Валерий Шарапов

Короли городских окраин

© Шарапов В.Г., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Она крутилась перед зеркалом, чернила тонкие брови карандашом все гуще и гуще, пока не осталась довольна отражением: завитые локоны, шляпка-таблетка, красные полоски губ, платье из переливчатой трофейной ткани. Накинула сверху пиджак, но поморщилась – не видно талии с тугим кокетливым ремешком.

Набросила любимую лисью горжетку, что подарил муж на юбилей. Вот так лучше, сразу видно, что она жена солидного работника «Мосхимпрома». Пускай соседи шепчутся, что май на улице, это все от зависти к их шикарной жизни. Щедро оросила себя из бутылочки с надписью «Красная Москва» – все, готова к выходу.

У подъезда она замедлила шаг назло соседям: пускай полюбуются, как играет на ветру пышный подол ее платья, а мех переливается роскошным блеском.

Минуту триумфа прервал крепкий шлепок чуть ниже колена. От неожиданности женщина вздрогнула, резко повернулась назад, чтобы двинуть носком туфли в морду соседской невоспитанной собаке. И в шоке отпрянула.

Снизу на нее смотрело продубленное до черноты, с глубокими порезами морщин лицо человека без ног. Это его уродливая рука-лопата болезненно стиснула нежную голень. Инвалид с обрубленным до самых бедер телом прокатил свою тележку почти по кончикам модных кожаных туфель.

– Ну-ка, дамочка, в сторонку, пропусти героя-инвалида. – Возле колен с тихим звоном медалей проплыла голова в сосульках грязных волос, бугристые плечи в замызганной гимнастерке.

Она достала из ридикюля платок и с отвращением вытерла место, к которому прикоснулись его гнусные пальцы.

Мужчина на тележке покатил дальше как ни в чем не бывало – мимо зарослей с голубятней в глубине, где он уже неделю наблюдает за жизнью дамочки, жены высокого партийного работника, дальше – по тротуару, потом долгая дорога вдоль трамвайных путей до многоголосого рыночного пятачка недалеко от трех вокзалов. Здесь его уже ждут.

Под деревом в ленивом ожидании замер высокий щеголь в яркой рубахе. При виде инвалида он не шевельнулся, продолжая наблюдать за рыночной толчеей из-под опущенных век. Только вздрогнули губы через грохот тележки:

– Здарова, Танкист.

– Здоровей видали, – буркнул в ответ инвалид, которого передергивало от злости каждый раз, когда кто-нибудь тыкал в него прозвищем для послевоенных безногих калек, что передвигались с помощью тачек на колесах.

Он прижал к прохладной траве руки, занывшие после долгой поездки, сухо бросил:

– На четвертом живут они вдвоем, без детей, кухарка до обеда стряпает и уходит, три комнаты. Жирдяй ее, партейщик на мылзаводе, приказы раздает. Фатера шик-блеск.

– Откуда узнал? – в серых глазах Михана Давилки, вора-домушника, мелькнул интерес. Он сунул инвалиду плоскую фляжку с коньяком – знал слабости фронтовика. Тот сделал большой глоток, зажмурился, чтобы проследить, как от живительной влаги каждый сантиметр сухого, измученного тела словно напитывается, становится мягким и теплым.

– Соседи болтали во дворе, жена у модистки платья шьет, воротник из лисы носит, он в костюмах, толстый. Автомобиль имеется. И продпаек мешками таскают каждую неделю. – Алкоголь заменил раздражение на игривое настроение. – А знаешь, как определяю, что квартира жировая?

Домушник фыркнул насмешливо (что за великая тайна у убогого осведомителя?):

– Ну?

– По ляжкам! – с ликованием выдал мужчина, глаза его засветились от внутреннего жара. – Если у хозяйки нога сдобная, а чулки шелковые, значит, и квартира в ажуре. Уж я-то знаю, столько бабенок перещипал!

Давилка еле удержался, чтобы не расхохотаться над безногим изуродованным казановой. Но, зная обидчивость фронтовика, только улыбнулся, достал из кармана купюру и сунул в жесткую от деревянных каталок-«утюжков» ладонь.

– На, заработал.

– В следующий раз подтяжки лучше мне принеси, как у тебя, трофейные. Копейки на пол-литру мне и на рынке накидают. Подтяжки надо, штаны сваливаются, и рубаха торчит. – Калека кивнул на щегольские помочи с узкими серебристыми зажимами, которые удерживали широкие брюки Михана.

Тот мысленно хохотнул над желаниями калеки: «Вот неугомонный безногий, форсить вздумал!» Но в ответ только кивнул и зашагал к остановке: пора срочно обсудить с Черепом, главарем их шайки, как обнести квартирку финдибоберной парочки.

Глава 1

В мае сорок седьмого Колька вновь увидел своего отца. Был тот худ, бледен, в гражданской одежде, висевшей на нем как на вешалке. Ни кепки, ни шляпы не было, и сильно полысевшая бугристая голова отца, обтянутая белой с синевой кожей, резко выделялась среди прохожих.

Отец медленными неуверенными шагами продвигался в сторону своего дома. Наверное, в его сердце должна была жить радость от предстоящей встречи с родными, от скорого возвращения в стены знакомой с детства квартиры, помнившей степенную поступь Пантелея Романовича, сурового Колькиного деда. Пантелей Романович чудом избежал раскулачивания в девятнадцатом и глупейшим образом подавился рыбьей костью через каких-то два года, в двадцать первом. Радость должна была жить в Игоре Пантелеевиче, Колькином отце, но ни одна мышца лица, ни малейшее движение сильно исхудавшего, согнувшегося тела об этом не говорили. Отец был жалок настолько, что каждый, кто проходил мимо, оглядывался и провожал его долгим сочувственным, а порою и осуждающим взглядом.

Николай заметил отца, когда тот входил во двор. Долго всматривался в сильно изменившиеся, ставшие безвольными черты лица Игоря Пантелеевича, сразу не признавая в долговязом худом мужчине батю. Потом, когда все-таки понял, что глаза его не обманывают, Колька несколько минут не мог поверить увиденному.

В памяти всплывал желтоватый, дрожащий в мамкиных руках листок с сухими лаконичными фразами, которые набатом прогудели в Колькиной голове: «В бою за Социалистическую Родину, верный военной присяге, проявив мужество и героизм, погиб 9 июля 1944 года…»

В тот день у мамки пропало молоко, и Наташа, двухлетняя Колькина сестра, перестала выпивать из матери последние соки, а два раза в день, утром и вечером, сидела теперь за общим столом, уплетая скудные куски хлеба и похлебку из картофельных очисток. Чтобы она самостоятельно дотягивалась до стола, мать подкладывала ей на скрипучий, из темного дерева, стул Колькины книги: «Три мушкетера» Дюма и «Всадник без головы» Майн Рида. Колька косился на край желтого платьица, худенькие девчачьи ножки, боясь, что сестра, неосторожно завозившись, помнет или порвет его любимые книги.

Подойдя к подъезду, отец остановился. Можно было подумать, что он сомневался, идти ему дальше или так и остаться на этом месте ночевать. Уставший пустой взгляд не выражал ничего.

Колька, который с Саньком и Альбертом находился совсем рядом, у турника, к этому времени уже признал в изможденном человеке батю.

Устало вздохнув, отец открыл дверь и вошел в подъезд.

– Ого, какой индивид к нам пожаловал, – заметил Альберт. – Словно с того света. Кого-то он мне напоминает.

– Труп фрица, – сострил Санька, – оживший через пару лет после захоронения.

Санька хотел ввернуть еще одну колкость, она уже готова была слететь с его языка, но не успел. Не говоря ни слова, Колька сорвался с места.

Он вбежал в подъезд, быстро, через ступеньку, преодолел лестничный марш и застыл, глядя, как отец на втором этаже, у дверей их квартиры, долго и безотрывно жмет на кнопку звонка. Почему-то подойти и обнять Игоря Пантелеевича или, на худой конец, пожать руку ему Колька забоялся. Что-то чужое было в этом человеке, отстраненное и закрытое.

Дверь отворила Антонина Михайловна. Отец не сразу убрал руку с кнопки, и переливчатый звон словно перебрался в мамкины широко распахнутые глаза, запрыгал, заскакал в сини голубых зрачков и вдруг скатился сначала из одного, затем из другого глаза крупными, тяжелыми каплями.

– Игорь, живой! – охрипшим от волнения голосом прошептала мамка и бросилась мужу на шею.

Тот вздрогнул, испуганно подался назад, потом, словно опомнившись, положил руки на плечи жены и застыл в неудобной позе. Мать зарылась лицом в отвороты серого пиджака, плечи ее затряслись в беззвучном рыдании. Затем она громко и жадно вдохнула воздух, в котором будто бы топила два года безрадостной вдовьей жизни, а сейчас вынырнула из воды и с завыванием заголосила:

– Родненький мой… Ведь не чаяла живым увидеть… Любимый… – с трудом выговаривала она между всхлипами.

Дверь напротив приотворилась, и в небольшом зазоре показалась любопытная голова Анны Филипповны, одинокой соседки в летах.

Из шестой квартиры тоже выглянули на шум. Вышел однорукий дядька Егор в рубахе с подоткнутым в рейтузы пустым рукавом. Из-за его спины высунулись любопытные носы Мишаньки с Пашкой, озорных погодков дошкольного возраста.

Потеряв руку еще в начале войны, дядька Егор в сорок втором был демобилизован, вернулся домой. Когда кто-то из соседей получал похоронку, страшно мучился от того, что у него в семье все так благополучно. Он жалел овдовевших и оставшихся без сыновей женщин, стыдился того, что его жена, переживая тяготы войны за мужниной спиной, оказалась счастливее других. Не раз он подбадривал добрым словом и Колькину мать, подсовывал Наташке карамельку, неизвестно откуда взявшуюся у него в военное время.

– Никак Игорь! – удивленно воскликнул дядя Егор и широко улыбнулся. – Ну, Михайловна, поздравляю! Чего ж ты плачешь, дурная голова, смеяться надо. Муж после стольких лет вернулся. Он же у тебя теперь, после похоронки-то, считай, заново родился.

Отец вздрогнул на последних словах соседа, бросил на него беглый взгляд и тут же отвел глаза. Мать, словно пристыженная дядькой Егором, стала всхлипывать реже, оторвалась от мокрого пиджака, стала утирать глаза руками. Сосед заметил на ступенях парня.

– А ты, Николай, что как не родной стоишь? Батяня с фронта вернулся. Теперь совсем другая жизнь пойдет. Не сирота ты больше.

* * *

Жизнь Колькина действительно закрутилась по-новому. И дома, и в школе…

– Рассаживайтесь побыстрее, через пятнадцать минут вторая смена завалит. Гладкова, тебя это не касается? Позже с подружками поболтаешь.

– А мы решаем вопрос голодающих детей Африки и подлой эксплуатации их империалистическими странами Запада. Завтра первым уроком – политинформация.

Хорошенькая Оля Гладкова независимо повела плечом и, усаживаясь за парту, гордо вздернула подбородок. Веснушчатая Надя Белоусова прыснула в кулак, предварительно отвернувшись от председателя совета пионерской дружины Антона Мещерякова.

– Знаю я вашу политинформацию, – сдвинул брови Антон. – Была бы моя воля, я бы тебя, Гладкова, ни за что в старосты класса не выбрал. Легкомысленная больно. И сознательность у тебя хромает.

– Ничего. Твоей сознательности, Мещеряков, на весь совет дружины с лихвой хватит. Даже еще останется.

Надя, занявшая место рядом с подругой, постаралась подавить очередную улыбку. От этого ее лицо перекосилось, кожа слегка покраснела, скрывая большие коричнево-рыжие веснушки. Не выдержав, Белоусова снова прыснула в кулак.

Лидия Михайловна, пионервожатая школы, молча сидевшая рядом с председателем совета дружины, строго постучала ручкой по парте. Этого было достаточно, чтобы члены совета быстро расселись по своим местам.

Парты в пионерской комнате были поставлены буквой «Т». С одной стороны, такое расположение позволяло создать иллюзию круглого стола. Каждый видел не затылки, а лица членов совета, чувствовал себя равным сидящему рядом. С другой стороны, председатель и пионервожатая всегда усаживались за парту, являвшуюся шапкой буквы «Т», противопоставляя себя всем остальным, прямой линией столешницы отрезая себя от остальных учеников, одновременно возвышаясь над ними.

Воцарилась тишина. Двенадцать пар глаз выжидательно уставились на Антона.

– Внеочередное заседание совета дружины объявляю открытым. На повестке дня всего один вопрос: моральный облик ученика шестого «Б» класса Николая Пожарского.

– А мне его облик очень даже нравится, – заметила Оля Гладкова.

– Вот и женись на нем, – сострил Каркуша, длинноносый ученик восьмого класса со смоляными, всегда взъерошенными волосами. После избрания в совет дружины он загордился, отдалился от одноклассников и заметно испортился характером.

Все засмеялись, и Лидия Михайловна снова застучала по столу.

– Не совет дружины, а балаган какой-то, – обиженно сказал Мещеряков, повернувшись к пионервожатой. Вся его фигура говорила о том, как тяжело вразумлять дружину, словно малых детей, что в пионерской комнате сейчас находится только два серьезных, ответственных человека, достойных носить звание пионера: он и Лидия Михайловна.

Пионервожатая незаметно для других приподняла брови, молча соглашаясь с любимым учеником.

– Так что там Пожарский опять натворил? – спросил пионер седьмого «В» класса, загорелый и спортивный Захаров Илья. Он был заядлым футболистом, с выгоревшими белесыми волосами, всегда стоящими на макушке ежиком. Илье не терпелось скорее покончить с нудной обязанностью члена совета дружины и убежать на школьный двор. – Давайте влепим ему выговор и разойдемся по домам.

– За что? – возмутилась Гладкова. – Предлагаю выговор влепить Захарову за безответственное отношение к своим обязанностям.

– Голосуем. Я «за»! – Надя потянула руку вверх.

– Серьезнее, ребята.

– Через десять минут вторая смена явится.

Лидия Михайловна встала и строго, сверху вниз, взглянула на пионеров. Все разом притихли, стали серьезными. Антон тоже встал, откашлялся и, несколько смущаясь, начал заседание.

– Итак, как я уже говорил, на повестке дня вопрос о поведении Коли Пожарского. Он систематически прогуливает уроки, плохо учится, не участвует в общественной жизни школы.

– И что? – ломающимся грубым голосом выразил свое удивление Гурам Алиев по кличке Гурман. – Мало ли в школе тех, кто плохо учится? В моем классе трое таких.

– Ну, можно на классном часе поднять вопрос о его успеваемости.

– Правильно. Или назначить сбор на тему «Береги минуту». И отметить, кто к своим минутам подходит ответственно, а кто, как Пожарский, бездумно их прожигает.

– Каждый год проводим эту «Береги минуту». Надоело!

– Тебе, Кораблев, может, и пионером быть надоело?

– Да я что…

Гладкова, порозовев щеками сразу от возмущения и от смущения, встала со своего места. Весь вид этой темноглазой красавицы, принципиально пренебрегавшей модными стрижками и гордо носившей толстую, с кулак, косу, говорил о твердой решимости отстаивать свою точку зрения.

– Я до четвертого класса училась вместе с Пожарским, – начала Оля, обведя взглядом собравшихся в пионерской комнате. Правая рука ее сжалась в кулак, выказывая внутреннее напряжение, левой она оперлась на парту. – Четыре года – срок не малый. И могу с полной ответственностью заявить, что Пожарский – сознательный пионер. Мало кто из сидящих здесь знает, что в самом начале войны, когда Колиного отца забрали на фронт, Николай перестал ходить в школу.

– Вот именно, – радостно подхватил Антон. – Злостный прогульщик ваш Пожарский.

– Так ведь почему он прогуливал? – Оля прямо посмотрела на Мещерякова. Длинная прядь челки повисла над глазами. Оля дунула на челку, убирая с лица, и, обращаясь к одному только Антону, продолжила: – Мать Пожарского была нездорова и… с грудным ребенком. Да, Коля стал прогульщиком, но не от несознательности. Пока мы здесь, в школе, протирали свои штаны, Николай устроился на 393-й Красногорский механический завод, кормил семью и помогал фронту, вытачивая снаряды. А ты, Мещеряков, что в годы войны сделал для фронта?

Повисла напряженная тишина. Надя, запоздало предостерегая подругу, дернула Гладкову за подол платья и испуганно охнула. Оля в упор смотрела на Антона. Рука ее, опиравшаяся на парту, мелко задрожала. Под прямым взглядом председателю совета дружины показалось, что на его стул насыпали битого стекла, которое впивается в пятую точку, отчего хочется заерзать, вскочить и убежать. Антон сглотнул, подавляя свое малодушное желание.

На выручку любимцу пришла пионервожатая.

– Это, конечно, хорошо, – прервала она тягостное молчание. – Работа на оборону страны – дело замечательное. Если таковая работа действительно была. С этим стоит разобраться…

– Я знаю наверняка! – воскликнула Оля, перебивая Лидию Михайловну. – В нашем доме многие из соседей работают на Красногорском заводе. Они знают Колю и видели его там.

– Что он делал на этом заводе, остается вопросом открытым.

– Лидия Михайловна, соседи не будут лгать!

Женщина, изменив своей обычной сдержанности, вдруг вспыхнула и закричала:

– А где в это время находился отец Пожарского, соседи тебе не сказали? Что он делал, пока Пожарский, по твоим словам, работал на оборону, а по моим сведениям, злостно прогуливал школу?

Гладкова растерялась от неожиданного напора, моргнула и неуверенно ответила:

– Известно где. На фронте. Воевал с фашистами.

– Воева-а-ал?! – Лидия Михайловна с удовольствием растянула слово, будто пробуя его на вкус. Светлые ее глаза с белесыми ресницами сощурились, лицо приняло хищное выражение. – Или сдался в плен, дрожа за свою шкуру? Как последний трус. Собственно, почему как… Он и есть трус. Трус, продавшийся Германии!

Оля вздрогнула. Захаров многозначительно присвистнул, тут же получив толчок локтем под ребра. Дверь приоткрылась, в щель просунулась веснушчатая голова ученика второй смены. Он хотел было что-то спросить, но, почувствовав повисшее в воздухе напряжение, осторожно прикрыл дверь.

– Лидия Михайловна, – растерянно пробормотала Оля, – у вас точные сведения?

– С непроверенными данными я бы не созывала совет.

* * *

Слух об отце Пожарского распространился по школе за считаные часы. Все, от учителей до первоклашек, с любопытством оглядывались на Колю, едва тот показывался в школьном коридоре. На переменах школьники даже прибегали с других этажей, только чтобы, толкаясь и переговариваясь, посмотреть на Колину сутулую спину и бросить ему вслед презрительное: «Немец». Кличка эта приклеилась к нему намертво и уже до конца учебы в школе не отпускала его.

История пребывания Игоря Пантелеевича в плену обрастала домыслами, порою реалистичными, но чаще – совсем фантастическими. Так, кто-то предположил, что отец Пожарского добровольно сдался фрицам, поскольку был недобитым кулаком и втайне мечтал о возвращении в Советскую Россию помещиков и белых офицеров. Говорили, что каждый вечер, перед сном, он достает из-под подушки крест с георгиевской ленточкой и начищает его до блеска. Мечтает в любой момент во всем великолепии встретить царских приспешников, если таковые решатся снова напасть на Советскую страну.

Кто-то божился, что точно знает о связи Пожарского-старшего с самим Гитлером. Будто был он личным осведомителем фюрера, выдал немало данных о расположении частей Красной армии, о количестве танков, бронетехники, снарядов и даже винтовок и автоматов. А один второгодник из пятого «А» сообщил, будто собственными глазами видел на груди Колиного отца фашистский орден в виде свастики с бантом.

Коля никак не мог понять причины неожиданно пристального внимания к себе. В классе у него не было друзей, которые смогли бы предупредить его о распространявшихся слухах.

Коля и сам точно не знал, где так долго пропадал его родитель. После возвращения прошла неделя, а отец только отмалчивался, сидел подальше от окна, около горшка с фикусом, и даже матери не говорил о том, что с ним случилось на фронте.

Однажды, в понедельник рано утром, когда Коля гладил пионерский галстук, Игорь Пантелеевич как-то незаметно для всех собрался и, выходя из квартиры, бросил, что скоро вернется. После того как отметится в милиции. Мама растерянно опустилась на табурет, обессиленно сложила на коленях худые, в венах, руки и заплакала. Тихо, без всхлипываний. Слезы быстро сбегали по щекам и терялись в застиранном воротнике старенького домашнего халата.

Коля чувствовал к себе внимание не только на перемене, но и на уроках. В этот день класс, словно по молчаливому согласию, отказывался слушать учителей. Вызванные к доске отвечали невпопад. Перешептывались. На уроке истории кто-то исподтишка стрельнул в спину Коле комком жеваной промокашки.

Это было неожиданно. В классе Пожарского боялись и предпочитали не связываться с ним. Не то чтобы Николай запугивал одноклассников. Он, конечно, не был примерным учеником, но никогда не издевался над другими. Более того, если видел несправедливость по отношению к слабому ученику, вставал на защиту, не считаясь с тем, равны ли силы противника его собственным. Однако одноклассники Колю боялись. Все потому, что он был значительно старше и крупнее их. В свои четырнадцать Николай только заканчивал шестой из-за пропущенных нескольких лет учебы. Из школы Немец ушел в четвертом, чтобы работать на заводе, а вернулся через два года. Его бывшие одноклассники учились теперь в 8-м, Кольке же приходилось сидеть с 11–12-летними детьми, что еле доставали ему до плеча. Такое положение дел необыкновенно тяготило паренька, но недовольство он на одноклассниках не проявлял. И вдруг – ком промокашки в спину.

Коля отпросился в туалет и вышел в коридор. Тишина неприятно надавила на уши. До звонка оставалось около пятнадцати минут. Он направился к лестнице и поднялся на третий этаж. Недалеко от кабинета химии была ниша, в которой стояло знамя школы. Ярким кроваво-алым пятном оно полыхало на фоне скучно-зеленых, выкрашенных масляной краской стен. Если хочешь что-то спрятать, положи это на самом виду. Николай хотел спрятаться сам. Он шагнул вглубь ниши и замер, прикрывшись кумачом.

Вскоре прозвенел звонок. Из дверей горохом высыпались шумные ученики. Пожарский дождался, пока потянулись с урока химии старшеклассники – его бывшие одноклассники.

У Коли защемило сердце. Они учились вместе еще в прошлой жизни, до войны. Когда можно было радоваться каждому новому дню. Когда уроки были трудными, а перемены интересными. До его взрослой безрадостной жизни на заводе. И конечно, до нынешнего, еще более безрадостного постыдного обучения с мелюзгой.

Миша Заворотнюк, Егор Григорьев, Андрей Держинога… После них из класса стали выходить девушки. Оля Гладкова что-то с упоением рассказывала неизменной, с первого класса, подруге Наде. Коля проводил ее взглядом. Ему нравилась Оля в той жизни, когда еще можно было влюбляться. Наконец, чуть пришаркивая ногами, из дверей вывалился худой и нескладный Альберт Судорогин.

Николай тихо свистнул. Альберт вздрогнул и повернулся на звук. Близоруко прищурился и, узнав друга, задержался у знамени, поджидая, пока одноклассники пройдут мимо.

Коля кивнул в сторону лестницы. Альберт без слов понял, и они с сосредоточенными лицами, словно занятые каким-то важным поручением, спустились вниз. Вышли во двор и повернули за угол школы. Прошли к мастерским, задняя стена которых густо поросла кустарником. Спрятались, присели на корточки. Коля достал подаренную Давилкой пачку папирос, протянул другу. Альберт взял сразу две. Одну аккуратно, с некоторым трепетом, спрятал в нагрудный карман рубашки, а вторую прикурил. Николай тоже затянулся.

Какое-то время курили молча.

– Плохи у тебя дела, – первым заговорил Альберт, как обычно догадавшись еще до начала разговора, о чем хочет спросить его Коля. – Вся школа знает о твоем отце. Возмущены до предела. «Немцем» тебя окрестили. Привыкай к новой кличке.

– Почему «Немцем»? – удивился Коля.

Альберт внимательно посмотрел на него.

– Серьезно не знаешь?

– Нет.

Судорогин глубоко затянулся. Красный огонек папиросы добежал до самых пальцев, уже принимавших, как у взрослых курильщиков, желтоватый цвет. Выбросив окурок подальше в кусты, Альберт немного поколебался, но все-таки достал припрятанную про запас вторую папиросу. Не глядя на Николая, прикурил. Чувствовалось, что он медлил, подбирая правильные слова.

– Тут такое дело. Пионервожатая воду мутит. Говорит, отец у тебя в плену был. Вроде как добровольно сдался. – Альберт повернулся к Пожарскому, решившись наконец посмотреть другу в глаза. – Не знал?

Коля густо покраснел, в глазах появилось злое упрямство. С минуту они молча смотрели друг на друга: один с любопытством, второй – с еле сдерживаемым, готовым вырваться наружу остервенением. Прогоревшая папироса обожгла Коле палец, Пожарский дернулся и бросил бычок под ноги.

– Врет, сука!

– Говорят, письмо пришло из гороно. Молния.

– И они врут.

– Ну, брат, ты загнул. – Невзирая на серьезность разговора, Судорогин невольно усмехнулся.

От переполнявшего его возмущения Коля вскочил на ноги и заговорил громко, не таясь:

– Ты же знаешь, Судорогин, батя мой в авиации воевал. Трусов в летчики не берут!

Ноздри его жадно раздулись. Не хватало воздуха. Никогда Николай не сомневался в своем отце. До войны инженер на авиазаводе, участник и неоднократный победитель социалистических соревнований, неизменно на хорошем счету у руководства завода и у работников цеха – Игорь Пантелеевич уже в августе сорок первого ушел добровольцем на фронт. На вокзале, перед его отправкой, мама плакала, закрывая одной рукой рот, а другой придерживая тяжелый, низко опущенный живот. Наташа уже тогда, на седьмом месяце своей жизни в утробе не отличалась терпением, торопилась выбраться наружу. Врачи кололи маме уколы, которые должны были сдержать Наташкино любопытство, не выпуская ее раньше времени на свет божий.

Коля помнил, как отец, обнимая насмерть испуганную жену, повернулся к нему и серьезно, по-взрослому, сказал:

– Береги наших женщин. – Он почему-то был уверен, что родится девочка. Почувствовал именно в этот момент, когда расставание было так близко. – Я буду защищать их там, далеко. А ты позаботься о них здесь. Я рассчитываю на тебя. Не подведи.

На этих словах мама зарыдала в голос, с придыханием. На них стали оборачиваться другие провожающие. Отец крепко прижал к себе жену, стал гладить ее по голове.

– Батя, – сказал тогда восьмилетний Коля, – и ты не подведи нас.

И отец не подвел. Уже через две недели пришло письмо из Саратова. Принимая во внимание знакомство Игоря Пантелеевича с авиацией и учитывая его желание, он был распределен в летное училище, где ускоренным курсом шло обучение будущих военных летчиков. Батя с воодушевлением писал об учебе, скорее хотел встать на крыло. И Коля гордился своим отцом. В мечтах он видел, как после войны, прямо на своем боевом самолете, батя прилетает в Москву, сажает машину во дворе их дома и спрыгивает на землю: красивый, широкоплечий, весь в орденах и медалях…

– Да я-то что, Немец. Говорю только то, что слышал, – прервал Колины воспоминания Альберт.

Пожарский вспыхнул, схватил друга за воротник, вздернул на ноги, прижал к стенке.

– Никогда не называй меня так, – тихим, но дрогнувшим голосом сказал Николай. – Слышишь?

В глазах Николая – маленького и коренастого – было столько воли и решимости, что казалось, это высокий Альберт смотрит на него снизу вверх, а не наоборот. В воздухе повисло напряжение. Оба тяжело дышали, как после драки.

Альберт с силой отцепил Колину руку от своей рубашки.

– Извини. Не кипятись.

Судорогин, чувствуя, что был не прав, виновато заморгал. Пожарский сделал шаг назад.

– Забыли, – примирительно сказал он.

Они еще немного помолчали. Где-то в стенах школы послышался сводящий скулы звонок. Судорогин забеспокоился. Видно было, что ему не хочется опаздывать на урок. Но и бросать друга в таком состоянии казалось неправильно, не по-товарищески.

– Ты как? Идешь? – робко спросил он Колю.

Тот отрицательно мотнул головой:

– Иди один.

– Что я, зубрила? Товарища на уроки променяю?

– Иди. Я позже подойду.

Чувствуя неловкость, Альберт нерешительно переступил с ноги на ногу, с обреченностью махнул рукой и направился к школе. Сделав несколько шагов, он обернулся:

– А дядя Игорь-то что говорит? Где он пропадал все эти годы?

Николай отвернулся, показывая, что не хочет больше разговаривать.

* * *

Ласковое майское солнце грело щедро, от души. Словно жалея измученных долгой войной людей. Будто прося прощения за неурожай прошлой осени, приведший к очередному голоду не успевшей отъесться Страны Советов. Залитый светом асфальт начинал дышать жаром. Звякнул трамвай и, переваливаясь с боку на бок, тяжело, с усилием повернул на перекрестке. Немногочисленные прохожие заметили двух беспризорников, крепко державшихся за сцепку вагона. Нестриженые их волосы развевались на ветру, лезли в глаза, искрящиеся светлой радостью, которая бывает на лицах играющих детей.

По тротуару, мимо незатейливых вывесок «Ювелир высокого класса» и «Ремонт и заправка авторучек», быстро шагал парнишка в школьной форме и потрепанной серой кепке. Он был без портфеля. Шагал он так решительно, так сосредоточенно, что казалось, этот серьезный человек спешит с важным поручением.

Николай действительно чувствовал ответственность момента, который должен был вот-вот наступить. Предстоящий разговор мог оказаться решающим в его судьбе.

Ноги сами внесли его в знакомый двор, подняли на второй этаж. У двери Коля остановился. Успокоил дыхание. Решительно толкнул дверь и вошел.

Отец сидел все там же, у фикуса. Делал вид, что читает «Вести», хотя глаза его были неподвижны, а взгляд задумчив. В квартире больше никого не было. «И к лучшему», – решил Коля.

Он прошел в комнату и остановился перед Игорем Пантелеевичем.

– Читаешь?

Отец кивнул и еще ниже наклонился к газете, словно прячась от предстоящего разговора за колонками передовиц.

Но Коля не собирался отступать:

– Почему работать не идешь?

Снова молчание.

– В школе урок политинформации был. Говорят, стране квалифицированные специалисты нужны. Острая нехватка кадров. Все силы кинули на восстановление промышленности и сельского хозяйства. А ты – инженер со стажем – дома штаны просиживаешь.

Игорь Пантелеевич снова взглянул на сына, медленно и аккуратно свернул газету, отложил в сторону. Тяжело вздохнул:

– Чего ты хочешь?

– Хочу знать, когда тунеядничество твое закончится.

– Недолго осталось. С понедельника иду работать в универмаг. – Отец грустно усмехнулся. – Народ не останется без моего вклада в дело восстановления страны.

Николай хотел было бросить в лицо отца что-нибудь обидное или даже унизительное, но осекся.

– В универмаг? – не поверил он. – Ты же инженер. Знаешь самолеты как свои пять пальцев. Почему универмаг?

Игорь Пантелеевич отвернулся к окну и горько, с нескрываемой обидой сказал:

– Видишь ли, сынок, стране не нужны квалифицированные инженеры. Если они побывали у фашистов. Даже когда побывали там не по своей воле. – Он помолчал немного, подбирая слова. – Особенно не нужны такие специалисты на оборонном заводе. Это мне в НКВД объяснили.

За окном проплывало тяжелое, похожее на тучу, облако. Верхняя его часть, вздымавшаяся горой, была подсвечена солнечными лучами и сияла ослепительно белым. Снизу облако угрожающе серело. Плыло оно медленно, с натугой, словно не в силах было перемещать в пространстве свое зыбкое тело, полное влаги. Отец не отрываясь следил за этой махиною. Как надо было ему тогда поступить? Чтобы не прятаться сейчас в стенах квартиры от посторонних глаз? Чтобы показывать сейчас сыну боевые награды, а не объяснять свое незавидное положение?

Точно такое же облако спасло его на первом боевом задании. И перевернуло судьбу с ног на голову. Опыта у Игоря Пантелеевича было с гулькин нос. В летном училище за три месяца он прошел школу первоначального обучения. На учебном У-2 всего пять раз поднимался в воздух. Налетам, как их называл пожилой преподаватель, часто мешала плохая погода. С таким скудным багажом пришел курсант Пожарский в боевую часть.

Разведывательная авиация оснащалась плохо. В хозяйстве у Игоря Пантелеевича был старенький белый СБ, списанный из бомбардировочного полка. Механик предупредил: левый мотор троит, сложные кульбиты на машине не делай. И еще. Бояться нужно не только немцев, но и своих. Он, конечно, не хочет пугать, но были случаи, когда советские зенитчики, не разглядев звезд на крыльях самолета, обстреливали возвращавшуюся с задания машину.

И вот первый боевой полет. Шли тройкой в тыл врага. Самолеты не были оснащены фотоаппаратами, поэтому разведка велась с бреющего полета. Высота – двадцать пять метров над землей. Иначе ничего не разглядишь. Пройти незамеченными на такой высоте практически невозможно.

Игорь Пантелеевич чувствовал, как по спине стекала струйка пота. Впереди низко нависало над землей точно такое же облако. Пилоты видели, как яркие лучи солнца выбеливали зефирную верхушку кучевых паров, с трудом пробивались сквозь серую массу и снизу, на выходе, то там, то тут тянулись светлыми белыми нитями до самой земли.

Игорь Пантелеевич с замиранием сердца следил за тем, как поведут себя более опытные товарищи. Выхода было два: сбавить высоту и стать для врага видимым как на открытой ладони или пролететь над облаком и упустить из виду часть территории, захваченной противником. Но как тогда вести наблюдение?

Решено было снижаться малым ходом. И практически сразу же по ним стали стрелять. Внизу Игорь Пантелеевич увидел спрятанную в кустах зенитку противника.

Первым задымился и неумолимо стал снижаться Николай Закатнов, командир звена. Нужно было разворачиваться и уходить. Но Игорь не успел. Прямо на него сверху, из месива облачного пара, выскочил «юнкерс». От неожиданности Пожарский забыл все, чему его учили в Саратове. Знал только одно – на своем маломощном СБ ни уйти, ни победить в открытой схватке с сильным противником он не сможет.

Секунды растянулись как резина. Словно сквозь кисель медленно проплывала по воздуху морда акулы, угрожающе намалеванная на носу немецкого самолета. «Юнкерс» развернулся от солнца, и яркие лучи ослепили Игоря. На него плыла глубоководная хищница. И словно не было штурвала и приборов. Только плавки, маска и маленький гарпун в руках незадачливого ныряльщика. Сейчас Игорь замахнется, бросит свое допотопное копье в стального монстра и этим только рассмешит неуязвимую акулу.

Когда густой черный дым повалил из правого крыла второй советской машины, Игорь Пантелеевич понял, что остался один. И это его вдруг отрезвило. Сразу вспомнилось все, чему его учили на курсах. Противник выбрал самую выгодную позицию: сверху, поставив советский самолет против солнца. Уворачиваться не было смысла. Игорь Пантелеевич принял единственно верное решение: лобовая атака. Надо было выжать максимально возможную скорость. Щурясь от бьющих в глаза ярких лучей, он видел, как неминуемо приближается раскрытая пасть акулы. Еще немного – и она его проглотит. Столкновения не избежать. Но в последний момент руки сами потянули штурвал вправо – и неказистый серебристый СБ нырнул в мягкую вату облаков.

Из-за спины протянулась пулеметная очередь, а впереди – ничего. Густой туман стеной стоял вокруг самолета, съедая видимость на расстоянии вытянутой руки. Уже через несколько минут Игорь Пантелеевич перестал понимать, в какую сторону двигаться, но выныривать из облака не спешил, опасаясь преследования. По хлопающему звуку понял, что обшивка самолета начала парусить: его старичок не годился для таких маневров. Было потеряно не только направление, но и время. Как долго его самолет прорезал туманный кисель – минуты, полчаса или час, – Игорь не знал.

Облако закончилось неожиданно – словно ножом отрезало. Когда глаза привыкли к свету, Игорь Пантелеевич увидел то, для чего был послан в разведку. Под крыльями его самолета простиралось большое ровное поле аэродрома, усеянное мелкими точками «юнкерсов». СБ вылетел на бомбардировочную эскадру. И там его уже ждали.

Если бы Игорь тогда не свернул в облако! Совершил бы таран и получил посмертную медаль за храбрость! Его сын гордился бы геройским отцом. Жена получила бы льготы от государства. А он? Он не узнал бы всех ужасов концлагеря, не корчился бы по ночам от рези в больном желудке, не прятался бы от косых взглядов. Хорошим финалом его жизни была бы смерть в неравной схватке с «юнкерсом»…

Но этого не случилось.

Облако продолжало свое медленное шествие по небу. Игорь Пантелеевич с трудом оторвал от него взгляд и пристально посмотрел в глаза сыну.

– Я знаю, о чем ты меня хочешь спросить. Вспомни, как ты верил мне раньше, до войны. И поверь еще один, самый ответственный раз. Я не сдавался в плен. Мне удалось посадить подбитую машину на кукурузном поле. Но спрятаться я не успел. А очнулся уже у них…

Глава 2

После тяжелого разговора с отцом на Кольку будто навалилась безразмерная каменная глыба, от которой ныл затылок, тянуло к земле плечи. Он понял по серьезному взгляду отцовских глаз, что тот рассказывает ему про плен как взрослому, без обиняков и утаек. Но какой же горькой оказалась эта взрослая правда, вставшая у подростка плотным комом в горле! За что с отцом случилось такое? Почему война закончилась, а жизнь Николая Пожарского не стала прежней?

Голова у мальчишки кипела от вопросов. Из-за этого тумана он совершенно не понимал, куда несут ноги. Желтые квадраты окон в темноте улиц размылись, заострились лучами от накативших слез. Подросток сжал кулаки, тяжелым глотком прогнал судорогу в горле. Нет, плакать как девчонка он не будет: разучился во время долгих тяжелых смен на заводе.

Колька глубоко погрузился в размышления. Что же делать со школой? Терпеть каждый день косые взгляды, шепот за спиной и издевательства глупых одноклассников абсолютно невыносимо. И до этого он ежедневно усилием воли останавливал волну обиды при виде здания школы. На кого обижаться? Война, проклятые немцы виноваты в том, что ему пришлось бросить учебу и пойти на завод. Теперь же к пропасти между ним и бывшими однокашниками по учебе добавилась жуткая новость, которая перевернула весь мир. Одноклассники, бывшие и настоящие, соседи, случайные прохожие, школьные друзья, учителя – для всех он стал изгоем, сыном предателя и труса. И виноват в этом его родной отец… Или нет в этом никакой его вины? Он же сделал все, что смог. Как же запуталась жизнь, какой же невыносимо сложной она стала!

Николай поднял глаза от резкого света. В вечернем полумраке сияли огни яркой вывески «Кинотеатр Родина». На пятачке возле большого здания, как всегда по вечерам, прогуливались парочки и компании в ожидании сеанса.

Пальцы у мальчишки сжались в кулаки, сейчас будет еще один важный разговор, который изменит его жизнь. Пускай дезертирство отца он исправить не может, но вот удалить навсегда неприглядную часть своей жизни должен. Один разговор! Он не струсит, он сможет твердо сказать свое решение. И если нужно, то кулаками отвоюет новую светлую жизнь. Без лжи и слабости, не будет сдаваться, как отец!

От резкого свиста из темноты, из-под низкого козырька заколоченной витрины, Колька вздрогнул и закрутил головой, слезы моментально высохли, так и не успев пролиться. Из черного пятна разбитого магазинчика к нему скользнула чья-то тень.

– Добрый вечер, молодой человек. Куда так спешим? На свидание? – тень превратилась во франтоватого мужчину в пиджаке и широком полосатом галстуке. В свете фонарей сверкнула металлическая фикса. Давилка преградил Кольке путь.

Но высокий мужчина с полуулыбкой-полуоскалом не напугал Кольку: они были знакомы уже несколько лет.

* * *

Появился Давилка, вернее, как он представился, Михан, в жизни Кольки случайно в январе сорок второго. Мама в начале каждого месяца раскладывала на обшарпанном столике пасьянс из продуктовых карточек. И каждый раз ее лицо становилось все испуганнее и грустнее.

Маленькая Наташка орала днем и ночью, требуя молока. Но даже после кормления продолжала хныкать и капризничать, так как, по выражению матери, «пустым молоком» не наедалась. За пару месяцев из квартиры исчезли мамино пальто и отцовская куртка на меху, неделю они ели по утрам кашу, а на обед картошку. Когда продукты кончились, начались бессонные ночи с мамиными вздохами, Наташкиным нескончаемым плачем и сосущим ощущением голода.

Тем утром Николай свернул после школы совсем в другую сторону. Бодро протопал пару километров и застыл в нерешительности перед металлическими прутьями ограды. Стянул галстук и сунул его в портфель, мысленно укорив себя, что надо было идти не в школьной форме. Но отступать было поздно: в желудке со вчерашнего дня ныло от голода. Сестренка два дня как заболела, утробно кашляла по ночам. Вчера утром мать куда-то тихонько уходила, так что он сквозь сон расслышал только скрип двери. Проснулся от запаха горячего молока и масла, еще не стряхнул сон, а мозг уже верно определил аромат. Такой смесью поила его мать до войны, когда маленький Коля начинал кашлять или мучиться осипшим горлом. Сейчас такое лекарство она аккуратно, по ложечке, вливала радостно гукающей Наташке. От горячего у сестренки выступил румянец на щеках, она жадно ловила губами каждую каплю смеси.

Колька сглотнул кислую слюну и с головой накрылся колючим ворсистым одеялом. На завтрак перед школой мать с виноватым видом положила ему половинку хлебной корки с белесыми разводами молока и масла со стенок кружки. Он понял, что утром она обменяла свои продуктовые карточки, по которым им кормиться целый месяц, на молоко и масло для больной Наташки, и теперь долгих тридцать дней надо делить и без того скудные порции на двоих.

Колька снова мучительно сглотнул, отодвинул тарелку, стараясь не вдыхать соблазнительный аромат, и пошел за ранцем в коридор, бросив сухо:

– Ты сама ешь, я не голодный.

В классе Колька чутко вслушивался в урчание живота, заливаясь краской при каждом неуместном звуке. Ему казалось, что весь класс сейчас повернет головы в его сторону, а математик вскинет строгие лохматые брови и язвительно попросит не срывать урок.

Вечером, когда мать укладывала хныкающую сестру, снова пахло теплым молоком. Но на столе мальчика ждала бурая похлебка из картофельных очисток. Он взял ложку и решил есть медленно, чтобы хотя бы на несколько минут утолить нестерпимое ощущение голода. Удержаться не получилось – он буквально втянул в себя сразу все варево, судорожно выпил последние капли с края тарелки. Усердно вытер рукой края посудины, обсасывая каждый палец. С жадностью облизал тарелку до скрипа и беззвучно расплакался от мучительного ощущения пустоты в животе.

Ночью Колька поймал себя на том, что запихивает в рот полный слюны ворсистый уголок одеяла. Уже в утренней дремоте всплыл в голове рассказ приятеля о том, что на Краснопресненский механический завод берут школьников: для производства снарядов нужны дополнительные руки – там платят зарплату и кормят в столовой. От слова «столовая» снова заныло в брюхе. Колька окончательно проснулся и решил, что сегодня после школы он пойдет не прямиком домой, а в сторону черных заводских стен с закопченными окнами.

Так пятиклассник оказался на проходной. Старик в толстенных очках прищурился, глядя на незнакомого мальчика:

– Куда? Опоздал на смену, прогудело уже. Пропуск покажь.

– Я на работу устраиваться. – Колька зачем-то старался говорить солидным басом.

Вахтер всмотрелся в крепкую кряжистую фигурку и махнул сморщенной ладонью.

– Налево иди, во второй цех, токарный. Мастера ищи, Николая, Сапера без глаза, – и добавил, глядя вслед торопливо удаляющемуся Кольке: – Не балуй там! Второй цех!

Колька торопливо шел по территории, крутил головой, рассматривая огромные вытянутые цеха, за грязными окнами которых деловито сновали темные силуэты, мерно гудели станки.

Он с трудом потянул на себя дверь с нарисованной двойкой, сделал несколько шагов в темное помещение с тусклым светом и застыл, оглушенный непривычным грохотом. Над ухом раздался хриплый оклик, от которого Колька невольно дернулся, а обернувшись, замер в испуге. Сверху на мальчишку смотрела маска из сморщенных алых рубцов с черной щелью вместо рта и пустой глазницей на месте правого глаза. Левый же сверкал злостью из-под натекшей опухлости века.

– Ты кто такой? – прокричал обожженный человек и для убедительности тряхнул застывшего с открытым ртом пацана рукой в бугристых ожогах.

– Пожарский я, работать, – выдавил из себя Колька, отвести взгляд от пустой глазницы он был не в силах.

Мастер наклонился поближе и прокаркал в ухо:

– Сколько лет?

– Дес… Тринадцать! – выпалил мальчишка и расправил плечи.

Мастер окинул его взглядом: врет, больше 10 ему не дать. Тощий, но жилистый, широкий разворот плеч, а кисти с длинными пальцами уже наливаются юношеской силой. Можно попробовать мальчишку за станком, выбора все равно нет. Работников катастрофически не хватает, Красная армия страдает от дефицита деталей, патронов, обмундирования. И начальство звонит, требует, грозит всеми карами за невыполнение плана. За станками стоят старики, дети, женщины.

– Родители где? – рявкнул мастер.

– Отец на фронте, мама с сестрой сидит, она маленькая, – крикнул Колька и с ужасом понял, что забыл про бас.

– Раздевалка. – Изуродованный обрубок указал куда-то в темноту слева. – Портфель там свой оставь. Мешок, щетку и совок бери в углу: сегодня на уборке. По полу стружку железную у станков скидывай в мешок. Завтра в восемь чтобы здесь был, метрику у матери возьми для бухгалтера. На фрезе буду учить.

Так потекли рабочие будни: подъем под Наташкино хныканье, ледяная вода из ведра на кухне. Руки в рукава подранной отцовской телогрейки, а по дороге кусочки сухаря в рот и смачное ощущение на языке их пшеничного вкуса. Потом десять-четырнадцать часов изнурительной работы у станка с единственной радостью – перерывом на обед.

Основную часть зарплаты забирали на оплату питания в столовой, а остаток Колька отдавал матери. Наташка перестала кашлять, а у матери исчез взгляд побитой собаки. Закончилось сосущее чувство голода, зато теперь Николаю все время хотелось спать: от жужжания станка закрывались глаза, руки норовили схватиться за вращающиеся детали. Но тут над ухом раздавался окрик одноглазого мастера Тарасова, который, зная о вечной сонливости малолетних работников, то и дело устраивал им перекличку, чтобы не задремали и не свалились с ящиков прямо на станки.

Бывший сапер выжил после взрыва вражеской мины, но получил ожоги и остался без нескольких пальцев. Через полгода мучительного лечения в госпитале в возвращении на фронт медицинская комиссия ему отказала. Что там делать калеке, который еле шевелит обрубками конечности и слеп на один глаз! Пришлось идти работать на завод мастером, срочно изучать токарное дело.

В подчинение Тарасову дали детский сад, как он про себя называл подростков 10–12 лет, своих главных работников. По военной привычке он организовал на работе железную дисциплину: на жалобы и слезы внимания не обращал, приучил ребят откликаться на перекличке громким «Здесь!». Работали юные трудяги без учета времени, до выполнения нормы, а на обед ходили строем. Токарный цех неизменно выполнял и перевыполнял план благодаря системе, налаженной мастером Тарасовым, которого за глаза весь завод называл Сапером. На всю зарплату и пенсию он покупал на толкучке пряники или сухари и выдавал их в конце дня по одной штуке работникам с лучшими результатами.

Несколько раз Сапер оставлял шустрого Пожарского в ночную смену, хотя это и запрещалось. Но пока идет война, не до правил, а мальчишке лишняя копейка к зарплате – подспорье. И самое важное, что после ночной смены выдавали дополнительный паек: брикет горохового концентрата, кулек с крупой и огромную тарелку щей из жестких кочерыжек.

Из-за усиленного пайка и произошло Колино знакомство с Давилкой.

После суток у станка юный работник брел домой по предрассветной улице, прижимая к груди кулек с крупой и пачку концентрата в тонкой бумаге. Размышлял, что дополнительный паек пришелся как раз кстати – у матери совсем развалились единственные ботинки, поэтому оставшиеся карточки пришлось обменять у торгашей на потертые сапоги. А до конца месяца целых пять дней. «Один день сухари, один день гречку, потом еще гороховую кашу. По карманам бы распихать продукты, иду как дурак с рублем», – вяло подумал Колька, мысли в затуманенной голове шевелились медленно, словно в толще воды.

Удара он не почувствовал, вернее, не понял – спас плотный отцовский картуз на ватине. Просто потемнело в глазах, и земля резко прыгнула в лицо. Кто-то носком ботинка больно ударил по ребрам, так что стоящий на коленях Колька скрючился от боли, раскрыв в беззвучном крике рот. Мелькнул серый бок брикета. Колька попытался ухватиться за свое богатство, но пальцы только зацепили угол кулька, гречка рассыпалась коричневыми камешками по грязному снегу. Кто-то хрипло выругался, сорвал с его головы картуз и ударил в ухо до звона и темных кругов перед глазами.

Пока Колька скулил от боли, черные валенки поспешно удалились. Колька сел на землю, предметы вокруг постепенно принимали привычные очертания. Он ощупал себя – огромная шишка и ухо, наливающееся болью. Но самое ужасное – пропажа пайка и картуза!

От мысли, что мать с испуганным видом будет просить для него у соседей лекарства, а на улице вместо картуза придется кутаться в материну шаль, Колька закипел в отчаянии. Ему хотелось сокрушить весь мир вокруг, но сил не было, даже чтобы встать.

Кто-то сильный поднял его с земли за воротник телогрейки, перед глазами мелькнул серый прямоугольник.

– Твое, малец? – Высокий мужчина в строгом пальто и щегольских узких ботинках протянул мальчишке брикет концентрата.

Колька в ответ закивал и вцепился в твердый кусок, потом бросился сгребать с грязного снега гречку. Его спаситель брезгливо поморщился, но сказал дружелюбно:

– Пожалуйста, не стоит благодарностей. Я издалека увидел, как этот дылда несется со своей добычей. Подножку ему поставил, он и растерял хабар.

– Спасибо, – чуть слышно прошептал Колька и в задумчивости замер над кучей, которую сгреб. Что дальше? Как теперь донести домой эту смесь грязи с гречкой? Затылок ломило от холода и пульсирующей шишки. Странный незнакомец и нападение шпаны его не волновали, в голове, как заноза, сидела мысль: что сказать матери про паек и картуз? Она ведь ждет его после ночной с продуктами, небось дала Наташке на завтрак только половинку сухаря.

Давилка тем временем с интересом рассматривал замершего в оцепенении Кольку: лет десять, отощавший, но с длинными сильными пальцами и крепкими мышцами рук, торчащих из просторного ватника; серьезный и сосредоточенный. Он давно присматривал такого помощника – с пружинистым телом акробата, без детской суеты в движениях, а значит, и в характере.

И Давилка решился на проверку. Поправил полоску галстука в разрезе пальто: очень ему нравилось, как элегантно выглядывает узел между краями черного воротника.

За слабость к костюмам и тугим галстукам подельники и прозвали его Давилкой. Был он профессиональным наводчиком и вором, вместе с бандой обносил богатые квартиры в мирное время и во время войны от привычного образа жизни не отказался. Даже стало легче работать: количество милиционеров и сыскарей резко уменьшилось, те больше занимались подпольными спекулянтами и расплодившейся шпаной. Когда им расследовать кражи квартир? Тем более что опытные воры не оставляли улик или свидетелей, тщательно планируя кражу. Давилка лично намечал нужные квартиры, долго узнавал о хозяевах, пользуясь своим обаянием и знанием человеческой природы.

Вот и сейчас он нутром почуял, что мальчишка от безнадежности согласится на преступление, лишь бы добыть заветную крупу…

– Михаил, можно просто Михан. – Он протянул теплую руку и крепко тряхнул грязную ладонь Кольки. – Жалко продукт, знатная каша бы получилась. Несправедливо.

– Николай. – Парнишка упрямо продолжал смотреть на грязную кучку.

Но Михана так просто не сбить, он медленно, поглядывая на собеседника, принялся рассуждать:

– Да уж, справедливость ведь такая штука, двойная. Тебе вот гречки не досталось. А в соседнем дворе старуха живет, торгашка, всю жизнь на продуктовой базе сторожила. Так она своих котов селедкой кормит. – Давилка уловил вспышку интереса в Колькиных глазах, но продолжил говорить с небрежной легкостью. – У нее там головка сахара, макароны-звездочки, чай со слоном, конфеты прямо в вазочке лежат. Крупы мешками вдоль стены, в шкафу полки, все в банках.

– А вы откуда знаете? – недоверчиво поинтересовался Колька, слишком уж заманчиво звучало такое подробное описание запасов старухи.

– Так она соседка моя, попросила помочь шкаф передвинуть.

– Врете вы все. – Колька отшатнулся назад, но продолжал смотреть в лицо Давилки, ожидая ответа.

– Вру. – Дружелюбный взгляд наполнился искорками смеха. – Проверял тебя, не дурачок ли. Молодец, не схавал байку. Про соседку наврал. А вот про мешки с крупой и рыбу для котов – правда. Наворовала старуха за двадцать лет на продовольственной базе, так что все продуктами заставлено. Можем зайти к ней, отсыплешь себе, сколько надо. Она даже не заметит.

– Зачем это вам?

От напряжения в Колькином голосе Давилка заликовал. Сломался пацан, сдался, раз думает, а не сразу отказывается. Теперь главное не спугнуть.

– Помочь тебе хочу. – Михан открыто взглянул в глаза Кольке. – Я за справедливость. Тебя вот сегодня ограбили, шапку увели, крупу, ухо расквасили. А кто-то котов селедкой кормит и мешки с едой гноит. Пускай поделится немного, мы все-таки в советском государстве живем, где все должны быть равны.

– Как мы к ней… зайдем?

– Через окно. Там первый этаж, ты зайдешь, а я покараулю у подъезда. – Не давая Кольке подумать и отказаться, Давилка потянул его за рукав в сторону соседней улицы, по дороге объясняя план. – На плечи мне встанешь, подцепишь защелку и через форточку попадешь в квартиру. Возьми, сколько надо. Потом выходи через дверь, я на охране буду. Если свистну, ломись сразу через дверь…

А про себя Давилка решил, что при малейшей же опасности сразу же уйдет дворами, зачем рисковать из-за невезучего новичка? Но прокола быть не должно – квартиру, которую он собирался подсунуть Кольке в качестве проверки, Михан знал прекрасно и бывал там не раз. Там жила мать какой-то военной шишки из штаба, которая наладила обмен ворованных драгоценностей на дорогие продукты и одежду. Именно у нее он получил сегодняшний галстук за большой серебряный крест с чернеными надписями.

Квартира сейчас пустая: с самого утра старуха уехала на рынок в поисках новых клиентов. Расписание ее Давилка выучил, пока следил за хозяйкой квартиры в надежде перехватить крупную партию продуктов. Но всю добычу она два раза в день увозила и отдавала сыну, икру же, масло, копчения привозила заранее под каждый обмен, а в пропитанной кошачьими ароматами квартире держала только самое простое – крупы, муку, слипшиеся комком леденцы в вазочке на столе.

Хотя Давилке было сейчас важно, чтобы мальчишка не струсил, а, наоборот, убедился, что проникать в чужие квартиры легко и безопасно. Первая кража посадит его на крючок, а страхом разоблачения его можно будет подхлестывать потом, если вдруг заартачится идти на новое дело.

Колька не струсил – он, как в тумане, натянул протянутые Давилкой перчатки, сжал в руке перочинный нож. Он легко взобрался на Давилкины плечи в черном драпе. Мягким ударом оторвал оконную рейку и кончиком ножа скинул крючок с петли. Форточка распахнулась от порыва ветра, Колька торопливо подтянулся и нырнул в узкий проем, чтобы не попасть под любопытный взгляд из окон напротив.

Давилка все рассчитал верно: в зимних сумерках тень от высокого тополя прикрыла возню под окном: ему оставалось только обогнуть дом и замереть у соседнего подъезда в ожидании.

Через десять минут дверь в подъезде гулко бухнула, худенькая фигурка в просторном ватнике торопливо вылетела на улицу. Давилка догнал Кольку и размеренно зашагал рядом.

– Никто тебя не видел?

Но тот не мог ответить – огромный карамельный ком занимал сейчас весь Колькин рот. В душной комнате под мяуканье кошек Колька насыпал в карманы из ближайшего мешка ровно столько крупы, сколько у него забрал грабитель. Больше года не видавший конфет, он не удержался и запихнул в рот липкие пыльные карамельки из вазочки. От незнакомого азарта и пьянящего сладкого вкуса леденцов вялость как рукой сняло.

В следующем дворе Давилка придержал его стремительный шаг, дернув за рукав.

– Завтра вечером жду тебя у кинотеатра «Родина», сделаешь то же самое в другой квартире. Возьми мешок, квартира богатая. Консервы, масло, колбасу заберешь себе.

По дороге Колька решил, что ни к какому кинотеатру он не пойдет ни завтра, ни послезавтра. Осознание сделанного окатило, как ушат холодной воды, по спине побежал холодок от страха, что узнают, арестуют и отправят в колонию, а соседи будут перешептываться за спиной у матери. Дома он высыпал гречку в газетный кулек, сунул вместе с тушенкой матери и нырнул под одеяло, чтобы избежать расспросов, почему так поздно и где отцовский картуз. Мама аккуратно гремела посудой на кухне, шикала вполголоса на капризничающую Наташку. Он же мелко вздрагивал, то от накатывающей тошноты после избытка сладости, то от воспоминаний о кошачьем смраде в темной чужой комнатушке.

Неожиданно позвонили в дверь. Колька сжался в комок под одеялом, застыл от жуткой уверенности, что это пришли за ним из милиции. Но в коридоре зазвенел пронзительный голос соседки, Анны Филипповны:

– Тоня, дай взаймы до понедельника щепотку чая, как карточки получу, отдам.

– Тише, Коляша спит после смены. Сами сидим на пустом кипятке, нету.

– Ты представляешь, Светка ножом сломала буфет и съела остатки сухарей из пайка. Остались до понедельника без крошки. Уж я ее лупила, лупила! Вот за что мне это? Мало что племяш на голову свалился, да еще девчонку чужую подобрал и ко мне в дом притащил объедать. Послал же Бог наказание!

– Ну не говори так, это же дети, им тяжело голод переносить! У меня Наташа плачет каждый день, сухарик просит, сердце аж разрывается, – робко возразила Антонина.

– У тебя хоть родные детишки, а мне нахлебников приходится кормить, от себя отщипывать. Повезло вам, что Колька работает, вон и гречку едите, – острый нос соседки учуял запах с кухни.

Тон у матери стал виноватым, она засуетилась:

– Сейчас, давай я отсыплю тебе в газетку немного, сегодня Коля принес за ночную смену паек.

– Ох, Антонина, спасла. Золотое у тебя сердце, – заворковала довольная соседка.

Колька за дверью сначала облегченно выдохнул, что все обошлось. Но потом нахмурился, представив, как нещадно хлещет рослая Анна Филипповна чахлую Светку за сухари, как кричит и пытается ее остановить Санька Приходько, верный Колькин товарищ.

Появился он в их дворе внезапно, в самом начале войны. Во время эвакуации его поезд разбомбили немцы, мать Саньки погибла на глазах у мальчишки. Из-под завалов он вылез уже сиротой, подхватил на руки девчонку, которая упрямо пыталась вытащить из кучи обломков мертвую бабушку. С таким багажом он и объявился в Москве у тетки Анны. Спасенную девчонку, Светку, в детский дом Санька отдавать отказался, хоть и попрекала его этим «довеском» Анна Филипповна почти каждый день. Она побаивалась допекать парнишку своим ворчанием, потому что после трагедии Санька стал нервный, кидался на нее по любому поводу, по ночам вскакивал и орал дурниной, и ничего не помнил наутро.

Но сдержаться у женщины не получалось. С каждым днем размер хлебного пайка становился все меньше, долгое стояние в очередях заканчивалось ссорами и пустой кошелкой – продуктов в городе остро не хватало. После криков в обозленной голодной очереди Анна от бессильного отчаяния срывалась на беззащитных сирот. Регулярно в их квартире звучали упреки и возмущенные вопли, от которых Светка с Санькой убегали на улицу. Пока еще с продуктами было терпимо, мать из жалости разрешала Кольке приводить в гости и поить горемык горячим чаем. Сейчас же он работал целыми днями в цеху за станком и совсем забыл, что за стенкой мучаются от голода двое его друзей-приятелей.

«Схожу еще один раз, наберу продуктов, половину отдам Саньке со Светкой, половину матери. И все, баста», – клятвенно пообещал себе Колька и сразу же после тяжелого решения уснул.

Но после первого раза случился второй, потом третий. Колька Малыга, а именно так его прозвали в банде, каждый раз помогал домушникам проникать в квартиры. Ловкий и приземистый, он без усилий карабкался по водосточной трубе, прыгал с края крыши точно на балкон или проходил по тонкой кромке соседнего карниза на головокружительной высоте, чтобы ставшим уже привычным ударом ножа отколоть рейку, скользнуть в деревянный квадрат форточки и открыть дверь квартиры для остальных членов шайки: Давилки, Извозчика, Иждивенца и Ваньки Забодало.

С завода Пожарский ушел. С двух-трех удачных дел в месяц хватало добычи, чтобы рассказывать матери об увеличенном пайке за ночные смены или премии за переработку. Та радовалась тому, как щедро снабжают рабочих на заводе – масло, толстые банки тушенки и сгущенки, плоские рыбные консервы, мука в тугих кульках, пачки круп, сухари и даже довоенные карамельки.

Еды было столько, что Санька, посвященный в тайну друга, тоже соврал тетке, что его, тощего и хрупкого, взяли на завод, и регулярно приходил с карманами, полными припасов. Чтобы хранить воровской улов и приносить его домой частями, приятели устроили тайник в доме, разрушенном бомбежкой. Тем более что там же приходилось им проводить почти каждый день, ведь по легенде они в это время стояли у станка.

И после победы распрощаться с двойной жизнью у Кольки никак не получалось. Завод заменила школа, куда он ходил с тяжелым сердцем. Из-за пропущенной учебы Пожарскому пришлось сидеть за зубрежкой, чтобы хотя бы перевели его после экзаменов в шестой, с чем он никак не мог смириться. Ведь его школьные друзья стали уже старшеклассниками, многие готовились после восьмого уходить в вечерку и на работу. А он, рослый и возмужавший, сидел за одной партой с детьми. Мысли и поступки десятилеток-одноклассников были для четырнадцатилетнего парня совсем чужими. Тягот войны в силу небольшого возраста они видели меньше, их разговоры на переменах казались Кольке глупыми. С бывшими однокашниками общение тоже сошло на нет, так как заискивать он не умел и не желал. Хорошо знакомые лица старшеклассников при встрече в коридоре каменели, оживленная болтовня затихала, а глаза наполнялись пустотой, словно не Николай Пожарский перед ними, а грязная тряпка для стирания с доски.

Школьные будни превратились для Кольки в ад. Учителя не придирались, одноклассники обходили его стороной, учеба шла легко. Но каждое утро при виде знакомого белого двухэтажного здания в груди острыми когтями скребла тоска. Часто он не выдерживал и сворачивал с тропинки, ведущей в школьный двор. Брел без цели по улицам, глазел на витрины магазинов, на прохожих, чтобы протянуть время до конца уроков. Классная руководительница Эмма Александровна несколько раз спрашивала Кольку о причине пропусков, выслушивала его скупое вранье о заболевшей сестренке или сломанном ключе, а потом и вовсе перестала задавать вопросы. Только в учительской вздыхала при виде новых отметок о пропуске в журнале напротив фамилии Пожарский, куталась в шаль и поджимала сухие узкие губы.

В это время Николай Пожарский с верным дружком Санькой Приходько разводил костер в своем «версальском дворце», как они в шутку называли разрушенный остов дома. На огне они готовили похлебку из ворованных продуктов, придумывали новую легенду о найденной сумке или щедрости незнакомого старичка за помощь пионеров, чтобы принести домой очередную партию провианта.

Война закончилась, но голод продолжался и даже стал сильнее. Страна, истощенная долгими годами сражений, лежала в разрухе. Дефицит рабочих рук, засуха и неурожай, разрушенные немцами деревни совсем уменьшили продуктовый паек, зато те же овощи, крупа, масло, молоко на черном рынке подорожали втридорога.

Перед каждой встречей с Давилкой Колька давал себе клятву, что помогает шайке последний раз. Но скудного пайка по карточке не хватало до конца месяца, и парню снова приходилось идти к кинотеатру «Родина». Там, у входа, по вечерам прогуливался наводчик Давилка, вычисляя своих жертв по богатым шубкам, трофейным часам и лакированным сумочкам.

После возвращения отца две недели Колька твердо решил завязать с двойной жизнью, две недели бормотал себе под нос целую речь, чтобы произнести ее перед Миханом. Пообещаю, что не сдам их никогда, буду молчать как рыба, но воровать больше не пойду.

После тяжелого разговора с отцом ноги сами привели мальчика знакомой дорогой к кинотеатру, прямо навстречу домушнику. При виде узкого лица с наглым выражением глубоко посаженных шныряющих глаз жулика у парнишки все внутри забурлило злостью. Хватит трусить, он не дезертир, как отец, и сможет объяснить ушлому Давилке, что Малыга больше не будет помощником бандитам.

Колька сделал шаг навстречу и, уставившись в мерцание железной фиксы, выпалил:

– Я – все. Я не буду больше с вами воровать. Не могу я дальше. Не сдам никого, – остальные слова приготовленной речи испарились из вихрастой головы. Он замолчал, лишь краешком сознания улавливая, как мелкой дрожью трясутся колени.

Михан кивнул, на лице застыла замороженная улыбка, хотя внутри ему так и хотелось выплюнуть в рожу наглому сопляку, что тот ему обязан. Всю войну Малыга лопал ворованные продукты, а после победы вдруг решил стать честным.

Но вместо ругательств Давилка прошипел:

– А ну давай к Черепу на разговор, там тебе покажут пионерию. – Он обхватил плечи мальчика тяжелым полукольцом жилистой руки, так что сильные пальцы больно впились в ключицу под школьным костюмом.

Колькино решение вывело его из себя, без хорошего форточника отработанная схема ограбления богатых квартир развалится: Михан находит богатеев, Череп дает «добро» на очередного толстосума, Танкист пасет, узнавая детали его жизни, Малыга залезает и по-тихому вскрывает хату, остается только зайти, собрать улов и свалить с фатеры втихую. Ломать двери и шуметь – это лишний риск, тем более сейчас, когда милиционеров с каждым днем все больше и вести воровскую жизнь все труднее.

Поэтому и решил Михан отвести малолетку к главарю, который давно и успешно руководил шайкой.

Владимир Иванович Черепанов, или, как они его называли между собой, Череп, снискал у уголовников полный авторитет, так как наперед знал все входы и выходы из любой сложной ситуации.

Черепа они нашли в его съемной квартире в Марьиной Роще. Дом Владимир Иванович целиком снимал у местной старушенции как раз с тех пор, как организовал шайку домушников. Никто и заподозрить не мог, что за кривым забором, в стареньком деревянном домишке притаились по-царски обставленные комнаты. Весь антиквариат, что доставался подельникам после очередного дела, оседал в неприметном жилище главаря.

Черепанов Владимир Иванович, из бывших дворян, офицер царской армии, при Советской власти свою любовь к роскоши прятал за наглухо закрытыми дверями трех комнат. Мягкие диваны, картины на стенах, трофейная немецкая мебель, граммофон, газовая колонка, огромный трельяж, фарфоровые сервизы – чего только там не было. Но подельники Владимира Ивановича в его жилье не допускались, за исключением Давилки. Из осторожности все встречи Череп проводил в кособоком сарае, где между сломанным верстаком и битыми горшками установил себе старое бархатное кресло.

После условного стука в окно Давилка сильным тычком в спину отправил Кольку в черный проем сарая. Через пять минут спустился с крыльца и вошел в сарай статный, подтянутый Владимир Иванович. Был он, по-домашнему, в шелковом халате с восточными узорами, наброшенном прямо на голое тело. Окинул недовольно взглядом застывшего у входа Кольку, кивнул вопросительно Давилке:

– Ну? Чего заявились?

– Вот соскочить хочет, сосунок. Пионерский галстук шею жмет.

Черепанов перевел вопросительный взгляд на Малыгу. У Кольки от страха обмякли ноги. Он набычился, с трудом скрывая дрожь в голосе, произнес:

– Воровать больше не буду. Обещаю, что в милицию не побегу.

Владимир Иванович хмыкнул. Рано или поздно это должно было произойти: парень из обычной семьи, в школу ходит, галстук красный носит, жиган стоящий из него никогда не выйдет. Это Череп знал по себе. Хоть и руководит он бандой воришек и домушников, но ему самому, бывшему военному, претит воровской шалман с его звериными законами. Даже к своей правой руке, Михану Давилке, он относится с презрением, скрывая свое омерзение от речи и внешности необразованного уркагана.

Когда Давилка притащил в домушники Кольку, тот был совсем еще ребенком. Сколько ему тогда было? Девять? Десять? А сейчас уже четырнадцать, в голове шестеренки заработали, страшно на дело ходить, понимать стал, что можно срок схлопотать. Тем более сейчас и малолеток в расход пускают, как и взрослых. Приказ Сталина. Привязать его надо к банде, примотать такой связкой, что крепче железной цепи.

Черепанов перебирал в раздумье кисти на поясе халата, проходился пальцами по их шелковым кончикам. Кивнул согласно:

– Отработай и уходи, держать не будем. Молчание гарантируешь?

Малыга тряхнул утвердительно головой, потом еще раз, в глазах мелькнуло удивление: вот так вот просто? Ограбить последнюю квартиру, и можно забыть о темной стороне своей жизни! На такой исход он даже не рассчитывал, боялся, что завяжется ссора.

Череп напоследок даже слегка улыбнулся его наивности, незаметно кивнул Михану в сторону забора – выведи гостя подальше. Урка от такого неожиданного решения вскипел, на лице заходили желваки. Напружинился, пальцы в кармане сжали любимую заточку. Нельзя отпускать пионера живым, сдаст он всю их воровскую малину ментам, и конец шикарной жизни. Полоснуть по детскому горлу и прикопать за сараем – самое верное решение. Никто и не догадается искать школьника так далеко от дома, в частном дворе в Марьиной Роще. Решат, что сбежал на поиски приключений.

Но строгий взгляд Черепа буравил спину в пиджаке из английской шерсти. Давилке оставалось проводить Кольку до ограды, напоследок хлопнуть по плечу:

– Ну до встречи, пионэр. С тебя проводины, отметим твою свободную жизнь.

Глава 3

Пока Колька не скрылся за углом, жулик следил за каждым его шагом. Постепенно улыбка-оскал исчезла с узкого лица. Одним прыжком Давилка вернулся к сараю и в возмущении кинулся к Черепу:

– Он же нас сдаст! Пришить его надо!

– Тише, тише, Мишель, не пыли, – поморщился от громкого крика главарь. Иногда ему нравилось называть Давилку на французский манер, чтобы тот дергался от подозрения в насмешке. – Не пойдет он в милицию, что ты панику разводишь. Что там скажет? Я – форточник, помогаю квартиры обворовывать? Ему сразу влепят десять лет трудовых лагерей, отправят в колонию для малолетних преступников, а через два года по этапу на взрослую зону лес валить.

– Он – сопляк, не соображает. Побежит и сдаст, чтобы значок заработать.

– А заработает пулю в затылок. И ты ему это объяснишь. – Тон Черепанова стал ледяным, с жесткими нотками. Словно гвозди, принялся он вколачивать в голову Давилки свою мысль. – Сначала кровью его повяжешь. Чтобы понял, что не школьник он и не пионер, а преступник, урка. Кровь не отмоешь, крепче веревки будет держать.

– Это чего, заставить его пришить кого-нибудь? – Брови у Давилки поехали вниз, мысль никак не укладывалась в тесном лбу.

– Нет, Михаил. Выбери квартиру, чтобы там был свидетель. Старуха или ребенок, главное, чтобы без шума. Убьешь на глазах у мальчишки, так чтобы никого рядом не было, кроме тебя. И объяснишь молокососу, что это убийство на него повесим, если вздумает спрыгнуть. За убийство ему дадут по полной. Это не выговор на школьном собрании и не мать в угол поставит. Объясни ему доступно. А если не поймет, тогда будем думать дальше.

– А как мы на него повесим убийство?

На вопрос Давилки главарь только поморщился. Как же трудно работать, когда у твоего подельника руки работают лучше, чем голова. Приходится каждый ход объяснять, словно играешь в шашки с ребенком.

– Все тебе приходится по полочкам раскладывать. Заточку в руки ему сунешь, чтобы на крови отпечатки пальцев остались. Понял? Себе новую заведешь. А эта с отпечатками пускай лежит у тебя как доказательство. Станет твой Малыга как шелковый.

– Хитрован ты, Владимир Иванович, ну и мозг! – восхитился его планом Давилка.

Череп еле удержал на языке ответное язвительное замечание. Но вовремя подумал: зачем портить отношения, пускай с туповатым, но исполнительным компаньоном? Все-таки чем хорош Давилка, вот взял на себя всю грязную работу, которую так не любил Владимир Иванович. Ему нравилось разрабатывать планы, тщательно примерять каждую мелочь, как важную деталь к хитроумному устройству; марать же руки в крови или таскать чужое добро в мешках – это не для воспитанника кадетского корпуса.

Давилка нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

– А если заартачится? Он же сопляк, понятий воровских не имеет.

– Поставь кого-нибудь за ним приглядеть, – Череп, как всегда, мгновенно принял нужное решение. – А после ходки вежливо пояснишь, что здесь не коммунистическая партия, партбилет не сдашь. Может ходить в школу или где он там учится, бегать со знаменем, старушек через дорогу переводить. Днем. А ночью он у нас в доле. Захочет соскочить, пригрози, что к маменьке наведаешься и пощекочешь ее железным перышком.

Владимир Иванович прошелся по сараю, распахнул дверь. Весенняя свежесть хлынула внутрь, перебила шлейф дешевого одеколона, что источал Давилка. Хитроумный преступник задумчиво уставился на пейзаж из робких зеленых листочков на березке, что тянулась каждый год все выше под окном.

– Школьник или комсомолец с безупречной репутацией, постоянным местом работы, грамотами от руководства – это же прекрасная маскировка, Михаил. Хорошая характеристика с завода рассеивает любые подозрения. Тебе тоже неплохо бы выправить документы честного гражданина великой Страны Советов.

– Я у часовщика помощником оформлен, чтобы тунеядство не пришили, – возразил Михан.

Череп поморщился. Яркие костюмы, претензия на шик при отсутствии вкуса, блатной жаргон в разговоре – помощник часто вызывал у него чувство брезгливости и глухого раздражения.

– Подмастерье часовщика – это хорошо, но если добавить блестящую характеристику члена партии, то из Михана Давилки получится образцовый советский гражданин.

Черепанов расхохотался собственной шутке, представив перед собой обезьяну в костюме и при партбилете. Относился главарь к своему помощнику с насмешливой небрежностью, считая его кем-то вроде говорящей собаки, хотя и ценил за обстоятельность. Перед тем как идти на дело, Михан засылал Танкиста в качестве наблюдающего, сам лично вызнавал у соседей все о хозяевах квартиры. Добывал разными способами ключи. Не было для него преград, которые могли бы остановить жадного до жирного куша уголовника.

А вот вне воровского промысла лезли из него невежество и страсть босяка к дешевому блеску. Как попугай, повторял он за своим главарем иностранные словечки, заказывал у модисток за огромные деньги костюмы, скупал у спекулянтов кричащей расцветки галстуки. И наряжался в эти пестрые комплекты, поливаясь одеколоном, словно барышня перед свиданием.

Давилка причину веселья Черепа не понял. Но к словам главаря отнесся внимательно – тот всегда давал полезные советы.

– Иди. – Владимир Иванович, отсмеявшись, махнул рукой. – И не забудь на пару дней приставить к нашему пионеру наблюдателя. С кем дружит, кого любит. Чтобы больно бить, надо знать слабые места. Приструним мальчишку, дисциплина будет, как в армии.

После ухода Давилки он долго сидел в большом зале у открытого окна и вдыхал нежный шлейф весеннего аромата со стороны рощи. Думал, как же вправить Малыге мозги, чтобы тот не льстился на советские агитки? Там румяные школьники защищали слабых, помогали старшим. Только он, Черепанов Владимир Иванович, точно знал, что за красивым фасадом спрятана страшная грязь. Весь этот рабочий люд, обнищавшие крестьяне, послевоенные сироты, безграмотные и дикие, хлынули в столицу после войны в надежде на лучшую долю. Страна выла от голода, послевоенной разрухи, нехватки крепких мужских рук. За кусок хлеба девочки продают свое тело, юные бродяжки толпами нападают на прохожих в надежде раздобыть продукты. Хорошо живут только спекулянты, партийные бонзы да матерые преступники. Простой советский человек утром не знает, что будет сегодня есть на ужин. А вот их банда и в войну хорошо жила, и после нее продолжает щипать спекулянтов и барыг.

Владимир Иванович с удовольствием обвел взглядом богатую обстановку в комнате – картины на стенах, высокие вазы в каждом углу, на столе в серебряном блюде раскинулась россыпь яблок и подсохших бисквитов. Глупый мальчишка в пионерском галстуке даже не знает, что такое красивая жизнь.

Потом он растянулся на диване с бархатной обивкой. Мысли снова запрыгали упругими резиновыми мячиками: «И чего этому мальчишке неймется? Забодало бы его взял в подмастерья, научил сейфы и замки вскрывать. Пальцы у мальчика тонкие, длинные – как раз для работы медвежатником. Можно было бы тогда, кроме спекулянтов, по антикварам и коллекционерам пройтись. Когда утихнет голод, у людей снова появится интерес к роскоши, предметам искусства. А уж здесь я смогу подобрать прекрасную коллекцию для продажи. Зачем ему это нищее советское существование? Как же умеет она промывать мозги, эта новая власть!»

На диване ему не лежалось, казалось, что в комнате душно, хоть он оставил приоткрытым окно. Череп снова накинул халат и, бороздя пол кистями, уселся в кресло.

Последний год стареющий бандит стал плохо спать. Просыпался задолго до восхода солнца с тянущим, тоскливым ощущением в груди. Надоело столько лет жить в страхе, что рано или поздно за ним, антисоветским элементом с совсем непролетарской биографией, придут люди в форме. А потом одним выстрелом оборвут его жизнь в темном сыром подвале.

Прошлое Черепанова Владимира Ивановича было скрыто, вымарано из всех документов. Только он один знал правду о себе, да и та с годами стала тускнеть – терялись детали, путались даты. Родился он в семье помещика средней руки, первые годы провел в именье под присмотром маменьки и гувернера. Потом, по сложившейся семейной традиции, отправили юного Володю в суровые условия кадетского училища. Детство малыша закончилось, и началась казенная жизнь. Через много лет привычки, привитые в кадетском корпусе, помогли Черепанову выжить в Гражданскую войну, при смене государственных режимов и в непривычных реалиях нового Советского государства. Но тогда маленькому мальчику новая полувоенная жизнь казалась чудовищной.

Володя терпеливо сносил кадетскую муштру, строевые занятия и строгий режим казармы. Покладистый характер, приятная внешность и хорошие манеры, полученные за долгие годы в корпусе, помогли молодому офицеру после выпускного бала получить место в одном из лучших гвардейских полков. Офицерское жалованье, внимание женщин, служебная квартира – что еще надо для счастья молодому мужчине?

К тому времени поместье отца он уже унаследовал, но возвращаться в деревню не спешил. Блестящий офицер и галантный кавалер, Владимир выбирал себе выгодную партию, регулярно появляясь на балах и в салонах. Каждую хорошенькую головку и очаровательную улыбку обходительный ухажер оценивал с точки зрения возможного приданого. Постоянно видел он офицеров, которые считали дни в ожидании жалованья, экономили на новом исподнем или питались сухарями после очередного проигрыша в карты. Вот тогда-то Владимир и решил, что в его жизни на первом месте будет самое главное, что есть в мире, – деньги. После судьбоносного решения Черепанов строго требовал с приказчика, что управлял отцовским имением, подробный отчет о каждой потраченной копейке. Сам же в светской болтовне на балу подробно выяснял о размере приданого за всеми юными девицами, что кружились в танце по светлой зале. Не догадывался бравый офицер, что судьба приготовила ему вместо сытых, размеренных будней привлекательного жениха и светского красавца череду страшных испытаний.

Когда рухнул после революции в одночасье устоявшийся порядок, бросился Владимир Иванович отвоевывать обратно свою продуманную богатую жизнь в достатке и благополучии. Каждый день он ждал, что вот-вот закончится этот кошмарный сон и можно будет вернуться в свою теплую квартиру на Волхонке, вытащить парадную форму из шкафа, отобедать в ресторации и лениво перебирать записки-приглашения на сегодняшний вечер. Но пока приходилось обитать то в темной крестьянской избе, то в нетопленом грязном вагоне, питаться с солдатами из одного котла да самому стирать исподнее в ледяной реке на деревенских мостках.

Через год скитаний по стране с остатками Белой гвардии Владимир Иванович начал сомневаться, что его планам суждено осуществиться. Грязь и холод новой жизни по капле стирали офицерский лоск. Тугие щеки обвисли, кожа приобрела сероватый оттенок, а в густых смоляных кудрях заблестели первые седые волосы. Теперь ночами он засыпал не с мыслями о будущей жизни с хорошенькой молодой женушкой в апартаментах на Сретенке, а в размышлениях, как же ему выжить между двух огней. Белое движение захлебывалось в бессилии. И чем безысходнее была ситуация, тем чаще расстреливали тех, кто заикался о том, чтобы сложить оружие. Перейти к красным царский офицер тоже не спешил. На той стороне, возможно, и ждала его жизнь, а не расстрел. Но какая? С клеймом бывшего белогвардейца он был бы в новой, чужой жизни белой вороной, презренным изгоем без должности и дохода. С другой стороны, в хаосе разрухи можно легко затеряться, исчезнуть и возродиться заново уже другим человеком. И Владимир Иванович решил воспользоваться такой возможностью.

Блестящий офицер, командир роты, он тайно в ночи проник в штаб, набил казенными деньгами карманы, выкрал и уничтожил списки офицеров части, навсегда вычеркнув свое имя из списков врагов Советской власти. Гражданскую одежду он купил заранее на местном рынке. Скромное вытертое пальто, засаленная шапка с отворотами, саквояж, мягкие сапоги превратили беглого офицера в неприметного инженера или земского учителя, который едет в столицу в поисках лучшей доли.

В Москву беглец добирался на попутках: боялся соваться на железную дорогу без документов. Когда везло, проводил ночь на вокзале, занимая местечко поближе к выходу и наблюдая за пассажирами. И однажды ему подфартило. Задремавший пассажир выпустил из рук свою поклажу – потертый портфель. Черепанов незаметно для других подхватил чужой багаж, поспешил к выходу и вскоре растворился в черной осенней хмари. Самой ценной добычей в тот раз оказалась серенькая книжечка – удостоверение личности, выданное инженеру-путейцу Новикову Павлу Савельевичу. С этим документом добрался Черепанов до Москвы и застыл в растерянности на вокзальной площади.

Родной город предстал перед ним неприветливым и чужим: в нем больше не было привычных кондитерских, прачечных, лавочек, светских салонов. Заколоченные окна, оборванцы на каждом углу, грязные улицы, огромные очереди за продуктами. Новая Москва напоминала ему нищенку в поношенном тряпье.

С огромным трудом Черепанову удалось уговорить случайную старуху на рынке у вокзала сдать ему комнату. Согласилась она только после того, как он сунул ей в скрюченные пальцы всю имеющуюся у него наличность.

Несколько дней потом мужчина с любопытством наблюдал в дверную щель, как древняя старушонка таскает домой какие-то тюки. В очередной ее уход Владимир аккуратно вскрыл замок и обследовал старухину комнату. Вернувшись к себе, он глубоко и серьезно задумался. Судя по количеству продуктов и антиквариата, его квартирная хозяйка была посредником, меняя на черном рынке продукты на ценные вещи. Гражданская война когда-нибудь закончится, а ценность бриллиантов и фамильного серебра во все времена остается высокой.

На следующий день Владимир Иванович снова вскрыл дверь в хозяйскую комнатушку, забрал золотые часы и уже к обеду снял просторную квартиру недалеко от площади трех вокзалов. Ночью, дождавшись, когда старуха затихнет в кровати после долгого дня, он задушил ее одной из многочисленных подушек. Немощная на вид женщина дергалась долго, конвульсии хрупкого жилистого тела никак не заканчивались, наконец она обмякла в его руках вялым легким мешком. Черепанов завернул остывающее тело в ковер и засунул под кровать. Убивать ему не понравилось – слишком долго билось под ним субтильное тело, прежде чем затихнуть навсегда. Он усердно ополаскивал руки в рукомойнике перед выходом из комнаты, словно желая смыть неприятное ощущение. Потом деловито сложил все самое ценное в большой саквояж и направился на свою новую квартиру. Страшно ему не было, для ночного патруля он – приезжий, который торопится на ночлег к товарищу.

Так он проходил по ночной Москве до утра, делая ходку за ходкой, пока все ценные вещи и продукты не перекочевали в его новое жилище. Уже светало, когда Владимир Иванович разлил по комнате хозяйки керосин и опрокинул в переливающую лужу горящую лампадку, которую набожная старушонка скрывала на полке за пестрой занавеской.

Следующие дни Черепанов продавал награбленное на черном рынке. Отдавал не торгуясь, больше смотрел не на руки, отсчитывающие купюры, а на лица жуликов. В ночь убийства старушонки он окончательно понял, что своими руками грабить или убивать не желает, а значит, нужно искать подельников.

К подбору подчиненных Владимир Иванович подошел как настоящий офицер. На листах бумаги выстроил схему работы: наблюдение за объектом, проникновение в жилье, отход, перепродажа. Для каждого этапа нужен был свой исполнитель. Так он и присмотрел Давилку, которого сначала приманил серебряным портсигаром, а потом долго убеждал на лавке под тополем, рисуя радужные возможности будущего сотрудничества.

На первое дело они пошли вместе. Для Черепанова важно было попробовать себя на практике, увидеть все тонкости воровской работы, а Давилка просто хотел повязать общим преступлением себя и своего нового подельника. Офицер вызывал у бывалого вора двойственные чувства. С одной стороны – зависть и злость на воспитанность и хорошие манеры, с другой стороны – горячее желание этому подражать. Именно после знакомства с Черепановым он стал одеваться в пиджаки и костюмы, следить за чистотой рук и тратить приличную часть дохода на цирюльника.

Поначалу Владимир Иванович увлекся азартными играми, ежевечерне наведываясь в подпольный игорный дом. Но играл он не бесшабашно, делал исключительно скромные ставки. Больше улыбался и наблюдал за игрой, радовался чужому выигрышу, присматривался к незнакомым лицам. Приметив удачливого игрока, он дожидался, пока тот закончит развлекаться, распихает деньги по карманам и отправится домой. Вслед за везунчиком на улицу выныривала статная фигура бывшего офицера. Выходя из подпольного игорного дома, Череп шел медленно по улице, мурлыкая под нос опереточные мотивчики. И легкая, беззаботная мелодия была знаком для его подельника, что терпеливо ждал в темноте сигнала. Как только в ночном воздухе растворялась последняя нота, из темноты появлялся черный высокий силуэт, следовали глухие удары. Выигрыш удачливого игрока перекочевывал в карманы Владимира Ивановича и Михана, и довольные подельники расходились каждый в свою сторону.

Через полгода на рынке Владимиру Ивановичу в глаза бросилась смурная тетка с огромным количеством кошелок. И в голове мелькнула новая идея. Во время всеобщего голода отовариваться на рынке могут только те, у кого есть доступ к складам, финансам и распределителям. А значит, и в квартире у таких проныр есть чем поживиться. С тех пор Давилка приобрел привычку высматривать будущих жертв на рынке, вычисляя их по набитым продуктами сумкам.

Участвовать лично в грабежах Черепанов не хотел, а потому отбирал среди воровского люда с помощью Давилки помощников. Так появился в их банде Ванька Забодало, который сначала регулярно сбывал добычу грабителей, чтобы те не светились у скупщиков, а потом и сам попросился на дело. Умел он вскрывать замки, даже готов был взяться за сейфы, правда, делал это долго, с усердным пыхтением и беззвучными ругательствами.

Череп с удовольствием отказался от личного участия в грабежах и возглавил теперь, как он выражался, штаб банды. Привел главарь туда и тощего Дениса, которого Забодало с Давилкой окрестили Иждивенцем. Таскать мешки или складывать краденое тот совсем не годился. Из неловких рук парня постоянно все валилось, он то и дело спотыкался и пропускал ценности на полках сервантов. Но Черепанов с новым помощником расставаться не хотел и перевел его в наблюдатели. Иждивенец теперь присматривал за происходящим на улице, пока остальные члены шайки обносили очередную квартиру. Забодало с Давилкой, обсудив трепетное отношение офицера к нескладному юноше, решили, что тот его внебрачный сын. Так и сложилось их существование. Давилка с сообщниками делали всю грязную работу, а Черепанов выстраивал стратегию и давал «добро» новым кандидатурам.

Всю войну орудовали они в столице. Жесткая военная дисциплина и отличное образование Черепа вкупе с жестокостью и беспринципностью вора Давилки помогали их шайке уходить от наказания. Не сорвалось ни одно из намеченных ограблений, ни одна вылазка не сбилась с ювелирного плана. А если и возникали неприятные ситуации, то Владимир Иванович мгновенно находил решение, по-военному резко и без сантиментов обрубал гнилые концы. Когда Давилка привел Малыгу и шустрый мальчишка стал без лишнего шума открывать двери квартир, количество грабежей увеличилось в несколько раз. Ловкий школьник проникал без шума в любое жилье, щелкал замками изнутри – оставалось лишь обшарить шкафы и раствориться с тяжелыми мешками в ночной тьме. Натужные долгие мучения Забодало над замками можно было отодвинуть в сторону, теперь он стал помогать Давилке уносить награбленное в сарай рядом с домом Черепа да разносил добро по скупщикам. Каждый член банды действовал теперь отлаженно и ловко, как винтик механизмов английских или швейцарских часов, до которых Череп был большой охотник. Коллекционировал и забирал себе все часы, что попадались среди очередного улова банды.

За несколько лет, пока банда Черепа орудовала по всей Москве, милиция выучила их почерк, но никак не могла вычислить, где произойдет очередное преступление. Оперативники даже острили: если ограбление прошло без шума и нет улик, значит, действовала она, банда Черепа.

И вот теперь, после стольких зажиточных и сравнительно спокойных лет, вдруг возникла опасность в виде сомневающегося Кольки, который затосковал от угрызений совести. Нет, не для этого украл Черепанов полковую казну, не за тем ждал, когда затихнет хрип старой спекулянтки под грязной подушкой. Хоть и надоело бывшему белому офицеру жить в ожидании разоблачения, но слишком любил он бархатную обивку дивана, свежие булки, мерный стук дорогих часов, чтобы отказаться от тайной роскошной жизни. Пускай даже и ждет его неминуемая расплата за организацию десятков грабежей, но жизнь обычного советского гражданина совсем не для него.

От мысли о последней секунде жизни, лицом к грязной стене в потеках чужой крови, у Черепанова екнуло сердце. Владимир Иванович жадно закурил у окна. Распахнул раму во всю ширину, полной грудью вдыхая свежий ночной воздух. Но сердце заходилось от ужаса: «Если накроют, то поступлю как настоящий офицер. Лучше уж так, чем на Колыму».

Глава 4

Колька после обещания Черепа испытал невероятную легкость, словно с плеч гора свалилась. Домой он возвращался в прекрасном настроении, ведь наступала новая, белая полоса. Последний раз залезет он в квартиру и – свободен! Снова станет просто учеником 6-го класса, Николаем Пожарским. Будет теперь учиться с утра до ночи, чтобы закончить экстерном седьмой класс и осенью сдать экзамены. А потом можно и в школу рабочей молодежи, и на завод: там примут его в комсомольцы. Закончит за год и уедет подальше от черного этого прошлого, куда-нибудь на стройку в Сибирь! Будет высылать родителям деньги, а сам жить в палатке и после долгого трудового дня готовить на костре ужин. Построит тысячи домов, поможет возродиться советскому государству. А свою воровскую жизнь, квартиры тыловых крыс с припрятанными там продуктами выкинет из памяти навсегда, вырвет как испачканную тетрадную страницу.

От радости шаг у него становился все шире. Колька и не заметил, как чуть не наткнулся с разбега на знакомую россыпь кирпичей. Ноги привели его к тайному убежищу, где провел столько времени во время войны. За неделю в разрушенной фашистской бомбой постройке ничего не изменилось: груды обломков вперемешку с деревянными щепками, вывороченные рамы, грязные вещи бывших жильцов.

Но шагнуть в знакомый пролом в мусорной горе он не успел.

– Вот ты где! Я уже все дворы обежал! – резкий окрик ударил по ушам, Колька обернулся: на тропинке замер, тяжело, со свистом дыша, сосед Санька.

– Светка пропала. Тетка орет. Я к тебе, а тебя нет, – начал он торопливо объяснять, с каждым выдохом говоря все отчетливее.

– Ничего не понял, – нахмурился Николай. – Давай еще раз. Давно Светка пропала? Куда она пошла?

– Карточки отоваривать еще в обед ушла, я в школе был. Тетя Аня отправила, ей самой в больницу надо было. Она сначала думала, что Светка в очереди стоит. Я из школы пришел, она давай орать, что Светка пропала. Магазин же до шести, а сейчас уже девять. Я двор оббежал, улицу, до магазина сбегал – нету ее нигде!

– Идем. – Николай зашагал по тротуару в сторону дороги, где фонари вытянулись в светящийся строй. – К магазину, оттуда прочешем дорогу.

Санька со всех ног старался успеть за товарищем, хоть от беготни по дворам и страха за пропавшую девочку ноги у него уже подкашивались, на рубахе расползлись пятна пота, а внутренности выкручивало тяжелыми щупальцами от паники.

Первый такой приступ произошел с мальчиком в начале войны, во время бомбежки железнодорожного состава, в котором вывозили из оккупированной Белоруссии женщин и детей. Тогда снаряд попал прямо в теплушку, где Санька третьи сутки трясся вместе с матерью на голых, наспех сколоченных настилах из занозистых досок. Мать, сидевшую напротив, разметало на глазах сына на кровавые ошметки, как хрупкую игрушку. Санька, даже не успев ничего понять, оказался в темноте воронки под завалом из тел и искореженного металла. Тогда семилетний Санька выл несколько часов подряд, вырываясь наружу, обдирая в кровь пальцы.

И теперь, в мирной жизни, от любой неприятности его накрывало безумной трясучкой с отключкой мозгов. Нутро лопалось от рвущегося крика, а руки жили отдельной жизнью, цепляясь за все вокруг, словно железные крючки. Чтобы отвлечься от знакомого спазма в кишках, он говорил и говорил, убеждая себя, что со Светкой не произошло ничего страшного.

– Она, наверное, в очереди стояла долго. Я вот вчера в очереди за постным маслом проторчал до вечера, а оно закончилось. Как думаешь, Коль? Или чулки, она, наверное, чулки порвала! И домой идти боится, что ее тетка выпорет! Тетя Аня чулки на кофейник выменяла, ругалась, что Светка быстро вымахала. Хорошо, что мы не девчонки и брюки носим! Может, прыгалку нашла и играет, а? Она, знаешь, как о ней мечтает! Я семь классов окончу, пойду на завод, куплю Светке прыгалки и пупса, чулков десять пар куплю. Вот честное пионерское!

Колька шикнул, чтобы остановить тревожные рассуждения, и прислушался – ему послышался тихий скулеж, наподобие писка новорожденного кутенка. Услыхал звуки и Санька. Он бросился напролом в кусты, застрял в сплетеньях тугих прутьев и нетерпеливо крикнул в темноту:

– Светка! Светка, это ты?

– Я-я-а-а-а. – Скулившая до этого девочка отчаянно разрыдалась при виде ребят.

Крепыш Колька помог ей выбраться из кустов. Хромающую девчонку пришлось тащить до качелей, чтобы рассмотреть, что с ней случилось. Выглядела найденная пропажа неважно: ситцевое платье в грязных разводах, чулки зияют дырами, ладони и колени алеют от широких ссадин.

– Тебя избил кто-то? – Санька уже сжал кулаки, глаза потемнели от надвигающегося приступа.

Светка покрутила отрицательно головой.

– Ты упала и ободралась? – предположил Коля.

Девочка затрясла головой.

– Уф, – облегченно выдохнул Санька и закрутил головой по сторонам. – А продукты где? В кустах?

– Нету-у-у и туфли нету-у-у, бежала-а-а, – снова заревела белугой Светка.

Добрую четверть часа ребята успокаивали и вытягивали из икающей и ревущей девчонки ее историю.

Светка, старательно отстояв очередь, набила в сетчатую авоську сахар, коробку с чаем, тяжелые шайбы каши с мясом, которую она обожала, и упаковку с яркой ветвистой надписью «Сухари дорожные». Такую красоту раньше не давали, и первым позывом стало осторожно надорвать упаковку и попробовать невероятное лакомство. Но тут же в памяти всплыл окрик тетки Анны и свист кожаного ремня. И Светка со всех ног бросилась к дому в надежде, что за примерное поведение тетка раздобрится и разрешит ей снять пробу.

Бездетная вдова Анна Филипповна на появление в ее квартире осиротевшего племянника с «довеском» в виде девочки-приемыша поначалу досадовала. Осиротевший племянник еще ладно, но чужой ребенок, которого он подобрал на железной дороге у разбитого при налете состава, – слишком большая нагрузка в голодной Москве. Но со временем женщина поняла, что это судьба позаботилась и послала ей детей, пускай даже не ею рожденных. Так что, оформляя на Саньку и Светку утерянные в бомбежке документы, записала их родителями себя и погибшего мужа. Хоть и ругалась Анна на шкодную Светку, охаживала ремнем и ставила в угол за любую выходку, называла в сердцах «довеском», но всегда выделяла девчонке из общего блюда самый вкусный кусок, перешивала ей на платья свои старые блузы. Девчонка, чувствуя к себе скрытую, почти материнскую любовь, старалась изо всех сил доставлять Анне Филипповне поменьше забот. Вот только сегодня случился у нее ужаснейший провал.

От магазина в сторону дома через дворы Светка семенила изо всех сил. Старательно обходила пятна с грязью, чтобы не забрызгать единственные чулки. Пока не зацепилась взглядом за расчерченные на асфальте классики и забытую биту – банку из-под гуталина с песком внутри. Порезвиться удавалось девчушке редко, Санька и его приятели для прыжков в классики были слишком взрослые, а именно в их компании приходилось проводить ей все свободное время. И вдруг такая удача! Сначала егоза прыгала, прижав тяжелую авоську к груди. Но с такой тяжестью даже самые простые прыжки выходили плохо. Тогда, внимательно оглядев двор и убедившись, что никого нет, она пристроила драгоценный груз на асфальте неподалеку и снова принялась прыгать. Летит биточка, прыжок, поворот, левая нога, правая!

И вдруг, одновременно с ее прыжком, взлетела в воздух и авоська с продуктами. Светка бросилась ловить толстые ручки авоськи, но ее опередил высокий парень в лихо сдвинутой на затылок огромной кепке. Он перехватил сетчатую сумку и помахал ею в воздухе:

– Ну давай, попробуй поймай!

От страха Светка сиганула так, что слетела в сторону парусиновая туфля. Девочка зацепилась пальцами за края крупных ячеек, а ее тут же с силой стряхнули, как мелкую букашку. Сумка перелетела к другому парню, напротив. Светка снова прыгнула в попытке перехватить ценный груз, но тот ловко поймал авоську и перебросил обратно своему дружку.

– Давай прыгай, коза! Че стоишь!

– Отдайте! Я милиционера позову! – выкрикнула она в отчаянии и тут же пожалела. При упоминании милиции парни бросились наутек с авоськой в руках. Девочка кинулась бежать следом за исчезающими продуктами, запнулась о свою же туфлю и полетела в грязь под хохот удаляющейся шпаны. Продукты пропали, одежда в грязи, порвана, туфлю потеряла. Светку накрыл дикий страх: тетка Анна теперь ее точно убьет. Или того хуже – вышвырнет на улицу, жить с беспризорниками в разрушенном доме! В ужасе девчушка забилась в ближайшие кусты, где тихонько плакала от боли и обиды, пока ее не обнаружил заботливый Санька.

– Я им устрою сейчас! Пошли! – Приходько дернул названую сестренку за руку. – В какую сторону они побежали? Идем, ну!

Светка не успела ткнуть пальцем в темную арку соседнего дома, как вспыливший парнишка бросился к черному проему со всех ног.

– Сейчас покажешь, кто это сделал! Я от них мокрого места не оставлю!

– Стой! Санька, стой! – Колька еле успел перехватить друга за плечо. – Да подожди же ты! А если они тебе наваляют? Что тогда? Света, они выше Саньки были, эти хулиганы?

Девочка уверенно кивнула.

– Вот видишь, даже если одного ударишь, другой с продуктами убежит. Что вы месяц есть будете? – Разумная речь приятеля ненадолго остановила Саньку, он замер, широко раздувая ноздри. – Давай так сделаем, ты беги за нашими. А мы туфлю найдем. Потом вместе пойдем к ним и заберем продукты.

– И по шее надаем! – С воинственным выкриком Санька ринулся за подмогой.

Колька со Светкой пошли обшаривать местность вокруг злосчастных классиков.

– Коль, а если они уже слопали все? Меня тетя Аня выгонит на улицу, к беспризорникам, да?

– Нет, – буркнул Николай.

Он понимал, что время к ночи и дома их уже хватились, так что скандала не миновать. Если они не вернут продукты, соседка точно сорвет всю злость на девочке. Еще бы, остаться без продуктов на месяц, когда в квартире уже и так ничего ценного не осталось, все унесено на черный рынок и обменено на провизию.

Светка тихонько заскулила:

– Выгонит и правильно сделает. Чулки порвала, продукты украли. Растяпа. В пионеры не примут. Зачем я ей такая…

Светкина серьезность всегда нравилась Кольке. Особенно по сравнению с Наташкой, родной сестрой, которая, чуя свою власть над матерью, часто устраивала настоящие концерты с рыданиями. Светка же, набедокурив, стойко терпела наказание, лишь повизгивая под тяжелой рукой приемной матери.

– Коль, а наши – это кто? За кем Санька побежал? За Артуром?

– И за ним тоже. – Колька с нетерпением всматривался в темноту: ну, куда же они запропастились?

– А Анчутка и Пельмень тоже наши? – Светка бывала с ними везде, поэтому знала о существовании их тайной резиденции в заброшенном доме и была знакома с приятелями-беспризорниками.

– Тоже наши, – согласился Колька.

Два беспризорника, приехавшие в Москву, спасаясь от голода в деревне, познакомились с Колей случайно, когда залезли во «дворец» и обнаружили тайник с припасами. Тогда четверо мальчишек сцепились в нешуточной драке, отвоевывая территорию. Но уже через час выдохлись и устали возиться на ледяных камнях и острых обломках. Силы были равны. Бешеный Санька молотил руками и ногами, больше пугая противников, чем причиняя им вред. Колька драться не любил, поэтому лишь прицельно выкидывал кулак, оставляя на лицах соперников красные пятна, обещающие превратиться в синяки. Плутоватый Яшка Анчутка, хилый и медленный от долгого недоедания, бросался в чужаков осколками кирпичей, не допуская невыгодного для себя рукопашного боя. Длиннорукий рослый Пельмень бросался на врага, наносил удар и отскакивал на безопасное расстояние.

Взмокшие от усердия, они замерли на короткую передышку, и тогда добродушный Яшка выдал:

– Хорошо деретесь. Прямо как боксеры. Ух, умаялся аж до пота. – Он стянул с головы плешивую ушанку. От его смешного краснощекого лица, мокрых волос, вставших дыбом, и озорного взгляда чистых голубых глаз Санька не выдержал, звонко прыснул, за ним басовито захохотал Пельмень. Тут и Колька залился искристым смехом. Так началась их дружба: с мальчишеского жизнерадостного хохота на руинах мертвого дома.

Беспризорники оборудовали катакомбы, натаскав туда мебели и посуды, обосновались на несколько ночевок, растянувшихся, как оказалось, на месяцы. В убежище с новыми друзьями Колька, Санька и Светка проводили почти все время. Здесь они варили из консервов на костре нехитрую похлебку, делились друг с другом рассказами о прошлой жизни и мечтали об окончании войны и разрухи.

– Коль. – Светка со всей серьезностью подошла к планированию будущей бездомной жизни. – Они же и есть беспризорники, можно я с ними на заброшке буду жить, когда меня тетя Аня выгонит из дома за карточки? Они добрые, хоть и грязные.

Ответить Колька не успел, в темноте замелькали белые полоски тельняшек и затопали тяжелые сапоги. На выручку прибежали друзья: Альберт в новеньком костюмчике и Яшка с Андрюхой, оба в безразмерных подвернутых тельняшках, недавно украденных прямо с бельевой веревки во дворе.

– Ну что, ребята, идем! – Взрывной Санька ухватил девчонку за худенькую руку и бросился в темноту двора.

Остальные последовали за ним, напряженные, со сжатыми, готовыми к драке кулаками. Во дворе замерла вечерняя тишина, только за желтыми прямоугольниками окон бурлила жизнь: кто-то дымил в форточку, женщины звенели посудой после ужина, дети с воплями укладывались спать.

– Ну и где ваши хулиганы? – Альберт нервничал, родители могли в любой момент зайти в комнату и заметить его отсутствие. Его случайно поймал во дворе Санька. Альберту стыдно было бросить друзей, хотя драк он обычно избегал.

– Обожди. – Пельмень покрутил чутким носом, резво зашагал в сторону дома, нагнулся, легко сдвинул доску на подвальном окне у самой земли. Он без лишнего шума нырнул в темноту подвала, за ним последовали остальные. Колька задержался в конце, чтобы помочь Светке соскочить с высокой стенки на пол, засыпанный песком и кирпичной крошкой. Он подхватил легкое тельце, аккуратно поставил девочку на пол, повернул голову и замер.

У стены напротив в таком же удивлении застыли два парня в школьной форме: кудрявый и второй, обритый, оба по виду старшеклассники. Возле их ног догорало полено, вокруг валялись вскрытые банки и разорванные упаковки чая и сухарей. Светка при виде уничтоженных продуктов не удержала горестный возглас:

– Сожрали! Слопали все!

– Судорогин, ты чего тут? И Пожарский! – ахнул один из обидчиков.

– Ребята, вы зачем девочку обидели? – искренне возмутился Альберт, но договорить не успел.

С диким криком Санька бросился на одного из парней, вцепился в школьную куртку рукой, а другой принялся колотить его по круглой голове. Во все стороны полетели медные пуговицы формы. Второй старшеклассник схватил обломок кирпича и запустил в Анчутку. Тот дернулся в сторону, но острый угол рассек кожу на виске до крови. С ругательством его верный приятель Пельмень ударил тяжелым кулаком прямо в нос обидчику, пустив ему юшку.

– Стой, стой, убьешь его! – на руке у Андрея повис Судорогин. Хулиган с разбитым носом, воспользовавшись заминкой, схватил второй кирпич и бросился к серому проему окна, через секунду уже мелькнули набойки его ботинок.

Колька в это время пытался отодрать обезумевшего Саньку от второго обидчика: тот уже обессилел после приступа и разжал пальцы. Оказавшись на свободе, обритый бросился наутек с такой силой, что сбил в темноте Судорогина. Остановился он лишь на мгновение после того, как выбрался из подвала. В светлеющий проем окна просунулась рука и показался ему вдогонку кулак.

– Зря вы так, ребята, – раздался шепот Альберта. – Надо было сначала поговорить, они же тоже пионеры.

Ответом ему была тишина.

Полено они затоптали во время возни, и теперь в подвале царил абсолютный мрак. Пришлось на ощупь пробираться к окну и вылезать наружу. Из чужого двора к своему дому шли молча. На середине пути Анчутка с Пельменем распрощались и свернули в сторону заброшки. Альберт тоже свернул в свой двор. Колька шел с мыслями о том, что вроде и проучили обидчиков, но вот радости от победы нет никакой.

– Коль, Сань, – зашептала Светка при виде родного дома. – Я боюсь домой, меня же убьют за карточки. Я в заброшке жить останусь до следующего месяца, потом вернусь.

– Так, слушай сюда. – Колька замедлил шаг от пришедшей идеи, как избавить Светку от наказания. – Про хулиганов и драку молчим. Скажете, это я забрал продукты и съел.

– Один? – изумилась девочка.

– Не поверят, – согласился с сестрой Санька. Он и сам уже остыл и теперь мучился чувством вины из-за своего приступа ярости. – Давай скажем, что мы вместе с тобой съели. Взяли авоську у Светки, чтобы помочь, и не удержались: все слопали.

– Если тебя выгонят из дома, я с тобой уйду, – выкрикнула Светка. Идея с враньем ей не нравилась. В силу характера для девочки было проще вытерпеть наказание, лишь бы не выдавливать мучительную, неправдоподобную историю.

Но Колька уже шагнул в освещенный окнами прямоугольник двора. Верный друг Санька крепко ухватил узкую ладошку девочки и строго наказал:

– Ты сильно не ври, рассказывай все, как было, а вместо хулиганов представляй нас с Колькой. Поняла?

– А чулки?

– Сними их, – нашел выход Санька. – Ночью тихонько постираем и заштопаем. Тетка и не заметит.

Девочка только вздохнула и согласно кивнула головой.

Когда хлопнула входная дверь, из кухни сразу же вышел отец, за ним с перепуганными глазами выглянула мама. Колька долго и старательно снимал ботинки, устраивал их на полу носок к носку. Как и Светке, ложь давалась ему нелегко, то и дело застревала в горле колючим комком.

– Уже полночь, ты где ходишь? – Отец никогда не кричал на него, но от его пристального взгляда прямо в глаза было еще хуже. Легенда, которую он сам же и выдумал, застряла во рту. Но рассказывать ничего не пришлось. В подъезде раздался шум, и в приоткрытую дверь ввалилась соседка:

– Вашего сына надо в тюрьму! Мало того что он отнял у Светы продукты на месяц и съел, так еще втравил в свое преступление моего племянника! Чтобы с сегодняшнего вечера я тебя возле Саши и Светы не видела! Ты ужасный, губительный пример для них! – Голос Анны Филипповны разносился эхом по всем этажам. – Немудрено, кто еще может вырасти у дезертира! Только бандит!

При слове «дезертир» отец вздрогнул, стал бледным как мел. От вида его худого лица, похожего на череп с горящими жуткими глазами, женщина осеклась и замолчала.

– Анна Филипповна, прошу прощения, что мой сын…

Но соседка не дала ему договорить, только скривилась в ответ:

– Детей я прощением кормить буду? Я всем расскажу о вашем бандите, таким место не в школе, а в тюрьме, – резко выпалила она, развернулась и вышла, хлопнув дверью.

Отец медленно перевел взгляд на Кольку:

– Это правда?

Колька кивнул, не поднимая головы.

Злость в глазах у Игоря Пантелеевича потухла. Сын кожей ощутил волну разочарования, исходящую от отца.

– Сегодня, когда мы разговаривали с тобой, я считал тебя взрослым, говорил с тобой на равных. А ты…

Отец ссутулился, поник, став вдруг меньше ростом, и шаркающими, стариковскими шагами вернулся на кухню. Мать застыла в проеме двери, зажав рукой немой крик.

С досады Колька бросился в комнату под колючее одеяло, вцепился зубами в кулак и беззвучно разрыдался. Он не выходил из комнаты до следующего утра, хотя всю ночь не мог уснуть. Мешала злость на Светкиных обидчиков и родительский горячий спор за тонкой стенкой. Мальчик не мог разобрать слов, но мамин голос, умоляющий и полный отчаяния, сдавливал его сердце, заставляя глубже зарываться под одеяло.

Утром злоключения его из-за украденных шпаной продуктов продолжились. Утром перед всей семьей на тарелках вместо каши лежали грубые лепешки из перемолотых картофельных очисток и стаканы с кипятком. Наташка капризно надула губы:

– Я не буду, не буду!

Отец спокойно завернул свою порцию в газету, натянул ставшую вдруг не по размеру большой куртку и в первый раз ушел на работу в качестве грузчика. Сыну, когда тот, измученный бессонной ночью, прошел в ванную, он не сказал ни слова.

– Мама, ну я не хочу, они невкусные. Где каша? – канючила сестра.

Мать молчала, кусая губы, словно хотела удержать слова, рвущиеся наружу. Ей пришлось поделиться запасами с соседкой, чтобы хоть немного возместить случившуюся по Колькиной вине пропажу. А он, несмотря на ужасный голод, ведь ничего же не ел со вчерашнего утра, выдул залпом горячую воду, отодвинул тарелку с лепешкой и, не поднимая глаз, буркнул «спасибо».

Когда Антонина утихомирила хныкающую дочь и вышла за ним в коридор, Кольки уже и след простыл. Мальчишка вышагивал по тротуару с портфелем в руке, пиная от кипящей внутри злости мелкие камешки.

Глупая Светка, приспичило же ей прыгать в свои дурацкие классики! И тут же устыдился своей мысли. Все-таки на маленькую девочку напали, отняли продукты, обсмеяли. Она и не просила о помощи – тихо скулила себе в кустах в ожидании наказания. Ладно, уже что сделано, то сделано. Только что им теперь есть целый месяц?

Эта забота буквально разрывала Кольке сердце. Возле школы при виде беззаботно щебечущих школьников с ранцами его передернуло. Вспомнил о шепотках за спиной, тыкающих в его сторону пальцах. Немец – вот что его ждет в школе! С урчащим животом и поганым настроением в школу совсем не тянуло. Колька в отчаянии стукнул портфелем по металлической ограде и привычно развернулся обратно, по асфальтовой ленте в сторону родной заброшки. Вдоль трамвайных путей, дальше пройти пустырь, миновать заброшенный парк, и вот его «версальский дворец», что приютил Кольку с Санькой да их друзей-бродяжек.

Оказавшись среди привычных руин, Колька первым делом стянул с шеи галстук и сунул его в портфель. Потом пошарил в тайнике, чем бы хоть немного утолить голод, мучивший его уже целые сутки. Но пространство под сломанным перевернутым шкафом было пустым.

– Брюхо крутит с голодухи? – захихикал знакомый голос. В углу из-под самодельного навеса высунулась вихрастая голова Анчутки. – Слопали еще на прошлой неделе последнюю консерву. Ух! Холодища! Анрюха побег сейчас к хлебному, хочет стянуть булку, пока грузчик лотки тягает. Горячий хлеб с молоком – самое с утра вкусняцкое, в деревне мамка часто нам стряпала лепешки с парным молоком. Чай тоже ничего, хоть и горько без рафинада. Воды накипячу, озяб чего-то.

Целыми днями Анчутка с Пельменем таскались по улицам столицы, выискивая, где можно стянуть продукты, выпросить копеечку у сердобольной гражданки или сдернуть с веревки сохнущее белье.

Колька даже не задумывался, что у приятелей нет дома, родителей, а будущее ограничено одним днем. Привык к ним, ходил вместе с ребятами на вылазки, рассматривая такие прогулки как необычные приключения. Но ведь не всегда же жили они бездомными воришками, среди руин, которые так напоминали разрушенную войной детскую судьбу.

– Яш, а тебе в деревне нравилось жить? – спросил у приятеля печальный Колька.

– Конечно, там простор. И воздух! Вдохнешь – и как меду глотнул. А тута… тьфу, вонища, шум, все деловые, как председатель наш.

– А зачем ты тогда в город уехал?

– Так голодно жилось. Есть было нечего, сначала мать померла от голода, потом дед и братишки, я к тетке перебрался. Она хоть и распухла вся от водянки, но долго по дому ползала, по чугункам еду искала. Когда и тетка померла, я чуть-чуть у соседки пожил, Андрюшкиной матери. Только их там своих пять ртов голодных. Вот в город и подались на товарняке. Пельменя с собой прихватил: вдвоем сподручнее.

– А почему вы картошку там, капусту не выращивали?

– Да как не выращивали, все было – свекла, горох, капуста, морква. Корова была. У меня мамка хозяйственная, всю жизнь внаклонку над грядками. В колхоз сначала урожай и корову забрали. Потом немцы всех кур порубили. Как немцы ушли, председатель тоже по домам пошел зерно искать. Потом засуха была. Вот мы в город и подались, здесь еды поболе. Думали, работу найдем, чтобы деньгами помогать Андрюшкиной матери. У него малые братья и сестры в деревне остались.

У Кольки все сдавило внутри от жалости к приятелю – один живет в ненавистном городе, бросил родной дом…

Тем временем через неровный проем в катакомбы протиснулась широкоплечая фигура в огромной тельняшке, свисающей почти до колен. Пельмень с ликованием показал грязный подол, в котором лежали два свежих калача.

– Во! Еле ноги унес! И водитель за мной бежал, и дворник! А я калачи к пузу примотал – и чесать дворами!

Они принялись пить горьковатый чай, который уже успел вскипеть на костре, щедро откусывая от мягких золотистых колец. Случайное лакомство закончилось слишком быстро.

– Уф, ну и красота, каждый день бы так. – Андрей с сожалением рассматривал ароматные крошки на чумазой ладони. А Яшка вдруг зашелся в глубоком грудном кашле.

Колька с набитым ртом посоветовал:

– Постучи его по спине, подавился от жадности.

Пельмень замотал головой, а когда Анчутка скрылся под навесом, объяснил тихо:

– Занедужил Яшка, кашляет и кашляет, как собака на дворе.

– Теплым молоком с маслом его отпоить надо, сахару ложечку можно для сладости, – дал совет мальчишка.

– Или редьку с медом натереть. Тоже хорошо от хвори, – согласился приятель.

Оба смолкли, понимая, что не каждый день беспризорникам удается найти кусок хлеба, о каком уж тут молоке или меде может идти речь.

– А ты чё, со школы опять сбег? – поинтересовался Пельмень.

Колька в ответ лишь кивнул: рассказывать об унизительном прозвище не поворачивался язык. Даже думать про школу не хотелось. Хотя он твердо решил завязать со старой жизнью, но на деле получалось пока плохо. Вот и уроки снова прогуливает, отсиживаясь в заброшке, вместо того чтобы корпеть над учебниками и готовиться к экстерну за седьмой класс.

– Колька, – вышел из задумчивости Пельмень. – Пойдем со мной до рынка, а?

– Чего тебе там?

– Да форму продать хочу, лекарства надо купить. Зачахотится же Яшка, у меня так тятька помер. Высох весь и кашлял кровью, доктор сказал, надо лекарства уколами и питание усиленное, а у матери нас пятеро. Какое там питание! Продадим форму, купим куру, и потом в аптеку. Сварю ему бульон.

– А как вы потом работать будете без костюма? – удивился Колька.

– Так Яшка уже три дня как лежит, походит маленько и лежит. Потом раздобудем, сейчас лекарства и курицу надо, – стоял на своем Андрей.

Он прекрасно понимал, что школьная форма, которую раздобыли они с Анчуткой из украденного на вокзале чемодана, была важной частью их регулярного заработка. Когда мальчишки появлялись в застиранных тельняшках или драных ватниках, в разбитых ботинках, с торчащими вихрами, прохожие опасливо прижимали сумки и кошельки, чтобы оборвыши-беспризорники не увели ценности. В школьной же форме сразу сливались с толпой и больше не ловили на себе тревожные и подозрительные взгляды.

В таком виде друзья раз за разом разыгрывали один и тот же спектакль: высматривали солидную дамочку с лакированным ридикюлем, Пельмень ловко выхватывал сумочку и мчался со всех ног до ближайшей подворотни. Анчутка в школьной форме бежал вслед за ним, изображая смелого пионера-спасителя. Через пять минут школьник возвращался с якобы отбитым у хулигана трофеем. Жертва, разумеется, своего героя благодарила, выдавала ему денежную награду, которую налетчики с удовольствием меняли на продукты.

Такая игра в «держи вора» веселила обоих. Каждый раз они соревновались в беге, а потом хохотали у костра с кипящим котелком, изображая женские крики и панику. Но с болезнью Анчутки исчез их ежедневный доход, вот уже который раз Пельменю приходилось добывать еду воровством.

Колька вдруг решительно засобирался, сунул портфель в тайник под шкаф:

– Не надо форму продавать, я найду продукты и лекарства. Андрей, я оставлю здесь вещи свои, присмотрите.

Пельмень хмуро кивнул, он с осторожностью переливал кипяток в эмалированную кружку, чтобы напоить захворавшего друга.

И Пожарский бросился бежать. Через заваленный проход, по безлюдной утренней улице, дальше через трамвайные рельсы до шумной площади трех вокзалов, где можно выловить Давилку. Вместе со звенящими юркими трамваями торопились и Колькины мысли: «Попрошу в долг, купим продуктов и лекарства, а потом отдам ему. Ради Светки, Саньки. Ради Анчутки. Для друзей можно идти на преступление. В конце концов, даже д’Артаньян с тремя мушкетерами ради благородных целей дрались, обманывали, добывая подвески». Не хотелось ему признаваться самому себе, что не получилось сказать «нет», отказаться от легкой воровской добычи, пришлось идти на сделку с Черепом. И никак не отпускает его старая жизнь, тянется длинным смрадным следом за спиной.

* * *

Среди пестрых рядов менял, фарцы и колхозников из ближайших деревень бродил Давилка в своем неизменном пиджаке. Прилавки вокруг него были завалены соленьями, мясом, сушеными грибами и ягодами вперемешку с яйцами, крынками молока и сметаны.

Площадь у трех вокзалов, где собирались торгаши, спекулянты, попрошайки и жулье всех мастей, стало с недавнего времени его любимым местом «охоты». Здесь Михан чувствовал себя как рыба в воде. Весь день до последнего торговца он слонялся между прилавков, глазел на побирушек, которые изо всех сил старались привлечь внимание шумного рыночного люда. Одни только «самовары» чего стоили. Фронтовики, что потеряли на войне руки и ноги, теперь сидели целыми днями, опершись о заборчик у входа в рынок, и вызывали жалость как странные жуткие игрушки. Бабки при виде изуродованных тел крестились и жалостливо кидали им копейку, мужики хохотали от похабных частушек, которые калеки выкрикивали после поднесенного шкалика. За день улов из медяков и угощения собирался щедрый. Вечером хмурый цыган грузил осоловелых «самоваров» в большую тележку и увозил в съемную сырую комнатушку до следующего утра.

Сюда же, на привокзальный рынок, колхозники везли свои немудреные запасы, которые можно было обменять на деньги, а еще лучше – на добротную обувь и одежду. Среди толпы бродили скупщики краденого, воровские менялы. Приметив хорошо одетого человека, распахивали полы пальто, сверкая металлом трофейных часов, портсигаров, фляжек, зажигалок. Купить и продать в этом людском скопище можно было все что угодно: и фронтовые ордена, и заговоренные церковные свечки.

Череп шутил, что Давилка ходит туда скупать человеческие души для усиления воровской удачи. Тот же и правда не пропускал дня, чтобы не нанести визит в этот смрадный, кипящий страстями адский людской котел. Между прилавков, куч мусора и сваленных мешков заводил он новые знакомства, азартно торговался и болтал о жизни с завсегдатаями, вычисляя крупных барыг. Чтобы потом пустить им вслед соглядатаев и вычислить квартиру, где хранится наспекулированное добро.

Но сегодня Давилку не будоражила привычная торговая суета черного рынка. Он нервно щупал в кармане холодную бляшку трофейных немецких часов и терзался тяжелыми сомнениями: «Если наведет Малыга милицию? Вот ведь Череп сидит как паук в норе, а я отдувайся. Навыдумает планов, а Михан делай, нашел себе слугу. А без мальчишки в хату нет дороги: замки слишком мудреные, ножичком не подцепить. Если такие фильдеперсовые запоры, то и в хате пощипать найдется чего. Нужен форточник, нужен до зарезу».

А Малыга, пока домушник изнывал от сомнений, метался в толпе, крутился между прилавков, надеясь найти Давилку и занять денег на лекарства. Вокруг набирала обороты рыночная суета. Домохозяйки с бидонами и полными провизии сумками спешили домой к плите, попрошайки всех мастей протягивали грязные ладони, голосили уличные торговцы горячими пирожками и булками, бродячие собаки рыскали в толпе, выискивая зевак, у которых можно вырвать лакомый кусок. Чья-то крепкая рука ухватила мальчика за плечо:

– Пацанчик, чего болтаешься? Тут без моего спроса не ходят. Гони рупь за гляделки, – заросший черной щетиной бугай задышал ему в лицо вонючей смесью лука и перегара. Толстые пальцы сжали руку, так что затрещала ткань школьной куртки. Местный бандюган потащил Кольку в угол потемнее.

– Нет, я не просто так здесь. – Коля попытался вырваться, но рука обхватила его как железный спрут.

– Так ты на рынке, сюда поглазеть не ходят, надо отработать. – Бугай напирал на него, оттирая подальше от толпы. Под его весом Колька отступал шаг за шагом и оказался почти уже в темном проулке между будками с хлебом и овощами.

– Мне надо идти, не буду я ничего отрабатывать! – При каждой попытке увернуться хватка толстяка становилась все жестче, Кольке казалось, что под грязными пальцами наглеца его кости сейчас хрустнут.

– Угомонись, сымай куртку, – зашипел грабитель, крупный кулак больно ткнулся Кольке в живот. – И не ори, а то в ухо звездану.

Вдруг бугай неожиданно вздрогнул, дернулся в сторону и разжал свои железные клещи.

– В сторонку, паря. От фраерка моего отскочи, пока бочина целая. – Давилка говорил спокойно, медленно вдавливая острие заточки в массивный бок здоровяка. Колька выдохнул с облегчением. Сейчас, как никогда, мальчишка был рад увидеть домушника. Бурча под нос из-за сорвавшегося гоп-стопа, бугай развернулся и ушел на поиски новой жертвы. Давилка с подозрением уставился на мальчишку:

– Чего пришел? До вечера не мог дотерпеть, так хочется на дело?

– Продукты нужны, – коротко пояснил Колька. – И деньги. Займи, я отдам вечером свою часть.

Давилка фыркнул с насмешкой, затянул Кольку в щель между деревянных лавчонок. Там достал пухлое портмоне и отсчитал несколько купюр. Колька торопливо спрятал их за пазуху под куртку.

Урка же склонился к уху и зашептал:

– Выпить бы тебе, Малыга, закусить, да поговорить по душам, тоску развеять. Идем до кабака, гроши имеются.

Колька в ответ замотал головой: делиться своими заботами с домушником не было смысла, для Давилки имеют значение только деньги, или, как он их называет, «капуста, башли, голды». Но тертого Михана отказ не смутил, он наклонился еще ближе, зашелестел прямо в ухо доверительно:

– Смурной ты, Малыга, по работе соскучился. Хата ждет икряная, сама так в руки и просится. Без тебя не обнести, дверь с замком английским, с ним возни на полдня, – заметив черные молнии в глазах парня, вор пояснил: – Квартира штабиста. Он вместо фронта запасы копил. Крыса в погонах, в войну жил, как король, кишку набивал, пока все с голодухи дохли. Заначил добра столько, что в мешках не унести. Ты пацан удачливый, без проколов. Все поделим по понятиям. За два часа нору почистим.

Михан обнажил в широкой улыбке металлические фиксы: редко кому показывал он свою искреннюю улыбку, выдававшую его блатное прошлое.

– Икру жрал хоть раз?

– Не-а-а, – протянул Колька.

– От пуза налупишься, это тебе не продуктовые карточки. Фартовый ты, Малыга. Бросай ты свою маету. Держись меня, и все будет в ажуре. Полные карманы башлей, хавка самая мазевая, а не баланда государственная. Ты и так по самые уши уже нырнул. Вор ты теперь по жизни.

Колька промолчал, шагнул к просвету между деревянными боками будочек:

– Мне идти надо.

Но Михан разозлился: чего упирается сопляк? Он его жизни хочет научить, показать, как шикарно можно вору устроиться. В запале Давилка схватил мальчишку за рукав и потянул за собой.

– Пошли, ну. Сейчас увидишь, что такое настоящая воровская малина.

Тащил его мазурик в свой излюбленный кабак, который блатари промеж себя называли «Бархат» за ткань, из которой были пошиты красные шторы. В катакомбах, под полуразрушенным зданием оборотистые барыги организовали подпольный трактир с карточными столами, выпивкой и гулящими молодками. Попасть в него можно было, только если ты представлен хозяевам заведения. По ночам в узкий проулок ныряли темные личности, специальным стуком вызывали хозяина, который через щель подвального окна убеждался в личности гостя, после чего споро открывал люк, ведущий под землю. Внутри посетителя уже ждали обшарпанные столики, залитые дешевым портвейном и водкой, вытертые диваны и доступные девицы всех мастей.

Михан любил это тесное душное подземелье, здесь он мог развеяться, стать самим собой. Не думать о манерах, как при разговорах с богатыми дамочками или Черепом, не ожидать милицейской засады, как при ограблении квартиры. Хохотать во все горло, поблескивая металлическими фиксами, шлепать по сочным задам местных шалав и горделиво выпячивать перед менее удачливыми ворами краденые часы, новый зажим для галстука, шелковую сорочку, тугие свертки купюр. Здесь его называли «королем», каждая девица мечтала заполучить его внимание на вечер, мелкие жулики считали за честь поднести Давилке стопарик и выпить с ним за одним столом.

Колька шел следом без желания, ему хотелось как можно быстрее вернуться в заброшку, угостить друзей, немного продуктов отнести маме домой. Но возражать урке он опасался. Не раз видел на деле, как Михан со спокойным выражением лица бьет наотмашь Иждивенца, который опять неловко ухватился за дорогой сервиз или рассыпал куль с крупой. Не хотелось унижения на глазах у людей. Колька лишь привычно набычился: придется потерпеть Михана еще недолго, чтобы расстаться с бандитами без ссор и разногласий.

Тем временем Давилка привел мальчишку к спуску в темный подвал, уверенно постучал условным знаком в слеповатое грязное окно у самых ног и зашагал по щербатым ступеням вниз. В бетонном полу вдруг приоткрылся широкий люк, высунулась большая лохматая голова хозяина подпольного кабака и игорного дома.

Давилке не терпелось похвастаться перед напарником, показать, от какой сытой жизни тот спешит отказаться. Внутри Колька сначала ничего не мог рассмотреть в полутьме, лишь в растерянности крутил головой в сизом дыму и гуле человеческих голосов. Потом глаза привыкли, и он разглядел заведение. Утром, после длинной веселой ночи, посетителей было уже немного, только гуляки, которые потеряли счет времени. Из-за плотных бархатных штор на крошечных окнах под потолком свет с улицы почти не проникал, помещение подсвечивали лишь скромные рожки под потолком.

Давилка затянул Кольку в одну из завешенных шторами кабинок, где плюхнулся на диван и, рявкнув подскочившему официанту:

– Беленькую неси, чего стоишь? Да икры на закуску, – швырнул на стол пачку денег.

Колька присел было на краешек дивана, но Давилка больно ткнул его в ребра.

– Чего сидишь как неродной? Вот смотри, такую хочешь? – Он отдернул штору и ткнул в полураздетую девицу с бокалом вина, сонно клевавшую носом за одним из столиков.

Давилка свистнул, девица ожила и, пьяно хихикая, направилась к их столику. Бедра у нее игриво покачивались, лямки платья сползли вниз, обнажив грудь. Колька в смущении отвернулся: голых женщин он толком не видел никогда. Давилка уже пихал ему в руки розетку с красной икрой.

– На, ешь, угощаю! Красивая жизнь ворам, смерть мусорам! Руками жри, тут не ресторация! – Он дернул кадыком и, запрокинув голову, влил в себя водку из ребристой рюмки. После шлепнул девицу по ляжке, сунул ей пару купюр в глубокое декольте. – Покажи пацану, как жиганы гуляют, давай сбацай!

Девица бесстыдно подтянула юбку до самых бедер, вскарабкалась на стол и застучала каблуками, визгливо выкрикивая:

Парень симпатяга, по жизни бродяга!

Походка городская, жизнь воровская!

– Видел, а? Как собака, все будет делать, и так с любой бабой! – восторженно выкрикнул Давилка. От выпитого у него раскраснелось лицо, движения стали непривычно размашистыми, на лбу выступили бисеринки пота. – И уважать будут все! Ты что думал, вор – это отброс?! В школе вас учат, в пионерии вашей. Да вор – это царь, к которому на поклон все ходят. Держись меня, Малыга, блатным станешь, королем здесь будешь!

Колька вдруг понял, что его сейчас вывернет наизнанку от визгов девицы, от ее толстых ляжек, мелькающих перед глазами, от густого смрада из человеческого пота, перегара и табачного дыма.

Он сунул посудину с икрой под ноги танцующей девице и бросился прочь, подальше от захмелевшего Давилки и его малины. Не видя дороги, он взлетел по лестнице вверх, нащупал на крышке люка щеколду, из последних сил толкнул перекрытие и оказался на свежем воздухе. С трудом поднялся и на ватных ногах побрел в сторону торговых рядов. Там поспешно принялся выбирать продукты, без счета отдавая шальные деньги. То и дело при воспоминании о нескольких минутах в подземном вертепе к горлу подкатывала мутная тошнота.

Разъяренный таким поворотом, Давилка рванул было за Колькой, но на улице остановился и выругался. Вот неблагодарный шкет, он ему показал красивую блатную жизнь, а тот, глупый, швырнул угощение и сбежал. Ну и пускай катится подальше! Будет еще на коленях ползать перед Миханом, прощения просить за неуважение к воровской масти.

Из-за угла домушник наблюдал, как Колька торопливо набирает продукты. Не торгуясь, не пересчитывая сдачу, сует в карман тающую пачку денег и торопится к следующему прилавку. Не умеет с деньгами обращаться, так и проживет всю жизнь нищетой. Зачем только Череп прикрывает, такой же никчемный, как Иждивенец, не выйдет из мальчишки толку.

Урка прошагал к толпе нищих, толкнул Танкиста в широкую спину, одними глазами указал на мальчишку и сунул безногому рубль. Тот ловко оттолкнулся «утюгами» и засновал между ног прохожих в сторону школьника. Михан с прикушенной губой замер, глядя, как мелькает пятно вытертой гимнастерки среди рыночного люда. Внутри до сих пор тлела обида на сбежавшего Малыгу. Пустить бы мальца в расход, и дело с концом. Слишком уж башковитый, а от ума одни страданья.

Колька брел вдоль трамвайных путей, бережно прижав к груди покупки. Денег хватило всего лишь на синюю курицу, каравай хлеба и тугую банку с молоком. Этой еды беспризорникам на пару дней. Остался рубль на лекарства. А что дальше им делать?

В груди мальчика разгоралась ярость от мысли о набитой продуктами квартире штабиста. Какая-то крыса просидела четыре года на казенных харчах, и сейчас еще ее квартира доверху в трофейных продуктах. А Колькиной семье пришлось голодать, и даже после войны ничего не изменилось. Отец в мирное время был уважаемым инженером, потом один из первых ушел защищать родину. Теперь же на нем печать дезертира и работать ему приходится грузчиком, как последнему пьянице. А семья Пожарских снова вынуждена перебиваться впроголодь: утром мать с ножом отмеряла каждый миллиметр хлеба, днем тайком пихала Наташке свою порцию жидкого супа, а вечером укладывала детей спать пораньше, чтобы заглушить сном чувство голода. Колька и не помнит, когда за последнюю неделю ел досыта. Санька со Светкой вообще похожи на скелетов: сквозь тонкую бледную кожу просвечивает каждая косточка. У беспризорников каждый день одна забота – добыть пропитание, даже сухари за радость. Даже самую скудную еду видят они не каждый день. А кто-то в это время гноит продукты!

За тяжелыми мыслями мальчик не замечал преследования. Звон проезжающих мимо трамваев заглушил скрип колес тележки безногого фронтовика. Тот, отдуваясь, перекатывался по трещинам асфальта, успевая за ходким Колькиным шагом.

В заброшенном доме на засаленном матраце с пучками соломы в прорехах лежал Яшка Анчутка. Тяжелое дыхание сипом вырывалось из обметанных губ, глаза были закрыты, волосы слиплись от холодного пота.

В больном бреду виделось ему, что он, Анчутка, гладит белый с коричневым пятном лоб их коровы Марты. Чувствует жесткие щетинистые волоски, идущие на лбу по кругу, как у человека на темечке. И заглядывает в ее мудрые, с большим черным зрачком глаза-омуты. В них было написано то, что никто никогда не мог сказать словами, но всегда стремился чувствовать сердцем. Яшка тонул в этих глазах – всегда окончательно и без надежды на спасение. И любил эту погибель так сильно, как только может любить детское сердце.

Андрюха Пельмень, сидя на корточках рядом с товарищем, вытирал краем тельняшки испарину на его лбу. Чтобы заглушить шершавый страх, он рисовал себе картины сегодняшнего дня: «Колька придет, принесет лекарства, и завтра Анчутка опять будет бегать быстрее меня. Насшибаем десять копеек, в баню сходим, намоемся, рубашки выстираем. А там и лето скоро, можно дальше жить».

Глава 5

Серая тень дома по улице Первомайской постепенно вытягивалась, косясь вправо, пока не добралась до противоположной стороны улицы и самой своей макушкой не налезла на кирпичную двухэтажку. Михан взглянул на армейские часы, купленные у знакомого барыги. Без четверти семь. Они уже должны выйти. Почему задерживаются? Он сделал последнюю затяжку, нервно смял окурок папиросы и щелчком выкинул его в сторону.

Дверь подъезда со скрипом растворилась. Вышел сначала толстый мужчина в пиджаке и шляпе, за ним его жена, нервно проверяющая содержимое сумочки. Они спешно проследовали к стоящей во дворе машине. Толстяк с раздражением отогнал шантрапу, прилипшую к окнам автомобиля, – они с женой опаздывают в кинотеатр на трофейного «Тарзана».

«Москвич» блеснул новенькими лакированными дверцами, заурчал мотором и умчался, оставив после себя дымный след. Детвора проводила его завистливо-восхищенными взглядами.

– Все. Отчалил карась со своей красноперкой, – радостно сообщил Иждивенец. – Можно брать квартиру.

Давилка стрельнул в него презрительным взглядом:

– Не время еще. Ну как вернутся.

Постояли. Иван Забодало достал из кармана карамельку и в гулкой тишине чердака стал шуршать фантиком. Ему не досталось места у маленького облупившегося окошка, и Забодало с тоской рассматривал поношенное белье, колыхавшееся на веревках перед его носом.

Михан недовольно скривился на шорох: он был домушником с десятилетним стажем, виртуозом своего дела. Всегда удачливый, он никогда не позволял себе расслабляться. К каждому мероприятию подходил сосредоточенно, по-деловому.

Когда сумерки совсем окутали двор, матери позвали детей домой, и все вокруг опустело. Стали зажигать свет в квартирах, задергивать шторы – от этого окна раскрасились уютными желтоватыми оттенками. Только три окна на четвертом этаже оставались неприветливо темными.

Давилка выкурил еще одну папиросу и кивнул: «Пора». Не говоря ни слова, четверо спустились с чердака, тихо пробежали по лестнице и вышли из подъезда дома, расположенного напротив. Иждивенец остался на шухере. Давилка и Забодало скрылись в подъезде, а Колька остановился и бросил взгляд на балкон четвертого этажа.

Он давно уже продумал, как будет взбираться наверх. Легко запрыгнул на крышу подвала, дотянулся до окна первого этажа, подтянулся и встал на подоконник. Приставными шагами перебрался до правого края окна, схватился рукой за нижнюю перекладину пожарной лестницы. Мгновение – и вот он уже переставляет ноги по ступенькам. Добравшись до крыши, Колька прошел по покатой черепице ровно до того места, под которым чернели вожделенные окна пустующей квартиры. Спрыгнул на балкон пятого, перевесился через край, повис на руках и запрыгнул на балкон ниже. На все ушло менее двух минут.

Колька огляделся, успокаивая сбившееся дыхание. Ни одна шторка в окнах не колыхнулась. Никто ничего не заметил. Все было тихо.

Он вынул из-за пазухи и натянул на руки перчатки. Только после этого достал складной ножик и поддел штапик с наружной стороны форточки. Продел нож в щель и провел снизу вверх. Защелка легко поддалась, и форточка приоткрылась. В следующее мгновение Колька ввалился на подоконник внутри квартиры. Нога задела тяжелый цветочный горшок, рассыпав землю. Парень чертыхнулся, спрыгнул на пол, прошел по квартире и открыл входную дверь. На пороге уже стояли Забодало и Давилка. Они вошли и тихо притворили за собой дверь.

Теперь можно было на минуту расслабиться и оглядеться.

– Икряная хата! – с восхищением выдохнул Забодало.

– Будет чем поживиться, – согласился Давилка.

Даже в темноте квартира радовала глаз своим изобилием. В большой комнате, по всей видимости, зале, по правую руку располагался диван на гнутых ножках с кручеными подлокотниками и витиеватой расцветкой обивки. Над ним в полстены красовался большой ковер с красными маками. В углу – журнальный столик, на котором небрежно лежала газета «Известия» и стояла вазочка с конфетами «Красная Шапочка». С левой стороны из стеклянных глазниц массивного серванта посматривала на непрошеных гостей хрустальная посуда, с трудом умещавшаяся в отведенном ей месте. Сверху стояли два бюста – Ленина и Сталина – и почему-то пасторальная пастушка в легкомысленных оборках. Рядом массивный письменный стол, украшенный большим глобусом. Но всего великолепнее была люстра – огромная, богато украшенная стеклянными висюльками под хрусталь.

– Втыкай глубже, бери больше, кидай дальше, пока летит – отдыхай, – скомандовал Давилка. Это стало сигналом к началу действий.

Забодало стал открывать по очереди все дверцы серванта и перекладывать ценное содержимое в мешок. Михан первым делом подскочил к письменному столу, где на бархатных подушках отливали мягким блеском необычные ордена. Золотой крест с изображением воина на коне, еще один серебряный на широкой черной ленте, несколько медалей и большая звезда в россыпи мелких камней. Давилка небрежным жестом смахнул награды в свой мешок вместе с бархатными подложками. После этого домушник принялся за ящики письменного стола.

Колька еще немного постоял, переминаясь с ноги на ногу. Правой рукой он нащупал за пазухой приготовленный мешок, подумал о Светке, которой досталось от пацанов и которая сидит теперь на одних сухарях, потом решительно прошел на кухню.

Сначала он принялся за комод. Но брал не все подряд, честно оставлял часть продуктов хозяевам. Им тоже надо было чем-то питаться: месяц только начался. Колька складывал в мешок баночки с крупой, сахаром и солью через одну. На нижней полке, в дальнем углу, обнаружил четверть мешка муки. Подумал, принес из зала лист газеты, свернул из него кулек и отсыпал муки почти доверху. Тщательно завернул и взвесил в руке. Маловато вышло. Проделал то же самое с другим листом газеты и, удовлетворенный, отправил добычу в мешок.

Покончив с комодом, подошел к холодильнику и потянул за ручку дверцы. От открывшегося изобилия засосало под ложечкой. Две палки колбасы, сыр, сливочное масло, кастрюля густого, наваристого борща, три банки тушенки и одна с бычками в томате. Здоровый кусок сала, завернутый в газету, источал заманчивые ароматы чеснока и специй. Но больше всего поразили Кольку давно забытые, словно ископаемые из далекой довоенной жизни, маленькие баночки с красной и черной икрой. Парень ошарашенно смотрел на две шайбочки с надписями «Икра кетовая» и «Икра зернистая осетровых рыб» и, словно глядя со стороны, отмечал, как у него сводит живот, а рука с мешком мелко подрагивает.

Тут его словно сорвало. Закусив губу и зло прищурившись, Колька с остервенением, без разбора, стал ссыпать содержимое холодильника в свой мешок. Он уже не думал о том, что до выдачи новых карточек ждать почти целый месяц. Не задавал вопроса, где хозяева ограбленной квартиры найдут себе другие продукты. Сумели же они найти эти маленькие баночки, когда вся страна голодала. Когда Яшка и Андрюшка в разрушенном после бомбежки доме в золе от костра запекали по две картофелины на брата в день и съедали их прямо с кожурой. Когда у маленькой девочки Светы среди бела дня шпана отбирала продукты, купленные на месяц… Такая обида взяла Кольку, что на глаза навернулись слезы.

Последнее, что он смог уместить в мешок, – это здоровый кусок свиной грудинки, добытой из морозилки. Собрав верхний край мешковины в горсть, Колька приподнял свою ношу – тяжело. Вернуть бы часть в холодильник. Но ему так не хотелось оставлять хоть что-нибудь зажравшемуся штабисту с женой. Он решил оставить все как есть.

– Малыга, сюда иди!

Выглянув в зал на зов Михана, Николай увидел, что Забодало все еще шарит в ящиках стола. Давилки не было видно. Закинув мешок на плечо, Колька вышел в коридор и заглянул в приоткрытую дверь. Он перешагнул порог и увидел платяной шкаф. На полках таких шкафов хозяева часто хранили деньги, завернутые в газету и перетянутые бечевкой.

Створка шкафа была распахнута. К внутренней ее стороне приделано зеркало, в котором отражались блестящие металлические шары кровати-полуторки и напряженная фигура Михана.

Колька вздрогнул. Он отчетливо услышал скрип пружины. Словно кто-то повернулся на кровати. Лоб моментально покрылся холодной испариной, сердце замерло в груди. Парень повернул голову на звук и обомлел. На широкой кровати из-под одеяла выглядывало перекошенное испугом иссиня-желтое в лунном свете лицо старика. Левый уголок губы и левый глаз его были опущены, словно готовые расплакаться. Правая же сторона выражала изумление и страх. Старик дергался в попытках пошевелиться, но, видимо, не мог. Широко раскрытые выцветшие глаза смотрели на Кольку не мигая. Парень не мог оторвать от них взгляд. У него похолодели кончики пальцев.

В следующий момент он увидел, как Давилкина рука вонзила заточку в горло деда. Кровь брызнула на белый манжет рубахи. Михан ждал, когда потухнет жизнь в глазах старика, а тот все смотрел и смотрел белесыми глазами прямо в чужую душу. Колька бросился, ухватил урку за руку, запоздало пытаясь остановить убийцу. Но было уже поздно: глаза старика погасли, подернулись мертвой пустотой.

Давилка даже не отдернул руку, наоборот, второй ухватил Колькину ладонь и прижал к окровавленной заточке. Колька почувствовал, как пальцы скользят в еще теплой вязкой жидкости. Прямо перед глазами зашептали, обдавая смрадом гнилых зубов, узкие Давилкины губы.

– Ты вор, урка, ты такой же, как и мы. Не стать тебе чистеньким, не отмыться от крови. Понял, шкет? Посмеешь вякнуть, на тебя мокруху повесим. Никто не видел, кроме меня. Так что, считай, это ты старика грохнул.

Колька слабо вскрикнул, боднул лбом в плечо Михана, вывернулся ужом, так что пальцы соскользнули с металла и рванули с рубашки Давилки манжет, залитый алой кровью. Тот в бешенстве лягнул Кольку ногой в живот, Колька с грохотом отлетел, ударившись спиной о металлические прутья кровати. С рукава искрой отлетела пуговица и застучала по паркету. На шум из зала показался Забодало с мешком в руках.

Неожиданно тишину разорвал стук в дверь. Тонкий женский голос спросил:

– Василий Родионович, вам плохо? – Соседка, видимо, прислушивалась к звукам за дверью. Потом пробурчала вполголоса: – Уехали в кино, старика одного бросили, нет им печали. Ну что за люди пошли! – Снова стук по деревянной обшивке. – Василий Родионович!

Все, кто был в комнате, замерли с выпученными глазами, крепко прижимая к себе грузные мешки с награбленным добром.

– Чё делать? – первым не выдержал Иван. Заметался по коридору, топая сапогами.

Женщина за дверью, не разобрав звуков, засуетилась.

– Василий Родионович, я сейчас из третьей квартиры слесаря приведу! Мы дверь откроем! Карету «Скорой» вам вызовем!

– Валим, сейчас хозяева заявятся! Курица эта еще разоралась! – Михан пришел в себя. Деловито взвалил на спину туго набитый мешок, прошел по коридору и резким толчком открыл входную дверь.

От неожиданного удара кулаком в ухо соседка рухнула поперек площадки.

– Ну чё стоите? – зашипел Давилка и застучал ботинками по ступенькам, только мешок запрыгал на сутулой спине.

Колька с Иваном робко, по очереди, перешагнули через неподвижное тело.

Внизу скрипнула дверь, раздался пронзительный свист – Иждивенец предупреждал, что к дому подходит милицейский патруль.

В ту же секунду женщина приподняла голову и громко закричала:

– Помогите, убивают!

На площадке распахнулась дверь, высунулось сонное мужское лицо с густыми бровями.

– Кто хулиганит? Что за крик?

На улице послышалась трель милицейского свистка. Давилка бросился назад, рявкнул на сонного соседа:

– Сиди смирно! Пришью! – И стремительно помчался наверх, перепрыгивая через ступеньки.

За ним бросился Иван, потом Колька. Подельники на одном дыхании оказались на чердаке, там Давилка сбил замок и вылез на крышу. Колька машинально спешил за спиной Забодало с качающейся на спине поклажей. Тяжелый мешок на плече с каждым шагом наливался все сильнее.

Длинноногий Давилка разбежался, перемахнул на соседнюю крышу, уверенно перебежал и исчез в черном проеме чердачного окна. Забодало не отставал от него ни на шаг. Колька растерянно затоптался на краю. С мешком ему на тот край не допрыгнуть. Он сделал шаг назад, чтобы разбежаться, но опустил глаза и испуганно замер перед утягивающей вниз пропастью пятого этажа. Оглянулся назад: где-то, совсем рядом, уже стучали сапоги милицейского патруля.

Колька поднял глаза и поймал недобрый взгляд Давилки из черного квадрата слухового окна. Забодало суетливо обернулся, махнул рукой – прыгай. Колька раскачал свой тяжелый груз и метнул через пролет. Но не рассчитал силы: с мягким гулким стуком добро в холщовой сумке шлепнулось на асфальт. У Кольки внутри все оборвалось. Он замер, задыхаясь от отчаяния. Все пропало! Свисток! Колька широким прыжком пролетел между домами, больно ударился о железный угол крыши и ползком, на карачках, заспешил к черному проему. Сильная рука за шиворот втянула его в узенькое окно и тут же швырнула на пол.

– Ты чё, сучонок, решил легавым сдаться? Не забывай, за мокруху тебя на расстрел отправят.

От слов Давилки Колька вздрогнул, словно это ему вор вогнал заточку прямо в шею. Он медленно поднялся и, словно во сне, пошел за убегающими от погони бандитами. Они вылезли через другое окно, снова перепрыгнули на соседнюю крышу. Михан остановился, прислушался. Не слышно ни свистка, ни топота – оторвались.

Еще долго они сидели в тишине, на крыше, прислушиваясь к каждому звуку внизу. Потом Михан приказал:

– Все, валим отсюда.

Дружно сбежали вниз по лестнице и рванули прочь, подальше от злосчастной квартиры.

Колька действовал механически, его словно оглушило. Он не чувствовал ни страха, ни досады из-за потерянного мешка с продуктами. Только время от времени проводил пальцами по ладони. Ему все время казалось, что руки измазаны в теплой вязкой жидкости.

Он остановился на перекрестке и махнул рукой, старательно изображая небрежность.

– Я туда.

– Бывай. – Михан весело хлопнул его по плечу и уже серьезно притянул к себе сильной рукой: – Метнешься к легавым, сестренка твоя в деревянный костюм оденется. Усек?

Бандит царапнул Кольку серыми колючими, как куски льда, глазами. Колька так и замер: откуда Давилка знает про Наташку? Потом кое-как собрался с силами, повернулся и зашагал в сторону руин, ставших в эти дни для него надежным прибежищем.

В катакомбах, при виде друзей, Колька как будто очнулся. Изнутри, словно фонтаном, ударили страх и стыд одновременно. Он открыл было рот, чтобы передать затихшему в стороне Андрюшке весь тот ужас, который произошел сегодня на его глазах, хотел избавиться хоть от навалившегося страшного груза. Но Пельмень не заметил его перекошенного лица и мелко дрожащих рук.

Выкрикнул ликующе:

– Колька! Я чаю накипятил и ногу курячью сварил. – От радости Андрюшка приплясывал у костра. – А Яшка на запах сам пришел! Очнулся и пришел, прямо в одеяле. Ну чисто индеец. Яшка – куриная ляжка! – и залился смехом от собственной шутки и переполнявшей его радости после страшных часов, проведенных возле больного друга.

Оживший после лихорадки Анчутка, бледный и мокрый, сидел у костра, закутавшись в рваное одеяло, и медленными глотками цедил из котелка бульон.

Колька молча опустился к ведру с водой, погрузил в него руки и долго наблюдал, как вода, мутнея, становится красно-бурой.

Оставшееся до рассвета время двое мальчишек крепко спали на тюфяке, а Колька не находил себе места. Он сходил за новой порцией воды, снова вымыл руки, потер их песком. Отыскал в скудном хозяйстве беспризорников нитку, отгрыз с их формы пуговицу и пришил себе на рукав. Потом снова мыл руки, подносил их близко-близко к глазам, силясь в сером утреннем свете понять, почему он до сих пор чувствует клейкое тепло на кончиках пальцев. И опять ледяная вода, от которой багровые подушечки пальцев прожигало острыми иглами. Но он все никак не мог остановиться – тер и тер руки. Слезы беззвучно катились из глаз в водяное зеркало в ведре. Отражение свое Колька видеть не хотел, поэтому крепко зажмурил глаза и продолжал скрести камнем разбухшую кожу, пока не свалился на ломаных кирпичах в тяжелый сон.

Глава 6

Оперуполномоченный Акимов Сергей Павлович сидел на первом в своем жизни совещании оперативников отдела уголовного розыска. Еще вчера Сергей радовался переводу в другой отдел, новой должности, тепло прощался с бывшими коллегами, такими же рядовыми участковыми. А сегодня от напряжения гимнастерка прилипла к спине, несмотря на утреннюю прохладу из распахнутого окна, дорожка шрама между короткими волосами начала болезненно пульсировать.

Сергею хотелось подойти к окну и прижаться к холодному стеклу головой, чтобы хоть немного успокоить неприятное ощущение. Этому он научился в военно-полевом госпитале.

Во время воздушного боя ему, летчику-истребителю, пришлось покинуть подбитый самолет. Но, спускаясь на парашюте, он неожиданно получил пулю прямо в голову. Весь госпиталь тогда ходил на него смотреть – везунчик, выжил после тяжелой операции в полевых условиях, да еще получил за проявленное в бою мужество орден.

Он же изнывал от жуткого ощущения под плотной перевязкой из бинтов. Врачи строго-настрого запретили касаться заживающих швов, а они ныли, пульсировали, зудели. Вот тогда у него и появилась привычка: прислоняться к холодной поверхности краешком шрама и представлять, как утихает невыносимый свербеж вдоль горячей красной линии по всей голове, от виска через маковку и до самого затылка. От этого раздражение заметно стихало.

После войны, когда комиссованный летчик поступил на службу в милицию, несколько лет ему пришлось заниматься расследованием мелких правонарушений в качестве участкового. После работы он упорно штудировал лекции на вечернем отделении в школе милиции. И вот два дня назад наконец сдал экзамены и получил заветные звездочки, а вместе с ними назначение в отдел оперативного розыска города Москвы.

И вот теперь от досады опять зудела алая полоска на голове. Через год он понял, что пульсирование в шраме предупреждает – ему лгут, рядом опасность. Но сейчас Акимов лишь морщился от злости на самого себя, что не может найти ответ на вопрос старшего оперативной группы, которая занималась серией квартирных краж.

– «Улика обнаружена рядом с кроватью убитого, предположительно является манжетом от рукава преступника. Кровь на вещественном доказательстве принадлежит убитому. Смерть наступила в результате удара острым металлическим предметом, предположительно заточкой». – Старший группы закончил читать выдержку из протокола и обратился к новенькому: – Ну, Сергей, ты что думаешь об уликах? У тебя взгляд свежий, сразу после учебы. Что вы там проходили по части вещдоков?

После вопроса старшего взгляды трех оперативников в кожаных куртках переместились на Сергея.

Акимов откашлялся, его охватило заметное волнение, взгляд заметался по столу: чернильница, пухлая папка «Дело номер 33/16». Тут же, среди канцелярии и прочих обыденных вещей, белел окровавленный лоскут – манжет мужской рубахи.

Сергей осторожно коснулся пальцем бурой от засохшей крови ткани.

– Это шелк. – Он с облегчением стянул головной убор, подставив голову холодному ветерку от окна. До этого момента Акимов стеснялся снимать потрепанную фуражку из-за огромного уродливого шрама. Но сейчас она доказывала убедительность его слов. – Это трофейный шелк немецкого парашюта. Я их насмотрелся в войну. – Крупная ладонь прошлась по красной узловатой полосе на голове опера.

Его поддержал старший:

– Из шелка мало кто по городу шьет, ткань деликатная, требует умения. Сергей, займись, опроси портных, может, вспомнят клиента. – Оперативник нахмурился. – Узнаем, кто заказывает такие рубашки, и вычислим преступника и его банду. Возьмем тепленькими. Хорошо хоть какие-то зацепки появились, давно ведь орудуют в квартирах, проникают и уходят без следов. Жалко старика, подонки эти убили парализованного. Но на этот раз оставили приметные следы.

– Что там свидетели, разговаривал ты с ними? Разглядели они домушников?

– Пусто, толком лиц не разглядели – в подъезде темно было. Трое мужчин: двое высоких, худой и пошире, третий – маленький, крепкий. Но соседку оглушили, она без сознания лежала, а второй свидетель без очков даже цвет волос не разглядел.

– Так, Сергей, прихвати вот еще пуговицу. Тоже на месте преступления нашли. – Старший оперуполномоченный протянул конверт с желтым металлическим кружком. – Правда, следов крови на ней нет, может, давно закатилась под кровать. Но ты подумай, поспрашивай, откуда она может быть. Так, Акимов – к модисткам, Титов – отправляйся опрашивать соседей по улице. Может, в окно кто-то разглядел убегавших.

Сергей натянул фуражку: привык ощущать ее тепло, да и спасал головной убор от любопытных взглядов на некрасивую отметину на голове.

По улицам родного города зашагал он навстречу новому дню, внутри аж щекотало от радости. Доверили ему первое поручение, первое его оперативное задание. Начать он решил с территории у трех вокзалов, где давно отирались криминальные элементы города, а значит, могли делать заказы на пошив одежды.

Но в первом же ателье его ждала неудача. Пышная дама за конторкой при виде кровавого лоскута сморщила нос и фыркнула с раздражением:

– Это не наше, не знаем таких.

– А пуговица? – Сергей протянул ей приоткрытый конверт. Но дама даже не взглянула на оперативника. Только небрежно дернула плечом, мол, и это тоже не ко мне. Акимов шагнул в сторону двух столиков, где за стрекочущими «зингерами» склонились мастерицы, но дорогу ему преградило пышное декольте.

– Товарищ милиционер, я же вам сказала, у нас из такого не шьют. Девушки у меня приличные, не надо их пугать. Я лучше наших клиентов знаю, они головы от работы не поднимают.

Сергей вежливо подхватил дамочку под локоток, отодвинул в сторону. Аккуратно, но настойчиво, чтобы почувствовала она его напор и упрямство. Дама пропустила его в глубину помещения, не отводя от гостя цепкого взгляда заплывших глазок на нарумяненном лице.

Сергей подошел к первой девушке:

– Вы шили рубашки из такой ткани?

Швея с усталым лицом в мелких морщинках бросила осторожный взгляд сначала на лоскут, потом на недовольную директрису и тихо произнесла:

– Нет.

– Точно? Может быть, посмотрите получше и вспомните? Это шелк трофейных парашютов. Кому-нибудь шили из него сорочки или рубашки?

Девушка отрицательно покачала головой. Акимов бросил пристальный взгляд в сторону окна, где в отражении, на зеркальной поверхности, толстая директриса беззвучно показывала своей работнице пухлый тугой кулачок. Он резко повернулся, но женщина уже опустила руку.

– А пуговицу видели такую?

– Так это вроде от школьной формы, мальчишкам шьют на рукава, – раздался высокий голос. Вторая швея, с длинным носом, кривая на один бок, стояла за спиной Сергея и с любопытством разглядывала в руках оперативника пуговицу и окровавленный лоскут. – А это что, кровь засохла?

– Кровь. Знаете хозяина рубашки?

– Нет, не припомню. Тут за день столько народу бывает, всех не упомнишь. С рынка так и тащатся – приезжие, свои, чужие. Рассматривать некогда, дел по горло. – Под суровым взглядом начальницы носатая захромала обратно к своей машинке.

Сергей снова протянул манжет первой девушке:

– Еще раз взгляните. Вспомните, чья рубашка. Подумайте хорошенько.

Но девушка даже не подняла глаза, только прошелестела в ответ:

– Я не знаю.

Над ухом зачастила директриса:

– Товарищ милиционер, я же вам говорила, что же вы какой недоверчивый! Не знаем мы никаких рубашек. Вы вот лучше заходите к нам завтра: привезут английское сукно, снимем мерочки, сошьем костюмчик прямо по вам. Залюбуетесь, и цену специальную сделаем, за работу брать не будем. С милиции какие деньги, вы же нас бережете. А нам работать пора, заказов море. Извините.

Сергей с досадой прошел к выходу и шумно закрыл за собой дверь. Знает швея, чья эта рубашка. А значит, его предположение, что убийца обитает здесь, на рынке, верно. Но как заставить девушку заговорить, слишком уж велик страх перед начальницей, даже глаза не поднимает.

Он достал вторую улику – пуговицу. Неужели и правда со школьной формы? «Третий преступник невысокого роста», – прозвучало в голове описание свидетелей преступления. Сергей хлопнул себя по лбу – идея! Школьников, конечно, в Москве тысячи, но вот у кого на форме не хватает пуговицы, наверняка не так много. Найти мальчишку в такой форме ему помогут участковые. С бывшим начальником службы участковых они когда-то лежали в одной палате в полевом госпитале. Укутанный в бинты Сергей, не тревожа измученных работой санитарок, постоянно помогал тяжело раненному соседу: приносил воду, поправлял съехавшее одеяло, развлекал рассказами о фронтовом бытье. Теперь пришло время воспользоваться знакомством, тем более для общего дела.

Приятель встретил Акимова с радостью, поздравил с новым званием, хмуро выслушал рассказ о жестоком убийстве. Пока Сергей пил горячий чай вприкуску с сушками, по городским отделам полетела срочная «молния» для участковых: «Срочно! Розыск по школам ученика предположительно старше 12 лет, с отсутствующей пуговицей на форме. Пуговица металлическая, желтого цвета, выдавленный рисунок в форме звезды. Списки обнаруженных подростков сообщить оперативнику угро Красногорского района Акимову С. П.».

* * *

Колька в то утро проснулся от удара в плечо:

– Коль, утро уже. Ты так кричал, даже разбудил меня. – Сонный Пельмень щурился от яркого солнца. Это он двинул пяткой приятелю, когда тот закричал во сне.

– Ладно. Мне пора. – Колька заторопился, стараясь побыстрее проснуться и вернуться в реальность из страшного видения.

От ужаса под мышками и вдоль позвоночника выступил холодный пот. Кое-как умывшись водой из старого ведра, он схватил портфель и зашагал в школу. Сегодня пропускать занятия нельзя, за второй день прогулов могут и родителей в школу вызвать, что он будет объяснять матери?

И вдруг он запнулся на ровном месте. Какая еще школа? О чем он? На его глазах вчера во все стороны разлетелись алые брызги крови, и из бесцветных глаз вытекла по каплям человеческая жизнь.

До крыльца школы Николай добрел словно в тумане и застыл у двери. Может, не пойти на урок, прогулять сегодня? Несколько часов гореть от стыда под внимательными взглядами всей школы, вздрагивать от ощущения теплой крови на пальцах. Но дома мама с Наташкой… Отсижу один урок, скажу, что живот болит, и снова в заброшку.

Колька нехотя потянул ручку тяжелой двери, вот-вот должен прозвучать школьный пронзительный звонок. Но до класса он не дошел – пионервожатая Лидия Михайловна караулила Пожарского у самого входа. Скривилась, недовольная его измятым галстуком и несвежим видом.

– Доброе утро, Пожарский. Что за беспорядок, по галстуку сразу видно, что тебе наплевать на гордое звание пионера. Сейчас идешь в кабинет директора со мной.

«Ну, началось», – затосковал про себя парень, а вслух протяжно вздохнул.

– И не надо стонать, так настоящие пионеры не поступают. Если уж совершил проступок, будь добр отвечать, на тебя каждый день жалобы. Дисциплина у тебя даже не на двойку, Пожарский, а на кол с минусом. Ты нам все показатели портишь.

– Я до седьмого доучусь, и все, – пробормотал он, глядя в острые лопатки, выпирающие через вытертый габардин старенького пиджака.

– Нет, Пожарский, целый год тебя терпеть больше сил нет, – отрезала пионервожатая и резко распахнула дверь актового зала. В темноте Пожарский прищурился, чтобы рассмотреть членов совета дружины и старост других классов за длинным столом на сцене. Колька успел перехватить острый взгляд бывшей одноклассницы Оли Гладковой и скривившееся при его появлении лицо председателя совета Антона Мещерякова.

Лидия Михайловна заняла место на трибуне, бросила сухо:

– Пожарский, поближе подходи. Кое-как тебя поймала, совсем школу забросил.

«Из-за отца сейчас будут песочить», – мелькнула в голове догадка.

– Объявляю внеочередное заседание совета дружины открытым, – зазвенел высокий пронзительный голос пионервожатой. – На повестке дня поведение ученика 6 «Б» класса, Пожарского Николая. Вчера в школу поступило заявление от соседки Пожарского о том, что вчера он, как последний бандит, отнял продуктовый паек у ее приемной дочери. Он также оказал дурное влияние на Александра Приходько, племянника соседки, и уговорил его совершить это преступление с ним вместе. С учетом данных об отце Пожарского – военном дезертире – и его вчерашнего бандитского проступка ставлю вопрос об исключении Пожарского из пионеров и отчислении из школы. Голосуем. Кто «за»?

Колька словно со стороны наблюдал, как в тишине одна за другой поднимались руки.

Захаров Илюха из седьмого «А», с которым они так азартно бегали за мячом по школьному двору, Каркуша из 8-го и Кораблев Дениска – с ними Колька играл в прятки, чтобы согреться, когда в войну школу перестали отапливать. И еще были руки – сначала робкие, неуверенные, но потом твердо застывшие четкими силуэтами в ярком свете электрических ламп. Лишь одна Ольга Гладкова не шевелилась, упрямо наклонив вперед голову с тяжелой косой. При вопросительном взгляде Лидии Михайловны девушка вскочила и выкрикнула с места:

– Нельзя так! Вы же… Дайте ему сказать! Коля, ну что же ты молчишь? У тебя ведь есть оправдание такого проступка?!

Мещеряков не выдержал и отчеканил:

– Гладкова, ну что ты его вечно защищаешь? Вот заявление от соседки, вот «молния» из горкома, что тебе надо еще? Если ты влюблена в Пожарского, это не значит, что мы не сможем исключить его из пионеров, такому не место в наших рядах.

– Глупости, Николай хороший ученик и пионер хороший! Он всегда помогал младшеклассникам, в жизни школы участвовал! Неужели вы не помните? Я беру его на поруки, я вам обещаю, что он исправится. Так нельзя с человеком! Выкинуть его из школы! Коля, что ты молчишь!

Вместо Колькиного ответа заскрипела дверь, и в актовый зал ворвалась разъяренная женщина в темном платье, она тащила за руку недавнего Светкиного обидчика, кудрявого мальчишку с разбитым носом. Следом за ней в полутемное пространство шагнул участковый, высокий, в тщательно выглаженной синей форме и фуражке с малиновым околышком, завершал процессию директор школы Петр Николаевич Большаков.

– Здравствуйте. – Рука в синем рукаве кителя взлетела к фуражке. Дамочка резко дернула за рукав мальчика:

– Ну кто из них? Показывай! Который из них тебя избил? – женщина со всей силой дернула сына за рукав, тот робко ткнул пальцем в Колькину сторону.

– Вы откуда? Зачем здесь? – робко начала Лидия Михайловна.

Реакция женщины не заставила себя ждать: она воткнула палец в Кольку и выкрикнула:

– Арестуйте его, товарищ милиционер! Избил моего сына и своего товарища! Нос разбил, форму испортил! Целой бандой накинулись на двоих и избили! Хорошо, что сынок смог его узнать! Куда только школа смотрит, куда родители смотрят? У вас бандит под носом растет!

У Кольки от неожиданности открылся рот. Он несколько дней назад, наоборот, спасал кудрявого от неистовой Санькиной ярости, отдирал его скрюченные пальцы от синего школьного ворота. Светкин обидчик первый набросился на его друзей и в нос получил лишь в ответ за полетевшие в них кирпичи. А сегодня обвиняет в нападении Кольку, который его и пальцем не тронул. Вместе с женщиной загалдели, заспорили и собравшиеся в зале. Оля требовала доказательств, председатель совета торжествующе восклицал: «А я предупреждал!», пионервожатая, оправдываясь, пыталась сказать о проводимой как раз сейчас работе над пионером Пожарским, пришедшая требовала наказать его немедленно, остальные в волнении шумно обсуждали скандальную новость.

Над общей шумихой прозвучал скрипучий голос Большакова:

– Ребята, тише. Я понимаю, пионерские дела – это очень важно. Но к нам пришел участковый по очень срочному и важному делу. Ему нужно осмотреть вашу форму, подходят только мальчики.

Все зашептались, обсуждая, что же такое ищет участковый на форме школьников. Колька вдруг вспомнил отца, равнодушного и ссутулившегося, и сам ощутил, как из него, словно воздух из воздушного шара, выходит привычная энергия. Тело стало ватным, по спине побежал ручеек холодного пота. Страх разоблачения, словно чьи-то холодные пальцы, скользнул вдоль позвоночника, коснулся затылка и впился в горло, мешая дышать.

– Так, – директор окинул взглядом густую черноту актового зала с освещенной сценой. – Кажется, все. Вот только Николай остался. Пожарский, подходи сюда, ну же, поторопись, у человека работы много.

Колька нехотя, загребая носками туфель, подошел к участковому. Поднял руку и показал три целых пуговицы желтого цвета на темном сукне.

– Все на месте. – Участковый бодро развернулся, протянул руку Большакову. – Спасибо за помощь, у вас все чисто. Если увидите то, о чем я вам рассказывал, сообщите.

– Конечно, обязательно, – закивал Петр Николаевич. – Идемте, я вас провожу.

Его остановила Оля Гладкова, она с вызовом выкрикнула:

– Петр Николаевич, они ведь Пожарского выгнать хотят. Вы же не этому нас учили! Я помню ваши классные уроки про дружбу и про пионерскую поддержку, что надо помогать товарищу, если он ошибся. Я верю, что Коля может исправиться! Пожалуйста, не отчисляйте его, дайте последнюю возможность доказать, что он хороший человек!

– Так, Ольга, драму не разводи. – Петр Николаевич обернулся в дверях. – Учись доказывать свою точку зрения без крика. А Пожарского бери на поруки. Под твое пионерское слово до первого замечания! Вот и сама уже будешь точно за его перевоспитание отвечать.

За дверью участковый усмехнулся:

– В наши годы учебы мальчишки не бегали жаловаться в материну юбку. Бились на пустыре стенка на стенку своими районами, а потом братались и гоняли на великах нырять ласточкой в Москву-реку на Воробьевых горах.

Большаков вздохнул: каждый год находится вот такой хулиган. Работал он здесь уже больше десяти лет, по здоровью не попал на фронт, но искренне заботился о сотнях ребятишек, оставшихся без отцов. В силу мягкого характера не любил Петр Николаевич отчислять из школы, вот так рубанув сплеча. К чему портить жизнь подростка, который увяз в жизненных трудностях? Сколько он их уже видел, насупленных и злых на весь мир. За колючей грубостью рослых усатых прогульщиков и хулиганов ему всегда виделся маленький первоклассник, робкий или, наоборот, живой как ртуть, каким он запоминал их в первый год обучения.

А участковый все рассуждал:

– Хорошо вам тут, один мальчишка другому тумаков надавал. А мы вот убийствами занимаемся. Это не детские шалости рассуживать. Ладно, спасибо еще раз, если заметите ученика без пуговицы, сразу звоните в отдел.

В актовом зале в этот момент разгорались жаркие споры. Пионервожатая громко пререкалась с дамочкой, что ругала методы школьного воспитания. Старосты шумно обсуждали приход участкового, а Оля упрямилась перед подругой, которая морщила презрительно нос в сторону молчащего отчужденного Пожарского. Школьница восклицала в сердцах:

– Да ты даже не выслушала его, ему надо дать рассказать правду! Пускай тоже расскажет, как дело было, наказать всегда можно успеть!

– Пускай, пускай, чего он молчит, твой Пожарский?

Они закрутили головами, ища в темном пространстве крепкую фигуру Николая, который вроде только что стоял с опущенной головой среди рядов кресел в полутьме зала.

А Колька брел по школьному двору под сотнями пытливых взглядов и окон классов. Ему казалось, что ощутимо, как зловонный запах, тянулась за ним черная полоса: Пожарский – сын дезертира, вор, бандит. Ему хотелось бежать, кричать, дать кому-нибудь в прилипшее к стеклу лицо, но привычная выдержка удерживала его от драки. На плечи давила будто груда кирпичей, грудь с трудом поднималась от удушливой свинцовой тоски. Сил говорить у него не было, в школу возвращаться смысла нет: никому он здесь не нужен. Больше нет надежды вернуться к прошлой нормальной жизни, стать прежним Николаем Пожарским.

Глава 7

Его приостановил мелодичный оклик:

– Коля, стой!

От белого здания школы бежала со всех ног Оля Гладкова.

Он не остановился, наоборот, зашагал еще быстрее. Внутри полыхнуло от возмущения: «Вот только этого не хватает. Нашлась спасительница, ничего не знает про него, а туда же – брать на поруки! Всегда была такой задавакой, больше всех ей надо. Староста класса, медалистка, отличница, всегда в чистой форме с белоснежным воротничком и манжетами. Да что она знает о моей жизни, исправлять вздумала. Ничего ей не надо, так же как и другим. Просто перед всей школой хочет выпендриться, какая она хорошая».

Из дверей после звонка выплеснулась живая волна, бурная и крикливая, выкатилась из школы во двор. Мальчишки, побросав портфели, лупили ногами по потрепанному мячу. Девочки засвистели прыгалками, только взлетали вверх ленточки, косички, передники. Малышня носилась с криками по траве, выплескивая бурную детскую энергию.

Колька с хмурым видом большими шагами торопился вдоль забора, не обращая внимания на крики, несущиеся в спину:

– Пожарский! Коля! Стой!

– Вот пристала на мою голову, – проворчал он под нос и прибавил шагу. Но сзади его уже нагонял стук легких туфелек.

– Коля, я тебе кричу, кричу, а ты меня не слышишь. – Оля задохнулась от быстрого бега. – Ты чего убегаешь? Я же помочь тебе хочу! – в ее голосе звенело отчаяние.

– Чем помочь? Перевоспитать, а потом на собрании дружины хвастаться, какая ты молодец?! Я тебе не золотая медаль, Гладкова!

– При чем тут медаль? – Оля еле поспевала за широким шагом парня. – Я не для медали стараюсь и не ради хвастовства. Мы же с тобой с первого класса вместе, я знаю, какой ты хороший. Всегда помогаешь, ни с кем не дрался и не воровал. Наоборот, всегда мальчишек разнимал, угощал меня конфетами. Я же помню.

От ее слов Кольку обдало горячим стыдом: «Куда пропал тот хороший мальчик?! Как из пионера и мушкетера превратился он в форточника, на чьих глазах сегодня ночью убили беспомощного человека? Как докатился он до позорного бегства от милиции ночью по крышам…»

Николай замедлил шаг. Ну чего он взъелся на девочку? Она ведь не догадывается, в каком болоте он погряз.

Оля, обрадованная успехом, зачастила:

– Ты не обращай внимания на Лидию Михайловну и совет дружины, им бы только собрания проводить. А я тебе искренне хочу помочь, по-настоящему. Я совсем не осуждаю тебя, наверное, есть причины, почему ты на мальчиков из соседней школы напал и продукты на месяц чужие съел.

Колька уже почти раскрыл рот, чтобы проговориться Оле, как приключилась эта дурацкая история. Но она неосторожно продолжила:

– Ты для меня всегда товарищем останешься, мне все равно, что у тебя отец – дезертир и что ты с шестиклашками учишься. Я понимаю, что нелегко, от этого ты и злишься.

Девочка осеклась, поняла, что второпях надавила на больное место. Да так неаккуратно, что от ярости лицо парня превратилось в застывшую жуткую маску.

– Отвали, Гладкова, чтобы я не видел тебя больше рядом, убирайся к черту, воспитательница нашлась, – просипел он чужим, осевшим голосом.

– Коля, я не то сказала, я же хотела как лучше… – Оля залепетала, растерявшись. Какую же глупость она ляпнула!

Но бывший одноклассник ее уже не слушал. Он сиганул через ограду, нырнул в незнакомый двор, только бы не видеть красивое лицо Оли, ее растерянный взгляд. Парня колотило от слов девочки, будто влепила она ему звонкую пощечину.

Он шел, не разбирая дороги, ни домой, ни в заброшку ему не хотелось. Нет для него места, где можно передохнуть от навалившихся забот, без лишних вопросов и разговоров. Еще и красавица Оля как назло пристала к нему со своим перевоспитанием.

Девочка же шла за ним поодаль, не решаясь подойти. Никак не получалось у нее подобрать нужные слова, чтобы Колька начал с ней разговаривать.

Горожане прятались от наливающегося дневного зноя: детей позвали на обед, старики отдыхали в прохладе квартир, даже собачонки предпочитали лежать в теньке кустов, вывалив язык. И только Колька отмерял улицы злым шагом, а вдалеке незаметно для него семенила Оля, с непривычки спотыкаясь о свой же портфель стройными ногами. Двор, еще двор, заброшенный пустырь. Куда он так спешит?

Яростный толчок в спину уронил Кольку на землю в осколки кирпичей и стекол.

– На, получай! Будешь знать, как со своими оборвышами лазить в наш район!

– Вмажь ему хук!

От следующего удара разлился звон в ухе. Пинок по ребрам, второй. Колька не успевал уворачиваться, только прикрывал голову руками. Но нападавшие в лицо и не метили, лупили с ожесточением по спине и бокам.

Он крутанулся и ухватил рукой за лодыжку одного из нападавших. Это оказался круглоголовый старшеклассник и его дружок, которые давеча отняли у Светки продукты. Из-за них-то все его неприятности!

От боли и гнева на обидчиков Колька распрямился как стальная пружина, изловчился и стукнул кудрявого прямо в нос. Тот, взвыв от боли, взмахнул рукой, зацепил булыжник и треснул с размаху Кольку прямо по макушке. От удара перед глазами поплыла чернота, тело налилось ватной слабостью. Боли от удара в нос он не почувствовал, только удивился теплой соленой влаге на губах и подбородке. Что это, слезы?

– Вы что делаете?! Вы чего! Милиция! Остановитесь, двое на одного! – крик девушки спугнул хулиганов, они бросились врассыпную, подальше от пустыря.

Оля присела рядом с лежащим на земле Колькой, вытянула из кармана платок и попыталась промокнуть ему рану на голове.

– У тебя кровь на лице! Не шевелись, я за помощью!

– Не надо, – отшатнулся Колька.

Алые пятна на белоснежном платке напомнили ему о мучительном мгновении этой ночи, о смерти старика с блеклыми глазами. Он оттолкнул руку девушки, с трудом поднялся и побрел прочь.

– Коля, ты что? Как ты себя чувствуешь? – Она упрямо шла рядом, пытаясь подставить ему свою руку для опоры. – Это же тот парень, с которым ты подрался. За что он тебя? Коля, нужно идти в милицию. Нельзя этого так оставлять. Он ведь чуть тебя не убил!

– Не лезь не в свое дело! Убирайся! – выкрикнул Колька.

Вернее, ему показалось, что выкрикнул. На деле это был стон, полный боли и отчаяния. Оля застыла с платком в руках, не понимая, что происходит. Что за тайны у Пожарского с соседскими мальчишками и почему он то слушает ее внимательно, то отталкивает, хотя сам еле держится на ногах?

Колька ускорил шаг и неожиданно запрыгнул на подножку трамвая. Ослабевшие пальцы чуть не соскользнули с поручня, после удара тело мотало из стороны в сторону. Но он должен избавиться от ее внимания, эта красивая девочка не должна его видеть слабым и побежденным. Трамвай покатился под горку, набирая скорость. Красивое лицо с изумленно приподнятыми широкими бровями плавно проплыло мимо.

Оля растерялась, шагнула вслед за трамваем. Но куда? Тоже прыгать на подножку? Хороша была бы староста выпускного класса. Хулигана не исправила и сама безобразничать чуть было не начала. Как же ей повлиять на Пожарского? Первым делом стоит поговорить с его друзьями и соседями. Может быть, через них она найдет подход к упрямому мальчишке?

Но в квартире на улице Володарского, где жили Пожарские, никто не отозвался на дребезжащий звонок. Игорь Пантелеевич был на работе, Антонина Михайловна с Наташкой ушли в «Детский мир», стоять в очереди за детским пальтишком.

Оля вышла во двор, но там было пусто. Мальчишки убежали смотреть на экскаватор, который прибыл на соседнюю улицу, чтобы расчищать площадку под строительство новой многоэтажки. Светка в одиночестве копошилась в свежей траве, пытаясь соорудить из лопуха и травинок огромную кастрюлю с супом.

– Привет. – Лицо девочки показалось Оле смутно знакомым, она присела рядом, прямо на землю.

– Здравствуйте, – вежливо отозвалась Светка.

– Ты из этого дома? – Сдержанный воспитанный кивок в ответ.

– А с Николаем Пожарским знакома? С Колей?

Осторожный кивок.

– Мы вместе учились с ним раньше, в одном классе. А он тебе нравится? Коля хорошо относится к ребятам помладше.

– Да, хороший, – тихим эхом отозвалась Светка.

Оля рассмеялась: взрослая девица пытает мелкую школьницу, а та молчит как партизан. Девушка вытащила из кармана фартука блестящие фантики от карамелек, которыми угощала подруг в школе.

– Хочешь научу тебя делать секретик?

Светка аж просияла. Девочки во дворе редко принимали ее в свои игры. Свысока посматривали на «довесок», а она, привыкшая больше к мальчишеской компании, робела и тушевалась в игре в «дочки-матери». Здесь же не просто обычная девчонка, а красивая старшеклассница предлагает научить ее увлекательной игре.

– Смотри, берешь большой лист, заворачиваешь в него фантики. Можно стеклышки или красивые камешки. Это твой секретик. А потом зарываешь секретик так, чтобы никто не видел. Держи, попробуй. Я не буду смотреть, куда ты спрячешь. – Оля протянула очарованной собеседнице стопку фантиков и большой лист лопуха. Демонстративно отвернулась.

Девочка, трепеща от восторга, завернула нежданное богатство в подвядший лопух, для надежности перемотала его травинками и запрятала в глубину под торчащие корни березы. Секретик готов.

– Теперь ты хозяйка секретика, его надо проверять каждый день. – Оля улыбнулась при виде раскрасневшегося лица малышки.

Светка довольно облизнула губы. Настоящий, страшный секрет распирал ее с позавчерашнего дня. Всю легенду об украденных продуктах тетке рассказал Санька, приняв на себя бурю возмущения. Девочке только и надо было что кивать. Но с тех пор ее беспокоило несколько вещей: ее любимчик Колька во двор носа не показывал, тетя Тоня ночью плакала за стенкой, Санька ходил смурной, отнекиваясь от просьб поиграть или помочь с уроками. Хотя в обычные дни он с огромным удовольствием объяснял названной сестренке обожаемую им математику.

Светке недавно исполнилось семь, и не могла она еще всему происходящему дать объяснение, но по общей гнетущей атмосфере, от которой тревожно давило под горлом, она догадалась, что вранье про украденные продукты принесло ребятам много забот. А начались они с нее, вороны и растеряхи. Страшное чувство вины не отпускало девочку ни днем, ни ночью. А самое ужасное, что поделиться им было невозможно. От такой тайны Санька лишь отмахнется, хотя сам же и заварил эту кашу. А тетка, если узнает правду, точно выставит за дверь племянника с «довеском». Вот уже несколько дней девочка страстно желала наконец-то хоть с кем-нибудь поделиться настоящей историей, чтобы снять груз со своих хрупких плеч. А красивой девушке Оле, Колиной однокласснице, кажется, можно доверять.

– У меня есть еще секретик. – Детский голос стал еле слышным. – Ты никому не расскажешь?

Оля понимающе закивала головой.

– Честное пионерское?

– Честное пионерское, Света. Ты можешь мне все рассказать.

– Коля и Саня подрались с ребятами из-за меня. Из-за того, что я разиня. Бросила сетку с пайком и в классики прыгала.

– У тебя украли эти продукты?

– Да. – Белесые брови сдвинулись от неприятных воспоминаний. – Забрали два мальчика старших и съели. Колька и Санька с беспризорниками их наказали, подрались. Чтобы тетка не заругала и меня на улицу не прогнала, мальчишки сказали, что это они все съели. А это не они, это те хулиганы из подвала. Кудрявый и другой, без волос. Я из-за них в грязь упала, хорошо мне Санька ночью постирал чулки и заштопал.

Оля замерла: «Вот это детский секретик! Теперь понятно, почему Пожарский так упрямо отказывается от помощи. Никакой он не хулиган и ничего не воровал, а, наоборот, молчит, чтобы скрыть Светкину историю». Но как же теперь ей поступить? Рассказать все Лидии Михайловне значит подвести девочку и не сдержать обещание хранить секрет. Да и не была уверена Оля, что для пионервожатой это что-то изменит. Отец-дезертир – даже такого повода для нее достаточно, чтобы избавиться от Пожарского. Лидию Михайловну, сухопарую и резкую, волнуют грамоты, победы в школьных соревнованиях, количество комсомольцев и пионеров в школе, строгое соблюдение пионерского устава. Колька в мятом галстуке, лжец и прогульщик, портит образцовую картину, это вам не отличник и подлиза Антон Мещеряков.

Из задумчивости ее вырвал Светкин голос:

– Уф-ф, прямо в горле задышало. А то я всю ночь изворочалась из-за этой тайны. Тетя Аня ругалась, что я как вошь на гребенке еложу. – Лицо девочки разгладилось, хмурые запятые белесых бровей распрямились.

– Не за что. – Оля улыбнулась девочке. – Ты не говори Коле, что я приходила. Ему не понравится, – и вдруг не сдержалась, выпалила ноющую мысль: – Я ему хочу помочь, а Коля отказывается, скрывает. Теперь знаю почему. Подумаю еще немного и придумаю что-нибудь.

Светка вдруг почувствовала комариный укол, тонкий и неприятный, от того, что незнакомая девушка так увлеченно говорит о Коле. Она такая красивая и говорит интересно, что невольно заслушаешься. Вдруг она поможет Кольке, что ему станет неинтересно возиться с мелкой пигалицей? От колючей ревности у нее даже щеки зачесались. Девочка торопливо вскочила на ноги и бросилась домой, подальше от лукавой красавицы. Дома под звон посуды из кухни пришло верное решение: молчать про разговор с Олей и про то, что она, Светка, опять оплошала – разболтала тайну чужому человеку.

На другой улице Оля Гладкова шла домой, не сводя глаз с кончиков своих лаковых туфелек. До сих пор внутри саднило от горечи из-за совета дружины, все дружно проголосовали за отчисление из школы и пионеров Пожарского, ее бывшего одноклассника: «Он запутался и нуждается в дружеской поддержке. Пускай даже отец у него дезертир, но ведь Коля за отца не несет ответ. А то, что украл и подрался, так это нервы сдали. У многих такое бывает. Вон соседский мальчик застрял на оккупированной территории у бабушки на все четыре года войны, теперь каждую ночь слышно, как он кричит и плачет во сне. Коле нужен не товарищеский суд, а дружеская рука помощи. Ведь он даже не виноват: наврал про продукты, чтобы защитить соседскую девочку. И никто не знает… Вот бы всем рассказать! Тогда вместо хмурого и замкнутого Пожарского в жизнь вернется прежний чуткий и улыбчивый Коля, каким я его помню с первого класса».

Сердце девушки сжалось от воспоминания, как Коля вышел из зала бледный, словно тяжело больной. Он напомнил Оле одного из инвалидов, которые после войны буквально наводнили Москву. Потухшие глаза, прорезанные глубокими складками лица, короткие уродливые обрубки тел – они казались девочке сломанными живыми куклами, от вида которых сжималось сердце. У Пожарского были на месте и руки и ноги, но отчего-то парень вызвал в ее душе ту же волну жалости и желания помочь. И беспокоила Ольгу еще одна мысль: с кем можно поговорить, найти выход из запутанной, как лабиринт, ситуации?

Подруга Надя Белоусова, верная ей с первого класса? Живут они всю жизнь в одном дворе, делятся бедами и радостями. Но Оля знала заранее, что ответит Надя, каждое ее движение видит наперед. Боязливая и домашняя, она ахнет, сложит пухлые ладошки на высокой груди и начнет увещевать, останавливать. В ее мире все просто и ясно – в школе учиться надо хорошо, хулиганы плохие, отличник и тихоня Альберт Судорогин хороший. И Николай Пожарский точно из разряда хулиганов, которых надо обходить стороной, а не спасать.

Мать? Но та с самого начала войны уходила на рассвете и приходила поздно ночью. В подчинение бывшему мастеру цеха вручили целую фабрику, и она с головой погрузилась в работу. Оценки дочери, рассказы о школе воспринимала очень быстро, одобрительно кивала и торопилась на тахту, чтобы урвать хоть несколько минут долгожданного отдыха. Война кончилась, а режим у мамы остался прежний. Времени на общение с выросшей Олей, разговоры по душам так и не появилось, да и дочка уже привыкла справляться сама.

Единственный, кому могла бы она доверить тайну, – любимый дедушка. Тот с самого детства не ругал свою Олюшку за проделки. После гибели в автокатастрофе сына и жены единственным светлым пятном в его стариковской серой жизни осталась внучка. И на нее он направил всю свою нерастраченную любовь. Водил в детский сад, на детские спектакли, варил по утрам кашу и с веселыми рассказами отправлял девчонке в рот ложку за ложкой. На любые шалости хмурил брови, но тут же опускался перед маленькой внучкой на колени, так, чтобы видела она его добрые глаза. И медленно, вдумчиво объяснял, что она сделала не так и как теперь можно исправить ситуацию.

Поэтому и росла Оля, удивляя воспитателей и учителей своим сильными и при этом всегда справедливыми рассуждениями. С самого младенчества привил ей дедушка любовь к людям и способность понимать, какие внутренние их метания выливаются в некрасивые поступки. Олю в школе ценили и любили именно за это умение – увидеть в человеке хорошую, светлую сторону.

Малыши, инстинктивно чувствуя тепло, идущее от девушки, так и жались к ней на переменах и во время игр.

Все старшие классы Оля совмещала учебу с общественной нагрузкой – вожатая у октябрят, ведущая на праздниках, да и просто заводила и судья в любой школьной затее. Искупавшись в искренней любви в детстве, охотно дарила она ее сейчас другим. А столкнувшись с темной стороной человеческой природы, никак не могла осудить или нажаловаться взрослым.

Вот и сейчас металась она, не в силах принять верное решение. Как ей поступить, чтобы сохранить правду и помочь всем участникам этой скандальной истории?

Но ведь если она сохранит Светкин секретик, то хулиганы, которые отняли продукты и избили Колю, избегут наказания. А Пожарский останется с клеймом вора и драчуна. Рассказать – плохо Свете, промолчать – сделать плохо для Николая.

Ужин, уроки, отчет матери о делах в школе, чтение перед сном – привычные дела текли как во сне, у Оли никак не получалось забыть о мучительном выборе хоть на минуту.

Глава 8

Предмет ее тягостных размышлений весь вечер провел с друзьями-беспризорниками в разрушенной пятиэтажке. Заботливый Андрюшка промыл Кольке ссадины, сбегал в аптеку и щедро залил Колькину голову зеленкой. У того ныло все тело, было зябко в вечерней свежести, но он упрямо выжидал время, чтобы, придя домой, незаметно прошмыгнуть в свою кровать и скрыть от родителей следы побоев. Было бы хорошо остаться в заброшке, но его не было дома уже сутки, и родители могут всполошиться, пойти по соседям, а то и в школу. Вот тогда скандала не избежать.

Санька крутился здесь же, жался к костру.

– Наташка у нас сидит, мамка твоя куда-то срочно убежала. Даже и врать не пришлось, что ты у одноклассника в гостях. – Он с сочувствием кивнул на распухшую шишку. – Двое на одного исподтишка! Ну совсем никаких законов не соблюдают! Был бы я там, я бы им показал, как драться по правилам!

– Так им девчонка помешала какая-то. Что она на пустыре делала? В куклы играла? – Анчутка проспал начало истории. Куриный бульон и лекарства пошли ему на пользу, к парню потихоньку возвращалось природное озорство.

– Нет, это из школы там одна. Гладкова, – слова давались Кольке с трудом, от каждого движения в голове растекалась тяжелая, будто сделанная из железа, волна боли. – На поруки меня взяла, чтобы из школы не отчислили.

– Тебя из школы отчисляют? – ахнул Санька.

– Хотели, да под ее шефство отдали, до первого замечания. – От боли Колька прикрыл глаза и оперся на кирпичную стену. Невзгоды так и валились на него каждый день, а вот сил сопротивляться им было все меньше и меньше.

– Во дела… – протянул приятель.

Их раздирало любопытство: как эта Гладкова оказалась на пустыре, кто именно кого и куда ударил, в какую сторону позорно ретировались противники и что произошло с Гладковой дальше? Но друзья молчали, настороженно поглядывая на бледного Кольку с черными кругами под глазами.

Снаружи раздалось жалобное:

– Ребята! Эй! Яша! Андрей!

Все насторожились. Про тайное укрытие в разбитом доме посторонние не знали, а с улицы заметить их было невозможно: обзор закрывали обломки стен, бывших когда-то частью многоквартирного дома.

Протяжный слабый крик повторился, голос показался Кольке знакомым. Санька тоже успел узнать кричавшего.

– Это же Альберт. – Он тихонько проскользнул к наполовину заваленному проходу и мелодично свистнул: – Альберт, ты?

– Я, я. Как пройти-то? Не вижу ничего, темно!

– Иди по кирпичной дорожке на мой голос. – Санька привстал на цыпочки и замахал рукой.

Альберт протиснулся в узкий проход, и через минуту его вытянутая голова уже просунулась между дверными откосами, которые чудом сохранились в пустоте обвалившихся стен.

– Привет! А я во дворе вас поискал, у Светки спросил, она сказала, что вы второй день здесь собираетесь. Кое-как нашел, с дороги-то не видно, что у вас тут костер, постели вон тоже.

Колька чуть заметно ухмыльнулся такому сравнению. Анчутка с Пельменем вряд ли рады этому необычному жилью под открытым небом, они с удовольствием променяли бы его на обычную квартиру. Это весной здесь приятно посидеть вечерком у огня, а зимой или осенней ночью мертвые зубья развалин не спасают от холода и сырости. Мальчишки сожгли за зиму все деревянное, что смогли найти в округе, спали одетыми, тянули на себя любое попадавшееся тряпье, но это все равно не спасало. После таких холодных ночей приходилось тратить последние деньги на лекарства.

Но Альберт о такой стороне жизни бездомных сирот даже и не думал. Он всю жизнь прожил с родителями и двумя бабушками, которые опекали его сверх всякой меры. Единственный ребенок, слабый и болезненный, он с детства был укутан в шали и платки, напоен рыбьим жиром, обучен игре на пианино, предупрежден о хулиганах во дворе. Заскучав за семнадцать лет в маленьком коконе из хороших оценок и полезной каши, Альберт принялся искать приключения. Он съехал с пятерок на четверки, стал курить за школой с Пожарским и прогуливать занятия в музыкальной школе. Сегодня днем он заявил родителям, что не пойдет учиться в медицинский, как они планировали, потому что решил поступать на филологический. Вот после этого разговора, а точнее, жуткого скандала, он и оказался в заброшке с компанией, которую его бабушки точно бы не одобрили.

Альберт осмотрел черные после взрывов стены, заваленный мусором пол, поднял глаза на звезды, сияющие прямо над головой:

– Лафа тут у вас, свобода, свежий воздух.

– А ты чего бродишь так поздно, все уроки уже сделал? – ехидно уточнил Анчутка, который не любил избалованного Альберта. Слишком уж чуждыми казались простому парню из деревни занятия игрой на фортепиано и ношение в кармане белоснежного носового платка.

Но Судорогин его сарказма не уловил. Наоборот, даже обрадовался, что можно наконец рассказать о своих неприятностях.

– С родителями поссорился, вернее, с отцом. Мама вообще всегда за него, никогда слова против не скажет, даже когда он на нее кричит. Я сказал, что не хочу поступать в медицинский, мне естественные науки не идут. Буду готовиться на филфак, хочу стать корреспондентом, а потом, может быть, писателем.

Практичные Пельмень с Анчуткой так и прыснули: вот придумал – стать не уважаемым всеми врачом, а марать бумагу стишками.

– Сильно отлупили? – заинтересовался Приходько, который засчитывал семейные скандалы, только если за это попадало ремнем, как у скорой на расправу тетки Анны.

– Нет, совсем не бил. Бабушки против физических наказаний. – Альберт поджал под себя длинные нескладные ноги. – Лучше бы отлупил.

Его передернуло от воспоминаний. Отец, который на своем хлебном посту снабженца не привык к сопротивлению и спорам, в первую минуту обомлел от заявления сына. Потом его обрюзгшие щеки и толстая шея побагровели, внутри все закипело от возмущения. Вот оно, женское воспитание, испортили пацана, носились с ним как куры с яйцом и добегались. Чахлый и нескладный, он всегда вызывал у отца чувство недоумения и брезгливости: как у оборотистого и ушлого Бориса Судорогина мог родиться этот несуразный гадкий утенок? Но сейчас это была уже не смесь презрения и удивления, а холодная сдержанная ярость человека, чья власть и решения непререкаемы.

Женщины вокруг запричитали, бабушка схватилась за сердце. Но Борис стукнул по столу так, что подпрыгнул стакан с чаем, и рявкнул:

– Молчать! – Он уставился на сына тяжелым, свинцовым взглядом. Каждое слово вылетало из его рта, жесткое и увесистое, как камень: – Ты, сопляк, живешь в моем доме, ешь мою еду. Твоя одежда, твоя обувь, даже трусы на тебе куплены мною. Я плачу за твои занятия, за репетиторов, за лекарства от твоих бесконечных соплей. И вот поэтому ты сейчас извинишься перед всеми, скажешь, что пошутил, и будешь поступать на медицинский. Тебя это место уже ждет, тебе надо прийти на экзамены, поставить, где надо, подпись, и все. Мне плевать, что ты хочешь и что тебе нравится. Ты будешь учиться там, где я скажу, и делать то, что я скажу. Точка!

От таких слов Альберт взбесился так, что у него пропал дар речи. Он молча погрозил отцу кулаком и вылетел из квартиры под вопли женской половины. Покружил по двору, выяснил у Светки, где тайное убежище приятелей, и пошел жаловаться им на ссору с отцом.

Но приятели его страданий не разделяли. Выросшие без отцов, в суровых условиях, они и ссору-то в семье представляли себе совсем по-другому.

– Если не отлупил, то и не считается. Так, покричали, как бабы, – веско заявил Андрюшка Пельмень.

– Ага, – согласился с ним Анчутка. – Меня мать хворостиной лупила, если измарался, палкой, если корова ушла в лес. А однажды я чуть баню не спалил, так она меня граблями гоняла по огороду, – и добавил с неисцелимой тоской: – Я бы на что хошь согласился, только чтобы она живая сейчас была, пускай хоть каждый день до синяков меня охаживает чем хочет.

– Да вы не понимаете, – разозлился Альберт на грубых деревенских дикарей. – Он ужасный человек! Кричит на маму, на бабушку, на меня каждый день. Считает себя царем! Он и на фронте не был – откупился через врачей, чтобы его не мобилизовали. И всю войну снабжением занимался, у него теперь такие связи, что можно совсем не работать. И все мало, мало, столько украл, что можно всю Москву накормить! И хочет, чтобы я таким же стал, как он! Ненавижу его! Ненавижу!

Но ребята молчали. Анчутка своего отца не помнил: тот погиб еще до его рождения, утонул в реке. У Пельменя теплились смутные воспоминания о болезненной худой фигуре на печке, которой измученная мать старалась отдавать лучший кусок их скудного пропитания. Отец все-таки умер, несмотря на ее старания. Последнее, что он помнил про него, – это удивление. Высокого и жилистого отца болезнь высушила, словно отгрызла полтела. Поэтому подросший Андрюшка, помогая матери уложить тело в гроб со свежим сосновым запахом, удивился, что он, пацаненок, может легко удержать на руках взрослого человека.

Санька Приходько про отца старался не думать. Хоть и пришла Анне Филипповне похоронка по запросу через адресное бюро, но он до сих пор надеялся, что это ошибка и отец скоро вернется и разыщет сына.

Колька в этот момент вспоминал об отцовском потухшем взгляде, когда тот сидит и смотрит в окно. Парню хотелось отдать всего себя, лишь бы отец закричал на него или отругал, только бы в глазах Игоря Пантелеевича снова затеплилась жизнь и он перестал походить на ожившего мертвеца.

– Ребята, я хочу наказать его! Проучить! Ведь отец недавно купил автомобиль. И знаете откуда деньги взял? Я подслушал: он матери рассказал. Продукты, которые должны были получать инвалиды войны, он забрал себе и перепродал. Он вор и спекулянт! Давайте все из квартиры заберем! Родители с бабушками скоро уедут на дачу, и дома не будет никого! Он лопнет от злости, когда увидит. Продукты раздадим обратно инвалидам! Поможете? – Альберт сжимал и разжимал худые пальцы, представляя лицо отца, когда тот увидит пустую разоренную квартиру.

Ребята переглянулись и разом посмотрели на Кольку. Хоть он никогда и не посвящал их в подробности своих ходок с бандой Черепа, но и Санька, и приятели-беспризорники понимали, откуда в их тайнике берутся мешки с продуктами. Анчутка с Пельменем давно обсуждали между собой, что было бы неплохо познакомиться с остальными бандитами и уже не перебиваться фокусами с украденными женскими сумочками и прочей мелочью.

Николай под их взглядами неохотно кивнул, не хотелось ему объяснять, почему он так резко решил завязать с криминалом.

– Я подумаю. Идти пора, – махнул он Саньке, с трудом поднялся и пошел к выходу.

За ним потянулись Судорогин и Приходько. А приятели Яшка и Анчутка принялись сооружать костер побольше, чтобы не замерзнуть под утро.

Во дворе Кольку сзади что-то больно стукнуло по ноге, он обернулся – пустота.

– А ну-ка, ребята, подсадите инвалида, а то сыростью от земли потянуло, – проскрипел неприятный голос. Мальчишки опустили глаза: перед ними на тележке-каталке застыла половина человека, инвалид с короткими обрубками вместо ног.

Санька с Николаем протянули руки, Танкист ловко оперся культями ног и плюхнулся на лавочку. В нос ударил резкий запах немытого тела.

Подходя к подъезду, Санька зашептал:

– Видал? И медали на груди.

Но друг в ответ лишь слабо отмахнулся. Словно червь, точила его внутри одна и та же мысль: как ему избавиться от прошлой жизни, вырвать испачканные страницы и выбросить их в мусорное ведро? Чтобы и следа не осталось?

Оля во сне выступала перед собранием пионерской дружины школы. Говорила, спорила яростно и горячо, а сама с удивлением всматривалась в лица пионервожатой и других ребят. Были они целлулоидными, кукольными, с одинаковыми равнодушными глазами.

Светке приснилось, что она полезла проверять свой секретик, но нашла лишь пустую ямку. От этого она беспокойно завозилась и застонала во сне. Тетка Анна спросонья ругнулась, погладила ее по белесым прядкам и укрыла сброшенным на пол одеялом.

Анчутке приснилась деревня. Будто встретились они с Пельменем ранним утром в конце проулка, у штакетника косоглазой Сычихи, и идут к реке, с упоением загребая босыми ногами мягкую, еще прохладную пыль проселочной дороги. С удовольствием он во сне сворачивал к реке и оставшееся до реки расстояние шел по высокой росистой траве: ледяной, будоражащей, сгоняющей последние остатки сна. А потом пристально следил за прыгучим поплавком, слушал тишину раннего утра, обволакивающую и его, и Андрюшку, и всю реку ватным покровом.

Пельмень во сне радостно смеялся, потому что вдруг смог увидеть отца – живого и здорового, образ которого успел стереться из короткой детской памяти. И во сне он ликовал от того, какой высокий и крепкий у него папка. С серыми, как небо перед рассветом, глазами, широкой окладистой бородой, душистой от табака. А он, Андрюшка, был маленький и легко умещался у отца на теплых больших руках.

Альберт в своем сне продолжал спор с родителями, выплескивал то, что не смог договорить. Брал и швырял об пол до осколков и стеклянных брызг чашки и рюмки из хрустального сервиза, дальше летели пузырьки трофейного отцовского одеколона, потом бабушкины духи, бутылочки с ненавистными лекарствами. От каждого разбитого предмета дышалось ему все легче, все свободнее. Бабушка в испуге прислушивалась к его учащенному дыханию, замерев у кровати с ложкой и бутыльком касторки в руке.

Кольке же в который уже раз приснились блеклые пустые глаза, из которых медленно, по капле, уходит жизнь. Во сне он долго, до рези в затылке, всматривался, но никак не мог понять – чьи это глаза: его отца или старика, которого убил Давилка.

* * *

Утром, едва Колька зашел в кухню, мама бросилась к нему, в ужасе разглядывая ссадины на лице, ахнула от огромного зеленого пятна в волосах вперемешку с засохшей кровью.

– Сыночек, кто это тебя так?!

– А где папа? На работу уже ушел? – Колька постарался поскорее сменить тему. Не хотелось ему снова врать. Тяжело жить в постоянной лжи, с не проходящим ощущением липкой грязи.

– В больнице, после плена здоровье совсем слабое, ему нельзя большие нагрузки. А он вот… устроился грузчиком. Язва открылась, на «Скорой помощи» с работы увезли в больницу.

Антонина Михайловна вдруг горько расплакалась, пальцы мелко затеребили край халата.

– Коленька, сыночек, золотой мой. – Она порывисто бросилась к нему, обняла, пригладила торчащие вихры. – Ты такой хороший у меня, такой взрослый уже. Коля, прошу тебя, не бедокурь, не проказничай, пока все не наладится. Папа болеет, Наташу надо к школе готовить. Коленька, нету у меня сил, без тебя я не справлюсь.

– Мам, не надо, не плачь. Я все исправлю, все нормально будет. Давай я к папе в больницу схожу и с Наташкой позанимаюсь. Ты не плачь, ну прошу тебя. – Испуганный материнскими слезами, он бормотал все обещания без разбора. Отец, который после возвращения из плена никак не может стать самим собой. А теперь еще и мама, потерявшая от навалившихся забот почву под ногами.

Антонина почувствовала, как напрягся и застыл от ее бессильной мольбы сын, и виновато отшатнулась. Вытерла слезы, оправила халатик.

– Коля, мне на работу надо устраиваться. Отцу пока ни пенсия, ни бюллетень не положены. С Наташей придется тебе сидеть. Нам деньги нужны, с язвой правильное питание – главное лечение. Диетическое питание ему не положено.

– Почему отцу ничего не положено, он же воевал? – удивился Колька.

– Есть он в списках, а продуктов нет. Трудности со снабжением, сказали. – Мать отмахнулась, не любила она споров с чиновниками и возни со справками. – На стройку я пойду или на завод. Так что, Коля, я тебе в школу записку напишу, что пока ты не будешь учиться.

Он промолчал в ответ: вот все и решилось с ненавистной школой. Больше не надо туда ходить, вздрагивать от недобрых взглядов сверстников, презрительных гримас пионервожатой. Свободен он, Колька, теперь от обычной жизни шестиклассника. Но Антонина поняла его молчание по-своему:

– Коля, да ты послушай меня. Потерпеть надо чуть-чуть, потерпеть, мой хороший. – Мать в мольбе прижала худенькие руки к груди. – Тебя без аттестата не возьмут никуда, папе работать нельзя, питание лечебное и строго по часам пять раз в день. Ну откуда у нас деньги на продукты, ведь четырех человек кормить? А потом станет лучше, Коля! Станет. Папа выздоровеет, Наташа в первый класс пойдет, ты через два года седьмой закончишь, пойдешь в вечерку.

Колька не произнес ни слова, стоял, понуро опустив глаза в вытертые до белесых пятен половицы. Мать робко потянулась за сумкой.

– Мне идти надо в отдел кадров с документами, потом в больницу к папе. Отнесу ему кальсоны, бритву и кружку. – Она все пыталась поймать взгляд сына, но тот стоял чужой, застывший холодным камнем. – Я тебе записку сейчас напишу в школу, ты только Наташу с собой возьми, когда понесешь. Чтобы она не болталась одна во дворе.

Он не произнес ни слова, пока мать выводила карандашом записку, пока Наташка одевалась в свое единственное, перешитое из шторы платье. Молча шагал потом в сторону школы. Сестра еле поспевала за его размашистым ходом. Поднявшись по лестнице, Колька без стука вошел в кабинет директора и сунул ему записку. Не здоровался, не поднимал глаз, чтобы никто не мог увидеть, как ему сейчас тошно.

Петр Николаевич прочитал написанное, поднял глаза, но Пожарского уже и след простыл.

* * *

На обратной дороге Наташка устала от гнетущего молчания, принялась засыпать мрачного Кольку миллионом вопросов обо всем на свете. Он поначалу неохотно бросал короткие фразы, но каждый ответ рождал полчище новых вопросов. И скоро он просто угукал без разбора, даже не слушая щебетание сестры.

Дома он долго шарил по полкам шкафчиков, но обнаружил лишь соль, спички да окаменелый кусок горохового концентрата. При виде его сестра протянула капризно:

– Фу, каша из гороха, я не буду!

Колька не сдержался и прикрикнул:

– Ты будешь есть, что дают!

Все время, пока насупленный Николай зажигал газ, помешивал жидкое варево, девочка хныкала:

– Почему соседи макароны едят, а у нас горох? Вчера горох и позавчера, я хочу макароны. Или сухари с маслом.

Старший брат не отвечал, он сосредоточенно крутил ложкой в кипящей воде, стараясь размолоть грубые кусочки концентрата. Наташка затихла, от усталости и голода она уже была согласна и на гороховую кашу.

– Коля, а ты пробовал когда-нибудь мороженое?

– Конечно, его все ели. – У него самого желудок сводило, только вот разговоров о нежном сливочном лакомстве сейчас и не хватало.

– Я не ела. Какое оно на вкус? – вздохнула Наташка и устало положила голову на тоненькие руки на столе.

Он поначалу хотел возразить, что за выдумка! Но потом осенило – сестренка ведь родилась в самом начале войны. Единственная сладость, что она попробовала, – это россыпь шоколадных конфет, которыми он тайно угостил Наташу перед Новым годом после одной очень богатой квартиры. На мороженое, что продавалось у спекулянтов или в открывшихся кафетериях, у них не было денег. А по талонам такое не давали, только самые необходимые продукты: масло, макароны, крупы, консервы, овощи и крошечные порции мясных обрезков.

– Это если смешать масло, молоко и сахар, то получится такое… холодное и тает на языке.

– Как сладкий снег? – Сестренка смотрела на него зачарованными глазами.

– Вроде того, только вкуснее. Ты давай, кашу ешь, – подвинул он ей тарелку.

Они молча ели пригоревшую и пересоленную похлебку, думая каждый о своем. Наташка пыталась представить себе сладкий снег, а Колька злился, что не может угостить сестру обычным мороженым, в то время как Альберт и его родители покупают автомобиль.

В подъезде на лестничной площадке раздался мамин голос. Колька бросился открывать дверь, но замер в полушаге, узнав во второй собеседнице соседку Анну Филипповну. Этой лучше не попадаться на глаза, поди до сих пор злится из-за их с Санькой выходки, недаром запретила приятелям встречаться даже во дворе.

– Ох, Антонина, ты погляди на себя, в чем душа только держится, а туда же, на работу собралась, – гудела возмущенно соседка. – На ногах весь день. Надорвешься, Тоня! И Наташка без присмотра, Колька твой совсем распоясался.

– Ну а кому, Аннушка? Колю не возьмут из-за аттестата. Сейчас не война, только со средним школьным берут. Игорю вообще постельный режим и усиленное питание врач рекомендовал, ну на какую работу он пойдет? – Антонина понизила голос и зашептала: – Да и не берут его в хорошие места из-за того, что в плену был. И меня не взяли – жена дезертира. А как фронтовику ему никаких пайков не дают: не хватает продуктов на всех. Карточки есть, но по ним ничего не могу получить.

«Ага, не хватает, – вспыхнул за дверью Колька. – Их отец Судорогина себе заграбастал. Ему все равно, у кого воровать – у фронтовика ли, у инвалида ли, главное, карманы себе побольше набить». От злости заскрипел зубами.

Разговор соседок тем временем продолжался.

– Ну разве это дело, Антонина, дома два мужика сидят, а ты и с дочкой, и по дому, и семью кормить. Надорвешься, помяни мое слово.

– Ох, Нюра, не каркай. Хорошо хоть санитаркой взяли в больницу к Игорю. Там женщина болеет, я пока вместо нее. Сейчас халат прихвачу, передохну и бегом обратно, смена в 8 начнется. За Игорем смогу присмотреть: он в соседнем отделении лежит, а меня кадровичка пожалела, отправила в глазное отделение. Побегу я, времени совсем мало осталось. Ты уж присмотри за моими, чтобы не чудили. Одолжи, Анюта, картошки и масла, а то все консервы пришлось поменять на куриную грудку. В больнице сказали, свое носите, отварное, если хотите мужа на ноги поставить. Там питание не ахти.

– Ой, нету ничего, нету, – запричитала соседка. – Ты же знаешь, сами на крапиве и очистках сидим, после того как сынок твой Саньку на воровство смутил. Нечем поделиться.

Женские разговоры вызвали у Кольки новый приступ негодования, теперь уже на самого себя. Он вспомнил, как целый мешок продуктов полетел вниз и ударился об асфальт с мягким хлопком. Сколько же там всего было! Звякнули ключи, и Колька отскочил от двери. Мать, с серым от усталости лицом, улыбнулась и принюхалась:

– Молодцы какие, кашеварите тут. А я отцу увезла на пару дней курицу и картошку отварную. Набегалась, голодная.

Дыхание у Николая так и перехватило – они слопали с Наташкой всю похлебку, даже не подумали, что мама тоже ничего сегодня не ела. Но она уже кинула тоскливый взгляд на пустые тарелки и с трудом улыбнулась:

– Вкусно приготовил, сынок, Наташа до самого донышка все съела. Может, тебе на повара пойти учиться, с такой профессией нигде не пропадешь.

Антонина Михайловна без сил опустилась на краешек стула. Сегодняшняя поездка сначала на мыловаренный завод, потом в больницу совсем ее измотала. В войну было тяжело, страшно, но семья Пожарских хотя бы получала скудный паек по карточкам. После возвращения мужа она совсем растерялась. В новой послевоенной жизни им вдруг не нашлось места. Пребывание Игоря в плену у немцев словно поставило зловещую печать на всех близких, соседи шарахались от них как от больных.

В больнице, в залитом солнцем кабинете, инспектор отдела кадров, едва дошла в анкете до строки «муж», тут же замахала руками:

– Уходите, какая вам работа! По партийной линии вас не пропустят.

– Подождите, – взмолилась Антонина. – Мне хоть уборщицей, санитаркой, белье стирать, хоть кем!

– И не просите, нельзя, – покачала головой в толстом ободе косы инспектор. – Вдруг вы чего украдете или шпионить вместе с мужем начнете. Сейчас времена такие, сами знаете… опасные.

– У меня муж не шпион, он в плену был, – возмутилась было Антонина и снова сникла. – Умоляю, у меня дети, муж в больнице вашей лежит.

Но собеседница стала еще строже:

– И у меня дети, я не хочу из-за вас в тюрьму. Уходите!

Тоня попыталась встать, но ноги не слушались, из горла рвались глухие рыдания. Да, в газете то и дело появлялись статьи об очередном раскрытом заговоре против Сталина. Генералы, маршалы, главные инженеры, члены военного совета вдруг в одночасье оказывались предателями, которые торговали военными тайнами или действовали против советского народа. Но это там, в Кремле, за высокой красной стеной.

А они, Пожарские, Антонина и Игорь, жили как тысячи обычных граждан Страны Советов. Без секретов, под бдительным присмотром соседей, под неусыпным контролем со стороны партийных работников. Как все, растили детей, терпели бытовые неурядицы, дефицит продуктов и другие трудности. Игорь Пантелеевич в числе первых пошел защищать Родину, а она осталась, выживала и боролась, как могла, за жизнь дочери и сына. И вдруг ее Игорь, любимый и такой родной, добрее и чище которого она не знала на свете, оказался предателем и трусом. А вместе с ним и она, и Наташа с Колей, ни в чем не повинные, отдавшие свое детство войне, тоже превратились в каких-то недолюдей.

Сама Тоня рано познакомилась с чувством одиночества. Всю жизнь она старалась быть незаметной и удобной. Мама ее тяжело болела, и маленькой девочке приходилось вместо игр с подругами заниматься домашним хозяйством. Уже в десять лет умела она готовить нехитрые блюда, сама стирала белье и рачительно растягивала мамину пенсию на весь месяц. Отца Тоня помнила смутно, никогда не спрашивала, куда он пропал.

За десять лет девочка привыкла быть тихой и не задавать лишних вопросов. Особенно когда больная мать отдыхала от сильной боли в тонком, как рваная марля, сне.

После ее смерти начались мытарства в детском доме, потом в женском общежитии при заводе, где умение молчать и терпеть здорово пригодилось Тоне. Игорь после женитьбы на скромной сироте долго удивлялся, что та никогда не жалуется и не ворчит на мужа. Кроткая Антонина стоически переносила тесную коммуналку со сварливыми соседями, тяжелые роды и бессонные ночи с беспокойным Колькой. Она каждую ночь просыпалась от толчка страха, проверяла и укрывала сначала сладко сопящего сына, потом разметавшегося во сне мужа. И засыпала со светлой улыбкой, что теперь у нее есть настоящая семья.

И вдруг все, кого она так любит, стали изгоями – неудобными и пугающими, а она ничего не может сделать. К кому идти, как доказывать, что они прежние, такие же, как и раньше?

Кадровичка при виде слез нахмурилась:

– Ну что вы сырость тут устроили?

– Детей кормить нечем, – только и смогла прошептать Тоня, слезы душили так, что она с силой вцепилась в ворот старенького плаща.

– Ладно, на две недели санитаркой в глазное отделение устрою, – испуганный взгляд метнулся к двери. – Анкету только начисто перепишите, не надо там мужа указывать. И никому ни слова про него! Сегодня на смену, в ночь, в отделении неделю уже не мыто толком.

Слезы у несчастной женщины текли из глаз без остановки до самого дома. Лишь у подъезда Антонина вытерла их уголком платочка, вернула на лицо улыбку. Нельзя показывать свой страх, и так сегодня утром напугала она Кольку уговорами бросить школу. Поэтому дома она старательно изображала безмятежность, улыбалась, не упрекнула детей, что те съели последние продукты. Она продаст завтра Колину школьную форму, все равно он за лето вырастет, придется справлять ему на следующий год новый костюм. К тому времени все исправится: она скоро получит зарплату, осталось продержаться совсем немного.

От голода и усталости голова шла кругом, ноги почти не держали. Антонина завела будильник, чтобы проснуться через час и побежать на работу в больницу. Закрыла глаза и тут же провалилась в рваное забытье, время от времени лишь выныривала из тонких марлевых снов, чтобы ответить улыбкой на Наташины рассказы про поход в школу.

Колька тем временем крадучись выскользнул за дверь и помчался по улицам, желая как можно быстрее оказаться в заброшке. В надежде, что там осталось хоть немного продуктов. Сунет руку в тайник и вернется к матери с железной шайбой, где внутри застыла вкуснейшая смесь из каши и кусочков мяса. Откуда взял? Да придумает что-нибудь. Скажет, Альберт Судорогин дал взаймы: для его семьи это сущие пустяки.

На развалинах он ловко запрыгал по знакомой тропинке с кирпича на кирпич. Вот и заветный схрон. Он торопливо засунул руку. Но в руке оказалась лишь пачка чая. А дальше пустота.

– Ты чего это, Коль? Как ошпаренный примчался. – Анчутка колдовал над бурлящим котелком.

– Где продукты? С рынка я приносил же! Много было: молоко и мед, курица!

– Чего много-то, – выкрикнул откуда-то Андрей. Он показался из темноты с охапкой деревянных половиц в руках. – Масло я на хлеб сменял, у нас тут печи нет, чтобы пироги стряпать. А пшено с молоком вчера слопали. Ты же сам кашу ел, нахваливал. Из консервы последней Анчутка суп варит, вон кипит. Что случилось-то? Прибежал, кричишь…

Раздосадованный Колька только махнул рукой и шлепнулся с размаху на камень. Не получилось обрадовать мать. Ощущение было такое, будто бьешь по мячу, но вместо ворот попадаешь в окно. Замираешь и смотришь с тоской на осыпающиеся осколки.

– Коль, – растерянный Пельмень с ложкой в руке осторожно сделал шаг к товарищу. Тронул за плечо.

Кольку трясло от обиды за голодную мать, от злости на глупость свою. Мир вокруг был против него, ломала и кусала его жизнь, так что сил сопротивляться больше не было. От прикосновения теплой человеческой руки, осторожного дружеского жеста внутри поднялся мутный саднящий вал и выплеснулся бессильным криком. Пельмень уронил ложку, Анчутка бросился к ведру с водой, подлетел с полной пригоршней:

– Коль, ты чего? Болит где? Попей вот или умойся, легче станет.

Но Колька с размаху ударил по протянутым ему рукам, швырнул камнем в кипящий котелок. Пельмень взвыл от ярости, бросился спасать шипящее на камнях варево. Ухватился за горячий котелок и снова вскрикнул от боли.

– Ты, ты… Да я тебе! – Он повернулся к Кольке и начал наступать разъяренным медведем.

– Давай, врежь! Ну, бей! – выкрикнул Колька со слезами, задыхаясь от боли. – А лучше убей, чтобы все закончилось! От меня одни беды! В школе, дома, везде! Только уголовник из меня и выйдет. Убей, никто не заплачет! Обрадуются только!

Он развернулся и бросился в сторону дома, оставив беспризорников в недоумении у погасшего костра и разоренного ужина.

Глава 9

Утро после рейда участковых по школам для оперативника Акимова началось с неприятностей. На летучке от его рассказа о хозяйке ателье и осмотре формы учеников старший оперативной группы покраснел от злости, хлопнул пухлой папкой по столу:

– Больше ста ограблений! А бандиты ходят как по бульвару, только что нам в лицо не плюют. А вы за детьми бегаете! Запомни, Акимов, как говорит товарищ Сталин, «хулиганские детские шайки организуются и направляются бандитскими элементами из взрослых». Взрослого ищи, кто эти ограбления придумал и организовал. А искать подростка с оторванной пуговицей – только время терять. Может, и пуговица-то не бандитская, а давно под кровать улетела, у хозяев квартиры сын-школьник. Смотрю, рано тебе пока одному работать. Остапчук, бери новенького и дуйте на рынок, покажи ему, как работать надо. А то так над нами скоро смеяться будут. Бандиты уже людей убивают, а мы по школам бегаем.

С каждым словом шрам на голове Сергея наливался багровым цветом все сильнее, лицо же, наоборот, побледнело так, что выступили голубые венки на висках. На замечание начальника он лишь кивнул, резко надел фуражку и шагнул за бывалым Остапчуком.

На крыльце тот хлопнул по плечу приунывшего новичка:

– Не вешай нос, у нас такое регулярно происходит. Насчет ателье не расстраивайся, я об этой мадам наслышан. Она тебе ни слова про своих клиентов не расскажет, зачем ей деньги терять да еще, не дай бог, заточку в бок получить? Она их законы знает, вот и молчит. Сегодня на рынке найдем след, у убитого ордена были редкие. – Опер достал из кармана длинный список, сунул напарнику. Акимов пробежался глазами: офицерский орден Святого великомученика и победоносца Георгия; медаль «За храбрость»; золотой Георгиевский крест – да, это не привычные медали или планки орденов…

Рынок их встретил шумной суетой, говором продавцов, покупателей, зевак, нищих. На грубо сколоченных прилавках приезжие колхозники торговали снедью, которой Акимов давно не видал, питаясь на скудный карточный паек. Он засмотрелся на пестрое богатство из связок сушеных грибов и моченых ягод, на лотки с синими тушками кур, на пирамиды из крупных белых яиц. И не заметил, как Остапчук ушел вперед, к тихому пятачку торговой площади, где без зазывающих криков и похвал товару шла подпольная спекуляция золотыми украшениями, антиквариатом, в том числе и медалями.

Сергей замер перед столешницей, где выстроились бутылки с разноцветными настойками. Здесь шла ожесточенная торговля. Пузатый колхозник в ватнике недовольно морщился и цокал языком в ответ на мольбы трясущегося бледного инвалида без правой руки. В левой полуденное солнце выбивало россыпи искр из золотого креста с изображением воина, протыкающего змея:

– Ну будь ты человеком, давай за две бутылочки смородиновки, а? Он же стоит как все твои запасы.

– Не надобно мне ворованного, – цедил хозяин настоек.

А покупатель, измученный похмельной дрожью, продолжал умолять:

– Да не ворованный он. Вчера честно в карты выиграл, это же золото настоящее, довоенное. Ты что меня мучаешь, плохо мне, внутрях все ходуном ходит, подлечиться надо.

– Я за деньги торгую, со своими бирюльками к цыганам ступай. – Продавец хмурился, но не сводил глаз со своего товара, чтобы назойливый пьяница не увел-таки ничего бесплатно.

Сергей с трудом сдержался от восклицания – орден Георгия Победоносца! Он, старательно изображая небрежность, подошел к попрошайке поближе, сунул руку за пазуху и нащупал пачку денег. Как хорошо, что именно сегодня он получил расчет на прошлом месте работы.

Акимов ровным тоном, чтобы не испугать дрожащего инвалида, предложил:

– Давай я куплю, – и показал деньги.

Второй раз предлагать не пришлось. Вся зарплата и деньги за неотгулянный отпуск перекочевали в руки колхозника, орден оказался у оперативника, а однорукий, не отходя от прилавка, одним ударом выбил пробку из бутылки и приложился к горлышку.

Когда бутылка ополовинилась, инвалид перевел дух, смачно крякнул и побрел нетвердой походкой в тень чахлого деревца неподалеку. Там он оперся о ствол и за второй прием прикончил тягучую жидкость. Потом сполз на землю, прикрыл глаза и застонал в истоме опьянения.

Акимов топтался рядом:

– А еще есть у тебя такие? Я куплю.

– Нету. – Язык у пьяницы заплетался, привычные звуки давались ему с трудом. Единственная рука поднялась и тут же обвисла от пьяной тяжести. – Я в карты вчера выиграл в кабаке у одного фраера. У него много…

– Покажи у кого, я у него остальные ордена куплю. Покажи, я тебе денег еще дам. – Сергей похлопал себя по нагрудному карману, где лежал носовой платок.

От такого щедрого предложения инвалид напрягся, пересилил навалившуюся пьяную негу, кое-как поднялся на ноги и, шатаясь, двинулся на другой конец бурлящего рынка. Сергей шел следом, рука в кармане сжимала золотой крест.

Неподалеку от будок сапожника и часовщика инвалид ткнул грязным пальцем в высокого хмурого молодого мужчину, с недовольным лицом рассматривающего торговую круговерть.

– Во!

Внутри у Акимова похолодело, он сунул руку под куртку, нащупал рукоятку пистолета. Подойти, скрутить, и в отделение на допрос! Или лучше проследить?

Он уже сделал несколько шагов в сторону парня в щегольском пиджаке, как вдруг позабытый пьяница, сообразив, что его обманули с третьей бутылкой наливки, неожиданно завыл:

– Деньги, деньги-то давай за Давилку! Вон же он стоит, ты обещал!

* * *

Михан Давилка проснулся в тот день рано. После последнего дела стали ему сниться тяжелые сны, которых он не помнил, но все равно просыпался в холодном поту. Он чертыхался, стягивал постельное белье, стаскивал с себя пижаму и оставался голым на одном матрасе. Но сон все равно не шел, нутро скручивало от чего-то неприятного. Словно тыкают тебя в ребра железным и острым, выдирают мясо по кусочку.

Подобное ощущение испытал он когда-то в тюрьме, когда несколько часов терпеливо сносил зудящую боль от иглы, которой ему выцарапывали первую его татуировку – скрещенные стрелу и ключ, чтобы остальные сидельцы понимали, что Михан – вор-домушник.

Мерзкий зуд изнутри стал появляться по ночам после смерти старика. Он никак не оставлял бандита, поэтому вчера в подпольном кабаке Давилка заказывал и глотал шкалики без счета. Чтобы задавить боль от когтей, скребущих по ребрам.

Вчерашняя ночь слилась в мутный поток из обрывков воспоминаний. Вот он шлепает по липкому столику игральными картами, потом скидывает с колен чей-то упругий зад. Как вышел из кабака, как добрался до дома, он не помнил. Лишь утром со злостью обнаружил, что все деньги и золотой крест из квартиры старика испарились. Карманы были пусты до самого дна.

Злой от тошнотворного похмелья и пропажи воровского навара, Давилка наскоро умылся и выпил почти полбанки кваса. Долго копался в шкафу, выбирая наряд для сегодняшнего дела. Михану нравилось подчеркивать свой особенный подход к делу. Квартиры он грабил исключительно в пиджаке и галстуке, считая, что внешним лоском приманивает воровской фарт. Да и уносить награбленное легче, когда ни один прохожий не подозревает во франтоватом молодом человеке с поклажей опытного домушника с жирным барышом. Вот только лицо его сегодня, как и настроение, не отличалось лоском. Помятый, в клочках щетины, с выступами мешков под глазами, он хмурился на облюбованном рыночном пятачке, думая, не продолжить ли вчерашний вечер.

И вдруг чей-то крик. Давилка поднял голову и поймал напряженный взгляд невысокого мужчины в кепке. Тот шел в его сторону решительно, с рукой, многозначительно засунутой за пазуху.

Звериное чутье сработало мгновенно. Михан дернулся, нырнул в просвет между дощатыми боками будок и бросился наутек, отталкивая прохожих, перепрыгивая через заставленные снедью прилавки.

– Стой! А ну стой! Стрелять буду! – Акимов бросился за серым, в искристых переливах пиджаком. Под визг и крики окружающих он выдернул из кобуры пистолет и пальнул в воздух, потом приостановился на секунду, прицелился, но шумная толпа мешала поймать мелькающую спину на мушку. Сергей выругался и продолжил погоню. Но попадавшийся на пути товар и суматоха продавцов мешали бежать. Оперативник в бессильной злобе расталкивал людей, пытаясь догнать уходящего из-под носа бандита. Миг – и Акимов потерял из виду приметный серый пиджак.

– Серега, ты стрелял? Чего произошло? – выскочил откуда-то из толпы Остапчук.

– Упустил! Ушел жулик, который старика убил! Ушел! – В отчаянии Акимов сдернул кепку и шлепнул ее со всей силы о грязную землю под ногами.

Несколько часов бродили они по торговой площади в поисках укромных мест, расспрашивали нищих, беспризорников, торгашей, но Давилки и след простыл. Он исчез бесследно в человеческом море, как уходит камень в мутную воду. Оперативники круг за кругом ходили вокруг постепенно пустеющих торговых рядов: торговля шла на убыль, шумное говорливое море мельчало, оставляя после себя лишь кучи мусора на земле.

Михан несколько часов прятался от опасности, что в буквальном смысле топала милицейскими сапогами над его головой, в тайном питейном заведении под землей. Чтобы унять напряжение, он снова и снова глотал рюмку за рюмкой. Лишь когда пол поплыл под ногами, кабатчик аккуратно вывел опьяневшего посетителя через второй выход, подальше от рынка.

На улице Давилка заскрежетал зубами от злости: это пионер навел на него милицию! Больше некому! Решил сдать его, Михана, и перед легавыми выслужиться, выпросить послабление. Ну, он ему сейчас устроит. Давилка качнулся, нашел глазами трамвайную остановку и двинулся к ней. Адрес Малыги ему добыл Танкист, который несколько дней следил за мальчишкой, а еще сообщил распорядок жизни семьи Пожарских.

Обозленный Давилка мгновенно решил, как отомстит стукачу.

* * *

Колька после вчерашней ссоры с друзьями, вялый и опустошенный, не знал куда себя деть. Чтобы Наташка не будила мать после смены своим хныканьем, он утащил сестру на площадку перед домом. Но гуляли они недолго: на свежем воздухе голод стал мучить еще сильнее. Пришлось вернуться.

Антонина после короткого сна подскочила и принялась выбирать из нехитрого гардероба, в чем ей пойти на ночную смену. Колька сидел на кухне и слушал ее радостный рассказ о том, что папе стало немного лучше, а ей удалось выпросить себе еще полставки в соседнем отделении.

– Так что, сыночек, через недельку получу зарплату – погуляем! – Она улыбалась ему у дверей, худенькая и воздушная, как птичка.

Колька даже не смог кивнуть в ответ, так ему было горько. В голове засели причитания соседки, что Антонина надорвется на тяжелой работе.

Они с сестрой проводили маму до калитки, и теперь Наташка возилась тихонько в траве, обкусывая свежие побеги. Она морщилась от горького привкуса, но снова выдергивала зеленые ростки и пихала их в рот, не в силах справиться с сосущим чувством голода.

Вдруг Колька подскочил как ужаленный. Чего он расселся, надо же идти к Альберту! Можно занять у него продуктов, а отдать потом. Сколько им еще тянуть до следующего месяца!

– Посиди во дворе, я скоро. Только не уходи никуда! – велел он сестре и помчался по темнеющим улицам через дворы к дому одноклассника.

Возле дома, где живет Альберт, он осторожно огляделся и коротко свистнул. Из открытого по случаю теплого вечера окна высунулась знакомая лохматая голова Судорогина.

– Чего? – прошипел Альберт, напуганный неожиданным визитом. Все домашние сидели на кухне и в любой момент могли услышать их переговоры под окном.

– Альберт, одолжи продуктов. Любых, я отдам. Я все сделаю, о чем ты просил! – Колька старался шептать, но его голос эхом разносился по опустевшему под вечер двору.

– Я не могу, все дома. Не ори ты! Услышат. – Перекошенное страхом лицо исчезло из проема, а потом показалось обратно. В руки Кольке полетела жестяная банка с печеньем, из которой его обдало ванильным бархатным ароматом. – Вот, больше нет ничего.

Колька махнул рукой в знак благодарности и бросился назад. За полчаса, что он добывал еду, тени из углов расползлись по воздуху и начали превращаться в серый сумрак. А Наташка там сидит в одном платьице на холодной траве. Но ничего, сейчас он ее удивит желтыми солнышками с красной каплей джема в сердцевинке. Начатой пачки хватит им на ужин, и в этот раз он уж точно не забудет оставить поесть маме.

Михан соскочил на остановке, огляделся вокруг – не мелькают ли где милиционеры в форме. Пошарил глазами и сразу наткнулся на черный пролом разрушенной снарядом крыши одноэтажного здания. Вот и ясли, а за ними должен быть дом Кольки Малыги.

Внутри все сжималось от ожидания милицейской засады. Давилка лениво прошелся по узкой тропинке, обогнул безжизненную территорию, где уже давно не звенели детские голоса. Трястись он не будет, не зря почти весь день отсиживался под землей, терпеливо ожидая, когда операм надоест рыскать по торговым рядам. Не найдет его угро, утер им нос Михан Давилка! А сейчас и предателя Малыгу пустит на ремни.

За ясельным забором начинался аккуратный московский дворик, вокруг которого высилось несколько высоких домов.

Одинокая детская фигурка на лужайке возле ограды с усердием, так и сяк, сжимала стебли одуванчиков, пытаясь свить их в пышный золотой венок.

Михан шагнул к девчонке, присел на корточки:

– Ты Наташа?

Та замерла в удивлении. По страху, мелькнувшему в глазах, он понял, что попал в точку. Урка порылся в карманах и вытащил пригоршню фальшивых монеток, которые забавы ради отнял намедни у цыганенка. Сыпанул щедро перед девочкой:

– Держи, малая.

– Вы Дед Мороз? – ахнула девчонка от неожиданности.

Дед Мороз приходил к ней всего лишь раз в прошлом году на елке для детей фронтовиков в районном Доме культуры. Тогда при виде огромного бородатого старика она в ужасе спряталась за мать и осталась без подарка. Только в конце вечера невероятно красивая Снегурочка в синем платье со снежинками из ваты сунула утешение рыдающей Наташке – треснувшего леденцового петушка на палочке. Поэтому сейчас при виде невероятного богатства малышке сразу же пришла мысль о сказочном волшебнике.

Давилка запрокинул голову и расхохотался так, что фонари отразились зайчиками на его металлических зубах. Отсмеявшись, он закрутил головой, потом посуровел:

– Дед Мороз. Пойдем, я тебе такие подарки покажу!

Наташка при виде жутких железных зубов пискнула:

– Ты серый волк! – и бросилась к спасительному подъезду.

Но Давилка одним движением подхватил легкое тельце, заглушил ладонью крик и легко перемахнул со своим грузом через ограду.

Колька бежал со всех ног, прижимая к груди драгоценную коробку.

– Наташа! Наташка, я печенье принес!

Двор был пуст, только ветерок покачивал ветки с нежной еще листвой. Колька бросился к ограде – рассыпавшийся венок из одуванчиков, медные монетки в траве.

– Наташа, ты где? – Он заметался вдоль ограды, увидел еще один оброненный одуванчик за оградой и бросился за забор, к зданию разрушенного немецкой бомбой детского сада. Без раздумий ринулся по обломкам внутрь пустого здания, прислушался. Где-то в глубине ему послышался тихий шорох или писк. Привыкнув к темноте, Колька разглядел у окна высокую фигуру, а рядом… Наташка! Испуганная, извивающаяся всем своим субтильным тельцем в жилистых руках Давилки.

Михан сделал шаг навстречу, в полумраке блеснуло лезвие ножа, его острие ткнулось в щеку девочки, та затихла, лишь слабо поскуливая от страха.

– Отпусти ее. Она тут ни при чем.

– Я тебя предупреждал, сучонок: захочешь соскочить, я твою соплю на ремни порежу, – сплюнул на пол Михан. – А ты еще ментов на меня навел. В костюм деревянный вас обоих одену.

– Нет! Я ничего не делал, клянусь. – Кольку трясло от ужаса. Он готов был пообещать что угодно, исполнить любой каприз домушника, только бы он убрал нож от бледного личика сестры, только бы остановить этот еле слышный плач.

– Я не ходил в милицию, я же обещал. Наоборот, теперь все для вас, из школы ушел, буду как вы. Как ты! Квартиру нашел богатую, приятелей своих уговорил тоже с нами на дело пойти. Они нам помогут вынести! Снабженца квартира, ключи у меня есть. Я все сделаю, открою, помогу, только отпусти ее.

– Отвали, – огрызнулся Давилка, но нож опустил.

Предложение попасть в богатую квартиру вызвало у него интерес, тем более что карманы его после вчерашнего загула были пусты. Но внутренний зверь извивался от подозрений, не привык Михан никому верить на слово.

– Сейчас ключ от квартиры принеси и дружков своих сюда тащи. Проверять вас буду! Ты что думал, в уши мне насвистишь, и я растаю, как девка? – Давилка осклабился и снова взмахнул ножом.

Колька в растерянности сделал шаг вперед, заикаясь выдавил:

– Как же я… сейчас вечер уже…

– Да мне плевать! – рявкнул Михан. – Ночь – самое воровское время! Ты сказал, вором будешь, вот и доказывай, что не трепло. Кто языком болтает попусту, тому этот язык – во как. – Металл зловеще сверкнул в свете луны.

– Хорошо. – Колька выкрикнул в отчаянии бессмысленное обещание. Ссутулился и направился к выходу, то и дело оглядываясь на маленький силуэт у окна.

– Коля! – заревела сестра в голос. – Не бросай меня, он меня съест! Это серый волк.

– Я вернусь! Обещаю! – поклялся брат и растворился в темноте.

На улице он во второй раз припустил через дворы в сторону дома Альберта Судорогина, на ходу поднял камешек и запульнул что было силы в окно, так что жалобно звякнуло стекло.

– Ты чего, совсем спятил? Бабушка спит уже! – раздался возмущенный шепот Альберта.

– Выйди срочно, умоляю! – придушенным от подступающих слез голосом попросил Колька.

– Ну… ладно, сейчас.

Вскоре нескладная фигура выскользнула из подъезда. Альберт испуганно дернулся от скрипа закрывающейся двери и потащил товарища за угол.

– Ты чего прибежал? Идем быстрее, у бабушки сон чуткий. Идем-идем, а то отец может в любой момент приехать с совещания, – торопил приятель Пожарского, но тот и сам со всех ног спешил за Альбертом.

– Ты хотел, чтобы мы квартиру ограбили. Вот есть человек. Надо, чтобы ты подтвердил. Он серьезный человек, он… – Слова у Кольки путались, он уже не знал, как объяснить, почему так срочно Судорогину надо увидеться с Давилкой и рассказать о своей идее. Но бывший одноклассник совсем не был смущен его поведением, наоборот, болтал без остановки, вдохновленный необычным приключением:

– Ко мне сегодня Гладкова приставала, все спрашивала, почему тебя нет в школе. Чего ей надо от тебя?

– Перевоспитывать, – коротко бросил Николай. От быстрого шага у него закружилась голова и снова заломило в затылке. От мысли о Наташке в заброшенном садике рядом с пьяным и обозленным Давилкой колени начинали ходить ходуном от тряски.

– Пристала ко мне, как тебя найти, где ты прячешься, – с охотой делился Альберт. – Говорит, что домой даже к тебе приходила.

В ответ Колька только выразительно отмахнулся. Теперь ему не до школы и не до Гладковой, все эти детские проблемы и пионерские собрания сейчас казались пустяком.

Судорогин промолчал, что под напором девушки не выдержал и признался, что ее подопечный Пожарский почти все свободное время проводит в заброшенном доме с компанией беспризорников. Ругаться с суровым Николаем, который согласился помочь ему наказать жадного отца, сейчас не стоило.

Возле садика Колька помог Альберту перебраться через ограду, протащил через груды кирпичей внутрь здания.

– Вот, – с облегчением выдохнул и двинул подбородком в сторону запыхавшегося Альберта. – Он знает, где квартира есть. Богатая.

Наташка свернулась клубочком на подоконнике и, казалось, спала. Давилка вольготно развалился тут же, выпитый давеча алкоголь начал его морить, тело налилось ватной слабостью, в голове звенела раздражающая боль.

Бандит неторопливо закурил и выдал корешам по папиросе из толстого портсигара с затейливым рисунком. Разговор начинать он не торопился, растягивал минуты ожидания, чтобы незнакомый нескладный мальчишка закипел от нетерпения, истомился. И вывалил все, что знает, без осторожности и опаски. «Фарт кипеша не любит» – первое, что выучил Давилка, став вором. Много подобных правил закрепилось в его ясной голове. Что-что, а думать и запоминать он умел. С первого же дня, попав в помощники к опытному домушнику Французу, за которым гонялись все опера Москвы, впитывал Мишаня каждый его жест и слово, как губка.

И тогда же начинающий преступную карьеру паренек познакомился с силой юности. Когда вредная и бдительная старуха открыла дверь по просьбе «соседского мальчишки», «потерявшего ключ», за дверью ее ждал не скромный школьник, а парочка наглых и безжалостных бандитов.

За следующие десять лет научился Давилка мгновенно надевать на себя любую маску: скромного романтика, компанейского весельчака или идейного борца против спекулянтов. Фальшивые улыбки, гнев и слезы помогали ему втереться в доверие к любому человеку. Женщины таяли от его галантных манер и солидных нарядов. Пожилые охотно рассказывали внимательному собеседнику сплетни про соседей. Дети доверчиво брали конфету из рук дяди с добрыми глазами. В воровском мире Давилка давно обрел репутацию удачливого и хитроумного жулика, который просчитывает все на несколько шагов вперед.

Вот и сейчас его фокус с гнетущим ожиданием удался: Альберт вдруг зачастил, вываливая домушнику накипевшее на душе. Об отце и его махинациях, о ненавистном медицинском институте и об унизительном скандале с родней. Михан кивал в ответ, в нужных местах его глаза наполнялись теплым сочувствием, брови взлетали вверх от возмущения.

– Да уж, дорогой ты мой человек, совсем тебе жизни родители не дают. Согласен, что проучить их стоит. – Голос у Михана звучал мягко, словно вор поглаживал им обозленного Альберта.

– Да, как хорошо, что вы меня поняли! Вы мне поможете?

– Помогу. – Теплая ладонь вора легла на узкое плечо парнишки. – Обязательно разберемся с непорядком. Сколько людей пострадало! Инвалиды-герои голодают, милостыню просят. Конечно, надо забрать награбленное и раздать нуждающимся, по справедливости.

Колька молча стоял у стены, прислушиваясь к разговору. Со стороны смотрел он на плавные движения и заботливый тон Михана, а перед глазами была другая картина: заточка в жилистой сильной руке входит в морщинистую шею перепуганного старика.

Альберт, очарованный лаской и вниманием вора, кивает, рассказывает, что есть в квартире, подробно передает распорядок жизни их семьи: во сколько бабушка уходит в поликлинику или на рынок, когда возвращается с работы отец, по каким дням привозят к ним домой наркомовский паек.

– Да уж, лучше подождать, пока вы уедете всей семьей на дачу. Это ты правильно придумал, молодец, голова хорошо работает! – От похвалы Альберт зарделся, а Давилка доверительно приобнял его за плечи и принялся вполголоса объяснять: – Это хорошо, что тебя дома не будет, будто ты не при делах. Отец на тебя и не подумает, ты на даче с ними спокойно отдыхай. Я все организую, как договаривались. Ключи от квартиры у тебя есть свои?

– Имеются. – Альберт вытащил из кармана пару ключей на черном шнурке.

– Ты парень самостоятельный, головастый. – Давилка видел, что клиент созрел, и не скупился на комплименты. – Нужно и нам такие сообразить. Чтобы с замками не возиться.

– Я знаю как! – Альберт был в восторге от приключения. Его план мести отцу будет осуществлен, да еще и этот взрослый мужчина в шикарном костюме доверил Альберту важное поручение. От волнения он не обращал внимания ни на развалины вокруг, ни на испуганную девочку в темном углу. – У бабушки есть запасной комплект, она его хранит в старой сумке на антресоли. Я возьму потихоньку и Кольке отдам завтра же. Вы только после обратно их положите в сумку. Они и не догадаются, что этими ключами кто-то пользовался.

– Говорю же, золотая голова! – снова похвалил мальчика Михан. А сам покосился на Кольку Малыгу, который с кислой миной стоял у стены. Не нравится ему рожа мальчишки, плохие мысли у него в голове бродят. После разговора Колька отвел приятеля обратно к выходу. Перед тем как выскочить на улицу, восторженный Альберт зашептал:

– Ты слышал, да? Золотая голова! Вот как он меня назвал! Потому что я все продумал до мелочей, так что никаких помех не будет. Зашли, взяли, вышли. И можно раздавать нуждающимся. Ты себе тоже, Коля, возьми немного.

Николай шел рядом и с изумлением прислушивался к словам Альберта, словно видел себя со стороны. Неужели он действительно верит, что Давилка делает это ради справедливости? Ведь как щенок глупый, готов ему руки лизать. И я таким был, тоже верил ему. В рассказы эти про честное наказание спекулянтов. Никаким инвалидам помогать он не собирается, продаст все барыгам, купит себе еще один костюм или часы.

Но вслух говорить ничего не стал – бесполезно сейчас Альберту что-то объяснять. Кольку и так мучает стыд, что втянул школьного товарища в эту историю, пусть даже ради спасения сестры. Что будет дальше, думать ему не хотелось, волновала только Наташка, что превратилась в неподвижный темный комочек…

Домушник снова сплюнул, во рту с похмелья стоял неприятный привкус. Еще этот смурной Малыга.

Колька сделал еще одну попытку освободить сестру:

– Отпусти ее, я же сделал, как ты просишь. Квартиру нашел. Отпусти девчонку.

– Да ну? – сверкнул оскал металлических фикс. – Думаешь, я это так проглочу? Тащи давай дружков своих, я вам устрою проверку.

Колька мялся на месте: каково ему будет сейчас вернуться в заброшку и просить о помощи после случившегося, когда он утром, в отчаянии, разметал по грязной земле последнюю еду беспризорников?

Давилка почувствовал Колькины сомнения, подхватил вскрикнувшую Наташку, словно котенка, и рявкнул:

– А ну, давай веди, где там твои дружки сидят! Пускай сами скажут, как они хотят по квартирам лазить! Давай! – В голосе домушника появилась истерика, ему становилось все хуже и хуже. Ему хотелось влепить со всей силы прямо в растерянное лицо Малыги, так чтобы во все стороны брызнули капли крови. Он тычками в спину подгонял Кольку, вымещая раздражение.

В заброшке при виде непрошеных гостей Анчутка с Пельменем метнулись было убегать, но Колька окликнул их:

– Ребята, это я… – Он впился в них взглядом, пытаясь выразить без слов, что молит о прощении и помощи. – Вот это Михан, вы можете с нами… Я сказал, что вы хотите тоже… в банду, – говорил и не верил, что произносит страшные слова, что подставляет своих друзей. Он, Колька, мечтал избавиться от воровского прошлого, а сейчас запутался в нем как муха в липкой сети, еще и своих друзей втягивает одного за другим.

Давилка поморщился от робкого лепета Кольки, двинул его со всей силы в плечо и выступил вперед.

– Ну чё, шкеты, жить сладко хотите?

Беспризорники переглянулись. Чуткий и сообразительный Анчутка понял, что Колька пришел к ним за помощью, не зря жилистая рука крепко держит маленькую девочку. Но вот сказать, что надо делать, при хмуром незнакомце со звериным оскалом и тяжелым взглядом их друг не может.

– Хотим, дяденька. Жрать охота, а в детдом не хотим.

В недоумении Михан взглянул на беспризорников. Ему хотелось поймать Кольку на вранье и наконец-то найти повод для мордобоя. А вместо этого два пацана с радостью кивали ему в ответ головами. Один из бродяжек уставился голубыми глазами и засыпал его словами.

– Дяденька, вы не ругайтесь только. – От пронзительного взгляда вдруг гнев Давилки словно смыло водой, он как завороженный внимательно слушал Яшку. – У Кольки есть родители и сестра, он хочет после седьмого класса на завод двигать. А нас никуда не берут, документов нету. Мы в разрушенном доме живем, промышляем потихоньку. С вами-то надежнее. Колька всегда мешки таскает, нас кормит. Но мы не дети малые, не будет же он нас до старости кормить. Андрюшку дворник избил из-за калача, надоело по мелочи воровать. Возьмите нас к себе. Я соображаю быстро, Андрюшка, он медленный, но я за него отвечаю. Он драться зато горазд: как двинет кулаком, так сразу шишка.

– Стой, – прервал его домушник. – Не тарахти. Зовут тебя как?

– Яшка Анчутка.

Давилка на мгновение задумался. А ведь шустрый мальчишка, а помощники ему не помешали бы. Уже сутки как пропал его верный осведомитель, тележечник Танкист, и теперь некому было просиживать в кустах или на дереве долгие часы, чтобы вычислить подробное расписание хозяев намеченной квартиры.

На рынке торгаши болтали, что из Москвы внезапно пропала бо́льшая часть инвалидов. Безногие и безрукие фронтовики, попадавшиеся раньше на каждом шагу, в одночасье исчезли. Ходили слухи, что их по приказу Сталина вывезли за сто первый километр.

Беременная тетка, торговавшая лесной ягодой, шепотом рассказывала каждому покупателю, что видела намедни на шоссе, ведущем из Москвы к Ярославлю, колонну грузовиков с убогими. Осторожный часовщик, который продавал трофейные часы с боем, ссылаясь на важных людей, намекнул домушнику, что правительство готовится к визиту важных гостей из стран-союзников. Чтобы приезжие из Европы и Америки наслаждались красотой московских улиц, всех пьяниц, инвалидов, попрошаек и прочий уродливый сброд разместили на время в специальных лагерях, где они теперь могут трудиться на благо страны.

Давилке не нравился ни один из вариантов, ему нужен был осведомитель для его личных нужд, и вдруг помощники заявились сами. Но воровская осторожность не позволяла домушнику доверять незнакомым людям, даже если у них такой теплый открытый взгляд.

– Работать, говоришь, хочешь. Сначала проверку пройдите. Есть чего у тебя поприличнее из одежды? – Давилка смерил взглядом фигуру в огромной грязной тельняшке, заправленной в такие же не по размеру брюки. На секунду взгляд задержался на лице паренька. Отмыть, причесать, и дамочки будут обращать на него внимание. Синие глаза с поволокой, широкие ровные брови, красиво вылепленное правильное лицо.

– Есть, форма школьная, – кивнул Яшка.

– Если хочешь работать, проверку сначала надо пройти, что вы ребята толковые, а не мурло какое-то. – Яшка охотно закивал. Он понимал, что соглашаться надо на все что угодно, только бы побыстрее доказать свою пригодность. – Запоминай адрес: Залесского, пять, второй подъезд, третий этаж. Дамочка лет сорока, блондинка, рыхлая, при шляпе, сумочка у нее приметная, рыжая. Завтра дуйте туда и весь график ее срисуйте. Во сколько ходит в магазин, когда муж уезжает на работу, когда возвращается. Домработница есть или нет. И еще… – У вора мелькнула в глазах колючая насмешка. – Ключи достаньте от квартиры. И оденься поприличнее, не отсвечивай грязью беспризорной. Сиди тихо, так, чтобы она тебя не спалила. Вечером на рынке у трех вокзалов жду. Если не будет меня, пошукаешь у сапожника в будке: так, мол, и так, где Михан Давилка?

Анчутка согласно кивал, задание казалось ему простым донельзя. Чего тут сложного – последить за какой-то теткой да увести у нее ключи из ридикюля. Они с Пельменем давние любители рыбалки, так что ничего сложного нет: затаиться и сидеть в засаде, наблюдая за поплавком. Просто теперь вместо поплавка богатенькая дамочка.

Михана вдруг разобрал смех от испуганного вида мальчишек, и он тут же взвыл от боли. Наташка ожила, со всей силы укусила его за руку, выскользнула и бросилась к брату. Давилка хотел отвесить ей пинок, промахнулся и снова разразился хохотом:

– Даже сестра у тебя, Малыга, посмелее будет. А ты сыклявка, все хочешь чистеньким жить. – Он наклонился, прижал к Колькиной руке свой узкий нож и прошептал ему на ухо: – Без выкрутасов живи, а то серый волк сестренку утащит и сожрет. – Михан обнажил в оскале железные фиксы. – Ты такой же, как и я, помни. Завтра чтобы ключи Альбертика своего на Марьину Рощу принес.

Давилка, довольный разговором, небрежной походкой направился прочь со двора. По испугу в глазах Кольки он понял, что все получилось как надо. Будет пацан от страха ручной, как пудель.

После его ухода в заброшке несколько минут стояло тяжелое молчание, которое вдруг разорвал детский крик:

– Коля, Коля! – Наташка рыдала, задыхаясь от истерики. – Не отдавай ему меня, не отдавай. Он меня съест и маму съест.

Вопросы так и застряли у Анчутки с Пельменем в горле. Колька сгреб сестру в охапку, качал ее, как младенца, шептал в крошечное розовое ушко:

– Это игра такая, просто игра. Серый Волк, Красная Шапочка и Охотник. Мы пошутили, конечно, я тебя никому не отдам. Всегда спасу тебя от любого волка, от любой беды. Ну не плачь, сказка закончилась. Больше не будем играть в Красную Шапочку.

– Не… нада… не хочу серого волка, не хочу сказку. – Плач девочки становился все тише, она вздрагивала всем телом, постепенно затихая на руках у брата. Когда сестренка уснула, Яшка решился прошептать:

– Коль, это кто такой приходил? С кем ты квартиры грабишь, да?

Колька молча кивнул, правда стояла комом в горле, и оттого дышал он с хрипом, натужно.

– Ну чего молчишь?

– Спасибо, что помогли, – пробормотал Николай, стыд обжигал его изнутри. – Я так виноват перед вами… Я перед всеми виноват. Лучше если я исчезну, уйду из дома, из школы. Стану бродягой.

От его слов Пельмень оторопел, Анчутка снова бросился к товарищу, тряхнул со всей силы за плечи, так что застонала во сне измученная девочка.

– Ты что такое говоришь! Ты нам нужен! Маме, родителям, сестре, Саньке, Светке. И в школе тоже! Расскажи ты все, мы же помочь тебе хотим.

От поддержки друга так долго сдерживаемые слезы хлынули ручьем, а вместе с ними полились и слова. Он рассказал друзьям все, что накопилось. Про отчисление из школы. Про болезнь отца, а самое главное – про то, что Давилка обещал повесить убийство старика на него, если Колька посмеет выйти из банды. Теперь вот и Наташка попала под удар, и ради ее спасения наплел он домушнику первое, что пришло в голову. Наобещал ограбление квартиры, обнадежил, что Анчутка с Пельменем тоже примут участие. И как теперь дальше жить, неизвестно.

– Во дела, попал ты, – протянул потрясенный Андрюшка.

Но выдумщик Яшка сверкнул хитринкой в глазах и хлопнул унылого Кольку по плечу:

– Не раскисай, я знаю, что делать! Заманим бандитов в ловушку! Как рыбу на крючок, и милиции сдадим. Уж оттуда-то они тебя не достанут.

Мальчишки уставились на Анчутку с любопытством, а тот восторженно принялся излагать друзьям свою задумку.

* * *

После разговора с беспризорниками Кольке стало легче, ему больше не казалось, что он увяз в смрадном болоте и каждое движение затягивает его туда все глубже и глубже. Стыдно, конечно, что разрушил он свою жизнь. Должен был вырасти помощник родителям, отличник, будущий инженер, такой, как отец. А он кто? Воришка из банды уголовников, лжец и предатель, который даже друзей подставляет. Глупая игрушка в полной власти мошенника Давилки.

Но завтра он все исправит. В субботу пойдет грабить квартиру своего одноклассника, но на самом деле изменит свою жизнь.

Колька посмотрел на спящую сестру, лишь бы матери не проболталась о том ужасе, что пришлось им пережить. Серый волк зубами щелк. Что там делают с волками в сказках – распарывают брюхо. Колька вытащил из ящика стола старый кухонный нож, сунул в карман куртки. Если не сработает план Яшки, остается тогда избавиться от Давилки страшным кровавым способом, чтобы не мучил больше его семью.

Утром он проснулся от прикосновения мамы:

– Коля, ты что в одежде прямо уснул и Наташа тоже? Она что, упала, откуда царапина на щеке?

– Мам. – Он вытащил из-под куртки коробку с печеньем. – Альберт вот угостил. Да заигрались немного вчера, она упала неудачно.

Как волшебник, он снял заветную крышку, и в солнечном воздухе растекся маслянистый нежный запах.

Антонина расплылась в улыбке:

– Это курабье, цветочки с капелькой джема. Я помню, их продавали до войны в кулинарии на углу Юбилейного бульвара. Ты плакал маленький и пытался закопать их в землю, думал, что это настоящие цветы. Поставлю чайник, шикарный завтрак у нас будет!

Потом они долго сидели на кухне, за столом с вытертой клеенкой, и пили чай, смакуя сладкое чудо. Мама с наслаждением откусывала каждый кусочек, запивая кипятком из граненого стакана. Наташка ни словом не обмолвилась, как ее вчера похитил «серый волк». Ночное происшествие и Кольке показалось бы страшным сном, если бы не нож, который лежал теперь в кармане его школьной куртки.

Глава 10

Анчутка с Пельменем засели с утра в незнакомом дворе, высматривая дамочку, за которой велел присмотреть Давилка. Нужный адрес они нашли легко, покружили по двору и, вспомнив приказ не отсвечивать, аккуратно, чтобы не порвать драгоценную школьную форму, Яшка залез на высокое дерево, а Пельмень в грязной тельняшке нашел укрытие в раскидистых кустах.

Внешность домушник описал им подробно, успел рассмотреть женщину, пока организовывал якобы «случайное знакомство».

В тот вечер у кинотеатра подхватил он улетевший от порыва ветра билет у очень подходящей «клиентки». Не девица, лет сорока, слегка поблекшие черты лица умело подкрашены, оплывшая талия утянута узким ремешком, платье в голубых цветах, больше подходящее для молодой девушки. Добротный пиджак явно сшит у модистки, и ткань на него получена по спецпайку для наркомовских работников. Поверх уложенных волос пришпилена модная маленькая шляпка.

– Добрый вечер, мадам. – Обручальное кольцо на ее руке Михан приметил сразу. Щелкнул каблуками на военный манер и улыбнулся своей самой искренней улыбкой – нешироко, чтобы не видны были металлические фиксы, но с теплотой в серых глазах. – Билетики продать хотите?

– Ну да. – Дамочка с недоверием вглядывалась в его гладко выбритое лицо. – Подруга не пришла, одна я не хочу. Я уже смотрела эту картину, – и добавила веско: – С мужем.

Новая сдержанная улыбка.

– У меня брат работает в кассе, по государственной цене могу сдать, чтобы вам среди пролетариев не обмараться, – и тут же предупредил ее опасения: – Сейчас принесу вам деньги, а потом заберу билеты.

Дамочка недоверчиво проследила взглядом за тем, как он смело нырнул в толпу. Возле кассы Давилка пихнул в бок знакомого барыгу:

– Сейчас принесу два билета, половина моя.

– Одна треть – сеанс через пять минут, – моментально отозвался спекулянт.

Михан согласно кивнул, ему не было дела до этих билетов. Сейчас важнее произвести на дамочку впечатление. Она не должна уйти, не познакомившись с Давилкой. Когда он приблизился, то уловил аромат нежнейших духов – не обычной «Красной Москвы», а настоящих, сделанных за границей.

С купюрами в руках он протиснулся обратно, забрал билеты и снова исчез в толпе. Дамочка торопливо сунула деньги в лаковую рыжую сумочку, натянула перчатки в цвет и поспешила к остановке трамвая.

– Ну куда же вы? Так быстро убежали. А как же благодарность? – От неожиданного возгласа за спиной она вздрогнула. Та же знакомая полуулыбка и искрящиеся нежностью глаза.

Женщина торопливо щелкнула шариками-застежками на ридикюле:

– Ах точно, не сообразила. Вот. Рубля хватит?

– Нет-нет. – Неожиданно мягкая мужская ладонь накрыла ее пальцы с зажатой в них купюрой. – Деньги за билеты полностью ваши, мне приятно было помочь. А благодарность от меня вам. За то, что поверили и не испугались. – Он протянул ей изящную коробку с шоколадными конфетами, каждая из них была завернута в серебристую фольгу и потом еще в одну хрустящую гофрированную упаковку с кокетливым хвостиком. – Угощайтесь, это настоящий бельгийский шоколад. Хотя все хвалят немецкий, но на мой вкус, он грубоват. Содержание какао слишком высокое, а вот бельгийцы умеют создать тонкую гамму вкусов.

Женщина с удивлением смотрела на случайного знакомого. Вначале он вызвал у нее неосознанное отвращение – странный костюм, слишком желтого цвета рубашка, излишек одеколона. Но его рассуждения о сортах шоколада и отказ от денег ее озадачили. Жулик изменение во взгляде поймал мгновенно и коротко кивнул головой:

– Михаил, член-корреспондент газеты «Вечерка». Заводская газета, пишу передовицы про рабочих и выполнение планов.

– Елизавета, – представилась женщина.

Сеанс начался, толпа тех, кто так и не заполучил заветный билетик, хлынула к остановке. Их обступили рабочие в куртках и промасленных сапогах, рядом с кавалерами хихикали дебелые девицы в неказистых платьях.

Елизавета чувствовала себя неуютно среди рабочей молодежи, которая откровенно пялилась на ее дефицитный наряд. Подъехавший трамвай начал наполняться криками, запахом дешевых папирос, энергичной толкотней рабочего люда.

Женщина с досадой взглянула на забитый рабочими вагон.

– Предлагаю прогуляться, я вас провожу, Лиза. Не против, что я вас так называю?

– Я не знаю. – Она неуверенно пожала плечами. Идти, конечно, совсем недалеко, буквально пару остановок, но прогулка с малознакомым мужчиной ее пугала.

– Идемте, это уж точно не так опасно, как прогулка в одиночестве или поездка в трамвае с рабочими. – Перед ней возникла сильная мужская рука, согнутая в пригласительном жесте.

Елизавета оглянулась: знакомых вроде бы не видно. Ну что ж, пускай странный молодой человек проводит ее немного. До дома провожать себя она точно не разрешит – муж в любой момент может вернуться с работы, и тогда не миновать скандала. А что еще можно ожидать, если вдруг встречаешь свою жену на прогулке под ручку с молодым щеголем, в то время как она должна сидеть в кинотеатре с подругой?

По пути Давилка заливался соловьем, даже заставил несколько раз улыбнуться неразговорчивую спутницу. Сыпал комплименты ее вкусу, рассказывал смешные случаи из командировок, удивлял знанием истории Москвы. Елизавета и не догадывалась, что идет под руку с опытным домушником, который всех этих историй и рассуждений нахватался в беседах со своим главарем, бывшим помещиком и белым офицером. История с билетом и долгие неспешные проводы нужны ему лишь для того, чтобы узнать как можно больше о ней и о ее квартире. А после церемонного прощания интересный знакомый крадучись пойдет за ней до самого подъезда и по вспыхнувшему свету в окне вычислит расположение квартиры.

Муж – государственный чиновник, в квартире рояль, хрусталь, есть личный автомобиль. У жены французские духи, платья на заказ у лучшей в Москве модистки. Окна квартиры выходят на Красную площадь. Жирная квартирка, наваристая!

Надо срочно засылать наблюдателя, чтобы срисовал график Елизаветы и ее мужа. Но как назло, Танкист пропал бесследно, послать больше некого.

Но вот нашлись для него подельники – два беспризорника, жаждущие красивой воровской жизни. Теперь вместо Танкиста двое мальчишек учились пасти объект для ограбления.

Поначалу во дворе не происходило ничего интересного, Яшка даже начал волноваться, что ошибся адресом. Тут из подъезда выплыла парочка, и он сразу понял – его клиенты. Моложавая женщина с завитыми кудрями, в тесноватой для ее форм двойке из платья и жакета, в руках блестит лаком рыжая сумка. Рядом суетливый приземистый мужчина в мешковатом костюме, солидной шляпе и круглых очках. Яшка обратил внимание, как женщина на ходу сунула в сумочку связку ключей на толстой цепочке.

Прошло какое-то время, Анчутка уже заскучал, как вдруг увидел, что проводившая мужа дамочка возвращается вдвоем с подругой. И вот удача: примерно через полчаса женщины уселись пить чай прямо у открытого кухонного окна. Заговорили так живо, что Яшка слышал практически весь их разговор.

– И что, когда вы уезжаете?

– В воскресенье к Маникину на день рождения, в понедельник вечером отбываем скорым Москва – Ялта.

– Завидую тебе, через пару дней будешь прогуливаться по набережной, у моря. А мой Анатолий решительно ничего не может выбить. Тюфяк. И на работе его не ценят, никакого продвижения.

Но Елизавета не обращала особого внимания на жалобы собеседницы, ее волновали только свои дела.

– Какие прогулки! У меня до сих пор не готово новое платье, завтра утром опять на примерку. В химчистке, как назло, костюм перепутали. Я им квитанцию, а они мне чужой сверток какого-то непонятного цвета. Пришлось устроить им небольшой скандал. И новый купальник мне, кажется, маловат. Муж подарил зимой, хороший такой, американский. Ему где-то через знакомых достали. А я с зимы набрала на Тамариных пирогах.

– Хорошо у тебя домработница готовит, – поддержала разговор подруга. – Вели ей диетическое стряпать, чтобы похудеть.

– Поздно уже, через два дня квартиру на ключ, и на две недели в санаторий.

– А кто будет смотреть за квартирой? Непременно накажи Тамаре проверять. Сейчас такие жуткие истории ходят: по всей Москве квартиры грабят. Выносят все подчистую!

– Вот еще! Чтобы она без моего ведома в моем доме ошивалась! Утащит еще что-нибудь. У нас дверь двойная, – высокомерно заявила блондинка, – и замок специальный, его какому-то воришке не вскрыть. И я еще придумала такой фокус, – довольная собой Елизавета захихикала и нагнулась поближе к собеседнице. Анчутка напрягся, чтобы расслышать, и чуть не полетел вниз – едва успел ухватиться рукой за сучок.

– …Я все золото сложу в грелку. Никто ни за что не догадается. Обычная дурацкая грелка, а внутри деньги!

– Ловко ты придумала. – Подруга растеклась в любезной улыбке. Хотя ей вовсе не хотелось восхищаться подругой, которой, по ее мнению, просто повезло с мужем. Обычная простушка из бедной семьи, дорвалась до красивой жизни, а теперь задирает нос.

– И вообще, ты слишком мнительная. Наслушаешься всяких сплетен. – Елизавета зарумянилась от воспоминания о недавнем знакомстве. – Сейчас воров стало гораздо меньше, наоборот, кругом очень приличные молодые люди.

У собеседницы загорелись глаза, предвкушая невероятную историю.

– Пойдем в комнату, расскажу по секрету. Ты будешь поражена. Чур, никому не болтать…

Товарка ахнула и быстро допила чай. Женщины поднялись и ушли в комнату.

Анчутка выдохнул и разлепил наконец затекшие пальцы, державшие сук. Он попытался бесшумно сползти с дерева, но одеревеневшее тело не слушалось. Пришлось больно шлепнуться задом в траву. Задремавший в кустах Пельмень всполошился, вскочил на ноги. Яшка отряхнул испачканную форму, не сводя зорких глаз с приметного подъезда, сообщил:

– Ну все, я узнал. Теперь ключи надо выманить.

– Так если украдем, она замки сменит. – Андрюшка пытливо уставился на друга, зная, что тот, как обычно, чего-нибудь да придумает.

– А вот, на глине отпечатаем. – Яшка палкой соскреб тугой ком и смял в пальцах. – Сначала ты ее сумку уведешь, отпечатаем ключи, а потом я верну ридикюльчик обратно. Еще, поди, рубль даст за спасение. Поедим хоть, у меня уже в животе все в узел завязалось.

– Ну ты башка, Анчутка! – восхитился Андрюшка сообразительностью приятеля. Хоть и ходили они, пока жили в деревне, вместе в школу до четвертого класса, но учеба всегда давалась приятелям по-разному. Пока медлительный Андрюшка только примерялся к непокорным цифрам и прыгающим буквам, Яшка уже, ловко исписав тетрадный лист, болтал ногами и шарил взглядом по классу, какую бы еще шутку учудить сегодня.

Именно он придумал схему, по которой они тягали у дамочек сумки и потом возвращали хозяйкам за награду. Яшка не разрешал Пельменю вытащить ни одной монетки из кошелька, чтобы не мутнел от страха его пронзительный синий взгляд, когда в пионерском галстуке и форме он возвращал потерю владелице.

Они переглянулись и, как обычно, без слов поняли друг друга – надо ждать, пока их подопечная отправится на прогулку, и устраивать их любимую игру «вор и спаситель».

Еще молодящаяся, но уже заметно некрасивая дамочка цокала по мостовой высокими каблучками. Взглядом опытного беспризорника Анчутка отметил модную сумочку, золотую цепочку, браслет с голубыми камушками и то, что дамочка по уши влюблена в себя. Таких разжалобить практически невозможно. Но Яшка не первый день промышлял на улице, у него было время продумать, как заполучить ключи у жены толстяка до того, как они уедут на море. Недаром же он следил за ней вчера весь день.

Анчутка посмотрел прямо в глаза дамочке и вспомнил образ старой лошади Росинки с жесткой спутавшейся гривой и мягкими губами, которые ласково ищут остатки крошек на Яшкиной ладони. В мельчайших подробностях увидел он черный нос с редкими седыми волосками; четко очерченные полукружия щек; густые, загнутые кверху ресницы; прянувшее, у основания коричневое, а наверху совсем черное, ухо. И взгляд голубых, как небо, лошадиных глаз.

О волшебной силе своих глаз Яшка догадывался уже в три года, когда выпрашивал у матери или у бабки Матрены кусок удивительно сладкой, тягучей, как леденец, вяленной в печи свеклы. А однажды небесные глаза Анчутки смогли покорить сердце Петра Ефремовича, двоюродного брата мамки, приехавшего в деревню отдохнуть из самой Москвы. В пиджаке и с тяжелым чемоданом, с клетчатым носовым платком в кармане, он казался Яшке иностранцем, непонятно какими ветрами занесенным в их глухую деревню. В тот раз Петр Ефремович угостил парнишку странного вида коричневыми кубиками, гордо при этом сообщив:

– Шоколадные!

Яшка зажал в кулаке два темных, почти черных кубика и убежал с ними за гумно. Там долго смотрел на таявшие в руке кусочки, не решаясь лизнуть – уж больно они напоминали ему навозные катышки. Так и не решив, что с ними делать, он тогда кинул в траву ставшие липкими конфеты и вытер руку о пучок сена…

Елизавета заметила внимательный взгляд симпатичного парнишки и сбилась с ровного шага. Это был верный признак того, что парень ей понравился. Теперь блондинка будет невнимательной. Боковым зрением Анчутка заметил Андрюшку Пельменя, продвигавшегося к цели. Его лицо выражало полное безразличие. Он даже не смотрел на дамочку. Всем своим видом Пельмень показывал: мне абсолютно все равно, кого я встречу на этой улице, особенно меня не интересуют гражданки средних лет, на каблуках и в шляпке.

Даже когда Андрюшка неожиданно ускорил шаг, даже когда его рука грубо сдернула с локотка женщины кожаные ручки сумки и даже тогда, когда он резко сорвался на бег, лицо его оставалось совершенно безразличным.

– Караул! – закричала Елизавета, побагровев и безобразно расставив ноги. – Вор! Держите вора!

Она вцепилась в рукав первого попавшегося прохожего и принялась его нервно дергать:

– Товарищ! Что же вы стоите? Ведь вор же!

Высокий узкоплечий мужчина посмотрел в сторону быстро удаляющегося Пельменя и вразвалку побежал за ним. Видно было, что догонять преступника мужчине не хотелось. Но и отказать женщине на глазах у других он не мог.

Андрюшка пронесся мимо Яшки так близко, что потревоженный им воздух колыхнул светлую челку друга. Анчутка дал товарищу фору, мысленно сосчитав до пяти, и побежал следом, неистово закричав:

– Держи вора!

Два беспризорника, гонимые гремучей смесью азарта и страха, вспоминая такие далекие и безоблачные игры в салки, неслись друг за другом по улице. Невольная улыбка играла на Яшкином лице, казалось, сейчас он засалит друга, и они поменяются местами – убегать будет он.

Андрюшка на бегу обернулся. Длинный с узкими плечами давно отстал. За ними никто не гнался. Он юркнул во дворы, и через минуту оба товарища уже тяжело переводили дух на пустыре за маленькими двухэтажками.

– Не догнал. Я быстрее, – хвастливо заметил Пельмень, улыбаясь.

– Я специально поддался. Ты же знаешь, – возразил Яшка.

– А что я знаю? – сделал удивленное лицо Андрюшка. – Я был первым. А ты отстал.

Он выхватил из сумки связку и начал поспешно вдавливать ключи в глиняные лепешки. Вот так, поглубже, чтобы оставить хороший отпечаток с ровными краями. Закончив, Пельмень обтер каждый ключ грязным рукавом тельняшки, чтобы бдительная хозяйка не заметила следов грязи.

Анчутка ждал в стороне. От замечания друга в нем волной поднялась обида.

– Хорош бы ты был, если бы я поймал тебя там же.

– Не поймал бы. Кишка тонка.

Злость с головой поглотила мальчишку. Яшка, забыв, что на нем единственная приличная одежда на двоих – почти новая, пока не испачканная школьная форма, – сжал кулаки так, что костяшки стали белыми, и замахнулся на товарища. Андрюшка ловко увернулся и подставил ножку. Яшка упал. Такой подлости он не ожидал. В следующее мгновение приятели уже катались по земле, от души мутузя друг друга. Беспризорная жизнь научила обоих драться жестоко и самозабвенно. Пельмень был пониже, но жилистый. Он четко наносил короткие и точные удары. Яшка вкладывал в борьбу слишком много чувств.

Когда из расквашенной губы Анчутки потекла красная струйка, Андрюшка ловко отскочил в сторону и, находясь на безопасном расстоянии, хитро улыбнулся:

– Прям икона расписная из тебя получилась.

Яшка хотел было еще наподдать другу, но тот его остановил:

– Тише, тише. Для дела надо. Скажешь, жизнь готов был отдать ради этой сумочки. Потому как пионер. А пионеры борются с любой несправедливостью, даже до крови. Тетка разрыдается от восторга.

– Дурак ты, – зло огрызнулся Яшка.

Он тяжело встал, подобрал валявшуюся на земле сумочку и, не глядя на друга, пошел в обратную сторону.

– Не дуйся, Яшк, – тоном примирения проговорил ему вслед Андрюшка. – Я же как лучше хотел. Она так тебе быстрее поверит.

Анчутка даже не обернулся. Только обиженно повел плечом, словно сгонял надоевшую муху. Пельмень улыбнулся. Он знал эту черту друга. Вечером они уже будут, как говорится, неразлейвода, и Яшка больше ни разу не напомнит о прошлой обиде. Проводив долгим взглядом удаляющуюся фигуру товарища, Андрюшка степенной, по-взрослому вразвалочку походкой направился через пустырь к разрушенному немецкой бомбой зданию – их с Яшкой теперешнему пристанищу.

* * *

– Невысокий, волосы светлые. Про лицо ничего не могу сказать, я его со спины только видела. Товарищ лейтенант, миленький, найдите его. У меня там деньги и паспорт. Мне паспорт нужен срочно, я в понедельник на юг уезжаю! Одет? Да не знаю. Лохмотья какие-то. Вы слышите, что я говорю? Мне паспорт очень нужен для поездки. В санаторий и на поезд без паспорта не пустят.

Волнение дамочке не шло. Она много суетилась, как-то виновато горбилась. А главное – взгляд, еще недавно такой надменный, почти царственный, теперь, перескакивая с милиционера на длинного и обратно, был растерянным и жалким. Появившаяся на лице злоба некрасиво морщила нос. Глаза покраснели и распухли от готовых прорваться слез, но женщина мужественно сдерживала их, помня, что носовой платок остался в украденной сумочке. Важный свидетель, тот самый узкоплечий гражданин, молча, к месту и не к месту, согласно кивал. Несколько зевак с любопытством рассматривали собравшихся вокруг милиционера людей.

К тому моменту, когда появился Яшка, лейтенант уже был изрядно измучен беспорядочными показаниями пострадавшей. Вчерашний фронтовик и пока еще новичок в делах правопорядка, он просто растерялся, несколько раз порывался отвести потерпевшую и свидетеля в участок, но какое-то необъяснимое чутье упорно останавливало его.

Первой заметила Яшку Елизавета. Остановившись на полуслове, она неожиданно икнула. Стоявшие в ее глазах слезы как-то сразу высохли, вернулась уверенная осанка. В первый момент она хотела наброситься на подростка, вырвать из его рук сумочку и торжественно передать хулигана в руки правосудия. Но, заметив, что тот не собирается скрываться, а, наоборот, направляется в их сторону, успокоилась.

Как-то незаметно Анчутка в ее глазах превратился из пособника дружка-вора в благородного рыцаря. Эти голубые грустные глаза, что полчаса назад так поразили впечатлительную Елизавету, не могли принадлежать негодяю. Какая в них была тоска! И нежное, зовущее чувство потянуло ее к подростку. Такое постыдное, но в то же время трепетное и сладкое.

– Надеюсь, содержимое сумочки цело? – тихим голосом спросила она.

Лейтенант и свидетели происшествия проследили за ее взглядом. По тротуару в их направлении шел высокий подросток с копной давно нестриженных соломенных волос. Длинная челка доставала до небольшого, по-детски вздернутого носа. Широкой пятерней он откидывал со лба надоедливые волосы, но те незамедлительно соскальзывали назад. Узкий подбородок придавал лицу трогательную незащищенность. Большие грустные глаза смотрели прямо и доверчиво. На лице и одежде были видны следы недавней драки. В руке он сжимал лакированную дамскую сумочку. Видно было, что и она тоже пострадала: один бок ее был испачкан в пыли и заметно поцарапан.

Анчутка никак не ожидал, что милиция так быстро прибудет на место происшествия. Раньше во время такого фокуса стражи порядка появляться не успевали, и он вручал сумочку в обмен на благодарность потерпевшего без свидетелей. Первым порывом Яшки было желание нырнуть обратно в узкий переулок, из которого он только что вышел. Может быть, Анчутка так и сделал бы, если бы его не заметила Елизавета. Поняв, что отступать некуда, и внутренне сжавшись от страха, Яшка направился прямиком к потерпевшей.

Ему вдруг показалось, что он смотрит на происходящее со стороны. Будто сидит в зрительном зале и видит странное кино. Шум оживленной улицы ушел на второй план, отчетливо запульсировала в разбитой губе кровь. В этом состоянии Анчутка подошел к группе людей и деревянной, будто не своей рукой вернул женщине сумочку. И даже потом, когда он уже сидел в участке, давая путаные показания, ощущение нереальности происходящего не отпускало парня.

Только после того как лейтенант пожал ему руку, похвалив за проявленную храбрость, и когда за спиной захлопнулась тяжелая, с буржуйской круглой ручкой дубовая дверь, а вспотевший от напряжения лоб почувствовал прохладу весеннего ветра, только тогда страх отпустил Анчутку.

И тут же волной нахлынул новый испуг: не сболтнул ли он чего лишнего? Когда следователь просил описать внешность похитителя, Яшка, смекнув, что никто, кроме него, не помнит Андрюшкиного лица, врал неторопливо, с сомнением, словно припоминая пережитое. Боялся сильно менять внешность друга, чтобы не заподозрили во вранье, оставил тот же цвет волос и рост.

Анчутка мысленно похвалил себя за находчивость и облегченно выдохнул, чувствуя, как приятно расслабляются скованные еще минуту назад мышцы, становятся легкими и верными движения.

– Николай! Коленька! – послышалось за спиной.

Анчутка не сразу обернулся на голос. Потом со страхом вспомнил, что в милиции из осторожности назвался другим именем.

Со ступенек крыльца спускалась потерпевшая:

– Коленька, можно я тебя буду так называть? Ты далеко живешь?

– Да, – в очередной раз соврал Яшка.

– На какой улице?

– Володарского.

– Это действительно очень далеко.

Женщина подошла ближе и изобразила на лице заботу.

– Послушай, Коленька, тебе нельзя в таком виде по улицам ходить, – сказала она, протянула изящную пухлую ручку и сорвала с Яшкиной штанины прицепившийся в драке репей. – У тебя ворот распорот. А к губе нужно приложить лед.

Анчутка отшатнулся, когда женщина, выглядевшая старше его матери, коснулась его лица.

– Болит, конечно, – по-своему истолковала Яшкино движение женщина. Парень промолчал. – Пойдем ко мне. Я тебе зашью воротник. Кстати, называй меня тетя Лиза. Или нет, лучше просто Лиза.

Это был неожиданный поворот. Отказаться Анчутка испугался, вдруг взбалмошная дамочка почувствует его многослойное вранье?

«Попью чаю и свалю», – решил он про себя. А вслух глухим от страха голосом произнес:

– Хорошо.

* * *

Елизавета Павловна гордилась своей квартирой. Получить жилплощадь в центре Москвы было мечтой всей ее жизни. Еще в детстве она с замиранием сердца слушала рассказы матери о ее молодости, проведенной в большом имении с комнатами, в которых легко умещались громоздкий рояль, длинный обеденный стол на десять персон, и о молодом гимназисте Владимире, витиеватым бисерным почерком писавшем в мамину тетрадку стихи на французском языке.

Как хотела Лиза окунуться в эту красивую жизнь! С каким упоением она, втайне от матери, зарывалась в платяной шкаф и там, в дальнем углу, на верхней полке, за маминым беретом и Лизиной вязаной шапочкой, нашаривала детской ручкой заветную тетрадь. Обложка была удивительно красивой. Мягкая кожа приятно холодила пальцы. На седьмой странице три четверостишия, написанные латиницей, и вложенная фотография.

Достав пожелтевший снимок, девочка подолгу рассматривала его. На Лизу смотрел молодой человек лет семнадцати. Правая рука на спинке стула резного дерева. Левая, отодвинув длинную полу шинели, держится за тугой ремень. Форменная фуражка аккуратно лежит рядом, на сиденье. Гладко зачесанные назад светлые волосы. И взгляд. Как же обожала Лиза этот взгляд – умный, проникновенный, пристальный. Он завораживал и манил.

Лиза всем сердцем хотела в такую жизнь. Чтобы была не комната в коммуналке с шумными, склочными соседями, а квартира с гостиной, библиотекой и кабинетом мужа. Чтобы рядом звучала не малограмотная, костная речь, а литературный русский язык и романтичный, с мягкой картавинкой французский. И обязательно в мечтах Лизы фигурировал гимназист.

Став взрослой и окончив курсы стенографисток, Елизавета Павловна начала работать секретарем. Нет, ей нисколько не нравилась эта профессия. Так девушка хотела приблизить свою мечту. Она приглядывалась к начальству. Мерзла холодными зимами в шелковых чулках. Тратила львиную часть получки на модную одежду. Подолгу засиживалась после работы на службе. Меняла рабочие места до тех пор, пока не встретила его. Нет, Лиза не любила оплывшего, с высокими залысинами партийного работника. Важно было, что он обратил на нее внимание.

Уже через полгода Лиза стояла перед скучной женщиной с алыми губами и в платье, будто пошитом из шторы. Лиза мысленно подвешивала к краю ее платья тяжелые кисти и представляла, как женщина сливается с окном. С этими мыслями она надевала на оплывший палец новоиспеченного мужа обручальное кольцо.

С этого момента жизнь ее изменилась. Сталинский ампир – так Елизавета называла архитектурный стиль многоэтажки, в которой располагалась теперь ее обширная, четырехкомнатная квартира. При первом же удобном случае бросив работу, молодая женщина с головой ушла в обустройство умопомрачительного количества квадратных метров. Скупала антикварную мебель. На кухне поставила длинный, на много персон стол, хотя сидели за ним только они с мужем. Хотела приобрести рояль, но с сожалением отказалась от этой идеи: комнаты для инструмента были слишком малы. Тогда Лиза пошла на компромисс и приобрела пианино. На вопрос мужа, для чего ей это нужно, солгала, что хочет учиться музыке. Для отвода глаз даже взяла несколько уроков у одного не очень известного, но сносно играющего пианиста. Музыкант совершенно не походил на гимназиста и нисколько не интересовался хорошенькой Елизаветой. С уроками было покончено в течение месяца.

Прошел год, и Лиза поняла, что заскучала. Той упоительно красивой жизни, о которой рассказывала мама, у нее не получалось. Шикарная мебель, доступные удобства и отсутствие соседей по кухне быстро приелись, превратились в обыденность. Муж нервировал ее мягким, выдвинутым вперед животом, с неприятною складкой внизу. Ночами она старалась не смотреть на рыхлое тело и в ответственные моменты закрывала глаза, изображая томление. И снова скучала.

Не желая признаваться себе в том, что совершила ошибку, Елизавета продолжала изображать заинтересованность в обустройстве квартиры, строго следила за модой и каждую неделю делала прическу в парикмахерской. Пробовала искать того гимназиста в окружении мужа, но тщетно. Партийная элита не пропускала в свои ряды юношей с томными глазами.

Незаметно, словно песок, утекали сквозь пальцы молодые годы. Сначала Лиза прилагала много усилий, чтобы казаться окружающим молодой. Потом, когда это перестало получаться, училась быть юной в собственных глазах. Этот обман ей удавался лучше. Наверное, поэтому, когда в ее жизни появился Яшка Анчутка, внутренний ребенок Елизаветы Павловны крепко зажмурил глаза и стал убеждать ее, что не видит того мезальянса, что возможен между нею и этим красивым мальчиком.

– Разувайся, бери коричневые тапочки. Полы холодные. – Елизавета Павловна, игриво качнув бедрами, прошла вглубь квартиры и уже из гостиной обернулась на Яшку.

Ей захотелось увидеть впечатление, которое произвела на мальчика так долго и с любовью обустраиваемая ею квартира. Кто знает, может быть, многолетние ее усилия по превращению социалистической высотки в особняк ушедшей эпохи необходимы были именно для этого момента. Лиза улыбнулась, заметив неподдельное изумление в глазах гостя.

– Рубашку придется снять. Воротник безнадежно оторван. Я принесу лед из холодильника, а ты, Коленька, пока раздевайся.

Она вышла из комнаты, ненадолго оставив Яшку одного. Достала из морозилки кубики льда, которыми вечерами протирала лицо. Расстелила на столе полотенце и ссыпала туда лед. Обратно шла, тихо ступая, старалась, чтобы Анчутка не заметил ее появления.

Когда Лиза показалась в дверях гостиной, Яшка стоял обнаженный по пояс. Не решаясь присесть, он комкал в руках рубашку и изучал открывавшийся из окна вид.

Глядя на юношеские плечи и плоский живот, женщина снова почувствовала себя той маленькой Лизочкой, которой в глубине души оставалась долгие, ничем не заполненные годы.

– Нравится? Отсюда виден проспект Ленина, – с гордостью сказала она.

Парень опустил глаза и снова соврал:

– Нравится.

Не знала Елизавета Павловна, что этот не по годам высокий подросток, глядя на тесно жавшиеся друг к другу дома, мчащиеся машины, суетливо спешащих прохожих, видел в эту минуту простор широкого луга с лазоревыми колокольчиками и не знал картины краше. Они смотрели друг на друга в просторной квартире, такие разные и такие похожие: городской мальчик, оставивший свое сердце в деревне, и зрелая женщина, в душе которой проснулась наивная девочка.

– С балкона вид еще лучше. Можешь пройти туда, пока я шью. А затем будем пить чай. Индийский. Ты такого еще не пробовал.

Она и не догадывалась, что и балкон, и ее саму паренек уже сегодня рассмотрел во время слежки. Романтическая история с кражей и благородным спасителем специально разыграна лишь для того, чтобы стянуть ключи от входной двери.

* * *

Петр Николаевич Большаков, вот уже восемь лет как бессменный директор школы № 158, приходил на работу задолго до начала уроков. Одинокий и бессемейный, он просыпался без будильника еще затемно, тщательно приводил себя в порядок и спешил на работу.

В школе его ждало множество дел. Помимо обязанностей директора он еще работал учителем труда: обучал мальчишек премудростям столярного дела. После войны такие уроки стали особенно важными: многие семьи остались без мужиков. Смастерить табуретку, отремонтировать дверь, поправить забор, даже починить кран – всему этому учил ребят на своих уроках Петр Николаевич. С раннего утра он занимался документами и отчетами, а к первому звонку спешил в мастерские, где его ждали ученики.

Сегодня он не успел дойти до школы, из предрассветного тумана вынырнула тоненькая фигурка в школьном платье и переднике – староста восьмого Оля Гладкова.

– Оля, доброе утро. Что-то произошло? Ты почему так рано?

– Я специально пришла раньше всех, чтобы поговорить с вами. Наедине.

– Тогда пойдем, в кабинете поговорим. Ты чай утром пила?

Ольга покрутила отрицательно головой.

– Вот тогда сначала чай заварим, а потом уже побеседуем. Потерпит разговор еще десять минут?

Девочка кивнула в ответ.

Петр Николаевич нахмурился. Обычно бойкая и насмешливая, сегодня его ученица была явно чем-то огорчена: она брела позади, неразговорчивая, в каких-то своих раздумьях.

В кабинете Петр Николаевич вскипятил на газовой горелке воду, заварил чай, разлил по кружкам, протянул Оле кусок рафинада.

Она отхлебнула горячий чай, подняла на учителя серо-голубые глаза:

– Петр Николаевич, вы нас учили всегда поступать по справедливости. Я помню, как вы проводили у нас классный час. В октябрята меня принимали, а потом в пионеры. Вы всегда так рассказываете и объясняете… по-настоящему, как будто вы не директор, а… отец. – Оля с трудом подбирала каждое слово. Ей важно было объяснить Петру Николаевичу, как сильно она ему доверяет. Чтобы он помог ей решить вопрос, который мучил ее последнее время.

– Спасибо, Оля. Рад слышать такое. Я и правда отношусь к вам как к родным детям. Ты же пришла поделиться чем-то, да? Начинай. Обещаю, что выслушаю тебя не как директор школы, а как твой друг.

– Понимаете, когда я была маленькой, все было просто и понятно. А сейчас запуталось. Вот есть один человек, он хороший. Но он вынужден наговаривать на себя, чтобы прикрыть своих друзей и одну девочку. Берет на себя чужую вину и от этого страдает. Ох, я, наверное, непонятно объяснила. – Красивая головка с тугой косой поникла над дымящейся кружкой.

– Ты ведь про Пожарского Николая сейчас говорила? – прямо спросил директор и по взгляду Оли понял, что угадал.

– Про него. – Ей понадобилось время, чтобы решиться рассказать. – Я просто случайно узнала, что Коля не виноват. Он не крал продукты и на школьников из соседней школы напал, потому что они маленькую девочку сильно обидели. Но он ни за что в этом не признается, чтобы друзей своих не подвести. И теперь я не знаю, как поступить. Рассказать всем правду – Коля перед друзьями останется виноват, промолчать – его из пионеров исключат, а потом и из школы.

– Непростая ситуация, Оля, – поддержал ее Петр Николаевич. В коридоре уже раздавались крики и смех первых учеников, но он не спешил сворачивать разговор. – В таком возрасте закладываются основы человека, и важно не сломать его веру в хорошее. Знаешь такое выражение: «добро должно быть с кулаками»?

Оля покачала головой – не слышала.

– Я тебе расскажу историю, а ты сама делай выводы, как взрослая. Договорились? – Петр Николаевич отошел к окну, посмотрел на школьный двор, по которому уже тек к высокому школьному крыльцу тонкий ручеек школьников. – В старших классах все ребята пробуют курить. – Он перехватил взгляд девушки и лукаво улыбнулся. – Не пытайся меня убедить, что твои одноклассники этого не делают. Это плохая привычка. Кто-то пробует и больше к папиросам не прикасается, а кто-то смолит всю оставшуюся жизнь, зарабатывая болячки. Я попробовал курить в седьмом классе. Очень рано. Но так хотелось мне пофорсить перед одноклассниками. Здоровьем и силой я никогда не отличался и решил тогда, что это поможет выглядеть в их глазах более взрослым. Папиросы я таскал у своего деда. Тот по старости уже не замечал пропажи. Но зато ее заметил отец. Он не стал меня уговаривать или читать нотации. Купил пачку и заставил выкурить ее всю за один раз. Ох и плохо мне было тогда, двое суток тошнило. С тех пор на табак смотреть не могу. – По худому изможденному лицу директора пробежала легкая улыбка. – Обиделся я тогда на отца страшно, не разговаривал с ним долго. Представляешь? – Улыбка сменилась печальной тенью. – А сейчас, когда я сам взрослый мужчина, я ему благодарен. Что вот таким жестоким образом он отучил меня раз и навсегда от курения, не дал завести плохую привычку. Сейчас я бы сказал ему спасибо и безумно жалею, что потратил столько времени на глупую обиду.

Он вернулся к столу и посмотрел Оле прямо в глаза:

– Ты поступай как считаешь нужным. Помни, что однажды Николай оценит и поймет, что ты о нем заботишься. Через год, через пять лет – поймет и будет благодарен, что ты не осталась в стороне. Парень он молодой, самое время совершать ошибки. Главное, чтобы они не стали роковыми, не поменяли его судьбу раз и навсегда. А по поводу учебы и без Лидии Михайловны все решилось. Родители Пожарского прислали записку, что Николай пока учиться не сможет из-за болезни отца. Придется ему в следующем году снова садиться за парту в шестом классе. Если только не подготовится за лето и экстерном не сдаст все экзамены.

– Сдаст, – твердо заявила Оля. – Я с ним буду заниматься. Спасибо, Петр Николаевич, я подумаю.

В коридоре раздалась резкая трель звонка.

Петр Николаевич поспешил в мастерскую. В душе у него, помимо забот о сотнях других учеников, добавилось новое переживание – Николай Пожарский.

Оля тоже торопилась, только не на урок. Сегодня она совершит ужасный проступок – прогуляет химию. И алгебру. И даже любимую литературу. Потому что у нее есть дело более важное. Она решила найти Колю и поговорить с ним, объяснить, что она все знает и готова его защищать перед всей школой.

Альберт Судорогин тоже пропустил сегодня все уроки. Еще утром он долго репетировал перед зеркалом в ванной страдальческое лицо, набрал кипятка и терпеливо сидел на краю, опустив ноги в воду.

За завтраком бабуля сразу же обратила внимание, что любимый внучок выглядит приболевшим.

– Альберт, кушай блинчики. Твои любимые, с творогом.

– Что-то не хочется, нет аппетита, – печально протянул мальчик и специально закашлялся.

– Ох, – подскочила со своего места вторая бабушка и потрогала сухонькой ладошкой лоб Альберта. – Да он же горит огнем! И мокрый весь.

– Инфлюэнция!

– Или того хуже, – согласилась вторая. – Это все из-за раскрытой всю ночь форточки. Жарко, вот и продуло мальчика. – Она принялась вертеть внука, словно пытаясь найти у него больное место.

– Ну не надо, – слабо отмахивался Альберт. – Мне в школу пора идти.

– Никакой школы, – взвилась бабуля. – Немедленно в свою комнату, под одеяло. И никаких открытых форточек. Мы сейчас в аптеку, потом на рынок за парным молоком, медом и редькой.

Альберт застонал: только не редька с медом. Этим ненавистным способом лечили его от любой простуды.

Но бабушки были непреклонны. Они засуетились, похватали кошелки и направились на рынок, чтобы успеть купить для больного внучка самые свежие продукты.

Альберт послушно закрылся в комнате, укрылся толстым ватным одеялом и закрыл глаза, чутко прислушиваясь, когда повернется ключ в замочной скважине и послышатся шаги за окном. Как только стихли голоса, он откинул одеяло и бросился к антресолям. Одним прыжком зацепил свисающий бок потертой сумочки, покопался в ее шелковых недрах и выудил оттуда связку с ключами. Торопливо сунул их в замочную скважину – подходят.

Он бросился из квартиры, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Надо побыстрее отнести ключи Коле или беспризорникам, а потом успеть вернуться домой раньше бабушек…

Ольга дошла до дома Пожарских, в голове было столько слов, что нужно сказать Кольке. Возле ограды она сделала несколько робких шагов и замерла в нерешительности. На детской площадке под присмотром Николая возилась маленькая девочка. Все слова вдруг вылетели у нее из головы. Девушка застыла в тени высокого кустарника, издалека рассматривая Колю. Широкие плечи, короткие ершистые волосы, невеселый взгляд красивых голубых глаз, черные широкие брови сошлись на переносице в тяжелой складке. Ей захотелось обнять его, провести ладонью по его лицу, спугнуть тоскливую тень.

Оля вздрогнула от шумного топота за спиной, ахнула и еще глубже нырнула в зеленую гущу вдоль заборчика, так что школьное платье совсем исчезло в буйной весенней листве. Спугнувший ее Альберт с размаху шлепнулся на скамейку, протянул металлическую связку приятелю:

– Вот. Как обещал. Бежал со всех ног.

Колька метнул взгляд на безмятежную Наташку, что изо всех сил пыталась взлететь сама в небо на тяжелых качелях.

– Ты что испугался, передумал? Чего ты молчишь-то все? – бывший одноклассник всмотрелся в мрачное лицо Пожарского.

– Тише, не кричи, – одернул его Колька.

– Давай отойдем. Я это так не оставлю, ты же и меня подводишь. Ты обещал! – от досады у Альберта затряслись узкие плечи. Он ухватил друга за рукав и потащил к кустам, где засела Оля, там выпалил шепотом ему в лицо:

– Трус ты, обманщик! Я же для всех старался. Ключи украл бабушкины! А ты в кусты, да?

– Не кричи, – осек его Колька. Он мучился тем, что приходится обманывать Альберта, ему хотелось посвятить школьного приятеля во все подробности плана, что придумал Анчутка. – Сделаем все. Ведь ради правильного дела.

– Ты давай, Пожарский, не веди себя как девчонка! Решили же, что ограбим, заберем наворованные отцом продукты и раздадим инвалидам! В чем дело-то?! Все по справедливости. Мы просто накажем вора и спекулянта. Раздадим украденное нуждающимся, все по справедливости.

– И сами станем преступниками, – не удержался от замечания Колька.

Альберт нервничал, ему пора было бежать обратно, нет времени обсуждать моральные муки приятеля. Он сунул Кольке в карман связку с ключами:

– Держи. Мой отец – настоящее чудовище. Мы должны его наказать, понимаешь? Он ведь не первый год продукты ворует на базе. Думаешь, почему он не служил, хоть и здоровый как бык? Он купил все и от фронта откупился с помощью ворованных продуктов. Он меня за человека не считает, для него важны только деньги. Помоги мне, Коля. Ты же мой друг!

Колька неохотно кивнул:

– Ладно. Но только…

– Да что? Ну? – дернулся в нетерпении Альберт.

– Ничего. – Колька отвернулся. Не мог никак решиться рассказать о том, что задумал с Пельменем и Анчуткой. Его напряженное лицо было совсем близко к Оле, протяни руку – и коснешься.

Альберт взлохматил и без того торчащие во все стороны волосы:

– Все, пора мне. Завтра, в субботу, как договаривались. Я поеду с родителями на дачу. А вы ко мне домой. Ключи положите обратно, в сумку на антресолях. Коля, я надеюсь на нашу дружбу.

Не дождавшись ответа, парень бросился бежать в сторону дома. Скоро бабушки сядут в трамвай. Надо успеть вернуться, чтобы они случайно не увидели его разгуливающим по улице, вместо того чтобы усердно потеть под ватным одеялом.

Колька зашагал к качелям, потянул сестренку за руку:

– Идем домой, пора. Посидишь тихонько, чтобы маму не будить, ей ночью снова на смену. Мне надо по делам сходить.

– По каким делам? А что будет на обед? Печенье, как вчера? – У Наташи загорелись глаза от приятного воспоминания.

– Сейчас кашу гороховую сварю и потом уйду. – Старший брат подхватил легкую девочку на руки и серьезно попросил: – Только не шуми, я тебе книгу дам, пока меня не будет.

– Я справлюсь! – Сестренка надулась.

Оля оцепенела в своем укрытии из зеленых листьев, боясь пошевелиться. Так вот какой секрет у Николая Пожарского, настоящий жуткий секрет! Они собираются украсть продукты из квартиры Судорогина, и Альберт будет ему помогать. Надо им помешать! Остановить ребят, пока они не наделали глупостей. Сообщить в милицию! А еще лучше, она придет сама в субботу к дому Альберта и остановит Колю от этого проступка. Поможет ему, как-нибудь отговорит. Пускай даже он будет злиться на нее. Пускай! Хоть пять лет, хоть десять. Как рассказывал Петр Николаевич. Для нее главное – спасти сейчас Колю от роковой ошибки.

* * *

В это время дома Колька, стараясь делать все бесшумно, разломал гороховый кирпичик, включил газ и принялся готовить опостылевшую кашу. После обеда он проверил маму: та крепко спала на тахте в комнате, всучил сестре свою любимую книгу «Три мушкетера»:

– Вот, можешь пока посмотреть картинки. Только аккуратно, пожалуйста.

Наташка серьезно кивнула и принялась тонкими пальчиками одну за другой перелистывать страницы, рассматривая черно-белые иллюстрации с людьми в странных костюмах.

Колька проверил нож в кармане куртки, ключ от квартиры Судорогиных и направился в заброшку. Ожидание дома было мучительным: говорливая Наташка с царапиной на щеке от ножа Давилки, куртка с тайным грузом в кармане – все так и напоминало о его двойной жизни. Как только накроет город темнота ночи, Колька превратится из школьника и обычного подростка в вора, члена банды домушников и, возможно, убийцу.

Кое-как добрел он до знакомых развалин, пробрался по тайному ходу внутрь. Анчутки с Пельменем не было на месте: выполняют проверку Давилки. Так даже легче. Он не мог сегодня разговаривать ни дома с матерью, ни здесь, с друзьями. Слишком сильно душил его ком в горле.

Когда беспризорники вернутся, он отведет их к Черепу в Марьину Рощу, где в утлом сарайчике среди пышной зелени тихих улочек ждет его Давилка. Может быть, поэтому посреди разрушенного здания, так напоминавшего его разломанную на куски судьбу, ждать страшного часа было проще.

От ужаса перед кошмарным будущим Колька уткнулся лбом в холодный остов стены. Ведь его за такое расстреляют как преступника. Родители, Наташка, что же тогда с ними будет? О чем он думал, когда связался с Давилкой и его бандой? Но так жить дальше невозможно. Это его последнее дело. Или с помощью беспризорников он сделает так, как придумал Анчутка. Или… От этого «или» у Кольки холодело в груди, свинцовая тяжесть растекалась по рукам и ногам.

Колька присел у обшарпанной стены, достал нож, которым мать на их уютной кухоньке чистила картошку и нарезала хлеб. Надавил кончиком лезвия себе на ладонь, так что из пореза выступила капля крови. Сразу же перед глазами всплыл безжизненный взгляд мертвого старика. Не сможет он всадить нож в человека, пускай даже в такого ужасного, как Давилка. Не сможет.

От бессилия Колька швырнул нож в мусорную кучу и разрыдался горючими слезами. Ощущение одиночества и безысходности навалилось на Кольку тяжелым грузом. Кажется, он плакал несколько часов, пока, обессилевший, не уснул. Разбудил его голос Яшки Анчутки:

– Коль! Вставай, мы ключи достали. Побежали быстрее, пока трамваи ходят.

С тяжелым сердцем Николай поднялся, потер лицо рукавом, прогоняя сон. Встал и, не видя дороги перед собой, побрел, как на казнь, в сторону трамвайной линии, чтобы отвести друзей на встречу с Давилкой и его главарем.

В Марьиной Роще Давилка подскакивал от каждого звука. После того как его чуть не поймали оперативники, напряжение внутри не спадало ни на минуту. Что если поджидают они его и в коммуналке, где он снимал комнату у старого часовщика? Или снова бродят по рынку, выискивая его в толпе? Или на любимом пятачке для охоты, у площадки рядом с кинотеатром? Вынырнут из-за угла, навалятся и защелкнут на его руках тяжелые браслеты наручников?

В темном сарайчике, где ему разрешил пересидеть пару дней Череп, вор не находил себе места. Его трясло одновременно от страха и от раздражения, что оказался в осаде. Вот уже вторые сутки Михан был в том же костюме, в котором вышел на улицу вечером, теперь уже изрядно измятом и пропитанном ароматом несвежего тела. Черепанов с поджатыми губами выдал ему, словно дворовому псу, тарелки с едой, одеяло с подушкой, но в свой дом Давилку не пускал. И оттого тот бесился до трясучки в руках, сжимал в кармане заточку и шептал: «Порешу, урод. Расселся на моей шее, нашел подавальщика. Сам и пальцем не шевельнет, только приказы раздает. Хату возьмем – и свалю. Главное, чтобы деньги в кармане зашуршали, а там со всеми разберусь, каждому достанется под ребро от Михана Давилки! И Черепу, и пионеру этому! А потом на юга рвану с гастролями, возле моря в тепле тоже есть чем поживиться. А милицейским псам останется и дальше бегать по рынку, искать следы».

От приятных мечтаний Давилка захихикал и тут же подпрыгнул – по забору с осторожностью выстукивали условный знак: два тихих, один громкий. Михан приник ухом к щелистой стене забора, в тишине улицы отчетливо был слышен разговор подростков:

– И чего молчат? Может, через забор перелезть?

– Не надо. – Это был голос Кольки Малыги. – Череп такого не любит. Подождать надо.

Михан выдохнул, но открывать не торопился, слушал внимательно, вдруг сболтнут чего лишнего.

Пельмень вздохнул протяжно:

– Брюхо крутит, как жрать охота. Цельный день провозились с этой дамочкой, Яшка вон хоть чаю с конфетами напился у нее.

– Ты что, в гости к ней ходил? – изумился Колька.

– Я в квартире у нее был, у Лизы этой, – так же шепотом пояснил Яшка. – Она сама позвала воротник на рубахе пришить. За то, что я сумку ей вернул. Побоялся отказываться, чтобы не подумала чего. Мы же ключи не украли, а сделали оттиск на глине, ну, чтобы все гладко прошло.

Скрипнула входная дверь, на крыльцо, крадучись, выглянул Череп. Осторожно ступая в домашних туфлях, прокрался к сараю и зло зашипел на подельника:

– Кто там еще? Чего сидишь тут, иди проверяй!

Давилке захотелось прямо сейчас всадить острый металлический штырь в толстый бок под шелковым халатом. Он клацнул железными фиксами от сдерживаемой досады и пошел открывать калитку.

Беспризорники вместе с Колькой ввалились в закрытый от любопытных глаз дворик. Анчутка протянул глиняный слепок в газетном свертке от ключей и зачастил:

– Вот, ключи взяли, отпечатали и вернули, как велено. Она даже ничего не поняла. Мы давно вас ждем, когда откроют.

– Да мне плевать, скажу – день тут будете стоять. Поняли? – Михан все сильнее наливался огненным раздражением, Череп же, наоборот, с любопытством рассматривал из темноты сарая новых помощников Давилки. Оборванные и грязные бродяжки, хотя вот этот в школьной форме, если отмыть и причесать, будет выглядеть фактурно. Ласковый, цепляющий взгляд больших глаз, тонкие черты. Невинной и при этом притягательной внешностью напоминал ему этот оборванец самого себя в детстве, когда юный Володя только начинал познавать науку лжи.

Во время учебы в кадетском корпусе юному наследнику рода Черепановых не по душе были военная муштра и шутливые драки на переменках. Больше мальчику нравилось проводить время в театре, репетируя разные роли. Строгие преподаватели разрешали талантливому молодому человеку задерживаться в гримерке. И тогда он отрепетировал ложь, прямую и наглую, с открытым взглядом. Выучил по собственному лицу игру переживаний человека. Как взлетают брови при удивлении, как чуть заметно дрожат губы в испуге, как выступают скулы в приступе злости. Это умение пригодилось ему не раз потом, во взрослой жизни, когда по человеческому лицу он мог определить, что сейчас разрывает собеседника изнутри – любопытство, негодование или испуг.

Сам же он научился владеть собственным лицом так искусно, что каждый день играл в свою собственную игру. Надо было сказать выдуманный факт учителю или однокашнику, но так, чтобы тот даже не заподозрил открытого, с чистыми глазами, Володю во вранье. Выигрывал он сам у себя практически каждый день.

Со временем юный кадет усложнил правила игры. Теперь он не просто выдумывал факт, а предварительно крал деньги у товарищей по классу, а потом выбирал жертву и рассказывал о виденной якобы им лично краже. Для убедительности он наловчился даже подсовывать улики – мелкие монетки или вещи ограбленного товарища в карманы оболганного. Крики мальчишек, которых наказывали за такие проступки розгами, сильно его веселили. Моральная сторона такого дела мало волновала Володю, а вот общая слепота и доверчивость офицеров и учителей смешили весельчака до колик. Владимир Иванович даже фыркнул при воспоминании о вытянутых от удивления лицах одноклассников.

Давилке же было не до веселья, недовольство внутри так и разрасталось, окутывая его словно черная туча. Сейчас бы выпить рюмочку белой или стаканчик кисловатой наливки, чтобы прекратился этот огненный пульс под ребрами. Но карманы пиджака пусты, а в комнатку в коммуналке за деньгами возвращаться опасно. От невольного запрета злость становилась все чернее и чернее, напирала тугой волной изнутри.

Анчутка нерешительно потоптался рядом. Давилка явно был раздражен, жгучие глаза его с красными прожилками угрюмо блестели под отекшими веками, запекшиеся от сухости губы кривились в злой ухмылке.

– Ну идиоты, – рявкнул Михан. – Зачем рожи свои светите? Чтобы потом она в милиции насвистела про вас? Идиот, лопух деревенский. Соломой башка набита, – Давилка зло ощерился. – Я же сказал, чтобы тихо сидели и не высовывались. А ты еще и в гости к ней потащился?

Яшка кивнул в ответ, не поднимая глаз на Давилку.

– Хоть завалил ее? – От недоуменного взгляда мальчишек бандит презрительно расхохотался: – Вот ты рюха! Ушел просто так? Думал, старуха сиротку пожалела? – Он приблизился к изумленным голубым глазам и зашептал с придыханием: – Она хотела, чтобы ты ее завалил, подол ей задрал. А ты чушок… Только и можешь, что коровам хвосты крутить. Давайте сюда ваши слепки и пошли вон! У кинотеатра в субботу без выкрутасов хоть дойдете? Или вам сопли надо подтирать, каждый шаг объяснять?! Чего молчишь?

Давилка отвесил Яшке подзатыльник, потом схватил за ворот Кольку и протащил к калитке. Преувеличенно громко постучал ладонью по доскам:

– Вот, вот выход. Сюда надо идти, валить подальше и носы свои не показывать до субботы. Понятно тебе? Или такой же идиот, как твои дружки? А? Чего молчишь? Язык проглотил? Так жрать хотел? Голодно честным жить, да, Малыга? Ты же не хочешь вором быть, ты ж тут зубами скрипел: не буду больше квартиры грабить. А что, за честность не кормят? Чем сестру накормил, а? Галстуком пионерским? – Михан выплевывал обидные слова прямо в лицо мальчишке, краем сознания отмечая, как наливается кровью его лицо, сжимаются кулаки. Ну ударь же, давай! Рвалось изнутри желание крови, драки, чтобы выплеснуть скопленную черную злость. Но Колька вдруг поднял равнодушные глаза, выдохнул спокойно:

– Хочу быть вором, хочу как ты. Грабить и убивать.

От его хладнокровия домушника будто сбило с ног. Он шагнул назад, процедил сквозь зубы:

– Пошли вон.

Друг за другом с понуро опущенными после унизительных слов урки головами ребята вышли на улицу. Их обидчик толкнул между лопаток идущего последним Яшку и громко хлопнул деревянной дверью.

Наблюдавший из сарая эту сцену Череп поморщился: кажется, пора заканчивать их партнерство с Давилкой. После убийства старика тот совсем потерял самообладание и спокойствие, которые так нужны в воровском деле. Боится милиции, засел словно крыса в сарае, срывается на подельников. С такими нервами легко совершить ошибку, ведь удачное преступление требует тонкого расчета и ювелирного исполнения. «Сегодня же все упакую, а завтра, как только этот распоясавшийся урка уйдет на дело, найму подводу и перевезу добро на другую квартиру. Так, чтобы и следов не сыскать. Настало время готовиться к выходу из игры».

Глава 11

Оля проснулась от утренней сырости, прокравшейся под одеяло. В коридоре раздался строгий голос матери:

– Я уехала. У меня ЧП на работе, – и хлопнула входная дверь.

Оля перевернулась на другой бок, фыркнула сквозь сон: у нее каждую субботу ЧП, то и дело срывается и ни свет ни заря едет на свою фабрику. И тут же словно тем же сырым сквозняком сдуло сон – суббота! Сегодня она должна пойти к квартире Альберта и убедить Кольку не брать продукты. Надо просто объяснить Коле, что он совершает ошибку!

Новая волна стыда накатила от воспоминаний, как Пожарский почти ее послушал. Но потом она все испортила. Ну почему при виде него она, всегда такая уверенная в себе, привыкшая выступать перед целым классом или даже школой, вдруг теряется и говорит глупости?

Оля резко села на кровати, в голову пришла новая мысль. Ей надо написать речь, те слова, которые она скажет Коле. Выучить, повторить перед зеркалом, потом снова повторить, исправить и снова повторить, пока они, эти слова, не станут четкими и точными. Принцип долгой волевой тренировки она выучила уже в пять лет.

Совсем маленькую Олю когда-то дедушка водил на каток. Она в белых миниатюрных снегурках крутилась, разгонялась и старалась повторить за красивыми фигуристками, что тренировались перед малышней, каждое их движение. Дедушка улыбался в седые усы забавным девчоночьим ужимкам, но вслух хвалил и подбадривал:

– Вот молодец, Олюшка, ты сейчас выше других прыгнула. А потом так кружилась – у меня аж искры из глаз посыпались.

И она, вдохновленная своими маленькими успехами, снова и снова прыгала, разгонялась, тянула ноги. И многократные повторения дали результат. К дедушке подошла кудрявая женщина в большой стеганой куртке, представилась тренером детской сборной по фигурному катанию:

– У вас очень перспективная девочка. И характер как раз для спорта. Приводите ее завтра, пускай тренируется у меня. Я сделаю ее чемпионкой, вот увидите.

Но чемпионству ее не суждено было случиться. На следующее утро дедушка не проснулся – у него остановилось сердце. В ее памяти он так и остался лежать в кровати со скрытой в усах улыбкой.

На память о нем ей остался спортивный характер, с помощью которого Оля Гладкова всегда добивалась желаемого. Вот и сейчас она приняла решение и бросилась его осуществлять. Но сначала все по порядку: умыться, расчесать волосы и заплести их в косу, скромный завтрак из серой овсянки и жидкого чая. Мать давно оставляла дочь дома одну. А чтобы у нее не было желания шкодить, приучила к железной дисциплине, к расписанию, в котором была определена каждая минута: с момента пробуждения и до самого вечера.

Сейчас после утреннего туалета и завтрака должны были начаться самостоятельные занятия по школьным темам. Но вместо учебников девочка вырвала из тетради лист и начала писать:

«Дорогой Коля».

Оля с досадой зачеркнула строчку. Что за глупости – «дорогой»! Хороша бы она была… Как же начать? «Николай, ты должен меня выслушать». Опять ужасно напыщенно. Словно в любовном романе.

Еще несколько часов она мучилась над письмом – зачеркивала, снова писала. На все лады пробовала его имя: Коля, Николай, Колька, Коленька. Тяжело давалось Оле перенести на бумагу свои чувства, выразить, с каким трепетом она переживает за бывшего одноклассника.

После жидкого супчика на обед пришло время репетиции. Она подошла к зеркалу огромного, в половину комнаты, шкафа и стала всматриваться в свое отражение. Ей не нравилось то, что она видела. Строгое лицо, суровый взгляд. Кого-то она неуловимо напоминала в этот момент. Пионервожатую Лидию Михайловну! От расстройства Оля готова была заплакать. Неужели все, на что она была способна, – это произносить речи перед собранием пионерской дружины и выступать с политинформацией на классном часе?..

Раздался робкий стук в дверь. Это пришла мириться остывшая после ссоры Надя. Мама затеяла пироги, и мягкая, уступчивая Надя не выдержала – укутала парочку в полотенце и пошла в гости к подруге. Не могла она долго дуться на человека, с которым встречалась почти каждый день. В детстве они играли днями напролет, потом настал период запойного чтения, а последний год девочки все свое свободное время просиживали над учебниками – готовились к поступлению в один и тот же институт, на один факультет.

Ответа на стук не последовало. Надя еще какое-то время стояла на лестничной площадке, с удивлением вслушивалась в непонятную тишину. Странно, в это время Оля уже сидит над раскрытым учебником, разложив на столе в строго определенном порядке остро заточенный карандаш, тетрадь для конспекта и парочку самодельных закладок.

А Оля в это время замерла с другой стороны двери. Старалась не дышать, превратилась в каменное изваяние. Не хочет она делить с подругой этот тяжелый день. Впервые за много лет дружбы они оказались такими разными. Каждая со своим интересом – домашняя тихая Надя с остывающими пирогами и взрывная Оля с конспектом пламенной речи.

После ухода подруги девочка заметалась по квартире, делая один круг за другим с кухни в свою комнату и обратно. Какая же она наивная, как Надя. Решила, что Пожарский услышит ее, и сразу все изменится как по взмаху волшебной палочки. Нет, это фантазии, надо жить в реальности, пускай неприятной и тяжелой, но это лучше, чем витать в облаках.

Она решительно накинула тонкий плащик прямо на домашнее платье, сунула ноги в туфли и бросилась на улицу. Еще есть время, она успеет спасти Кольку!

* * *

В субботу утром соседка Судорогиных, Елена Трофимовна, сладко потянулась в кровати, встала и прошлепала босиком по нагретым солнцем половицам к окну. На подоконнике в разнокалиберных горшках ее ждали нежные зеленые ростки.

Она снова, в который уже раз, улыбнулась, вспомнив, как на рынке неприметный продавец картошки сначала долго вглядывался в ее лицо, а потом вдруг охнул и прижал заскорузлые темные пальцы к грязному ватнику.

– Это вы! Как долго я вас искал! В госпитале все время, пока лежал, спрашивал ваше имя. Но никто не знал. Как тут разобраться, в бою, кто кого вынес? А я вас запомнил, запомнил! Вы меня вытащили на себе под пулями. Навсегда запомнил!

Елена Трофимовна внимательно всматривалась в широкое лицо мужчины и никак не могла узнать его. Да и разве упомнишь в таком-то аду! Нет, кое-кого она, конечно, запоминала – по голосам, по стону, когда ей, хрупкой медсестре, приходилось тащить раненого с поля боя. И вдруг словно молния сверкнула перед глазами.

– Митя?! Ты?

Довольный, что его наконец-то узнали, мужик расхохотался, ловко перешагнул деревянным протезом через ведра с овощами и крепко стиснул свою спасительницу в объятиях.

– Узнала, узнала. Митя я, правильно, Митя. Подо Ржевом, помнишь? Живой я остался, живой, сестричка!

Люди вокруг плакали и вздыхали, наблюдая за их встречей. А он, задыхаясь от радости, все сильнее сжимал ее тоненькие плечи и только приговаривал:

– Спасибо тебе, сестричка, спасибо… Живой я, живой…

Долго, со слезами на глазах, стояли они друг против друга. А когда ликование от первых минут встречи утихло, Митя вручил ей ведро картошки и два кулька с семенами:

– Держи, посадишь дома, на подоконнике, свои помидорки будут. Сорт специальный, махонькие и сладкие. Будешь есть и меня вспоминать. Я ведь теперь каждый день смотрю на жену, на ребятишек и про тебя думаю. Вынесла ведь, живой я!..

Не обманул Митя. Теперь каждое утро одинокой женщины начиналось с осмотра своих питомцев – не проклюнулся ли новый листочек.

Вот и сегодня: отстоянной водой из щербатой кружки она осторожно, по капле, начала поить зеленые росточки. Краем глаза наблюдала за суетой во дворе. Возле новенького «Москвича» суетились соседи. Судорогин-старший важно сидел за рулем и с удовольствием рассматривал блестящие кнопки и рычажки, не обращая внимания на женскую возню. Его сын, Альберт, напротив, метался от подъезда к машине, помогал бабушкам укладывать сумки с провизией, бегал в квартиру за забытой корзиной с вареными яйцами.

Если вчера время для него тянулось как капля меда с ложки, то сейчас сборы происходили слишком стремительно. Вот уже захлопнулся багажник, мама заняла свое место на переднем сиденье, рядом с отцом. Бабушки шикнули на Альберта, чтобы он садился между ними, а не у окна, где его точно продует. А он все медлил, выжидал, словно хотел оттянуть что-то страшное и неотвратимое.

Голос матери взвился над двором:

– Альберт, немедленно в машину! Сию же секунду! Нам еще ехать целый час! Отец не железный, чтобы терпеть твои копания!

Он нырнул в свежий, с иголочки, салон, втиснулся в узкое пространство между бабушками и замер в тоскливом предвкушении завтрашнего вечера. Машина фыркнула, спугнула стайку воробьев и покатила со двора.

– Вон Елена из семнадцатой как смотрит, во все глаза. Завидует, никто ее так замуж после войны и не позвал, – зашептала одна бабушка.

– Знамо дело – фронтовичка. Знаем мы, чем они там на фронте с чужими мужьями занимались, – поджала губы вторая бабушка.

– Мама! – выкрикнула с переднего сиденья мать Альберта. – С вами ребенок рядом сидит.

Но Альберт не реагировал на крики родни, он с замиранием сердца смотрел в зеркало заднего вида, как все дальше и дальше удалялся их дом.

* * *

Через две улицы от дома Судорогиных на своей светлой кухоньке хлопотала с утра Антонина. Дочь спала, раскинувшись на старой тахте, сын вытянулся на узенькой кровати, скинув на пол одеяло.

Тоня прокралась на цыпочках в залитую солнцем комнату, бесшумно задернула занавеску, чтобы яркое солнце не разбудило детей. Сама вернулась обратно на кухню, заглянула под полотенце – опара уже поднялась.

Вчера сердобольная врачиха, видя, с каким старанием трет худенькая санитарка полы и стены, сунула ей в руки кулек с мукой и дрожжами, что получила в благодарность от выздоровевшей пациентки. И сегодня утром Антонина любовалась, как вызревает тесто, поднимаясь ароматной шапкой над кастрюлей. С удовольствием принялась она отщипывать кусочки и плавными движениями превращать их в ладные круглые булочки. Теперь сверху каждого пышного колобка по несколько крупинок сахара со стенок старой коробки, где хранился рафинад для Игоря, и можно отправлять булочки в печь. Пока дождешься румяной золотистой корочки, можно передохнуть на табуретке. Ее еще в четвертом классе своими руками сделал вдохновленный уроками труда Колька. Целый месяц в коридоре летела стружка, стучал молоток. И вот на Восьмое марта матери были подарены два ровных небольших табурета со свежим лаковым покрытием.

Сколько раз порывалась Антонина отнести их на рынок и обменять на продукты, но каждый раз останавливала себя: слишком дороги были ей эти простенькие сиденья. Хороший у нее все-таки вырос сын, стал опорой. Всю войну трудился на заводе, приносил домой рабочий паек. Даже когда приключилась некрасивая история с исчезнувшим у Светки пайком, Антонина сильно переживала, не могла даже слова сыну сказать или пристыдить. Не верилось матери, что ее щедрый и заботливый Коля мог позариться на чужое. Да и Колька же переживает, ходит сам не свой, не поднимая глаз, скупо выдавливая каждое слово. Не знала Тоня, как подступиться к вдруг повзрослевшему, ставшему чужим и холодным сыну. Поэтому с надеждой укладывала ладные булочки на противень, соскребала старательно кристаллики сахара с коробки. Надеялась, вот сейчас проснется Колюшка, увидит любимое лакомство и прижмется к ней, обнимет, как еще малышом обвивал ее ручонками изо всех сил в благодарность за вкусный завтрак. Потом можно вместе с детьми навестить мужа в больнице, поднять ему настроение. Пускай даже Коля и украл, нахулиганил, на любого может слабость найти. Дети уже несколько лет досыта не ели, тут и взрослый не удержится, голод – страшная штука, может и на воровство толкнуть. Так ведь и осознал сыночек все, исправился, не преступник же он.

От ужасного слова у Тони екнуло сердце, она торопливо махнула полотенцем, словно отгоняя подальше пугающую мысль.

Запах свежей выпечки поплыл по квартире, защекотал ноздри, вырвал из сонного плена Кольку и Наташку. Девочка, соскочив со скрипучей тахты, бросилась на кухню:

– Булочки! На завтрак! Ура!

– Тише, тише, – замахала на нее руками Антонина. – Колю разбудишь, дай ему отоспаться.

Но Колька, взъерошенный, в одних трусах, уже показался в коридоре, протопал крепкими ногами в ванную. Наташка же не утерпела и как была неумытая, со спутанными кудельками волос, утянула свежую булку и принялась жадно откусывать сладкую верхушку.

Но у старшего брата аппетит пропал совсем. Он изнывал от неприятного чувства ожидания страшного вечера внутри. Мать вопросительно заглядывала ему в глаза, но никак не могла разгадать причину плохого настроения сына. Из-за школы расстроился? Что придется ему снова сидеть с ребятишками над учебниками, хотя мог бы уже в этом году окончить восьмой и пойти работать?

Антонина со вздохом присела на табуретку. Как же ей выкрутиться из трудной ситуации? Осторожно предложила:

– Я поговорю с соседкой, Анной Филипповной, может быть, она иногда согласится с Наташей сидеть, пока я на работе. В школу сходим с тобой, пускай разрешат экстерном сдать экзамены. По учебникам разберешься, ты у нас умненький.

Но Колька вдруг подскочил с места:

– Не надо, ничего не надо! – и бросился к двери. Не успела Антонина опомниться, как он уже натягивал куртку и разбитые башмаки.

– Я сегодня у Альберта переночую, он с математикой обещал помочь.

– Ты куда? Мне вечером на работу! Кто с Наташей будет сидеть?

Колька выскочил прочь из квартиры, не дождавшись ответа. Тоня с тревогой прислонилась к дверному косяку: что же происходит с сыном?

Но печалиться было некогда, Наташка хныкала из-за вредных пуговок на платье. Пора было ехать к мужу в больницу, потом варить Наташке обед. Долгий хлопотный день наваливался, грозя закружить ее в длинном водовороте забот.

* * *

Санька со Светкой всю субботу провели с тряпками в руках. Яркое весеннее солнце высветило во время утреннего чаепития Анны Филипповны разводы и отпечатки детских ладошек на стеклах. Поэтому вместо прогулки Санька сначала строгал брусок мыла в теплую воду, потом долго возюкал грубой тряпкой сначала по одному окну, потом по второму. Сперва в общей комнате, а потом на кухне.

Светка таскалась следом и по приказу Саньки подливала в таз теплой воды, выливала в раковину мутную, с мыльными разводами. А в перерыве между этим с любопытством изучала разноцветные пузыри на поверхности воды.

– Теперь рви газеты и комкай, натирать будем, – скомандовал Санька. И с завистью посмотрел на Кольку, который, вылетев из подъезда, бросился бежать.

«Вот у кого ни забот, ни хлопот! А мне тут еще работы на полдня», – завистливо подумал Санька. Со злостью скомкал старую газету и яростно принялся натирать окно до прозрачного скрипа.

Светка при виде Кольки в окне расстроилась. Неужели он побежал на встречу с той красивой девочкой, которой она нечаянно выболтала секрет? Теперь у нее ни секрета, ни заботливого Кольки!

Анна Филипповна тоже заметила соседского парнишку и даже сплюнула в сердцах:

– Тюрьма по нему плачет, вырос бандит! Продукты ворует и других склоняет. Саньку вон сбил с панталыку.

От кипящего недовольства она оглянулась вокруг и нашла повод для нового возмущения. Двери! Дверь в квартиру была изрисована мелом, заляпана кляксами и загажена до невозможности отметинами детских ботинок.

– Санька, ты видел, что вы с дверями сделали? Это куда годится?! Есть, пить они горазды! Сел тетке на шею и сидит, да еще «довесок» добавил. Ножки свесили! Всю дверь вон испинали, неряхи! После окна воду меняйте, двери будете отмывать! Ты мне повздыхай еще, вздыхает он! – От кислой мины племянника Анна разлилась еще сильнее, вулкан внутри нее бурлил и требовал извержения. – Никакой благодарности, сидят на всем готовом! И еще носы воротят. Три давай лучше, три! Как марать – он первый, а как отмывать – нет никого! Без вас квартира сияла. А сейчас взглянуть страшно! Как связались с этим Пожарским, так совсем стыд потеряли. Ему дорога прямая в тюрьму, и вы с ним там же окажетесь!

Светка пророчества названой матери не выдержала и разрыдалась, выкрикнула так долго мучивший ее секрет:

– Не брал он продукты наши, не трогал паек! Это я во всем виновата, я! – Она бросилась к шкафу, вытащила свой нехитрый гардероб – единственное платье и залатанные чулки, прижала к груди. – Не ругайте его, это я продукты проворонила, а Колька меня защищал. У меня мальчишки отняли авоську. Я сама уйду из дома, сама! На улицу пойду жить!

– И я с ней! Я тоже врал! Без нее не буду здесь жить! – заверещал Санька, вцепился Светке в плечо, крепко прижал ее к себе.

Анна Филипповна так и застыла с открытым ртом, в котором застрял зародившийся крик. Ребятишки уже прошли к входной двери, когда она опомнилась и бросилась им наперерез:

– Так зачем вы наврали с три короба?

– Боялись, что из дома выгоните всех, как и обещали, – заскулила Светка, ей было ужасно страшно уходить из дома жить на улицу. Но терпеть проклятия в адрес Кольки тоже было невыносимо. Только и радости, что Санька: крепко держит за руку, твердо решив уйти из дома вместе с названой сестрой.

Анна Филипповна вдруг сгребла их в охапку, сжала до боли:

– Да это же я строжусь, Светка, чтобы ты хорошим человеком выросла. Воспитываю вас. Не выгоню из дома ни за что и в детдом не отдам. Вы же мне родные стали. – Она чмокнула девочку в макушку. – Никого роднее в мире нету.

Первой в голос завыла Светка, за ней не выдержал, завсхлипывал Санька, закапали крупные, как она сама, слезы Анны Филипповны. Она гладила тонкие детские плечи и бормотала слова, которые так редко получалось ей сказать:

– Люблю же я вас. Как родных люблю.

Глава 12

В это время Оля Гладкова в растерянности застыла у двери отделения милиции. Мимо нее входили и выходили люди в форме, у всех были серьезные лица, документы в руках, на поясе – оружие. И девочка оробела. Она засомневалась, а надо ли останавливать Кольку? Ведь ограбление квартиры – не обычное хулиганство, как расквашенный нос в драке или разбитое мячом окно, ее подопечному грозит серьезное наказание.

Лейтенант Акимов снял форменную фуражку, расстегнул воротничок новенькой формы. Ему было мучительно душно, несмотря на распахнутое окно. Но виной тому был не майский теплый воздух и даже не солнце, что щедро разбрасывало золотистые лучи по кабинету дежурного оперативника. Горячей волной его обдавало каждый раз, когда опер смотрел на исписанный лист бумаги. Это уже третий. Остальные лежали, смятые, в корзине для мусора. То пером поставит некрасивую кляксу, то передумает и вместо «прошу уволить» напишет «прошу перевести обратно в участковые».

После неудачи с Давилкой он совсем растерялся. Первая неделя в качестве опера – и ни одного выполненного задания. Даже добродушный Остапчук после сбежавшего из-под носа домушника устроил новенькому строгую выволочку, а старший группы снова качал головой:

– Рано мы направили тебя на серьезную работу, не готов ты пока к настоящему делу. Давай-ка пока дежурным побудешь в оперативной бригаде, а от расследования по банде Черепа я тебя отстраняю.

Досада на самого себя не оставляла поникшего Акимова ни на минуту, шрам на голове превратился в огненную полосу, которая пылала днем и ночью.

На первом же дежурстве в кабинете, где работала оперативная бригада, он исписывал уже третий лист, никак не решаясь на увольнение. Привык упорный Сергей всегда быть первым. Получать похвалу за блестящие ответы на экзаменах в школе милиции, грамоты от начальства за образцовый участок. А вот что делать, когда ничего не получается в новой работе, он не знал.

«Уволиться совсем – стыдно, работа мне нравится. Нет, так не пойдет. В выходной пойду на рынок, сам буду вести расследование», – размышлял Сергей у распахнутого окна.

Он опустил взгляд и вдруг замер. Внизу, на крыльце отделения милиции, стояла школьница. Она неуверенно переминалась с ноги на ногу, то делала шаг назад, то поднимала руку к двери, но тут же ее отдергивала.

«Школьница! Неспроста она здесь!» Он почувствовал, как зазудел шрам на голове, и бросился по лестнице вниз, на ходу застегивая тугой воротничок.

Оля Гладкова никак не могла заставить себя войти в отделение. Ее решимость спасать одноклассника Николая Пожарского вдруг улетучилась при виде строгой милицейской формы. Она чуть было не ушла обратно, когда из двери навстречу ей выбежал милиционер с раскрасневшимся лицом.

– Здравствуй. Ты ведь сюда? Заходи. – Он приоткрыл перед ней дверь, ободряюще улыбнулся. Его теплая улыбка успокоила девочку, таким он ей показался простым, без официальной строгости.

Оля смело шагнула внутрь.

В кабинете Сергей усадил ее напротив, представился:

– Лейтенант Акимов, оперуполномоченный дежурной группы. Ну, рассказывай, как тебя зовут, с чем пришла?

– Гладкова Ольга… – Девочка чуть замялась, не решаясь произнести страшные слова.

Сергей внимательно заглянул ей в лицо и уточнил:

– Какая-то беда с твоими близкими? Не бойся, рассказывай, я помогу. – Внутри он одернул себя, что ведет беседу совсем не по правилам. Протокол не пишет, разговаривает с пришедшей словно с соседкой, но почему-то понимал, что сейчас не до формальностей. Слишком уж много тревоги в серых глазах школьницы.

Оля затеребила нервными пальцами кончик толстой косы, кивнула в ответ и прошептала:

– Да, беда. С моим одноклассником бывшим, Николаем. Он плохое дело задумал, они хотят квартиру ограбить одного спекулянта и наказать его.

– А кто они? Он с друзьями? Расскажи поподробнее, как ты узнала? – Акимов завалил ее вопросами. Но школьнице рассказывать было нечего.

– Я подслушала разговор. Он со своими приятелями будет сегодня обворовывать квартиру, его уговорил один мальчик, Альберт. Это квартира родителей этого мальчика. – Она осторожничала, стараясь не называть имена. – Его отец наворовал продуктов, и Альберт уговорил Колю украсть эти продукты. Но Коле и без того плохо: его отчисляют из школы за драки и прогулы. Понимаете, его надо остановить, он ведь хороший, я точно знаю. Просто… свернул не туда.

– Он только с друзьями это дело замыслил? Взрослые там будут?

Оля пожала плечами:

– Я подслушала, как они спорили. Коля не сильно хочет, понимаете? Это Альберт, это он его уговаривает, а сам на дачу с родителями уедет.

Акимов разочарованно вздохнул, снова ошибка. Пока он бежал по лестнице вниз, он на некоторое время поверил, что эта девочка принесла ему разгадку. И сейчас он будет прав, что искал именно школьника, который грабит квартиры вместе с бандой Черепа. А тут просто детские глупые выходки: один мальчик уговаривает другого обворовать свою квартиру.

Оля решила, что оперативник так же расстроен, как и она, мальчишеским безрассудством.

– Я тоже не понимаю, как им в голову такое пришло. Конечно, они глупые мальчишки, хотят наказать вора и спекулянта, доброе дело сделать. Но ведь это поступок, недостойный советского человека. Товарищ Акимов, как их остановить? Я хочу Колю спасти, исправить, чтобы он снова стал прежним.

Сергей открыл блокнот и взялся за карандаш:

– Давай так, назови мне адрес Альберта, устроим там засаду. Обещаю, что я не дам им зайти в квартиру и совершить преступление. Мы их отвезем в участок, а потом твоего Кольку поставят на учет в детской комнате милиции.

– Но ведь он не виноват! Это Альберт его уговорил и даже ключи ему принес сам от квартиры, – заупрямилась девочка, защищая Пожарского. – Просто остановите его и объясните, что так делать нельзя.

– А ты думаешь он не понимает? – строго спросил Сергей. За время работы участковым он уже повидал малолетних хулиганов, которые каждый раз делают вид, будто не догадывались, что совершают преступление. – Он должен понести наказание. Это ведь засасывает как болото: сначала прогулянные уроки, потом разбитое окно, потом деньги у одноклассника украдет, потом вот – квартира. А дальше – убийства, грабежи, серьезные преступления, за которые уже и серьезное наказание. Если хочешь помочь своему однокласснику, делать это нужно сейчас и так, чтобы он понял, что его ждет впереди, если он не остановится.

От картины ужасного будущего Пожарского у Оли навернулись на глаза слезы. Девочка решительно тряхнула головой, так что коса подпрыгнула на плече.

– Пишите адрес.

* * *

Говорливые бабули насиделись на лавочке и разошлись по домам, курильщики выпустили на балконах последние клубы табачного дыма, усталые после шумных игр, затихли в мягких кроватях дети. Жизнь московского дворика замерла, только бесшумно лился на асфальт свет уличного фонаря да уютно трещал сверчок в густых кустах.

Оперативник Акимов с помощником, дежурным сержантом, затаились в кустах. После рассказа Оли лейтенант решил, что можно устроить засаду, спугнуть мальчишек возле квартиры, а затем уже отправить в отделение. Пускай посидят ночку за решеткой, чтобы перестали изображать из себя борцов за правду. А вот отцом Альберта, который набил квартиру дефицитом, займется милиция. Сержант ткнул опера в бок: идут!

Из темноты вынырнула фигура, затем еще одна, потом вразвалочку прошла по подъездной дорожке и скользнула в подъезд третья, два невысоких силуэта с топотом шли следом. Высокий задержался, шикнул:

– Потише своими сапожищами, грохочете на весь двор.

Свет фонаря выхватил на секунду лицо и франтоватый пиджак одного из домушников. Лейтенант чуть не подпрыгнул на месте. Это же тот самый бандит, что ушел от него на рынке. От него пьяница заполучил золотой крест старика, это убийца. Похоже, банда Черепа вышла на дело!

Придерживаемая сильной рукой, бесшумно закрылась подъездная дверь. Тощий парень с узкими плечами замер на шухере.

Акимов в волнении закрутил головой: что же делать? Снять засаду никак не получится, а вдвоем против пятерых они могут не выстоять. Пускай даже и трое из шайки – подростки. Снова упустить бандюгана? Только не это!

Сергей горячо зашептал сержанту на ухо:

– Сейчас вырубай вон того возле подъезда, прямо в ухо бей. Чтоб пикнуть не успел. Наручниками его к лавке, и потом беги стрелой в отдел, на подмогу нужен наряд. Это целая банда – банда Черепа. Пока они в квартире, я их задержу! Дверь подопру, чтобы не вышли. Беги.

Сержант на цыпочках прокрался вдоль забора, в два шага выпрыгнул из кустов и тяжелым ударом свалил Иждивенца на землю. Пока он возился с наручниками, Сергей вытянул из кобуры пистолет, вышел из кустов и торопливо зашагал вдоль площадки, выискивая глазами подходящий толстый сук или палку.

Давилка поднялся по лестнице и замер, поджидая сообщников. Малыга медлил, словно специально, размеренно ступая на каждую ступеньку. В самом низу тащились беспризорники. Их грязные безразмерные тельняшки и грохочущие при каждом шаге кирзовые сапоги усиливали раздражение Михана. Ему хотелось снова, как тогда возле дома Черепа, дать им тычка со всей силы. А еще лучше вогнать нож в податливое тело и смотреть, как удивление на лице жертвы сменяется страхом и перекашивается от боли.

У солидной, обитой дерматином двери домушник одними губами приказал:

– Открывай.

Колька не шелохнулся.

Давилка скрипнул зубами и повторил чуть громче:

– Открывай, ну! Чего стоишь!

Колька вытащил ключ и вставил в скважину, стараясь изо всех сил скрыть дрожь в руках. Сейчас будет все по плану, который придумал Яшка. Они вместе войдут в квартиру. Потом, когда домушники отвлекутся на добычу, он с Анчуткой и Пельменем выскочат обратно за дверь в подъезд, навалятся и закроют ее на замок. Дальше останется поднять шум. Будут кричать: «Пожар!», «Грабят!», пока соседи не всполошатся и не побегут вызывать милицию. К тому времени Кольки с друзьями уже и след простынет, а Давилка с его бандой пускай дожидаются ареста в квартире Альберта. Что он будет делать дальше, если вдруг Судорогин или Давилка расскажут сотрудникам о его участии в ограблении, Колька не хотел думать. Все равно решил уйти из дома, бросить школу окончательно и скитаться вместе с Пельменем и Анчуткой. Сейчас главное, не выдать подельникам свое волнение.

– Коля! Пожарский! – прошелестел тихий голос с пролета верхнего этажа.

Оля Гладкова вот уже несколько часов ждала появления Пожарского в подъезде, на четвертом этаже. Она устроилась на подоконнике, чтобы можно было видеть, когда придет Колька. После разговора с оперативником ее накрыли сомнения. Вернувшись домой, она бродила из угла в угол, поглядывая на часы. Что если Акимов передумает и арестует Кольку? Или милиционер не стал рассказывать всю правду, что Пожарского ждет тюрьма?

В отчаянии Ольга решила, что пойдет к квартире Судорогина и сама остановит Николая от ужасного шага. Поэтому оказалась девочка в подъезде пятиэтажки задолго до появления там бандитов под предводительством Давилки. На площадке провела она несколько часов: от взглядов проходящих мимо жильцов девочке было неуютно. Она то и дело вставала, делала вид, что идет по лестнице, но через несколько шагов снова возвращалась к окну. Несколько раз доставала измятый листок с заготовленной речью, пыталась ее повторить. Но слова путались и не хотели выстраиваться в красивые убедительные фразы.

Наконец с наступлением вечера в подъезде стало спокойно. За дверями квартир стихали лязганье посуды и разговоры жильцов – они готовились ко сну. От напряжения и монотонного ожидания Олю тоже сморила дремота: она заснула прямо на подоконнике. Ей даже успел присниться Колька, который протягивал Оле белые фигурные коньки, улыбался и кивал. А она строго хмурилась: «Не возьму, они же краденые!» – «Я последний раз!» – почему-то воскликнул он.

От его голоса Оля проснулась. Вскочила и замерла, пролетом ниже шепотом препирались голоса. В полутьме и после короткого забытья она совсем растерялась, спустилась по ступенькам, прищурилась и неуверенно спросила:

– Коля, Коля Пожарский. Это ты?

От неожиданности Колька резко обернулся и застыл: Гладкова!

Он успел лишь отпереть дверь квартиры Судорогиных, но еще не шагнул в глубину коридора. Девочка растерянно взглянула на листок бумаги, зажатый в руке, потом перевела взгляд на Колькиных спутников. Высокий пижон с резкими чертами лица буравил ее неприятным, колючим взглядом. Остальные стояли в полумраке: их лиц она не различила.

И тут яркая луна вдруг высветила через мутное окно Колькино бледное, искаженное испугом лицо. Олю пробрал озноб. Она с трудом произнесла первые слова заготовленной речи:

– Коля, ты поступаешь неправильно. Я хочу тебе помочь, чтобы ты не совершил ошибку…

Но договорить Колька ей не дал, он дернул Олю за руку, так что она неловко перепрыгнула вниз через несколько ступенек.

– Уходи, ну, давай чеши отсюда! Убирайся!

Оля растерянно замолчала, сделала робкий шаг к следующей лестнице, что вела вниз, но тут дорогу ей преградил тот самый, с колючим взглядом:

– Стой, где стоишь, шалава.

В руке у него блеснуло узкое металлическое лезвие с острыми краями. Перемотанная черным материалом ручка легко нырнула в огромную ладонь. В испуге она даже не отшатнулась, когда Давилка сделал шаг навстречу. Грубый рывок откинул девочку назад, к стене – Николай встал между Ольгой и Миханом:

– Не трогай ее! Пусти, пусть она уйдет! Она ничего не знает и будет молчать. Отпусти!

Домушник осклабился и зашипел еле слышно:

– Заткнись. Она заложит нас всех. Такая же идиотка правильная, как и ты. – Он повернулся к застывшим сзади подельникам. – Держите его и девке рот заткните.

– Эй, я на мокруху не подписывался, – взвизгнул по-бабьи Забодало. Он затряс головой и спрыгнул на пару ступенек ниже. – Я честный вор и барыга, а не душегуб. На перо никого насаживать не буду.

– Отпусти ее, – снова заговорил Колька. Он не сводил глаз с блестящего лезвия. – Я всегда с вами работать буду. Обещаю. Клянусь.

Но Михан только скривился в ответ, пора порешить глупую мелюзгу. Сначала удар в шею Малыге, потом девке в живот.

– Век воли не видать, забыл побожиться. По-воровски не умеешь бакланить, а суешься. – Михан растянул губы в жуткой улыбке-оскале. Перебросил ловко заточку с одной руки в другую. Сделал шаг. – Не быть тебе настоящим фраером, Малыга. Не урка ты, а мазурик полированный. Подобрал я тебя, как кутенка в сугробе, кормил, поил, барышом делился. А ты, сявка, соскочить задумал. На Михана сверху смотришь, за стол не захотел со мной садиться. На перо скакнешь, шкура.

Давилка метнулся вперед, Колька успел отпрыгнуть в сторону – острый конец лезвия распорол алую полосу на шее. Оля вскрикнула. Домушник, промахнувшись, полетел вперед и упал на замершую у стены девушку. Он снова взмахнул ножом, опасный металл теперь смотрел в красивое лицо девушки:

– Заткни рот, профура. В момент всю красоту почикаю.

Неожиданно нож выпал из руки и полетел в сторону. Колька навалился на Давилку сзади, придавил коленом и ухватил пальцами за горло. Тот захрипел, закрутился ужом, пытаясь вырваться.

Оля в ужасе запричитала:

– Коля, Коленька, остановись! Ты же убьешь его! Коля, ты же не такой, ты же не зверь!

От ее горячего шепота Колька разжал руки, и сипящий Давилка рухнул на пол.

В ту же секунду Пельмень с Анчуткой, ухватив вдвоем за полы пиджака, отшвырнули затихшего на несколько секунд бандита в темноту квартиры. Андрюшка захлопнул дверь и навалился на нее плечом, сбоку помогал ему Яшка.

– Ключ, Колька, ключ! Вставляй! Закрой его и бежим! – прохрипел Пельмень.

Давилка пришел в себя и с диким ревом кидался на дверь изнутри, так что дрожала тонкая обшивка.

Оля с трудом приподнялась, в ужасе коснулась струйки крови на рубашке Кольки:

– Ты ранен!

Но тот не замечал, водил руками по полу, силясь в темноте найти оброненный ключ.

Внизу раздался топот и громкий возглас Акимова:

– Стой! Стрелять буду!

После того как Забодало вылетел из подъезда прямо на него, оперативник понял: что-то в ограблении идет не по плану, и бросился через две ступеньки на третий этаж.

От крика милиционера все замерли: Оля возле стены с открытым в беззвучном возгласе ртом, Колька в центре с опущенной головой, и беспризорники, распластавшиеся худыми телами на дрожащей двери.

Анчутка жалобно протянул:

– Бежим! – Он с мольбой обернулся к Кольке. – Бежим, ребята, а то заловят! – отпустил одну руку от ходящей ходуном тонкой преграды между ним и взбесившимся уркой, потянул за рукав Пельменя. От резкого удара с другой стороны доски брызнули щепками прямо в лица мальчишкам и из щели вынырнуло лезвие ножа. Пельмень вскрикнул от того, что кончик ножа ударил ему в глаз, и убрал руки с разодранного дерматина. Яшка молча, без лишней суеты, вцепился в его тельняшку и потащил друга по ступеням вверх.

Давилка пинком снес остатки двери с петель и бросился на замершего Кольку.

Грохнул выстрел! Сергей Акимов при виде бандита с ножом и двух перепуганных подростков нажал на курок. Когда рассеялся дым, на площадке остались только распластавшийся на грязном полу Давилка и растерянный Акимов. Оперативник бросился к бандиту, который беспомощно скреб пальцами пол, пытаясь удержать верный нож в слабеющей руке.

– Остальные где? Где Череп? – встряхнул его за плечо оперативник.

Но Михан ничего не ответил, только осклабился в своей последней улыбке.

Колька, придя в себя после выстрела, без оглядки побежал по лестнице все выше и выше, к спасительному чердаку. За ним спешила Оля, выкрикивая на ходу:

– Коля, Коленька! – Слова, которые она так долго не могла подобрать, вырывались сами собой. – Я не против тебя, я за тебя. Остановись! Ты ведь хороший, добрый, ты – самый лучший на свете. Ты можешь вернуться, стать прежним.

Но Колька словно не слышал ее, шагал и шагал. Ловко выбрался через чердачное окно на крышу и уже хотел разбежаться для прыжка на крышу другого здания. Там ждали его Яшка с Пельменем, чтобы бежать дальше. Но Оля вдруг стремительно бросилась и ухватила Кольку за руку:

– Коля, не надо, не уходи. Ты всем нужен, родителям, сестре, Светке. Ты мне нужен. Не бросай нас, возвращайся.

– Ты не понимаешь, ты не знаешь, что я натворил. – Он закусил губу от досады.

– Не знаю. – Оля сжала тонкие пальцы в его ладони. – Но я знаю, что ты хороший. Ты ошибся и сможешь все исправить. Я верю, что сможешь, не побоишься. Меня дедушка всегда учил: если упал, поднимайся и пробуй еще раз. И ты пробуй, Коля, у тебя получится. А я буду рядом, всегда. Я обещаю. У нас все получится.

Нежные девичьи пальцы переплелись с сильными мужскими.

Колька замер, отступил от края крыши. Что его там ждет впереди? Пропасть, прыжок вниз. Жизнь в заброшке, разрушенные мечты, воровство ради куска хлеба. Он должен вернуться и принять наказание как взрослый, ответить за свои поступки, чтобы начать новую жизнь. Оля права, нельзя предавать семью и близких из страха перед своим прошлым. Только так он сможет построить наконец будущее, о котором мечтает.

Колька повернулся к девушке, сжал ее руку и кивнул:

– Ты права, я хочу остаться здесь. Не хочу больше бегать и врать.

За спиной раздался голос Акимова. Оставив мертвого Давилку, опер поднялся наверх за остальными участниками банды. При виде Оли рядом с Колькой, перемазанным в крови, у него вытянулось лицо, но оперативник промолчал, лишь внимательно вгляделся в лицо парня. Тот снова стиснул ладонь девушки, сам того не замечая:

– Я все расскажу, я сам сдаюсь.

И они с Олей зашагали по крыше рядом, рука об руку.

Анчутка с Пельменем в это время улепетывали со всех ног, спотыкаясь и перепрыгивая через торчащие трубы и ограждения на соседней крыше.

– Видел? Ты видел? – выкрикивал на бегу Пельмень.

– Видел, – вторил ему Анчутка. – Убить нас хотел, ножом своим истыкать!

Еще один прыжок – и можно протиснуться в крохотное оконце чердака. Там, в темноте, Яшка шлепнулся без сил на пол, нащупал плечо приятеля, спросил с сочувствием:

– Больно глаз?

– Терпимо, жжет немного, хорошо хоть не ослеп, – буркнул в ответ Пельмень. Он осторожно приник к черному отверстию. – Кажись, убежали, никто не гонится. Кольку-то поймали.

– Чуть не зарезали, как курей. Я думал, все, хана. Смерть пришла, – приходя в себя от пережитого ужаса, прохрипел Анчутка.

Андрюшка вдруг нервно рассмеялся:

– Обманули смерть! Сбежали от нее! – отсмеявшись, затих и уже с тоской в голосе спросил: – Чего делать-то будем?

Анчутка задумался на секунду, потом привычно махнул рукой:

– Придумаем что-нибудь.

Они еще несколько часов просидели в своем убежище, пока не решились прокрасться по покатой крыше и спуститься наконец на твердый, надежный асфальт.

* * *

В это время Николай Пожарский исполнял данное самому себе обещание в кабинете дежурного оперативника. Сергей Павлович Акимов потер красный шрам, не торопясь, отяжелело поднялся со своего места, достал из ящика стола бумажную папку. Он молча разложил на столе перед парнем материалы дела об убийстве: фотографии старика на месте преступления, заключение эксперта, окровавленный манжет шелковой сорочки, пуговицу со школьной куртки.

Свинцовая тяжесть хлестко проткнула Кольке грудь, так что дышать стало совсем невозможно. Он попытался прикрыть глаза, вжаться в скрипучий стул, так чтобы слиться с ним, исчезнуть. Акимов наблюдал за реакцией парня искоса и понимал, что сейчас тот заговорит.

Утренние облака слепились в пышную снежную гору, закрыв собой серое небо в окне кабинета оперативника. Акимов подставил лицо порыву свежего ветра с улицы и вздохнул от нахлынувшего воспоминания. Поток влажной прохлады напомнил ему о полете в кабине родного Яка.

– Я ведь в войну летчиком был, – не смог он удержаться в милицейской официозности. Не привык еще к строгим окрикам на задержанных. – И он тоже летал, убитый подонками этими. Старик. Василий Родионович Карпухин, нам про него в летном училище рассказывали. Представляешь, его подбили, так он заткнул ногой топливный бак, посадил самолет, а потом вывез его на телеге обратно к своим. Герой Первой мировой, 15 воздушных сражений, 17 подбитых вражеских самолетов. И вот надо же… Не думал, что я его смерть от руки жулика буду расследовать когда-нибудь.

– У меня отец тоже летчик, – раздался еле слышный шепот. Колька даже голоса своего не узнал, сдавленного стыдом. Из глаз его хлынули горькие глупые слезы, и вместе с ними он заговорил: – Я видел, как он его убил. Я все видел. Я… я тоже бандит, вор, преступник. С ними вместе обворовывал квартиры. Я все расскажу, больше не хочу это скрывать. Я больше не хочу молчать.

Оперативник замер за столом, так и не донеся руку до затихающего шрама. А Колька все говорил и говорил: про завод и про отца, про растяпу Светку и про заточку Михана, про пионерское собрание, про Олю. Все, что накопилось за несколько лет, вставало в горле комом, мучило во время ночных кошмаров. Акимов слушал его внимательно, всматриваясь в каждое движение глаз, понимая, что мальчишка не врет. И правда жалеет и не знает, как отмотать время назад и исправить все, что успел он натворить по человеческой слабости.

После Колькиного рассказа Акимов подвинул ему чернильницу, перо и лист бумаги.

– Пиши чистосердечное признание, как грабил вместе с бандой. За сотрудничество со следствием смягчают наказание. Наворотил ты, конечно, делов, парень. А Черепанова где найти, знаешь? Кто с тобой был, что за мальчишки?

Пока Колька писал лист за листом, марая бумагу чернотой своей воровской жизни, и отвечал на вопросы лейтенанта Акимова, его приятели-беспризорники крались по серым, еще пустынным улицам к своему обиталищу. В родных стенах обстоятельный Пельмень, оголодав, принялся греть воду, чтобы соорудить из грязного пшена похлебку. Он помешивал ложкой в котелке, дул, пробовал, словно и не было в его жизни прошедшей ночи. Чуткий Яшка метался из угла в угол в маятной тоске. Он даже ушел в глубину развалин, где между обломками кирпичей пробивалась молодая весенняя травка. Растер между пальцев сочные травинки, так что кожа стала влажной и липкой. Вдохнул густой запах новой жизни. Ему хотелось хоть на минуту вспомнить деревню, окунуться в прошлое, забыть о событиях ночи. Это чувство холодило изнутри, скребло острыми когтями.

Анчутка прикрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти теплую душистую свободу. Но наверху что-то стукнуло, липкий ужас придавил его на месте. Он бросился, спотыкаясь о битый кирпич, к костру. Схватил мешок и суетливо начал запихивать в него нехитрые пожитки: сменную одежку, пару кульков с провизией, теплую шинель в прорехах.

– Ты чего? – Пельмень так и застыл у костра с ложкой в руках.

Анчутка с раздувшимися ноздрями, взъерошенный, заозирался и прошептал:

– Милиция, Андрюшка. Бежать надо отсюда. Заберут и в тюрьму засадят.

– Никуда я не побегу, – надулся Пельмень. – У меня тут матрас и одеяло. Мы не утащим все. Не хочу я.

– Потом вернемся за матрасом, заберем все. – Яшка взмолился, ухватил товарища за шею и горячо зашептал прямо в ухо: – Нельзя здесь оставаться, найдут нас. Давай шинель заберем да на пару дней спрячемся. Не хочу я в тюрьму, Андрюшка! Чую, выследили они нас!

Словно в доказательство его слов наверху что-то опять зашуршало, и покатилась россыпь мелких камушков. Пельмень тоже вздрогнул от страха. Варево вскипело и с шипением полезло через край. Мальчишка выругался и бросился снимать котелок с огня. Осторожно поставил его на землю и твердо заявил:

– Не буду убегать! Если милиция придет, так сначала я об нее свои кулаки почешу! – Он сжал сильные пальцы в тяжелый слиток и погрозил в сторону багряных закатных всполохов, видневшихся между зубьев кирпичного разлома. Парень с усилием надавил на плечо друга, так что тому пришлось опуститься на большой камень, который служил ребятам стулом. – Сядь. Поедим. На голодное брюхо жить тяжко. А там решим.

Они принялись за еду. Андрюшка хлебал сосредоточенно и жадно. За время скитаний он привык ценить такие вот простые моменты, когда есть крыша над головой и горячая пища.

Анчутку мучил голод, но каждый глоток давался бродяжке с трудом. Он буквально впихивал в себя ложку за ложкой. А сам каждую секунду спиной и затылком ждал окрика милиционера. Как это он раньше не замечал, как много в темноте шорохов, стуков и непонятных звуков? В густом тумане, в нескольких метрах от всполохов костра, возможно, затаилась сейчас беда. Привычные очертания, крики сонных птиц, шелест деревьев – все пугало Анчутку, вызывало один приступ страха за другим.

Пельмень со вздохом посмотрел на своего напарника по бродяжничеству, который сморщился, сидя на огромном камне потрепанным, оробевшим комочком. Встал и сгреб холщовый мешок с их скромным добром.

– Ну что, идем? Надо место для ночевки найти, пока не озябли.

Яшка вспыхнул от внутренней благодарности, что друг его не бросил. С готовностью подхватил второй уголок мешка.

– Андрюшка, мы ненадолго. Поищут они нас, поищут и отстанут. Мы сейчас с тобой такое место найдем! Там и зимовать можно будет, как в избе настоящей!

Они ухватились за тяжелую поклажу и пошли прочь с обжитого места. Юные бездомные, понуро тащились они в никуда по предрассветной хмари, надеясь найти в огромном чужом городе хоть немного тепла и еды на сегодняшний день.

* * *

По улице в Марьиной Роще так же уныло тащилась груженая подвода, где между укутанными в одеяла сервизами и мешками с ювелиркой и деньгами восседал Владимир Иванович Черепанов. После ухода Давилки на дело он поспешно нанял извозчика и до самого утра мотался на скрипучей телеге по городу, перевозя свои сокровища на новое место обитания. Внутреннее чутье подсказало главарю, что пришел конец его прежней спокойной жизни, вот-вот в скромный домик в Марьиной Роще явятся оперативники. Поэтому телега везла его в новую жизнь, где хитроумный Череп приготовил для себя теплое уютное гнездышко, обустроенное с привычной роскошью.

Даже не догадывались ни беспризорники, ни бывший белый офицер, что скоро сведет их вместе судьба лицом к лицу, смешает их в своей новой задумке при неожиданных обстоятельствах. И встреча бродяжек с Черепом будет полна горьких слез, кровавых клятв и сожалений об ошибках.

Колька, дописав признание, выдохнул. Как же легко дышится, когда не надо ничего скрывать! Будто на бумагу вылилась вся грязь, что скопилась внутри за то время, пока лазил он по чужим домам через форточки. Парень подвинул исписанные листы Акимову, сам послушно сложил руки перед собой на столе. Солнце, наливающееся жаром в окне, ласково пробежалось теплыми лучами по перемазанным чернилами и кровью пальцам. Колька улыбнулся. Нежное тепло напомнило ему руку Оли Гладковой, ему показалось на секунду, что это она снова с осторожностью коснулась его своей шелковой ладонью.

Снова это прикосновение он почувствовал только через неделю, после того как его выпустили из СИЗО.

Лейтенанта Акимова наконец похвалили, да еще как! При всех, на общем собрании, генерал пожал руку новому оперативнику в благодарность за поимку членов банды Черепанова, что так долго терроризировала столицу.

Сергей понимал, что без чистосердечных признаний Пожарского не случилось бы его победы, так бы и пришлось ему вернуться в участковые. Колька без утайки рассказал о каждом ограблении, которые совершила банда.

Вместе с Олей Гладковой Сергей целую неделю ходил по соседям, в школу, к одноклассникам, собирая пухлую пачку положительных характеристик. Запершись в кабинете, долго беседовал с отцом Кольки и следователем, который вел дело банды Черепа. Усилия его дали результат, следователь согласился выпустить мальчика под подписку о невыезде и на поруки родителям. Сергей лично привез документы в изолятор, где после того как Пожарский поставил последнюю подпись на документах, предупредил:

– Послушай-ка меня, Николай Пожарский. Я про твою бандитскую жизнь нотации читать не буду, думаю, ты за неделю за решеткой обо всем подумать успел. Вижу, не хочешь ты стать уркаганом без совести и семьи. И у тебя есть все шансы. Со следователем я переговорил, суд должен учесть, что ты сотрудничал со следствием, написал повинную сам, да и родители, учителя, соседи хвалят тебя. Судья, надеюсь, даст условный срок, и ты сможешь вернуться обратно к своей прежней жизни. Не все еще потеряно, вовремя ты одумался. Есть ради чего стараться, у тебя родители, сестра, девочка хорошая. – При упоминании Оли Колькины кулаки сжались в две тугие связки. Но опер смягчил тон. – Просто прошу тебя по-человечески, не возвращайся ты назад, на бандитскую дорожку. Ничего там хорошего не будет: тюрьма и одиночество. Ведь так просто быть хорошим человеком, ты не бери чужого и не ври. Хочешь жить по-честному, веди себя как человек. Будешь жить как преступник – окажешься там, где и должен, – в тюрьме.

Парень, осунувшийся в неволе, повзрослевший на глазах, кивнул в ответ:

– Обещаю, я все понял. Никогда сюда не вернусь. Спасибо, что помогли вылезти из этого болота.

Через час Николай стоял на залитой весенним солнцем улице, втягивал полной грудью свежий воздух и осторожно держал в ладони кончики тонких пальцев Оли. Он прижал ее руку к груди.

– Оля, я тебе хотел спасибо сказать. – Он в смущении опустил глаза. – Ну что ты остановила меня, поверила, что я исправлюсь. Я не буду больше никогда врать. Ни тебе, ни кому другому! Обещаю.

Колька замер. Он боялся, что сейчас Оля вспомнит, как он ее прогонял, и выдернет свою руку из его руки. Боялся поднять глаза и увидеть расстроенное лицо девушки. Но она тихо рассмеялась:

– Совсем никогда-никогда не будешь врать?

– Никогда! – с жаром подтвердил Колька.

– Я тебе верю, Коля, – провела она ласково ладошкой по его запавшей щеке. – А я обещаю, что всегда буду с тобой.

Легкость после признания накрыла его, внутри росло и ширилось мягкое теплое облако нежности. Он обнял девушку одной рукой и закружил ее в танце от переполняющей радости.

Content

Валерий Шарапов
Короли городских окраин

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12