. На Поукса разговор с директором определенно подействовал ободряюще.

Он пришел к директору, одолеваемый беспокойством, приличествующим молодому дворянину, который внезапно столкнулся с перспективой повешения. С одной стороны стола сидел сам директор, а напротив него — декан. Поуксу предложили присесть. Директор сказал:

— Я пригласил вас сегодня, лорд Поукс, по крайне печальному для нас обоих, но главное — для меня, поводу. Возможно, вам уже сообщили, что вчера ночью, находясь в состоянии алкогольного опьянения, вы зашли в комнату мистера Кертиса, вашего наставника, и закололи его ножом. Полагаю, вы не станете это отрицать?

Поукс молчал.

— Это было глупо, лорд Поукс, бессмысленно и глупо, но я не собираюсь быть к вам излишне строгим, — голос директора задрожал, — мальчик мой, вы же пятнадцатый лорд Поукс, и, как я уже говорил вам раньше, мы с вами в некотором смысле родственники. Ваша двоюродная бабушка, леди Эмили Крейн, вышла замуж за моего дедушку. Учитывая ваше положение в обществе, колледж просто обязан со всей осторожностью отнестись к этому вопросу.

Поукс охотно закивал. В обществе лавочников и учителей его титул часто решал все проблемы.

— Мы с господином деканом долго беседовали и решили, что совершенно не обязательно ставить в известность органы власти, к тому же, как вы знаете, руководство университета всегда по мере своих сил сопротивлялось и препятствовало деятельности обычных судов. В данной ситуации это кажется нам особенно целесообразным, поскольку существует высокая вероятность того, что криминальный суд не вынесет столь желанного для нас оправдательного приговора. За прецедентом далеко ходить не нужно: в пятнадцатом веке один простолюдин из нашего колледжа отрубил голову казначею университета, правда, все произошло в открытом бою, и юноша перед этим сам был тяжело ранен, но в те времена нравы были суровее. Выдающийся ученый, чье место я, недостойный этой чести, занимаю сейчас, наложил на преступника штраф в размере двух пенсов, который тот должен был выплатить родственникам убитого.

Поукс просиял.

— Конечно, за прошедшие годы пенсы заметно подешевели, но мы с господином деканом произвели подсчет и решили, что вам надлежит выплатить штраф в размере тринадцати шиллингов. Стоит ли говорить, лорд Поукс, что произошедшее сильно нас огорчило. Мы верим и надеемся, что подобное больше не повторится. Скорее всего, колледж не сможет с тем же великодушием во второй раз закрыть глаза на подобное преступление. Вы свободны, лорд Поукс.

На этом разговор закончился, и окрыленный Поукс пошел праздновать счастливое избавление самым привычным для себя способом; и даже Эдвард в своей сгоревшей комнате чувствовал, что для него все кончилось благополучно.

Очень скоро в Сент-Эббсе нашелся пожилой беспутный доктор, деливший нищенское жилище с одним из служащих колледжа и перебивающийся случайными заработками в Северном Оксфорде; этого несчастного уговорили составить свидетельство о смерти, последовавшей от естественных причин. Похороны прошли быстро и почти без провожающих. Три дня директор корпел над эпитафией на древнегреческом, а на третий вечер уговорил декана перевести ее на латынь. Так кончилось это дело для Поукса и Эдварда.

Думаю, нужно добавить еще кое-что. Возможно, это незначительный эпизод, но он объясняет многое из того, что на первый взгляд кажется невероятным. Директор рассказывает своей жене Энн много разных историй, и как-то раз в минуту откровенности она поведала мне, что в ночь, когда умер мистер Кертис, она в сильном волнении вбежала к директору, своему мужу, и закричала:

— Ну за что, за что, за что ты убил его? Я ведь даже не любила его!

Увидев в комнате декана, она замолчала. Декан, будучи джентльменом, встал и попытался уйти, но директор попросил его остаться. Тогда Энн упала на колени и призналась в самых немыслимых и ужасных отношениях, которые связывали ее с мистером Кертисом.

— Думаете, мы сможем сохранить это в тайне от следствия? — спросил директор.

Декан выразил сомнение.

И в этот момент директор в полной мере осознал нерушимую силу прецедентного права, вспомнил случай с головой казначея и ощутил небывалое прежде уважение к величию почти родственных ему семей.

— Мне кажется, именно тогда он все это и придумал, — сказала Энн и зажгла свет.

Фрагменты: Ужин с прошлым

Чуть ли не первым делом Тоби сообщил мне при встрече:

— Имоджен снова в Лондоне.

Даже Тоби, для которого эта новость не могла иметь такого значения, как для всех нас, она показалась единственно важной и срочной. Для меня же она стала чем-то большим, нежели радость или боль, хотя, конечно, была и тем и другим. Эта новость стала моим избавлением от недавних воспоминаний.

На какой-то миг бар, где мы с ним стояли, застыл в оцепенении. Поручни, растрескавшееся дерево, бледный человек за ними — утратили перспективу. «Если вам нравится наше пиво — скажите об этом своим друзьям, если нет — скажите об этом нам», — громоздилось будто высеченное в камне посвящение в сан царей-жрецов в незапамятные времена… Три года или чуть более, прошедшие с того мрачного апрельского вечера, бесславно канули в далекое прошлое, и ни звука не доносилось с улицы.

Потом, почти мгновенно, машина снова заработала, и я сказал, как будто ничто не вклинивалось между его голосом и моим:

— Она была с ним?

Ведь до сих пор, три с лишним года спустя, мне нелегко было назвать его имя. Так чумазые слуги за глаза поминают хозяина — безлично. И конечно же, так я о нем и думал, имя было несущественно — лишь ярлык, помечавший событие. Даже Тоби кое-что понял, как и всякий, кто знал Имоджен. Ибо он соприкасался со многим, что было ему совершенно чуждо. Он был в Адельфи-Террас тем странным апрельским вечером, когда Хобан два или три часа кряду созерцал реку, едва ли проронив хоть слово.

Его ответ на мой вопрос пробрался сквозь бескрайнюю долину подобных мыслей: да, она была с ним, в такси. Тоби видел их с верхней площадки автобуса на Риджент-стрит.

Поэтому вполне естественно, что я отправился на поиски Хобана, которого даже и не думал искать, когда сошел на берег тем утром, — или это было три с половиной года назад? Таким образом я внезапно вернулся в прошлое. А когда разыскал Хобана, тот сказал:

— Стало быть ты тоже вернулся в Англию?

Так я и узнал, что и он видел Имоджен, а он немедленно зазвал меня на ужин, где я встречусь со многими старыми друзьями, которых он соберет, дабы отпраздновать мое возвращение. Но и я, и все его гости знали, что это собрание не в мою честь, хотя за весь вечер никто и словом не обмолвился об Имоджен.

Но мысль о ней не покидала всех нас, с такой застенчивой учтивостью мы обращались с той, что была Королевой, ибо там собрались все, кто любил ее, и никто не осмеливался даже произнести ее имя.

Покушение

О своем соседе Гай упомянул уже в первую неделю с начала семестра. Мы сидели у меня на подоконнике и смотрели на двор за окном, когда я заметил странного неуклюжего коротышку средних лет, который крадучись вышел из студенческого клуба. Он был плохо одет и довольно грязен и всматривался вперед на ходу.

— Этот странный тип, — сказал Гай, — живет в комнате напротив моей.

Мы решили, что для Гая это невыносимо нудное соседство, поскольку и раньше часто встречали таких чудны́х стариканов и знали, что ничего-то в них нет интересного, разве что хотелось спросить у них, праздного любопытства ради: что они забыли в Оксфорде? И почти всегда они с готовностью излагали свою историю о скаредной экономии и жажде знаний. Поэтому, когда назавтра вечером Гай снова заговорил о своем соседе, я был изрядно удивлен.

— А знаешь, он ведет совершенно невообразимую жизнь. Служитель говорит, что он никогда не выходит, чтобы поесть, к нему ни разу никто не наведывался. Он не знаком ни с кем из других первокурсников и не ориентируется в Оксфорде. О половине здешних колледжей он вообще слыхом не слыхивал. Думаю, надо бы мне заглянуть к нему как-нибудь вечерком. Давай вместе сходим.

И вот однажды вечером, около половины одиннадцатого, мы с Гаем постучались в комнату напротив, где обитал этот странный человек. Никто на стук не ответил, и мы отворили дверь и вошли. В комнате царил мрак, и мы уже хотели было уйти, и тут Гай предложил:

— Давай взглянем на его комнату.

Я включил свет и ахнул от изумления. Коротышка сидел в кресле, сложив руки на коленях, и смотрел на нас в упор. Он резко прервал наши сбивчивые извинения:

— Что вам нужно? Я не желаю, чтобы меня беспокоили.

— Нас зовут Гай Легг и Барнс, — сказал я, — мы просто зашли навестить вас, но если вы заняты…

Мне было страшно неловко в присутствии этого типа, и я еще не опомнился от потрясения, которое испытал, когда увидел его, сидящего в полной темноте.

— Нет никакой надобности навещать меня. Я не хочу знать ни Барнса, ни Легга, ни кого-то еще.

Очутившись за дверью, я сказал:

— Черт подери! Надо же, из всех отвратительнейших типов…

Но Гай сжал мою руку и произнес:

— Дик, этот человек меня пугает.

Так все и началось.

Несколько дней спустя я, корпя над сочинением, услышал, как кто-то барабанит в наружную дубовую дверь.

— Подите прочь, я занят.

— Это я, Гай, можно войти?

— А, это ты. Извини, мне ужасно нужно позаниматься сегодня, ты ведь не против? Я должен сдать сочинение завтра к одиннадцати утра.

— Впусти меня, Дик. Я тебе не помешаю. Можно, я просто посижу тут и почитаю?

Я отворил дверь, и, когда он вошел, при свете лампы его лицо показалось мне бледным и встревоженным.

— Спасибо тебе огромное, Дик, спасибо, что впустил. Я просто не могу работать у себя в комнате.

Итак, я снова засел за сочинение и за два часа закончил его, а когда обернулся, то увидел, что Гай не занимается. Он просто сидел и неотрывно глядел в очаг.

— Ну вот, — сказал я. — Я закончил и теперь собираюсь ложиться спать.

Он встал.

— Тогда… наверное, мне пора вернуться к себе. — И уже в дверях он прибавил: — Знаешь, Дик, этот сосед из комнаты напротив преследует меня. Никогда и никто не испытывал ко мне такой ненависти. Когда мы встречаемся на лестнице, он отшатывается и рычит, как зверь.

Я, сдерживая зевоту, посмеялся над его страхами и лег в кровать.

И всю следующую неделю Гай по вечерам приходил ко мне в комнату, а в воскресенье вечером он наконец попросил:

— Можно я останусь у тебя на всю ночь — просто посижу у камина, почитаю?

Я ответил ему, чтобы не валял дурака, — вид у него был крайне усталый. И тогда он признался:

— Дик, как же ты не понимаешь: я боюсь этого человека из комнаты напротив. Он хочет меня убить.

— Гай, — ответил я на это, — отправляйся в постель, не глупи. Ты явно перетрудился.

Но четверть часа спустя, почувствовав, что не могу просто лечь спать и бросить Гая в таком состоянии, я поднялся к нему в комнату. Проходя мимо двери странного типа, я невольно испытал прилив страха. Я постучался в дверь Гая и услышал изнутри сдавленный вопль ужаса и шлепанье голых ступней по полу. Я повернул ручку, но дверь была заперта, и за ней слышалось дыхание Гая, — наверное, он навалился на дверь всем телом.

— Ты что, всегда запираешь спальню? — спросил я, и, услышав звук моего голоса, Гай шумно выдохнул от облегчения.

— Привет, Дик, ну и напугал же ты меня. Чего тебе надо?

Я вошел, и мы поговорили. Оказывается, теперь он все время запирается и спит при свете. Сперва он здорово струхнул, но через несколько минут стал успокаиваться, и вскоре я отправился к себе. Но, уходя, услышал, как он запер за мной дверь.

На следующий день он до самого вечера избегал меня, а вечером снова пришел и попросился поработать. Я спросил его:

— Послушай, Гай, выкладывай, что с тобой стряслось? — И немедленно пожалел об этом, потому что Гай выплеснул на меня свои невзгоды, будто только того и ждал:

— Дик, ты не представляешь, что я пережил за последние десять дней. Я живу там совершенно один, и только дверь разделяет меня и того безумца. Он меня ненавидит, Дик, я знаю. Это не плоды моего воображения. Каждую ночь он подходит к моей двери и нажимает ручку, а потом шаркает к себе. Это невыносимо. Однажды я забуду запереться, и тогда один Бог знает, что этот тип со мной сделает!

Так это и продолжалось, но однажды я пришел к Гаю утром. Его в комнате не было, зато там был служитель, и я заметил, что он берет ключ от спальни Гая. Зная, что не имею права спрашивать, я все же не удержался:

— Привет, Рэмзи, а что это вы делаете с ключом мистера Легга?

Рэмзи своим видом продемонстрировал мне, как умеют только служители оксфордских общежитий, что я грубейшим образом преступил все мыслимые границы хороших манер, но все же ответил:

— Ключ понадобился джентльмену из соседней комнаты, сэр. Он потерял свой и хочет проверить, не подойдет ли этот.

— А мистер Легг позволил вам взять его ключ?

— Нет, сэр, но я не думал, что должен спрашивать его позволения.

— В таком случае немедленно верните ключ на место и ничего не трогайте, что бы там ни утверждал джентльмен из соседней комнаты.

Конечно, я не имел никакого права говорить такое служителю, но я здорово испугался. Внезапно меня осенило, что страхи Гая были небеспричинны. Тем же вечером я зашел к нему, и мы решили заниматься в его комнате. Мой друг обрадовался моему желанию остаться с ним.

— Только запри дверь, Дик, — попросил он.

Мы занимались до одиннадцати, а потом оба навострили уши: кто-то шаркал по коридору к нашей двери. Затем кто-то тихонько постучал. Гай побледнел как полотно и начал задыхаться.

— Видишь, я тебе не врал. Он пришел за мной. Не впускай его, Дик, Богом молю.

Стук повторился.

— Гай, — сказал я. — Я открою дверь. Возьми себя в руки, дружище, вдвоем мы способны защититься от кого угодно, как ты не понимаешь? Мы должны открыть дверь.

— Дик, ради всего святого, не надо! Я не вынесу этого!

Но я решительно направился к двери спальни и распахнул ее. Теперь лишь наружная дубовая дверь отделяла нас от человека за ней, но внезапно лицо Гая исказила чудовищная гримаса ненависти, и он прохрипел:

— Значит, вы с ним сговорились. Ты собираешься предать меня, вручить меня этому дьяволу. Он подкупил и тебя, как прежде подкупил Рэмзи. В этом колледже он всех до одного купил или запугал, и я не в силах противостоять всем!

Голос его внезапно ослаб до слепого отчаяния, он бросился в спальню и захлопнул дверь за собой.

Я помешкал меж двух дверей, а затем взял в руку тяжелый подсвечник и открыл входную дверь.

На пороге, часто мигая от яркого света свечи, стоял тот странный человек.

— Так вы тоже здесь, Барнс, — медленно произнес он. — Но это замечательно. То, что я хотел сказать Леггу, касается и вас. Я приношу свои глубочайшие извинения за то, что был груб с вами в тот вечер, когда вы пришли навестить меня. У меня тогда нервы сдали. Но где же Легг?

Из спальни послышались надрывные рыдания — дикие, чудовищные завывания человека, потерявшего рассудок.

Неакадемический экзерсис: о сущности

Полчаса спустя я высказал то, о чем размышлял с тех пор, как все это началось:

— Билли, это безумная затея. Если ты согласишься, я готов отменить пари.

Но он ответил непреклонно:

— Прости, друг, но я не собираюсь упускать возможность заработать пятерку.

Опять повисло молчание, пока Андерсон не произнес, оторвав взгляд от руля:

— Слушай, Билли, давай остановимся, заглянем в паб, а потом разойдемся по домам. Я могу одолжить тебе пятерку и больше. Вернешь, когда захочешь.

Но Билли был полон решимости:

— Нет, Дик, я и так уже достаточно задолжал. Пора мне хоть раз в жизни честно заработать на пропитание.

Так что Андерсон поехал дальше, и вскоре мы увидели то угрюмое место, которое Крейн избрал для проведения нашего эксперимента. Я заметил, что Билли начал терять самообладание, поскольку он дрожал в своем необъятном пальто, а ноги его были совершенно неподвижны и что было сил прижаты друг к другу.

— Билли, — сказал я. — Нам нет никакой необходимости продолжать. Только зря потратим время. Ты выиграл пари — это очевидно.

И, думаю, он уступил бы — ведь он был сущим ребенком, — но голос Крейна ответил за него:

— Чепуха. Еще ничего не начиналось. Донн поставил на то, что у него хватит духу пройти через всю церемонию посвящения в оборотни. Просто прибыть на место — не значит выиграть. Он еще даже не знает, что именно он должен сделать. Я уже дважды это проделывал — один раз в Нигерии, с мужчиной сорока лет, но у него не хватило выдержки дойти до конца, а второй — в Уэльсе, с храбрейшим существом, преданной женщиной. Но и она не смогла. А Донн может, потому что он молод и не так много видел в жизни, чтобы его можно было легко напугать.

Но Билли боялся, боялся ужасно, как и Андерсон, и я сам. По этой причине мы и позволили Крейну, знавшему о нашем страхе, одержать над нами верх. И он победно усмехнулся, точно театральный Сатана при лунном свете.

Странно это было — вот так поддаться Крейну, который в колледже считался этаким сомнительным недоразумением. Но тогда вся эта экспедиция была странной, ведь Крейн был стариком. Тридцать три года — немыслимый возраст для неопытных юнцов двадцати одного года, а Билли вообще едва исполнилось девятнадцать.

Началось все довольно весело на Сент-Олдейтс. Билли спросил: «Интересно, а какова на вкус человеческая плоть и какие напитки полагается подавать к ней?» И когда я совершенно бездумно ляпнул: «Крепкие, конечно!» — все дружно рассмеялись, что свидетельствовало о нашем потрясающе хорошем настроении.

Но, очутившись в машине Андерсона под этой огромной луной, мы не на шутку встревожились, а когда Крейн сказал в своей зловещей манере: «Кстати, Донн, ты должен знать кое-что, если вдруг потеряешь нас. Когда ты захочешь вернуть себе человеческий облик, все, что нужно сделать, — пролить немного собственной крови и снять кушак», — мы с Андерсоном содрогнулись. В словах «человеческий облик» прозвучала легкая насмешка, и мы возмутились, что он так разговаривает с Билли. Но куда сильнее нас потрясло то, как шутка внезапно превратилась в реальность. Тогда я впервые испытал страх тем вечером, и чем дальше мы ехали, тем сильнее и неотвязнее он становился, а на унылой, залитой яркой луной пустоши я ощутил совсем уж тошнотворный ужас и взмолился:

— Билли, ради бога, давай вернемся.

Но Крейн спокойно сказал:

— Билли, ты готов? Первым делом ты должен снять с себя одежду — да-да, всю.

И Билли, не глядя на нас, дрожащими руками начал расстегивать пуговицы. Стоя рядом с ворохом одежды, совершенно белый при лунном свете, он сказал, стуча зубами:

— Надеюсь, я скоро обрасту волчьей шкурой, чертовски холодно.

Но это жалкая шутка не удалась, заставив нас всех трястись — всех, кроме Крейна, который тем временем наливал что-то в кружку из фляжки.

— Ты должен выпить это — все в порядке, оно не отравлено. Я сам его заварил — в нем корешки и прочее.

И обряд начался. Билли было велено начертить вокруг себя на земле круг, и тот молча повиновался. Ему дали еще какое-то зелье.

— Окропи руки, веки, пупок и ступни. Всего каплю-другую. Хорошо.

Я дрожал всем телом и не осмеливался даже взглянуть на Андерсона, потому что знал: он тоже дрожит. Крейн невозмутимо продолжал:

— А теперь настала менее приятная часть. Боюсь, тебе придется отведать человеческой крови. — Он обратился к нам, будто фокусник, просящий у публики часы взаймы: — Кто-нибудь из вас готов добровольно пожертвовать?

Мы с Андерсоном содрогнулись еще пуще — от ужаса.

— Слушай, Крейн, это отвратительно.

— Ты не можешь продолжать это, Крейн.

Но Крейн сказал:

— Ну, Донн, что будем делать?

И Билли спокойно ответил:

— Продолжай, Крейн.

Он впервые заговорил с тех пор, как начертил круг, и теперь он стоял совершенно невозмутимо, а вид у него был невероятно беззащитный.

— Что ж, раз никто из твоих друзей не желает быть добровольцем, видимо, я должен предложить тебе свою кровь.

Но нас обоих внезапно осенила мысль, что это нужно предотвратить любой ценой. Я осознавал непосредственную и непреодолимую опасность и буквально примерз к месту. Андерсон двинулся вперед.

— Если Билли решил продолжить, пусть лучше возьмет мою.

И Крейн легко согласился:

— Как пожелаешь, дружище. Не заходи внутрь круга и режь поглубже, ему понадобится немало. Вот и все, о чем я тебя прошу.

Но и он, и я, и сам Андерсон знали, что он прошел некую странную проверку.

Андерсон закатал рукав и сделал надрез, а Билли без колебаний приник губами к ране. Через несколько мгновений Крейн сказал:

— Этого достаточно.

Тогда Андерсон крепко перевязал руку платком, а Билли распрямился. Тонкая струйка крови стекала у него по подбородку. Его заставили повторить какие-то сумбурные заклинания на неизвестном языке. А затем Крейн вынул меховую ленту.

— Кушак, — сказал он. — Обвяжись им, Донн. А теперь ты должен преклонить колени и прочитать Pater noster[233] задом наперед. Лучше повторяй за мной.

А дальше случилось то, чего я, наверное, никогда в жизни не забуду. Билли не стал опускаться на колени, он встал на четвереньки, как животное, и запрокинул голову. Его русые волосы колыхались в лунном свете, а на лице появилось выражение освобождения и дикости, губы растянулись и обнажили зубы. Я стоял там, охваченный ужасом, и видел все своими глазами.

— Amen, Saeculorum Saecula in gloria[234].

Существо внутри круга сделало глубокий вдох. Теперь я не осмелюсь даже подумать, что это был за звук. Я решительно отказываюсь считать, что это мог быть не голос Билли, что внутри круга был не Билли, — его лицо ужасно исказилось причудливой игрой лунного света. Даже тогда, в минуту ужаса, я не позволил себе подумать так, но какое-то звериное предчувствие неведомого подсказало мне, что этот звук надо прекратить, если все мы хотим остаться в здравом уме, ибо с того момента, как мы его услышали, наша жизнь должна полностью перемениться. Андерсон тоже это понял, и, поскольку он всегда действовал быстрее меня, он шагнул внутрь круга, пока я стоял, примерзнув к месту от ужаса. Он был сильный парень и выволок Билли за пределы нацарапанной окружности, сорвал с него кушак. Билли рухнул кулем и разбил локоть о камень, капля крови просочилась в землю. Затем он встал и, нянча ушибленный локоть, сказал:

— Дик, ты свихнулся? Зачем ты это сделал, скажи на милость? Я из-за тебя так больно ударился!

А потом он внезапно повернулся к нему лицом и разразился истерическими рыданиями, упал на землю и лежал, содрогаясь всем телом, а мы втроем смотрели на него. Крейн, разумеется, заговорил первым[235].

Национальная игра

Брат спросил меня за завтраком:

— Сколько ранов ты набрал, когда в последний раз играл в крикет?

И я честно ответил:

— Пятьдесят.

Я хорошо помню этот случай, ибо именно так и было. В школе — ах! — теперь уже много лет назад — я был лишен привилегий шестого класса за непунктуальность или еще какое-то мелкое нарушение, и крикетный капитан моего дома — юнец, на сочувствие которого я едва ли когда-либо мог рассчитывать, — воспользовался моим унижением и поставил меня во главе игры, вполне уместно названной «Игрой отбросов». Я мрачно негодовал из-за такого разделения, но, между прочим, день оказался не так уж плох, как я ожидал. Прибыл только двадцать один мальчик, так что противостоять мне было некому. Я решил играть за обе команды, пока они отбивали. Таким образом я обеспечил себе отдых и час или около того увлеченно предавался чтению, войдя первым и не сумев пережить первый овер. Когда по самым разным причинам одна из команд полностью выбыла — судьей всегда был следующий бэтсмен, с нетерпением ожидающий своего иннингса, а посему обычно он весьма охотно откликался на самую нелепую жалобу, — я пристегнул пару щитков, принесенных новым мальчиком, хотя на них горячо претендовал уикет-кипер, и вышел отбивать. Вторая команда подавала не так хорошо, и, пропустив мяч-другой, я внезапно, к своему величайшему изумлению, ударил по нему с большой силой. Придя в восторг, я отбил еще раз, и еще. Филдинг был весьма нерешительный, раны накапливались. Я спросил у маркера, сколько я набрал, и тот ответил:

— Тридцать шесть.

Время от времени я менял боулеров, будучи по-прежнему капитаном одной из команд, и демонстративно осуждал тех, кто расслаблялся на поле. Вскоре я заметил у обеих сторон беспокойство и частое поглядывание на часы. «Эта игра не кончится, — положил я, — пока я не наберу пятьдесят». И практически тут же раздался крик: «Пятьдесят!» — и под бурные аплодисменты я позволил игре завершиться.

Такова история моего единственного спортивного достижения. Дослушав ее, брат сказал:

— Что ж, тогда надо бы тебе сыграть сегодня. Андерсон совершенно расклеился. Я везу команду в одну деревню в Хертфордшире — забыл название.

Я подумал о том, как много я слышал о славном деревенском крикете и о жизни, которой я никогда не видывал, и опрометчиво согласился.

— Наш поезд отправляется с вокзала Кингс-Кросс в девять двадцать. Такси прибудет через пять минут. Скорее собирай вещи.

В четверть десятого мы уже были на станции, и где-то около одиннадцати прибыл последний член нашей команды. Мы узнали, что деревня, в которой нам предстояло играть, называлась Торбридж. В половине первого мы с многочисленным багажом столпились на платформе Торбридж. Снаружи стояли два наемных «форда», и нам с тем парнем, что явился на вокзал последним, удалось отыскать водителей в «Лошади и телеге». Они были по большей части трезвы. Казалось, теперь все пойдет хорошо. Мой брат сказал:

— Отвезите нас на поле для крикета.

— Нету у нас поля для крикета, — грубо, — или как, а, Билл?

— Я слыхал, что в крикет вроде играют на выгоне у Бисли.

— Не-а, там в футбол гоняют.

— А-а-а, — очень лукаво, — но это ж зимой тока. А в крикет, мож, как раз летом и играют.

— А я слыхал, они вроде в этом году под сенокос то поле пустили.

— Что ж, значится, так.

— Нет, у нас нет крикетного поля, мистер.

А потом я увидел указатель. На одной его ветке было написано:

Лоу-Торбридж, Грейт-Торбридж, Торбридж Сент-Суизин.

Другая гласила:

Торбридж-Хит, Саут-Торбридж, Торбридж-Виллидж.

А третья сообщала лишь:

Станция Торбридж.

И указывала прямо на меня.

Мы подбросили монетку и, вопреки мнению большинства, решили попытать счастья в Торбридж-Виллидж. Там мы сделали привал в питейном заведении и навели справки. Нет, никто не слышал ни о каких матчах. Говорили, что в Торбридж-Суизин был какой-то фестиваль или праздник, но сдается, это была выставка цветов. Мы продолжили скитания и в каждой пивной принимали по полпинты на грудь. Наконец через три четверти часа в таверне «Вепрь и молот», что в Торбридж-Хите, мы нашли одиннадцать безутешных посетителей. Они ожидали, что с ними будет играть команда «Преподобный мистер Бандлз». Может, они вместо этого сыграют с нами? Еще по пинте на всех по кругу, и все устроилось. Было уже около двух, и мы решили заодно и подкрепиться. Без четверти три очень сонная команда соперников выползла на поле. В четверть пятого, когда мы прервались на чай, счет был тридцать два — семь, двадцать из которых мой брат заработал в двух оверах, а потом случился кот. Я заработал всего один ран — позорище! Я отбил с большой силой и попал мячом себе по большому пальцу ноги, от которого мяч отскочил прямо в центр питча.

— Есть, один! — крикнул рослый парень на другом конце поля.

Мы хотели боулинг. И с большим трудом я дохромал до другого края. Я был рад, что следующий мяч подавал он. Один человек делал всю работу за команду соперников — коротышка с очень загорелыми руками и щетинистыми усами.

Без четверти пять мы вышли на поле, а в семь, когда, падая от усталости, мы вернулись в павильон, только одна калитка была сбита за сто двадцать. И загорелый был по-прежнему в игре. Даже в день моего триумфа я не выходил на поле, а тот вечер, со сломанным пальцем на ноге, я провел и вовсе бесславно. Со временем у боулера вошло в привычку немедленно перемещать меня, как только мяч ударит рядом со мной, и ставить на мое место другого. И за это я был ему благодарен.

В сарае на краю поля не было никакой возможности помыться. Всем нам пришлось переодеваться в одной комнатенке, у каждого был целый ворох одежды. Мы перепутали свои носки, запонки и даже жилеты. Все это очень напоминало школу. И напоследок, когда мы переоделись, чувствуя себя липкими и уставшими, от веселого капитана с загорелыми руками мы узнали, что в Торбридж-Хите нет такси и нет телефона, чтобы кого-нибудь вызвать. До станции Торбридж три мили пешком, а последний поезд отправляется в половине девятого. На обед времени нет, и сумки у нас очень тяжелые.

Последняя беда настигла нас, когда казалось, что все позади: мы уже подъезжали к Кингс-Кросс, когда вдруг обнаружилось, что где-то суматохе переодеваний я потерял обратный билет. Моему бедному брату пришлось заплатить — у меня денег не было. Заплатив, он обнаружил, что теперь у него не осталось денег на такси. Нам пришлось добираться домой на метро и пешком. Путешествовать в метро с тяжелым багажом — дело не из легких. А когда мы вернулись домой, я сделал для себя такой вывод: сегодня я изнурил себя до крайности. Я утратил всякий интерес к чему и кому бы то ни было. Все мои конечности страдали и ныли. Распухший большой палец на ноге болел нестерпимо. Я прошел пешком несколько миль. Я простоял несколько часов. Я выпил несколько пинт пива сомнительного качества. Я потратил почти два фунта. На эти деньги я мог бы отменно пообедать и сходить в театр. Я мог бы заработать эти деньги, приятно проведя утро за писательством или рисованием.

Но брат утверждал, что это был великий день. Деревенский крикет, мол, — он всегда такой.

Примечания

1

«Ассоциации» — Занимательная психологическая игра, основанная на свободных ассоциациях. Согласно правилам, один из участников называет какое-либо слово, а остальные пишут на своих карточках слова, с которыми оно ассоциируется. По завершении сеанса каждый из участников должен зачитать свои ассоциации. — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Эрлс-Корт — район в западной части центрального Лондона, округ Кенсингтон и Челси.

3

Рассказ написан в эпоху немого кино, за два года до премьеры первого полнометражного звукового фильма «Певец джаза» 6 октября 1927 года в Нью-Йорке.

4

Кокатрис — мифическое существо из средневековых бестиариев в виде двуногого дракона с головой петуха, иначе — Василиск.

5

Популярный хит Фэтса Уолера (1904–1943) «Everybody Loves My Baby».

6

Стрижка «фокстрот» — короткая стрижка с высоким затылком, один из вариантов стрижки «шингл-боб», популярной в 1910–1920-е годы; разновидности этой стрижки получали названия модных танцев.

7

Понт-стрит — фешенебельная улица в Королевском квартале Кенсингтон и Челси, проходит по районам Найтсбридж и Белгравия, на северо-востоке упирается в площадь Белгравия.

8

Бастер Китон (1895–1966) — американский комедийный актер, режиссер, сценарист, каскадер.

9

Риджентс-парк — один из главных королевских парков Лондона, разбит в 1811 году на границе между Вестминстером и округом Камден; назван в честь регентства принца-регента, будущего короля Георга IV.

10

Фиксатив — в рисовании жидкость для укрепления рисунка, выполненного карандашом или углем на бумаге.

11

Пуссен Никола (1594–1665) — французский художник.

12

Церковь Святого Мартина-в-Полях — самая знаменитая приходская церковь Лондона, находится на Трафальгарской площади.

13

С закусками (фр.).

14

Татч — небольшой населенный пункт в Англии, ныне не существует.

15

Юстонский вокзал — железнодорожный вокзал в центральной части Лондона, открыт в 1837 году.

16

Бронзино Аньоло (1503–1572) — итальянский живописец, выдающийся представитель маньеризма; вероятно, имеется в виду его картина «Аллегория с Венерой и Купидоном».

17

Традиционный танец матери невесты с дочерью или женихом на свадьбе или помолвке.

18

Хэновер-Гейт (Hanover Gate) — один из входов в Риджентс-парк.

19

СЛАВЬСЯ, БЕССМЕРТНАЯ ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА, ИДУЩИЙ НА СМЕРТЬ ПРИВЕТСТВУЕТ ТЕБЯ (парафраз выражения Ave Caesar, 〈Imperātor〉, moritūri te salūtant (Здравствуй [Славься], Цезарь, император, идущие на смерть приветствуют тебя) — приветствие римских гладиаторов 〈идущих на морское сражение, устроенное им на Фукинском озере〉, обращенное к императору <Клавдию>. (Светоний. «Божественный Клавдий», 21.)

20

Петроний Арбитр (ок. 14–66) — автор древнеримского романа «Сатирикон», в котором, в частности, описывается пир Трималхиона; рассказ завершается мнимыми похоронами Трималхиона.

21

Альма-Тадема Лоуренс (1836–1912) — британский художник нидерландского происхождения, писал картины в основном на исторические сюжеты.

22

Вомиторий (от лат. vomere — исторгать, извергать, в том числе содержимое желудка). Существует расхожее мнение, что так называли пристройку к обеденному залу в древнеримском доме, где пирующие могли освободить желудок для очередного блюда; по другой версии, это проходы или коридоры между рядами в амфитеатрах, служившие для того, чтобы толпы зрителей могли быстро покинуть места зрелищ в случае пожара.

23

«Синие книги» (англ. Blue Books) — собрания дипломатических документов, парламентских стенограмм, докладов королевских комиссий, статистических отчетов или иных материалов, издаваемые правительством и разными парламентскими комиссиями; появились в ХVII веке (первое упоминание о них относится к 1633 году), выпускались в синих бархатных переплетах, чему и обязаны своим названием.

24

«Гидриотафия» — имеется в виду книга британского врача, писателя, богослова сэра Томаса Брауна (1605–1682) «Hydriotaphia: погребение в урнах, или Рассуждение о погребальных урнах, недавно найденных в Норфолке, 1658», являющаяся первой частью так называемого парного трактата, вторая его часть — «Сад Кира».

25

Уолпол Хорас (1717–1797) — английский писатель, основатель жанра готического романа.

26

Земляничный холм — название поместья Хораса Уолпола, в котором развивается действие его романа «Замок Отранто».

27

Улица Черинг-Кросс-роуд в центральной части Лондона известна множеством книжных магазинов, как специализированных, так и букинистических и антикварных.

28

Начальная строка стихотворения «Альма-матер» сэра Артура Томаса Квиллер-Куча (1863–1944), где упоминается эмблема Оксфорда, на которой изображены книга и три короны: «Know you her secret non can utter; hers of the book, of triple crown?»

29

Бычий (Воловий) брод — так переводится название университета Оксфорд.

30

Мертон — один из колледжей в составе Оксфордского университета, основан в 1264 году лордом-канцлером Генриха III Уолтером де Мертоном.

31

«Нонсач-пресс» — частное издательство, популярное в 1920–1930 годы; основано в 1922 году в Лондоне Френсисом Мейнеллом, его второй женой Верой Мендель и их другом Дэвидом Гарнеттом, совладельцем книжного магазина Биррелла и Гарнетта в Сохо.

32

«Послеполуденный отдых фавна» — одноактный балет на музыку симфонической поэмы Клода Дебюсси, хореографом и главным исполнителем был Вацлав Нижинский, декорации и костюмы Леона Бакста.

33

Магдалина — имеется в виду колледж Святой Марии Магдалины в составе Оксфордского университета; основан в 1458 году Вильгельмом Уэйнфлетом.

34

Джей-си-ар (J. C. R. — Journal Citation Reports) — издание, ежегодно публиковавшее отчеты о цитировании научных журналов; изначально являлось частью Индекса научного цитирования (S. C. I. — Science Citation Index). В настоящее время J. C. R. является самостоятельной услугой и базируется на цитатах, составленных из Science Citation Index Expanded и Social Science.

35

У членов буллингдонского клуба своя униформа: синий фрак с бархатным воротничком, шелковыми лацканами цвета слоновой кости, пуговицами с монограммой клуба и галстук ярко-голубого цвета.

36

Имеется в виду Чатем-Хаус (Chathem House), Королевский институт международных отношений; основан в 1920 году.

37

Пеквотер, иначе Пеквотер-Квод (Четырехугольник Пеквотера, сокращенно Пек), — одно из общежитий Оксфордского университета, расположенное на месте средневековой гостиницы, которой управляла семья Пеквотер.

38

Бомонт-стрит — улица в центре Оксфорда, в западной части которой находится Вустерский колледж, основанный в 1714 году.

39

«Татлер» — британский журнал о моде и светской жизни, основан в 1901 году.

40

Баллиол — колледж в составе Оксфордского университета, основан в 1263 году с благословления епископа Даремского Джона де Баллиола.

41

«Корона» — ресторан в Оксфорде неподалеку от колледжа Баллиол.

42

В библейском ветхозаветном повествовании форма дневного явления Бога или Его Ангела при исходе евреев из Египта, а в ночное время — в виде огненного столпа. Исх. 14: 19, Исх. 13: 21, 22, Исх. 33: 8–10, Исх. 4: 5.

43

«Так возрадуется же слон половому акту, как Рикардо» — аллюзия на расхожее латинское выражение «Post coitum omne animal triste est sive gallus et mulier» («После соития всякая тварь печальна — кроме петуха и женщины»); выражение приписывается Галену из Пергама, также встречается у Кинси и Фрейда.

44

Вероятно, имеется в виду джентльменский Консервный клуб, иначе Каннинг (англ. Canning Club), образован в 1911 году в Лондоне, был связан с британским бизнесом в Латинской Америке, что отражалось в его первоначальном названии — Аргентинский.

45

Бриджи (фр.).

46

Фонд Родса (Rhodes Trust) — образовательно-благотворительный фонд, учрежденный в 1902 году по завещанию алмазного магната Сесила Джона Родса (1853–1902) для обучения в Оксфорде студентов из Британской империи, США и Германии, а в дальнейшем и из других стран.

47

Уильям Гилберт (1836–1911) и Артур Салливан (1842–1900) — творческий дуэт либреттиста и композитора, создавших 14 комических опер (оперетт) с элементами абсурда.

48

«Грустное вино» (фр.).

49

Последовательница Сафо (Сапфо), лесбиянка.

50

Генерал Гордон — имеется в виду Патрик Леопольд Гордон Охлурисский (1635–1699, в России известен как Петр (Патрик) Иванович Гордон), выдающийся шотландский и российский военачальник, генерал (1687) и контр-адмирал (1694) русской службы; основал в Москве первый в России постоянный католический храм.

51

Баньян, или бенгальский фикус, — дерево семейства тутовых с многочисленными воздушными корнями, произрастает в Индии, Бангладеш и Шри-Ланке. В переводе означает «дерево просветления», бодхи; используется в буддийском религиозном культе.

52

Ларри Семон (1889–1928) — американский комедийный актер, режиссер, продюсер, сценарист в эпоху немого кино.

53

Парафраз афоризма Декарта «Je pence, donc je suis» («Рассуждение о методе», 1637), больше известный в переводе на латынь: «Сogito, ergo sum» — «Мыслю, следовательно, существую».

54

Озимандия — греческая версия тронного имени фараона Рамсеса II — Усермаатра, чья статуя в виде фрагмента головы и торса (XIII век до н. э.) была в 1816 году приобретена Британским музеем. В английский литературный обиход Озимандия вошел благодаря одноименному сонету Перси Биши Шелли, опубликованному 11 января 1818 года в еженедельной газете «Экзаминер». «Я Озимандия, я царь царей!» Основная тема сонета Шелли — забвение, которое грозит всем историческим событиям и личностям, даже царям царей.

55

Бечевник — сухопутная дорога вдоль берега реки или канала, предназначенная для буксирования людьми (бурлаками) или лошадьми.

56

Герберт Спенсер (1820–1903) — английский философ и социолог, один из основателей эволюционизма, идеолог либерализма. По Спенсеру, жизнь есть непрерывный процесс перехода от гомогенного состояния к гетерогенному и от гетерогенного к гомогенному.

57

Императрица (лат.).

58

Ассамбляж — техника визуального искусства, родственного коллажу, но использующая объемные предметы, скомпонованные на плоскости в виде картины.

59

Ланкастер-Гейт — здание середины XIX века в районе Бейсуотер в центре Лондона; Элм-Парк-Гарденс — общественный парк и отель в центре Лон- дона.

60

Имеется в виду английское выражение «Bats in the/one’s Belfry» («Летучие мыши на колокольне/в голове») в значении «чокнутый» и т. п., соответствует русскому выражению «тараканы в голове», впервые упомянуто в книге: George A. Peck. Peck’s Uncle Ike and the Red Head Boy. 1899.

61

Крийон — знаменитый пятизвездочный отель в Париже, построен в 1758 году, в качестве гостиницы используется с 1909 года; архитекторы Жак-Анж Габриель и Луи-Франсуа Труар.

62

Бриндизи — город и морской порт на юге Италии, административный центр одноименной провинции.

63

Ллойд-Триестино — одна из крупнейших судоходных компаний в 1920-е годы. С 2006-го носит название Italia Marittima.

64

Олифант (африкаанс) — слон, также танк.

65

Для употребления в пищу эту деликатесную птицу откармливают пшеном в темноте, так как темнота активизирует ее потребность в еде, после чего топят в арманьяке и жарят целиком. Подают также целиком, прикрыв салфеткой. Во Франции охота на этих птиц официально запрещена в 1999 году.

66

Креп-сюзет — французский десерт, представляющий собой блины с соусом из карамелизированного сахара, масла, мандаринового или апельсинового сока и цедры, их поливают ликером «Гран-Марнье», «Трипл-сек» или апельсиновым «Кюрасао», затем фламбируют.

67

Хьюмидор — деревянный ящичек (шкатулка) для сигар.

68

Колдстримская гвардия — один из пехотных полков британской гвардии в составе гвардейской дивизии.

69

Охотничий бал — традиционное ежегодное мероприятие в Англии, проводимое охотничьими клубами.

70

Матине — утренник, дневной благотворительный концерт.

71

Гунтер — охотничья лошадь.

72

В оригинале сленговое «grind» — так в шутку называли скачки в седле.

73

Буллингдонцы — члены Буллингдонского клуба в Оксфорде.

74

Хай (The High) — район Оксфорда.

75

Эксетер — главный город графства Девоншир на реке Экс.

76

Порт — один из сортов виски.

77

Знаменитый в эпоху джаза ночной клуб в Сохо на Геррард-стрит, 43.

78

Стаут — темный элевый сорт пива, приготовленного с использованием жженого солода с добавлением карамельного солода; известен с ХVII века.

79

Уэслианские методисты — название, которое использовалось последователями английского богослова Джона Уэсли (1703–1791) после смерти этого проповедника, ознаменовавшей окончательное отделение методистского движения от англиканской церкви и раскол в самом этом движении.

80

Абиссиния — современная Эфиопия.

81

Розовый джин — коктейль, ставший модным в Англии в середине XIX века, состоит из плимутского джина с примесью ангостуры (темно-красной горькой настойки), которая делает весь напиток розоватым.

82

Нонконформизм — неприятие существующего порядка и ценностей, и одновременно — течение в англиканской церкви.

83

Джимхана — англо-индийское выражение, происходящее от персидского «Джамат-хана» и широко распространившееся в Британской империи. Первоначально означало «место общего собрания», в описываемое время означало «смешанные спортивные состязания».

84

Коммерция-валла — калька с арабского; здесь: знаток коммерции.

85

Пиетизм — реформаторское движение; протестанты бурно возмущались излишней пышностью католических церквей.

86

Земельная комиссия была создана в 1881 году как единый орган по установлению арендной платы согласно Закону о земле, также известному как Второй Закон о земле Ирландии. В течение столетия эта организация отвечала за перераспределение сельскохозяйственных угодий на большей части территории Ирландии.

87

Ирландское Свободное государство — официальное название Ирландии в 1932–1937 годах.

88

Стронгбоу — родовое имя нескольких правителей Лагена (совр. Лейнстер) — древнего королевства на востоке Ирландии.

89

Имеется в виду Британский музей — центральный историко-археологический музей Великобритании и один из крупнейших музеев мира.

90

Французский мел — порошок на основе талька, который использовался для устранения скрипа деревянных половиц и уменьшения их скользкости.

91

Пометка в почтовом справочнике.

92

Амазонас — крупнейший штат Бразилии, расположенный на северо-западе страны.

93

Манаос — столица штата Амазонас.

94

Калебас — сосуд из выдолбленной тыквы-горлянки, используемый для питья и хранения продуктов.

95

Парима — река в штате Рорайма на севере Бразилии.

96

Колдстримская гвардия — одно из старейших пехотных подразделений Великобритании, в настоящее время выполняет роль почетного караула в королевском Виндзорском замке, колдстримские гвардейцы до наших дней сохранили знаменитую парадную форму — красные мундиры и высокие медвежьи шапки.

97

Атенеум — престижный лондонский литературный и научный клуб.

98

Камвольная пряжа — шерстяная пряжа в виде гладкой, ровной нити, преимущественно высоких, тонких номеров, получаемая обработкой на гребнечесальных машинах.

99

Боа-Виста — столица бразильского штата Рорайма.

100

«Холодный дом» — роман Чарльза Диккенса, впервые изданный в 1853 году. В нем описаны нравы разных слоев викторианского общества и дана гротескная картина запутанного британского судебного производства.

101

«Торговый дом „Домби и сын“. Торговля оптом, в розницу и на экспорт» — роман Чарльза Диккенса, публиковавшийся отдельными выпусками в 1846–1848 годах.

102

«Жизнь и приключения Мартина Чеззлвита» — роман Чарльза Диккенса, впервые опубликованный в 1843–1844 годах.

103

Дюморье Джордж Луис Палмелла Бассон (1834–1896) — английский писатель и художник-карикатурист французского происхождения.

104

Доктор Какофилос цитирует «Книги закона» знаменитого оккультиста Алистера Кроули (1875–1947).

105

Этельред II Неразумный — король Англии в 978–1013 и в 1014–1016 годы, в период датских завоевательных походов. Отличался слабовольным и нерешительным характером.

106

Пиранези Джованни Батиста (1720–1778) — итальянский художник, прославившийся циклом гравюр с изображением римских древностей.

107

«Эрос» — мемориальный фонтан Шафтсбери, широко, но неправильно известный как «Эрос», представляет собой фонтан, увенчанный крылатой статуей Антероса, расположенный на юго-восточной стороне площади Пикадилли в Лондоне.

108

Ступайте, месса окончена (лат.) — конец богослужения, финальный распев.

109

В романе «Пригоршня праха» в поместье Хеттон помещения названы в честь героев или географических объектов, упоминаемых в цикле легенд о короле Артуре.

110

«Бесси Коттер» — роман американского репортера, художника и сценариста Уоллеса Смита (1888–1937) о похождениях проститутки в высшем обществе.

111

Обюссон — французская фирма по производству гобеленовых ковров синего цвета, а также название ковра.

112

Каус — портовый город на острове Уайт, где проходит Королевская регата.

113

Шестидесятилетний юбилей королевы Виктории.

114

Сизаль — растение из рода агава; из его листьев получают грубое волокно.

115

Буллингдон — студенческий охотничий клуб.

116

Клуб, основанный в 1935 году издателем В. Голланцем в целях публикации дешевых книг по вопросам социал-демократии и лейбористского движения.

117

Начальные строки стихотворения Р. Киплинга «Суссекс».

118

Капитуляции — неравноправные договоры, которые навязывали в XVIII–XIX веках капиталистические страны странам Востока.

119

Pas devant — не при (слугах) (фр.).

120

Каллоден — селение в Северной Шотландии, возле которого 16 апреля 1746 года произошло сражение между якобитами и правительственными британскими войсками. Якобиты потерпели в нем поражение.

121

Питер Лели (1618–1680) — английский живописец голландского происхождения, ведущий английский портретист XVII столетия.

122

Квартал терпимости (фр.).

123

Удостоверение личности (фр.).

124

Уильям Моррис (1834—1896) — английский художник, поэт, прозаик, теоретик искусства; основатель движения «Искусства и ремёсла».

125

Арундельское общество, или Общество Арундела, было основано в 1849 годуЛондоне и названо в честь Томаса Говарда, графа Арундельского и Суррейского, известного коллекционерамрамора и одного из первых английскихмеценатов.

126

«Спасайся кто может» (фр.).

127

Траляля и Труляля (пер. Н. Демуровой), Тилибом и Тарарам (пер. В. Орла), Тец и Тик (пер. Л. Яхнина), Твидлдам и Твидлди — персонажи книги «Алиса в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла и английских детских стишков.

128

Безудержный смех (фр.).

129

Сословный, корпоративный дух (фр.).

130

Кто любит Бога, любит брата своего (лат.) (1 Ин. 4: 20).

131

«Золотая сокровищница классической английской поэзии» — антология английской поэзии.

132

Речь идет о знаменитой в те годы постановке оратории «Выбор Геркулеса» Г. Ф. Генделя (1685–1759). Этот спектакль шел на сцене театра Уиндема — знаменитой площадки Вест-Энда. Театр был открыт в 1989 году актером Чарльзом Уиндемом и славился «передовыми» постановками.

133

Как он изменился по сравнению с прежним Гектором (лат.). Вергилий. Энеида, II, 274–76. (О Гекторе, явившемся Энею во сне.)

134

Джермин-стрит, располагающаяся за Пикадилли, появилась на карте центрального Лондона примерно в семидесятые годы XVII века. Заложенная герцогом Олбани, который в мире именовался Генри Джермин, улица прославилась как район, где настоящий джентльмен мог приобрести все: от крема для бритья до фрака.

135

Закуски (фр.).

136

Королевская военная академия в Сандхерсте.

137

Школа Рагби (или школа Регби) — британская привилегированная частная школа, которая является главной достопримечательностью одноименного города в графстве Уорикшир.

138

Георгианцы — предмодернистское течение в английской поэзии 1910-х годов. При своем возникновении группа георгианцев настаивала на современности, актуальности своей эстетической позиции, подчеркивая это названием: первая из пяти групповых антологий «Георгианская поэзия» вышла в 1912-м, на следующий год после коронации британского короля Георга V.

139

Уолпол, Хью Симпол (1884–1941) — популярный английский писатель-романист.

140

Уолтер Крейн (1845–1915) — художник английского модерна, график, архитектор-декоратор, живописец, художник по тканям и теоретик искусства.

141

Корпус подготовки офицеров (КПО) при университете.

142

Оксфордское движение — движение среди англикан Высокой Церкви (High Church) в Церкви Англии, которое постепенно развилось в англокатолицизм. Движение, члены которого часто ассоциировались с Оксфордским университетом, выступало за восстановление традиционных аспектов христианской веры, впоследствии утерянных, и их включение в англиканскую литургию и богословие.

143

Баллиол — один из старейших и престижнейших колледжей Оксфордского университета.

144

Домье, Оноре (1808–1879) — французский художник-график, живописец и скульптор, крупнейший мастер политической карикатуры XIX века.

145

Знак причастности к футбольному клубу «Коринтиас».

146

Такие галстуки носили воспитанники престижной частной школы Чартер-хаус, располагавшейся в бывшем картезианском монастыре.

147

Отрывок из стихотворения «Рай» Руперта Брука (1887–1915), перевод Е. Калявиной.

148

«Абу Бен Адам» — стихотворение Ли Ханта (1784–1859), перевод Д. Кузьмина.

149

Первая строка стихотворения «Реквием» Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894), перевод Е. Калявиной.

150

Начало стихотворения «Англия моя, Англия» Уильяма Эрнста Хенли (1849–1903), перевод Е. Калявиной.

151

Здесь цитируется знаменитое последнее слово английского епископа-протестанта, проповедника Хью Латимера, казненного в 1555 году. Уже взойдя на костер, он обратился к привязанному рядом соратнику Николасу Ридли: «Будьте милостивы, мастер Ридли. Милостью Божьей сегодня мы зажгли в Англии такую свечу, которую им, я верю, не погасить никогда».

152

Святой Ботольф — покровитель путешественников в Средние века.

153

Кэкстон Уильям (1422–1491) — английский первопечатник, основатель первой лондонской типографии.

154

Лордз — старейшая британская площадка для спортивных состязаний, построенная в XIX веке в лондонском квартале Сент-Джонс-Вуд и названная в честь основателя Томаса Лорда. Здесь проходят знаменитые крикетные матчи между учениками престижных частных школ.

155

В шестом классе в частных британских школах изучали латынь, греческий, а также риторику, античную историю, литературу и философию.

156

Ксенофонт — афинский историк и писатель, живший в IV–V веках до н. э.

157

Гай Саллюстий Крисп — древнеримский историк (I век до н. э.), оказавший значительное влияние на других античных авторов.

158

Спенсерова строфа — фиксированная поэтическая форма, впервые употребленная в XVI веке Эдмундом Спенсером в поэме «Королева фей». Представляет собой строфу из девяти ямбических строк, рифмуемых по схеме: абаббвбвв.

159

6 июня 1944 года на севере Франции высадился морской десант англо-американского экспедиционного корпуса. Это событие ознаменовало открытие в Европе второго фронта против сил нацистской Германии.

160

R.S.V.P. — акроним французской фразы «Répondez s’il vous plaît», означающей буквально: «Будьте добры ответить» или «Пожалуйста, ответьте», — стандартная пометка на приглашении, призывающая адресата подтвердить участие в мероприятии.

161

Сент-Джеймсский двор — официальное название двора британских монархов с 1698 года.

162

Фукидид (ок. 460 — ок. 400 до н. э.) — крупнейший древнегреческий историк, основатель исторической науки, автор «Истории Пелопонесской войны».

163

Толпадльские мученики — шестеро сельскохозяйственных рабочих из селения Толпадль в графстве Дорсет, высланных в 1834 году из Англии за организацию профсоюза.

164

Треви — самый большой и знаменитый римский фонтан; существует поверье, что человек, бросивший монетку в его воды, непременно вернется сюда еще раз.

165

Упсала — старинный шведский город, крупный университетский центр.

166

Здесь имеются в виду нацистская оккупация Гданська, гражданская война в Испании, военные конфликты на юге Китая и захват в ходе итало-абиссинской войны оазиса Вельвель (ит. Уал-Уал).

167

Роберт Грейвс (1895–1985) — британский поэт, романист и литературный критик, автор нескольких популярных исторических романов. «Князь Велизарий» повествует о жизни знаменитого византийского полководца и вельможи (VI век н. э.). Здесь высмеивается узость кругозора и информационная всеядность, присущая политическим обозревателям, мисс Бомбаум путает Беллориуса (Bellorius) с Велизарием (Belisarius) из-за схожего написания имен.

168

Уильям Томсон Хэй (1888–1949) — знаменитый британский комик, актер и кинорежиссер.

169

Ленотр Андре (1613–1700) — знаменитый французский архитектор и ландшафтный дизайнер, создатель классического «французского парка».

170

Как будет по-французски (фр.).

171

Что вы сказали, профессор? (фр.)

172

— Вот это самое…

— У вас икота.

— Да. Ужасно надоело!

— Сочувствую, профессор. Вам нужно выпить коньяку (фр.).

173

Рагуза — историческое название хорватского города Дубровник.

174

Лапада — курортная местность близ Дубровника.

175

Баффы (Королевский полк Восточного Кента) — одно из старейших пехотных подразделений британской армии. В балладе «Рядовой из баффов» поэта Фрэнсиса Гастингса Дойла (1810–1888) описывается, как солдат этого полка, захваченный в плен китайцами во время Второй опиумной войны, отказался упасть ниц перед китайским военачальником, за что и был казнен.

176

Особая католическая молитва за умерших и живых «Angelus Domini» читается трижды в день.

177

Капитул — в католицизме и в некоторых ветвях протестантизма — коллегия клириков при епископской кафедре или коллегиальной церкви. Члены капитула именуются канониками. В Средние века — общее собрание членов монашеского или духовно-рыцарского ордена.

178

Imperial Chemical Industries — британская химическая компания, в описываемое время крупнейшее предприятие в Британской империи, один из главных субъектов национальной экономики.

179

Будвайс — немецкое название города Ческе-Будеёвице, экономической и культурной столицы Южной Чехии.

180

«Вязальщицами» называли пожилых женщин, большей частью представительниц буржуазного сословия, которые в эпоху Террора, последовавшую после Великой французской революции (1789), целыми днями сидели со спицами в руках вокруг гильотины, чтобы не пропустить ни одной из многочисленных казней аристократов.

181

Здесь: бездельник (фр.).

182

Содержит 24 таблетки наркотического и гипнотического действия (фр.).

183

Принимать не больше двух таблеток одновременно (фр.).

184

Строка из «Макбета» У. Шекспира.

185

Бари — город на юге Италии, столица области Апулия. Его порт и аэродром в последние годы войны были заняты войсками союзников и имели первостепенное значение для Средиземноморского театра военных действий.

186

«Отделение Защиты Народа» — секретная служба Социалистической Федеративной Республики Югославия, созданная в 1944 году по приказу маршала Йосипа Броз Тито и осуществлявшая функции тайной полиции.

187

Усташи — хорватское фашистское движение, основанное в 1929 году в Италии.

188

Апвон — администрация помощи и восстановления Объединенных Наций, организация, созданная в 1943 году для оказания помощи мирному населению в районах, освобожденных от оккупации или военного присутствия государств Оси.

189

Фоджа — город в одноименной провинции в Италии.

190

Имеется в виду подразделение добровольцев из числа британских подданных, сражавшихся в 1930-х годах вместе с испанскими коммунистами против режима Франко. Их поддерживала пребывавшая в оппозиции лейбористская партия Великобритании, лидером которой был Клемент Ричард Эттли (1883–1967), вскоре занявший пост премьер-министра.

191

По преданию, именно в Бари, в специально выстроенной базилике, хранятся мощи Николая Чудотворца, тайно вывезенные из Мир Ликийских в XI веке во время нашествия турков.

192

Лечче — город на юге Италии.

193

Тенниссон Альфред (1809–1892) — английский поэт, ярчайший выразитель сентиментально-консервативного мировоззрения Викторианской эпохи.

194

Полное название — «Уормвуд-Скрабс», довольно благоустроенная мужская тюрьма в Лондоне, построена в 1891 году заключенными.

195

Большая фуга Людвига ван Бетховена для струнного квартета, соч. 133, 1826, изначально была заключительной частью Струнного квартета 13 си-бемоль-мажор. Но музыкальные критики тех лет осудили ее, называли «китайщиной» и «вавилонским столпотворением», поэтому впоследствии Бетховен заменил финал квартета, а Большая фуга была опубликована как самостоятельное соч. 133. Вероятно, в данном случае имеется в виду, что ее будут исполнять в первоначальном варианте.

196

Щипач — мелкий вор, карманник (сленг).

197

Конструктивная Игра — комплекс развивающих, обучающих и воспитательных мероприятий при работе с детьми.

198

Юнкер — в данном случае прусский дворянин.

199

Пенология — наука о тюрьмах.

200

Фактория — торгово-снабженческий и заготовительный пункт в отдаленных районах.

201

Эньюрин Бивен (Анайрин Беван, 1897–1960) — британский политик-лейборист, один из лидеров Лейбористской партии, создатель Национальной системы здравоохранения Великобритании. Энтони Иден (1897–1977) — британский государственный деятель, член Консервативной партии Великобритании, премьер-министр Великобритании в 1955–1957 годах. Один из первых рассказал миру о планах нацистов по уничтожению евреев, ему принадлежит заслуга спасения нескольких тысяч евреев от холокоста.

202

Приветствие сжатым кулаком согнутой руки пальцами вперед изначально было принято в 1924 году в качестве салюта компартии Германии («Рот Фронт»); использовался во время Гражданской войны в Испании 1936–1939 годов как приветствие республиканской фракции и известен как салют Народного фронта.

203

«Хорайзон» — британский ежеквартальный литературный журнал, издавался в Лондоне с декабря 1939-го по январь 1950-го, основан Сирилом Коннолли; печатались Т. С. Эллиот, Дж. Оруэлл, сэр Стивен Спендер и др.

204

Стивен Спендер (1909–1995) — британский поэт, прозаик, эссеист, переводчик, преподаватель университетского колледжа в Лондоне; в 1937 году отправился в Испанию, где шла гражданская война, вступил в одну из интербригад, был в плену у франкистов.

205

Имеется в виду адмирал флота и последний вице-король Индии (с 21 февраля по 15 июля 1947 года) Луис Френсис Альберт Виктор Николас Маунтбеттен, 1-й граф Маунтбеттен Бирманский (1900–1979), при котором Индия получила независимость.

206

Слово «отчислить», как и «сократить», использовалось в качестве эвфемистического заменителя слова «умертвить».

207

Экстерминация — здесь: уничтожение, истребление, предание смерти.

208

Сборное полукруглое строение на стальном каркасе. Хижины Ниссена появились в 1916 году в качестве временных бараков для солдат, а после Второй мировой войны часть из них была переоборудована для постоянного жилья. Название получили по имени их изобретателя Питера Нормана Ниссена.

209

120,7 кг (1 стоун = 6,35 кг).

210

Сомон — розовато-оранжевый цвет семги, лососевый.

211

Припев популярной рождественской песенки «God rest ye merry gentlemen»: «O tidings of comfort and joy, comfort and joy, O tidings of comfort and joy».

212

Уайтхолл — улица в центре Лондона, название которой стало нарицательным обозначением британского правительства.

213

«Кроун Дерби» — британская компания, производитель посуды из костяного фарфора; основана в 1750 году в городе Дерби.

214

Прекрасной поре (фр.).

215

Ужасный ребенок (фр.).

216

Игра сделана, ставок больше нет (фр.).

217

Мебель стиля «буль» — с инкрустацией из бронзы, перламутра и т. п.

218

Гретна-Грин — небольшая деревня на юге Шотландии, где на протяжении двух столетий молодые люди из Англии, не достигшие 21 года, имели возможность заключить брак без согласия родителей, то есть в обход английских законов. — Примеч. ред.

219

Серпентайн — озеро в Гайд-парке.

220

Много денег (лат.).

221

«Парижская жизнь» — французский еженедельный иллюстрированный журнал, основанный в Париже в 1863 году и популярный в начале ХХ века.

222

Фишер Харрисон (1875–1934) — американский художник, иллюстратор журнала «Космополитен». Грандиозный успех принесли ему яркие рисунки красивых американских девушек, которые он подписывал «Девушки Фишера». Создал тип «счастливой американки», «идеальной американской женщины», его работы были признаны в начале XX века эталоном американской красоты и женственности, грации и изящества.

223

Небольшая книга в синем переплете, используемая для записи ответов на экзаменационные вопросы.

224

Догкарт — высокий двухколесный экипаж с местом для собак под сиденьями.

225

Добровольческий медицинский отряд.

226

Шепперсон Клод Аллин (1867–1921) — британский художник, иллюстратор и гравер, специализирующийся в основном на бытовых сценках и пейзажах.

227

Маринетти Филиппо Томмазо (1876–1944) — итальянский писатель, теоретик искусства, основатель и глава футуристического движения.

228

Галерея Доре первоначально была открыта для выставки и популяризации работ французского художника Гюстава Доре (1832–1883). В начале ХХ века в галерее также проводились временные выставки работ современных художников.

229

Северини Джино — итальянский художник, график и скульптор. Начиная с 1910 года главной темой произведений Северини была ночная жизнь большого города, в которых можно заметить признаки футуристического направления, выражающиеся в динамике и резкости изображения («Голубая танцовщица», «Танец Пан-Пан в Монико»).

230

«Бласте», «Джипси» — журналы, посвященные авангардистскому искусству, издававшиеся в начале XX столетия в Англии.

231

Строчка из поэмы «Кинара» английского поэта и писателя Эрнеста Доусона (1867–1900), это произведение было «гимном» декадентов.

232

Мэйфейр — лондонский квартал, где проживали представители высшего общества.

233

Господня молитва на латинском языке (от лат. Pater noster — «Отче наш»).

234

Аминь, во славе во веки веков (лат.).

235

Окончание отсутствует из-за слепого скудоумия редактора и печатника.

Content

Во Ивлин Любовь среди руин. Полное собрание рассказов [сборник Литрес]

Ивлин Во Любовь среди руин: Полное собрание рассказов

Коротенький отпуск мистера Лавдэя и другие ранние рассказы

Равновесие Канитель из старого доброго времени широких штанов и джемперов с высоким горлом

Интродукция

Обстоятельства

Клуб «Кокатрис», 2:30 ночи. Cредоточие лондонской ночной жизни

Всем по нраву моя крошка

Следующее утро, 8:30

Центр лондонского Латинского квартала. Художественная школа Молтби

Одна из жизненных неурядиц

11:00. Перерыв

Понт-стрит, 158. Лондонский дом мистера Чарлза и леди Розмари Квест

Полдень

13:10. Обеденный зал ресторана «Тур-де-Форс»

13:45

14:30

Четверть часа спустя

Ave imperatrix immortalis, moriturus te salutant

Книжная лавка мистера Макассора

Паддингтонский вокзал

Оксфорд

Кинг-Эдвард-стрит. Комната лорда Бейсингстока

Комната мистера Сейла в Мертоне

Комната мистера Генри Квеста в еще более мерзкой части Магдалины

Комната мистера Эджертона-Вершойла в Пеквотере

Комната мистера Фернесса на соседней лестнице

Комната мистера Суизина Ланга на Бомонт-стрит

Часом позже

Комната мистера Эрнеста Вогана

Полчаса спустя

Час спустя. В «Короне»

Либеральная ассоциация Оксфорд-сити. Танцы в ратуше

Le vin triste

Спустя полчаса. Спальня в отеле

Боже, храни короля

Заключение

Продолжение

Благородное семейство

Хозяин «Кремля»

Любовь на спаде

Избыток терпимости

Вылазка в действительность

Происшествие в Азании

Бал Беллы Флис

Морское путешествие (Письма дочки богатых родителей)

Человек, который любил диккенса

Не в своей тарелке

По специальному заказу Альтернативное окончание «Пригоршни праха»

Историческая зарисовка

На страже

Коротенький отпуск мистера Лавдэя

Победитель получает все

Дом англичанина

Родственная душа

Тактические занятия и другие поздние рассказы

Работа прервана

Часть первая Смерть

Часть вторая Рождение

Чарльз Райдер в школе

Современная Европа Скотта-Кинга

Тактические занятия

Сострадание

Любовь среди руин Роман из Недалекого Будущего

Бэзил Сил опять на коне, или Возвращение повесы

Ювенилия

Проклятье лошадиных скачек

Глава I Пари

Глава II

Глава III Пламя

Глава IIII Абьеснение

Глава V По горячим следам

Глава VI Смертельная битва

Глава VII Тоинственный человек

Глава VIII Бегство за три девять земель

Глава IX Повешенный

Признание Фидона

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Multa Pecunia

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Отрывок из романа

Зарисовка

Дом: падение

Оксфордские рассказы

Портрет молодого карьериста

Антоний, который искал утраченное

Эдвард великолепный История про кровь и алкоголь, которая произошла в одном из колледжей Оксфорда

Фрагменты: Ужин с прошлым

Покушение

Неакадемический экзерсис: о сущности

Национальная игра

Примечания