Филлис Джеймс

Смерть приходит в Пемберли. Невинная кровь

P. D. James

Death Comes to Pemberley

Innocent Blood

© P. D. James, 1980, 2011

© Перевод. В. Бернацкая, 2022

Школа перевода В. Баканова, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Смерть приходит в Пемберли

Посвящается с любовью и признательностью Джойс Макленнан, другу и помощнице, печатавшей мои романы на протяжении тридцати пяти лет.

Комментарий автора

Я приношу свои извинения покойной Джейн Остен за то, что доставляю ее любимой Элизабет тягостные волнения, связанные с расследованием убийства; тем более что в последней главе романа «Мэнсфилд-Парк» мисс Остен прямо заявила: «Пусть другие пишут о чувстве вины и несчастье. Я стараюсь поскорее уйти от этих неприятных проблем и вернуть каждому, кто не слишком виноват, относительный покой и на том закончить». Не сомневаюсь, что, выслушав мои извинения, она сказала бы, что, будь у нее желание обращаться к столь неприятным вещам, она сама написала бы этот роман, сделав это гораздо лучше.

Ф. Д. Джеймс. 2011

Пролог. Семейство Беннет из Лонгборна

Женская половина Меритона пришла к единодушному мнению, что мистеру и миссис Беннет очень повезло – они выдали замуж четырех из пяти дочерей. Меритон, небольшой городок в Хартфордшире, не лежит на пути излюбленных туристических маршрутов, не отличается красотой пейзажей и не прославлен в истории; его единственная достопримечательность – Недерфилд-Парк при всем его великолепии не упоминается ни в одной книге об архитектурных шедеврах графства. В городе есть зал для собраний, где регулярно устраиваются балы, но нет театра, и основное развлечение здесь – поездки в гости, где скука за обедами и за карточными столами, где присутствуют одни и те же люди, оживляется лишь сплетнями.

Если мало других развлечений, семья с пятью дочерьми на выданье привлекает сочувственное внимание соседей, а положение Беннетов считалось особенно сложным. Сына у них не было, и потому усадьбу должен был унаследовать преподобный Уильям Коллинз, кузен мистера Беннета, который, как любила громко сокрушаться миссис Беннет, мог выгнать ее и дочерей из дома раньше, чем остынет в могиле тело ее мужа. Правда, мистер Коллинз пытался в меру сил исправить ситуацию. Преодолев некоторое неудобство, он с одобрения своей покровительницы, грозной леди Кэтрин де Бер, оставил на время свой приход в Хансфорде (Кент), чтобы навестить Беннетов с благородным намерением выбрать себе невесту из пяти дочерей. Это намерение миссис Беннет приняла с энтузиазмом, но предупредила священника, что старшая дочь почти помолвлена. Элизабет – вторая по старшинству и красоте – решительно отвергла предложение мистера Коллинза, и тому пришлось искать понимания у мисс Шарлотты Лукас, подруги Элизабет. Мисс Лукас сразу же с благодарностью приняла его предложение, определив таким образом будущее миссис Беннет и ее дочерей, что не вызвало особенного сожаления у соседей. Теперь, в случае смерти мистера Беннета, его кузен мог переселить их в один из коттеджей, где они получали бы душевное утешение от его праведного управления и телесное подкрепление в виде остатков пищи с кухни миссис Коллинз и дополнительными подачками – куском бекона или дичью.

Но от таких благодеяний семейство Беннет благополучно спаслось. К концу 1799 года миссис Беннет могла поздравить себя с тем, что стала матерью четырех замужних дочерей. Надо сказать, что замужество Лидии, младшей дочери, которой только исполнилось шестнадцать, трудно было назвать удачным. Она бежала с лейтенантом Джорджем Уикхемом, офицером полка, размещенного в Меритоне, и никто не сомневался, что эта ее шальная выходка закончится так, как заслуженно заканчиваются все такие приключения: Уикхем ее бросит, от дома оступившуюся дочь отлучат, общество отвергнет, что приведет к ее окончательному падению, о чем настоящим леди нельзя даже упоминать. Однако брак свершился, о чем первым узнал в городке Уильям Гулдинг: когда он ехал верхом, новобрачная, миссис Уикхем, проезжая мимо, опустила окно кареты и показала ему пальчик с обручальным кольцом. Миссис Филиппс, сестра миссис Беннет, усердно распространяла свою версию побега: влюбленные направлялись в Гретна-Грин[1], но ненадолго остановились в Лондоне, чтобы Уикхем мог сообщить крестной матери о предстоящем венчании, однако после приезда искавшего дочь мистера Беннета молодые люди согласились на предложение семьи провести более традиционную свадебную церемонию в Лондоне. Никто не верил в эту выдумку, но все согласились, что изобретательность миссис Филиппс заслуживает уважения. Конечно, Джорджу Уикхему закрыли доступ в лучшие дома Меритона, дабы он не смел бесчестить служанок и лишать владельцев магазинов прибыли, но что до миссис Уикхем, то она могла рассчитывать на терпимое отношение, какое ранее оказывалось ей как мисс Лидии Беннет.

Ходило много сплетен о том, как удалось добиться, чтобы запоздалая свадьба все-таки состоялась. Имение мистера Беннета приносило не больше двух тысяч фунтов в год, а мистер Уикхем, как все понимали, сдался не меньше чем за пятьсот, да еще с условием, чтобы до женитьбы оплатили его долги в Меритоне и все прочие. Должно быть, помог деньгами мистер Гардинер, брат миссис Беннет. Все знали о его доброте, но у него была семья, а ждать возврата долга от мистера Беннета не приходилось. Семейство Лукас взволновалось, как бы это событие не отразилось на будущем наследстве зятя, изрядно сократив его, но время шло, деревья никто не вырубал, землю не продавали, не увольняли служанок, и мясник по-прежнему еженедельно отпускал миссис Беннет ее заказ; тогда только Лукасы решили, что мистеру Коллинзу и дорогой Шарлотте опасаться нечего: как только мистера Беннета похоронят со всеми почестями, мистер Коллинз унаследует усадьбу Лонгборн в целости и сохранности.

Последовавшая вскоре после замужества Лидии помолвка мисс Беннет и мистера Бингли, хозяина Недерфилд-Парка, была всеми принята с одобрением. Это не стало неожиданностью. Джейн обворожила мистера Бингли в их первую встречу на балу. Все любили мисс Беннет за ее красоту, мягкость и наивную веру в людей, благодаря которой она ни о ком плохо не говорила. Однако в дни помолвки старшей дочери еще одна победа миссис Беннет стала достоянием гласности, хотя поначалу ее восприняли с недоверием. Мисс Элизабет Беннет, второй дочери миссис Беннет, сделал предложение мистер Дарси, владелец Пемберли, одного из крупнейших поместий в Дербишире; по слухам, его годовой доход составлял десять тысяч фунтов.

В Меритоне сложилось мнение, что мисс Лиззи терпеть не может мистера Дарси, эти ее чувства разделяли леди и джентльмены, присутствовавшие на первом балу, который посетили мистер Дарси и мистер Бингли с двумя сестрами и где мистер Дарси в полной мере продемонстрировал гордыню и высокомерное презрение к местному обществу, ясно дав понять (несмотря на уговоры своего друга мистера Бингли), что ни одна из присутствующих женщин не годится ему в партнерши по танцам. И действительно, когда сэр Уильям Лукас представил ему Элизабет, мистер Дарси не пригласил ее на танец, а позже сказал мистеру Бингли, что она не настолько хороша, чтобы его заинтересовать. Все пришли к выводу, что его жена не будет счастливой – особенно после слов Марии Лукас: «Кто захочет до конца дней видеть перед собой за завтраком вечно недовольное лицо?»

Однако не было причин упрекать мисс Элизабет Беннет в том, что у нее более благоразумный и оптимистичный взгляд на вещи. Нельзя иметь все, и девицы Меритона вынесли бы не только недовольное лицо за завтраком, но и многое другое за честь быть хозяйкой Пемберли и иметь десять тысяч фунтов дохода. Меритонские дамы, как и положено, проявляли сочувствие к больным и поздравляли тех, кому повезло, но во всем должна быть мера, а победа мисс Элизабет была неприлично блестящей. Хотя все признавали, что она достаточно красива и глаза у нее великолепные, но разве этого достаточно для мужчины с десятью тысячами? И вскоре в кругу самых влиятельных сплетниц родилось объяснение: мисс Лиззи решила обольстить мистера Дарси еще в их первую встречу. Раскусив ее планы, они пришли к согласию, что она действовала исключительно умно с самого начала. Хотя мистер Дарси не стал танцевать с Элизабет на балу, его глаза часто останавливались на ней, и ее подруга Шарлотта, которая после долгих лет, проведенных в поисках мужа, была особенно чутка к подобным знакам внимания, посоветовала Элизабет не проявлять явного расположения к привлекательному и популярному лейтенанту Джорджу Уикхему, чтобы не оскорбить чувства человека, влиятельнее лейтенанта в десять раз.

А затем произошел случай, когда мать настояла, чтобы приглашенная на обед в Недерфилд мисс Беннет отправилась туда верхом, а не в экипаже, в результате чего Джейн, как и предполагала хитрая мать, простудилась и вынуждена была провести в Недерфилде несколько дней. Элизабет, конечно, не упустила такой шанс и отправилась пешком навестить сестру, и хорошо воспитанной мисс Бингли ничего не оставалось, кроме как предложить нежданной гостье погостить у них, пока не выздоровеет сестра. Почти целая неделя, проведенная в обществе мистера Дарси, увеличила шансы Элизабет на успех, и она выжала все, что только смогла, из этой вынужденной близости.

Затем, по настоянию младших дочерей семейства Беннет, мистер Бингли сам дал бал в Недерфилде, и на нем мистер Дарси действительно танцевал с Элизабет. Сидевшие в креслах у стен пожилые дамы внимательно, как и все остальные, следили в лорнетки за парочкой. Само собой, те почти не разговаривали, но сам факт, что мистер Дарси пригласил Элизабет на танец, а та не отказалась, представлял интерес и давал пищу для размышлений.

Следующим этапом в кампании, развернутой Элизабет, была ее поездка вместе с сэром Уильямом Лукасом и его дочерью Марией в пасторат Хансфорд. В обычное время от приглашения туда мисс Лиззи, конечно, отказалась бы. Какое удовольствие может получить разумная женщина от общения в течение шести недель с мистером Коллинзом? Все знали, что до того, как сделать предложение мисс Лукас, он добивался расположения Элизабет. Щекотливость ситуации требовала, чтобы та держалась подальше от Хансфорда. Но Элизабет, конечно, знала, что леди Кэтрин де Бер является соседкой и покровительницей мистера Коллинза, и мистер Дарси, ее племянник, конечно же, навестит тетку в Розингсе, пока она будет гостить в доме священника. Шарлотта, сообщавшая матери даже мельчайшие подробности своей супружеской жизни, включая информацию о здоровье коров, домашних птиц и мужа, написала ей, что мистер Дарси и его кузен полковник Фицуильям, тоже гостившие в Розингсе, часто наведывались в пасторат, пока там жила Элизабет, а однажды мистер Дарси явился туда без кузена, и ее подруга приняла его, хотя находилась в доме одна. Миссис Коллинз не сомневалась, что этот поступок говорит о том, что он влюбился, и писала далее, что, по ее мнению, Элизабет позволила бы прийти к ней любому джентльмену в надежде, что тот сделает ей предложение. Однако мисс Лиззи вернулась домой без всяких перемен в судьбе.

Но все пошло как по маслу, когда миссис Гардинер и ее муж, приходившийся братом миссис Беннет, пригласили Элизабет поехать с ними летом отдыхать. Гардинеры предполагали добраться до Озерного края, но дела мистера Гардинера заставили сократить поездку, и они остановились в Дербишире. В Меритоне узнали эти новости от Китти, четвертой дочери Беннетов, однако никто в них не поверил. Богатому семейству, которое могло позволить себе путешествие из Лондона в Дербишир, не составило бы труда при желании доехать и до Озер. Не было сомнений, что миссис Гардинер, посвященная в матримониальные планы любимой племянницы, выбрала Дербишир, зная, что в Пемберли живет мистер Дарси; остановившись в гостинице, супруги и Элизабет навели справки, у себя ли хозяин поместья, и, конечно же, посетили его. Гардинеры представились; как воспитанный человек, мистер Дарси пригласил их к обеду, и если у Элизабет раньше были какие-то сомнения в разумности ее плана, то при виде Пемберли они полностью рассеялись, укрепив ее в намерении влюбиться в мистера Дарси как можно быстрее. В дальнейшем мистер Дарси и его друг мистер Бингли вновь посетили Недерфилд-Парк и, не теряя времени, отправились в Лонгборн, где счастье мисс Элизабет окончательно определилось. Несмотря на все великолепие, эта помолвка не доставила такого удовольствия жителям Меритона, как помолвка Джейн. Элизабет никогда особенно не любили: наиболее проницательные дамы даже предполагали, что в глубине души Лиззи посмеивается над ними. Они обвиняли ее в саркастичности, и хотя у них были сомнения относительно истинного значения слова, но одно они знали твердо: такое качество нежелательно иметь женщине, ибо джентльменам оно особенно не нравится. Соседи, чья зависть к такой победе превышала всякое удовлетворение от картины свадебных торжеств, могли утешаться мыслью, что гордыня и высокомерие мистера Дарси в сочетании с язвительным остроумием жены непременно сделают их жизнь несчастной, несмотря на Пемберли и десять тысяч ежегодного дохода.

После всех формальностей, без которых не обходятся пышные свадьбы, а именно – писания портретов, работы юристов, покупки новых экипажей и подвенечных платьев, на что потребовалось на удивление мало времени, венчание мисс Джейн с мистером Бингли и мисс Элизабет с мистером Дарси состоялось в один и тот же день в лонгборнской церкви. Этот день мог бы стать счастливейшим в жизни миссис Беннет, если б не дрожь, охватившая ее во время церемонии из-за страха, что в церковные двери войдет леди Кэтрин де Бер, грозная тетка мистера Дарси, и запретит венчание; только после заключительных слов благословения она почувствовала себя уверенно, как и подобает триумфатору.

Неизвестно, скучала ли миссис Беннет по своей второй дочери, но ее муж определенно скучал. Элизабет всегда была его любимицей. Она унаследовала отцовский ум, едкое остроумие; забавно подтрунивала над слабостями и непоследовательностью соседей; без нее в Лонгборне стало одиноко и скучно. Мистер Беннет был умен и много читал, библиотека была для него и убежищем, и местом, где он проводил самые счастливые часы. Он и Дарси быстро почувствовали друг к другу симпатию, и впоследствии, как часто бывает между друзьями, каждый объяснял разногласия как явное превосходство интеллекта другого. Мистер Беннет часто приезжал в Пемберли, когда его меньше всего ожидали, и почти все время проводил в библиотеке, одном из лучших частных книжных собраний, откуда его трудно было вытащить даже в часы приема пищи. Семейство Бингли в Хаймартене он навещал значительно реже: мистера Беннета раздражала чрезмерная забота Джейн о здоровье и комфорте мужа и детишек, и, кроме того, в их доме недоставало новых книг и журналов, которыми его можно было заманить. Состояние семьи было нажито торговлей, семейной библиотеки Бингли не унаследовал, и только после покупки Хаймартен-Хаус решил заняться ее составлением. В этом проекте Дарси и мистер Беннет охотно ему помогали. Мало найдется таких приятных занятий, как трата денег друга к своему удовольствию и к его пользе; и если время от времени помощников тянуло на экстравагантные приобретения, то их утешала мысль, что Бингли может себе это позволить. Хотя книжные полки, изготовленные по проекту Дарси, еще полностью не заполнились, Бингли мог гордиться превосходной расстановкой книг и блестящими кожаными переплетами, иногда он открывал какую-нибудь книгу и даже читал ее, если время года или погода не располагали к охоте, рыбной ловле или игре в мяч.

Миссис Беннет только дважды сопровождала мужа в поездках в Пемберли. Мистер Дарси проявлял в отношении к теще терпимость и доброту, но она испытывала перед зятем благоговейный трепет и боялась ездить чаще. Элизабет подозревала, что матери больше доставляет удовольствие хвастаться перед соседями чудесами Пемберли – размерами и красотой садов, великолепием дома, множеством слуг, роскошеством обедов, – чем созерцать их воочию. Мистер и миссис Беннет не любили возиться с внуками. Пять дочерей родились у них одна за другой, и в памяти родителей навсегда остались бессонные ночи, визг малышей, постоянное недовольство старшей няни и неповиновение ее младших помощниц. При осмотре каждого малыша вскоре после рождения мистер и миссис Беннет укрепляли родителей в убеждении, что ребенок исключительно красив и демонстрирует незаурядный интеллект, и после довольствовались регулярными описаниями его последующих достижений.

Миссис Беннет, к большому смущению двух старших дочерей, во всеуслышание заявила на балу в Недерфилде, что удачное замужество Джейн послужит примером для младших дочерей и они тоже найдут себе богатых женихов. И, к всеобщему удивлению, именно Мери послушно исполнила материнское пророчество. Никто не ожидал, что она вообще выйдет замуж. Мери – страстная любительница чтения – проглатывала книги без разбора, не вдумываясь в прочитанное; усердно играла на фортепьяно, не обладая талантом, и часто изрекала банальности, не говорившие ни об уме, ни об остроумии. И никогда не проявляла никакого интереса к мужчинам. Балы были для нее сущим наказанием, она их терпела, потому что там могла оказаться в центре внимания: заняв место за фортепьяно, она, оглушив гостей с помощью разумно используемой педали, заставляла всех подчиниться себе. Но не прошло и двух лет после свадьбы Джейн, как Мери стала женой преподобного Теодора Хопкинса, священника из ближайшего к Хаймартену прихода.

Священник, служивший в Хаймартене, заболел, и мистер Хопкинс в течение трех недель проводил там воскресные службы. Этот худой меланхоличный холостяк тридцати пяти лет от роду произносил проповеди невероятной длины, напичканные богословской премудростью, и по этой причине заслужил репутацию исключительно умного человека, и хотя его нельзя было назвать богатым, тем не менее в придачу к жалованью он обладал более чем достаточным собственным доходом. Джейн в одно из воскресений представила ему после службы гостившую в Хаймартене Мери, которая сразу же произвела на него впечатление тем, что расхвалила проповедь, интерпретацию библейских цитат и частое упоминание в беседе проповедей Фордайса; затянувшаяся беседа заставила Джейн, торопившуюся с мужем на воскресный ленч с холодными закусками и салатом, пригласить священника пообедать у них на следующий день. Потом последовали дальнейшие приглашения, и не прошло и трех месяцев, как Мери стала миссис Теодор Хопкинс, однако к этому замужеству общество не проявило интереса, что и продемонстрировало на церемонии.

Появление хозяйки улучшило жизнь священника. Воспитывая дочерей, миссис Беннет особенное внимание уделяла значению хорошей еды в создании уютной домашней обстановки и привлечении гостей мужского пола. Паства надеялась, что желание викария поскорее вернуться к семейному очагу сократит время служб, однако хотя животик того постепенно округлялся, проповеди оставались такими же длинными. Пара жила в полном согласии, лишь в начале супружеской жизни Мери решительно потребовала комнату для собственной библиотеки, где она могла бы спокойно предаваться чтению. Для этого пришлось отвести одну свободную спальню для ее единоличного пользования, что способствовало миру в семье, но делало невозможным приглашать надолго родственников.

К осени 1803 года, когда миссис Бингли и миссис Дарси отмечали шестилетие своих счастливых супружеств, на руках у миссис Беннет оставалась только Китти, единственная незамужняя дочь, но это не беспокоило ни миссис Беннет, ни саму Китти. Последняя наслаждалась тем, что ей как единственной оставшейся в доме дочери доставалась вся забота и внимание, а если к этому прибавить регулярные поездки к Джейн, где она была кумиром у детей, то жизнь никогда еще не поворачивалась к ней такой приятной стороной. А вот визиты Уикхема и Лидии нельзя было назвать рекламой брака. Они появлялись шумные, в приподнятом настроении, миссис Беннет при встрече с ними тоже проявляла бурные эмоции: она всегда радовалась приезду любимой дочери. Но первоначальная идиллия быстро сменялась ссорами, взаимными обвинениями и раздраженными жалобами гостей на бедность и мизерную денежную помощь со стороны Элизабет и Джейн, и потому миссис Беннет так же радовалась их отъезду, как и очередному появлению дочери в следующий раз. Но присутствие в доме одной из дочерей было ей необходимо, и Китти, которая со времени бегства Лидии стала заметно мягче и услужливее, прекрасно справлялась с этой ролью. Так что в 1803 году миссис Беннет стала, насколько позволял ее характер, счастливой женщиной, и даже говорили, что теперь она способна выдержать обед из четырех перемен в обществе сэра Уильяма и леди Лукас, ни разу не заговорив о несправедливости майоратного наследования.

Часть первая. День перед балом

1

В пятницу, 14 октября 1803 года, в одиннадцать часов утра Элизабет Дарси сидела за столиком в своей гостиной на втором этаже. Небольшая комната дышала гармонией, а ее два окна выходили на реку. Элизабет комната сразу понравилась, и она обставила ее по своему вкусу, выбрав из сокровищ Пемберли приглянувшуюся мебель, шторы, ковры и картины и разместив все это по своему желанию. Дарси лично присматривал за работой, и радость на лице мужа при виде ее деятельности, а также желание всех ей в этом угодить открыли Элизабет глаза – больше, чем внешняя роскошь дома, – на права и привилегии хозяйки Пемберли.

В доме была еще одна комната, доставлявшая Элизабет не меньше радости, чем ее гостиная, – великолепная библиотека. Книги собирались поколениями, и теперь ее муж с увлечением и радостью пополнял эти богатства. В Лонгборне библиотека всецело принадлежала мистеру Беннету, и даже Элизабет, любимая дочь, допускалась туда по приглашению. Библиотекой в Пемберли она могла пользоваться наравне с Дарси, и при его тактичном ободрении Элизабет за последние шесть лет прочла гораздо больше, чем за пятнадцать предыдущих, осмыслив прочитанное ярче и полнее и тем углубив свое образование, которое, как она теперь понимала, находилось в зачаточном состоянии. Парадные обеды в Пемберли разительно отличались от тех, на которых она присутствовала в Меритоне, где одни и те же люди годами пересказывали одни и те же сплетни и говорили банальности; оживление в разговор вносил лишь сэр Уильям Лукас, когда вспоминал в подробностях какую-нибудь очаровательную деталь своего посвящения в рыцари в зале заседания английского правительства. Теперь она с сожалением переходила к дамам, оставляя общество мужчин. Для Элизабет было открытием, что существуют мужчины, которые ценят в женщине ум.

Следующий день был балом леди Энн. В течение последнего часа Элизабет и миссис Рейнолдс, экономка, проверяли, все ли в порядке, и, только убедившись, что все идет хорошо, Элизабет уединилась у себя в гостиной. Первый бал состоялся, когда Дарси был год. Его устроили в честь дня рождения матери, и с тех пор, за исключением времени траура по покойному мужу леди Энн, бал давали каждый год до смерти самой леди. День бала приходился на первую субботу после октябрьского полнолуния, и он всегда падал на один из дней, близко расположенных к годовщинам свадьбы Дарси и Элизабет, но этот праздник они всегда отмечали без помпы, в обществе лишь четы Бингли, венчавшейся в тот же день: такое слишком личное и дорогое событие нельзя праздновать на людях. А осенний бал по желанию Элизабет по-прежнему носил имя леди Энн. В графстве его называли самым значительным событием светской жизни года. Мистер Дарси выразил сомнение в уместности давать бал в преддверии войны с Францией, когда весь юг страны охвачен страхом в предчувствии вторжения Бонапарта. Кроме того, собрали плохой урожай, что тоже омрачало жизнь жителей графства. Кое-кто из джентльменов, отрывая встревоженные глаза от бухгалтерских книг, был готов согласиться, что лучше не проводить бал в этом году, но это вызвало яростное сопротивление жен, поселив в мужьях уверенность, что на протяжении по меньшей мере двух месяцев их ждут дома постоянные упреки. Мужьям пришлось согласиться, что ничто так не укрепляет боевой дух, как небольшое невинное развлечение, и что невежественный Париж будет только в восторге и воспрянет духом, узнав, что бал в Пемберли отменен.

В жизни поместного дворянства не так много увеселительных зрелищ и сезонных развлечений, и соседи ждут их от хозяев большого имения, а женитьба мистера Дарси, после того как прошло первое удивление по поводу выбора жены, давала надежду на то, что он будет появляться здесь чаще, а его супруга проникнется своим новым положением и ответственностью. После возвращения Элизабет и Дарси из свадебного путешествия, проведенного в Италии, соседи замучили их обычными в таких случаях официальными визитами, поздравлениями и болтовней, и все это молодожены вытерпели, стараясь, насколько их хватало, соблюсти все приличия. Дарси, знающий с детских лет, что на Пемберли возложена большая ответственность, переносил эти визиты с похвальным спокойствием, а Элизабет в глубине души забавлялась, видя, как ее новые соседи изо всех сил стремятся удовлетворить свое любопытство, стараясь, однако, не потерять репутацию хорошо воспитанных людей. Гости получали двойное удовольствие: положенные полчаса они наслаждались уютом и комфортом гостиной миссис Дарси, а затем обсуждали с соседями и выносили вердикт платью новобрачной, ее нраву и манерам, прикидывали, есть ли у супругов шанс обрести семейное счастье. Через месяц консенсус был достигнут: на джентльменов произвели большое впечатление красота и остроумие Элизабет, а на жен – ее элегантность, любезность и качество подаваемых закусок. Все согласились, что Пемберли, несмотря на неудачных родственников новой хозяйки, теперь обещает стать центром светской жизни графства, как было во времена леди Энн Дарси.

Элизабет была в достаточной степени реалисткой, чтобы понимать: ее прошлое никогда не забудется, и каждое новое семейство, которое поселится в их местности, будут развлекать рассказами об удивительном выборе мистера Дарси. Все знали его как гордого человека, который придает большое значение семейным традициям и репутации и чей отец высоко поднял планку, женившись на дочери графа. Казалось, нет на свете женщины, достойной стать миссис Фицуильям Дарси, он же взял в жены вторую дочь джентльмена, чье имение, обремененное майоратным наследованием, исключавшим права дочерей, было чуть больше парка для отдыха в Пемберли. Взял в жены молодую женщину, чей годовой доход, по слухам, составлял всего пятьсот фунтов, с двумя незамужними сестрами и крикливой, вульгарной матерью, которую невозможно принимать в приличном обществе. Хуже того, одна из ее младших сестер вышла замуж за Джорджа Уикхема, покрывшего себя позором сына старого слуги мистера Дарси; эта свадьба состоялась при таких обстоятельствах, что правила хорошего тона позволяли говорить о них только шепотом, и в результате мистер Дарси и его семья оказались в родстве с человеком, настолько презираемым хозяином, что имя Уикхема никогда не упоминалось в Пемберли и эту семью никогда там не принимали. Правда, саму Элизабет все уважали, и в конце концов даже скептики признали, что она недурна и глаза у нее красивые, но этот брак все равно вызывал изумление; особенно негодовали молодые леди, которые по совету матерей отказали нескольким достойным претендентам в надежде обрести этот великолепный приз, а теперь приближались к опасному тридцатилетнему возрасту без всяких перспектив впереди. Зная все это, Элизабет утешала себя, вспоминая отпор, данный ею леди Кэтрин де Бер, когда сестра леди Энн в ярости указала на опасности, подстерегающие Элизабет в случае, если она будет настолько самонадеянна, что помыслит стать миссис Дарси. «Да, это тяжелые испытания, но жена мистера Дарси будет располагать столькими неотъемлемыми от ее положения источниками счастья, что у нее вряд ли будет повод раскаиваться в своем решении».

Первый бал, на котором Элизабет стояла рядом с мужем наверху лестницы, приветствуя поднимавшихся гостей, должен был стать для нее тяжелым испытанием, но она выдержала его с блеском. Она любила танцевать и могла теперь сказать, что бал доставил ей удовольствие не меньше, чем гостям. Леди Энн изящным почерком подробно описала программу праздника, и та в записной книжке в красивом кожаном переплете, украшенном гербом Дарси, по-прежнему оставалась основным указанием; этим утром книжка лежала, раскрытая, перед Элизабет и миссис Рейнолдс. Список гостей практически не изменился, к нему прибавились только имена друзей Дарси и Элизабет, включая ее тетю и дядю Гардинер и, конечно, Бингли и Джейн, которые на этот раз собирались привезти и своего гостя, Генри Элвестона, молодого адвоката, красивого, умного и жизнерадостного человека, которому в Пемберли были так же рады, как и в Хаймартене.

Элизабет не сомневалась в успехе бала. Она знала, что все готово. Напилено достаточно дров, чтобы огонь постоянно поддерживался в каминах – особенно в танцевальном зале. Кондитер утром изготовит нежные фруктовые пирожные и прочие сладости, которые так нравятся дамам; для более плотных закусок, которых ожидают мужчины, забили и подвесили достаточное количество птицы и скотины. Из погребов принесли вино, натерли много миндаля, чтобы приготовить всеми любимый белый суп. Негус[2], улучшающий его вкус и аромат и значительно повышающий общее веселье, добавят в последний момент. В оранжереях срезали цветы и травы, разместив их в ведрах в зимнем саду; завтра днем Элизабет и Джорджиана, сестра Дарси, проследят, чтобы все расставили в нужных местах; Томас Бидуэлл, чей коттедж стоит в лесу, уже сейчас сидит в буфетной, натирая до блеска подсвечники для танцевального зала, зимнего сада и малой гостиной, приготовленной для приглашенных дам. Бидуэлл был старшим кучером у покойного мистера Дарси, как и его отец был кучером у предыдущих хозяев. В настоящее время ревматизм в коленях и пояснице не позволял ему управлять лошадьми, но его руки по-прежнему были сильными, и он всю неделю вечерами протирал серебро, помогал выбивать пыль из дополнительных кресел для пожилых дам – словом, был незаменим. Завтра экипажи помещиков и наемные коляски не столь знатных людей подкатят к дому и извергнут из себя весело щебечущих дам в надежно укрытых от осенней прохлады муслиновых платьях и сверкающих головных уборах – все они в нетерпении ожидают незабываемые радости на балу леди Энн.

Миссис Рейнолдс была надежной помощницей Элизабет в подготовке к балу. Они познакомились, когда Элизабет с тетей и дядей посетили Пемберли, там их встретила экономка и провела по дому, познакомив с его красотами; она знала мистера Дарси с детских лет и усердно его расхваливала, как хозяина и как человека, и тогда Элизабет впервые задумалась, так ли справедливо ее предубеждение против него. Она не рассказывала миссис Рейнолдс всю предысторию, но они стали друзьями, и экономка, тактично оказывая помощь молодой хозяйке, стала незаменимой помощницей для Элизабет, которая еще до появления в Пемберли в роли новобрачной, понимала, что быть хозяйкой большого дома и отвечать за благополучие множества слуг – задача намного сложнее, чем та, которая стояла перед матерью в Лонгборне. Но ее доброта и неподдельный интерес к жизни слуг поселили в тех уверенность, что новая хозяйка принимает к сердцу их нужды, так что все сложилось проще, чем она ожидала; управлять Пемберли оказалось легче, чем хозяйничать в Лонгборне: ведь многие слуги работали здесь давно и были приучены миссис Рейнолдс и дворецким не причинять неудобств хозяевам, ожидавшим от них безукоризненной службы.

Элизабет не скучала по прошлой жизни, но часто мысли ее обращались к прислуге в Лонгборне: экономке Хилл, посвященной во все семейные секреты – даже в подробности печально известного бегства Лидии; кухарке Райт, мужественно выносящей не всегда разумные требования миссис Беннет; двум горничным, которые, помимо прочих дел, прислуживали Джейн и ей самой – в том числе делали прически перед танцами в городском собрании. Все они стали членами семьи, такую тесную близость невозможно представить в Пемберли, но Элизабет знала, что именно Пемберли, дом и имя Дарси объединяют хозяев и слуг в нерушимой взаимной верности. Многие из теперешних слуг были детьми и внуками людей, служивших здесь прежде, – поместье и его история вошли в их плоть и кровь. И еще она знала, что рождение двух красивых и здоровых сыновей – Фицуильяма, которому скоро будет пять, и Чарльза, которому только два, – стало ее окончательной победой, принесшей уверенность, что род не оборвется, что работы здесь хватит и на них с мужем, и на детей и внуков, а значит, Дарси и дальше будут продолжать жить в Пемберли.

Шестью годами раньше миссис Рейнолдс, обсуждая с Элизабет список гостей, меню и цветы для первого устраиваемого новой хозяйкой обеда, сказала: «Для всех нас, госпожа, день, когда мистер Дарси привез домой молодую жену, был радостным. Моя хозяйка мечтала дожить до того дня, когда ее сын женится. Увы, не получилось. А как она хотела увидеть его счастливым – и ради него самого, и ради процветания Пемберли».

Любопытство, охватившее Элизабет, было сильнее благоразумия. Перебирая бумаги на столе и не поднимая головы, она сказала как бы между прочим:

– Но возможно, она мечтала о другой жене. Разве леди Энн Дарси и ее сестра не договорились о браке между мистером Дарси и мисс де Бер?

– Не скажу, мадам, что у леди Кэтрин не было такого на уме. Она часто прихватывала с собой в Пемберли мисс де Бер, когда знала, что здесь мистер Дарси. Но этот брак был невозможен. Мисс де Бер, бедняжка, вечно болела, а леди Энн придавала большое значение здоровью будущей невестки. Известно, что леди Кэтрин надеялась, что другой кузен, полковник Фицуильям, сделает предложение ее дочери, но из этого тоже ничего не вышло.

Отогнав нахлынувшие воспоминания, Элизабет сунула записную книжку леди Энн в ящик письменного стола и, с трудом вырвав себя из атмосферы покоя и одиночества, которыми она теперь не сможет насладиться, пока не отгремит бал, подошла к одному из двух окон, из которого была видна длинная подъездная аллея и река, окаймленная знаменитым Пемберлийским древесным питомником. Он был посажен под руководством известного ландшафтного садовника несколько поколений назад. По краям лесной полосы стояли стройные красивые деревья в золотом осеннем убранстве, они располагались в некотором отдалении от основного массива, что подчеркивало их великолепие, дальше посадки шли гуще, властно притягивая взгляд в свою глубину, где пряно пахло землей и царило уединение. На северо-западе был еще один лес, побольше, где деревья и кусты росли как бог на душу положит, там Дарси играл мальчиком, скрываясь от опеки. Его прадед, войдя во владение поместьем, стал затворником и построил в этом лесу коттедж, где впоследствии застрелился, а сам лес, настоящий лес, называемый так в отличие от декоративных посадок, с тех пор вызывал суеверный страх у слуг и обитателей Пемберли, которые старались туда реже ходить. Проложенный в нем узкий путь вел к еще одному въезду в Пемберли, но им пользовались только торговцы, а приглашенные на бал гости уверенно подкатывали к дому по основной дороге; лошадей с экипажами отводили к конюшням, а возницы, пока шел бал, угощались на кухне.

Задержавшись у окна, Элизабет отвлеклась от дневных забот, любуясь знакомой и спокойной картиной, которая, однако, всегда поражала ее новой красотой. Солнце светило с размытой голубизны небес, несколько легких облачков растворялись в ней, как следы от дыма. Короткая утренняя прогулка с мужем, вошедшая у них в привычку, убедила ее в обманчивости осеннего солнца, а холодный ветер, к которому она не была готова, прогнал их вскоре домой. Теперь она видела, что ветер усилился. Поверхность реки наморщилась рябью, мелкие волны терялись в высокой траве и кустарнике, изломанные тени дрожали на возмущенной воде.

Из окна Элизабет увидела парочку, противопоставившую себя утренней прохладе; Джорджиана и полковник Фицуильям, гулявшие у реки, теперь свернули к лужайке и каменным ступеням, ведущим к дому. Полковник был в форме, красный мундир ярко выделялся на фоне бледно-голубой накидки Джорджианы. Они шли на небольшом расстоянии друг от друга, но Элизабет видела, что между ними установилось дружеское общение; иногда, когда Джорджиана удерживала шляпку, которую порывался унести ветер, они замедляли ход. Парочка приближалась, и Элизабет отпрянула от окна, боясь, как бы ее не заподозрили в слежке, и снова села за стол. Надо написать кое-какие письма, ответить на приглашения, понять, не нуждается ли кто из слуг, живущих в коттеджах, не заболел ли кто, и в случае необходимости нанести визит, выразить сочувствие или оказать практическую помощь.

Не успела она взять в руки перо, как послышался легкий стук в дверь, и на пороге возникла миссис Рейнолдс.

– Простите, что беспокою, вас, госпожа, но только что вернувшийся с прогулки полковник Фицуильям спрашивает, не уделите ли вы ему несколько минут, если это не слишком вас затруднит.

– Я свободна, – ответила Элизабет. – Пусть войдет.

Элизабет подозревала, о чем полковник хочет поговорить, и с радостью уклонилась бы от разговора, который мог внести сумятицу в ее душу. У Дарси не много близких родственников, но его кузен, полковник Фицуильям, приезжал в Пемберли еще во времена детства мужа. В начале военной карьеры его визиты стали реже, но в течение последних полутора лет они, хоть и недолгие, участились, и Элизабет заметила, что в его отношении к Джорджиане произошли еле заметные, но несомненные перемены; в присутствии девушки он больше улыбался и выказывал более поспешную, чем раньше, готовность сидеть к ней ближе и занимать разговором. Со времени присутствия полковника в прошлом году на балу леди Энн в его положении произошли большие перемены. Его старший брат, унаследовавший графский титул, скончался за границей, и теперь к полковнику переходил титул графа Хартлепа вместе со всем состоянием. Он не назывался новым титулом – тем более в кругу друзей, – решив подождать официального введения в наследство и тогда уж принять новое имя и многочисленные обязанности. Пока же он оставался для всех полковником Фицуильямом.

Конечно, полковник хотел жениться, особенно теперь, когда Англия вела войну с Францией и он мог быть убит в бою, не оставив потомства. Хотя Элизабет никогда специально не изучала его родословную, она знала, что у полковника нет близких родственников мужского пола, и если он погибнет, не оставив сына, род утратит графский титул. Она не впервые задумалась: не ищет ли он жену в Пемберли, и если так, как отнесется к этому Дарси? Несомненно, ему будет приятно, если сестра в один прекрасный день станет графиней, а ее муж – членом палаты лордов и законодательного собрания. Все это послужит к укреплению семейной гордости, но хочет ли этого брака Джорджиана? Она уже взрослая женщина и не нуждается в опеке, но Элизабет знала, что Джорджиана будет глубоко опечалена, если брат не одобрит ее выбора, а тут еще возникло осложнение в лице Генри Элвестона. У Элизабет было много возможностей убедиться, что он влюблен в ее золовку или почти влюблен, но как относится к нему Джорджиана? Одно Элизабет знала точно: Джорджиана Дарси никогда не выйдет замуж без любви или без сильного влечения, привязанности и уважения, которое, она посчитает, перерастет со временем в любовь. Разве не было бы этого достаточно для самой Элизабет, сделай полковник Фицуильям ей предложение, когда гостил у леди Кэтрин де Бер в Розингсе? Мысль, что она могла невольно потерять Дарси и нынешнее счастье, если б приняла предложение его кузена, была еще более унизительной, чем воспоминание об ее увлечении печально известным Джорджем Уикхемом, и она решительно ее отбросила.

Полковник приехал в Пемберли вчера вечером как раз к ужину, но они не успели поговорить, только поздоровались. Сейчас, когда он, тихо постучав, вошел в комнату и сел по приглашению Элизабет напротив, у камина, ей показалось, что она впервые хорошо его разглядела. Полковник был на пять лет старше Дарси, но когда она впервые встретилась с ним в гостиной Розингса, его веселый юмор и приятная живость в обращении подчеркивали молчаливость и замкнутость его кузена, и потому полковник казался моложе. Но это осталось в прошлом. Он очень возмужал, а серьезное выражение лица добавляло ему лет. Элизабет догадывалась, что это связано с армейской службой и тем чувством ответственности, которую он несет как командир, а изменение статуса придавало ему не только некоторую важность, но, как ей казалось, более ярко выраженную фамильную гордость, даже со следами высокомерия, что было уже менее привлекательно.

Полковник заговорил не сразу, и на некоторое время в комнате воцарилось молчание: раз он просил о встрече, решила Элизабет, пусть первый и начинает. Похоже, тот думал, как лучше приступить к разговору, но не испытывал при этом ни смущения, ни неловкости. Наконец, слегка подавшись в сторону Элизабет, он произнес:

– Дорогая кузина, зная вашу наблюдательность и интерес к жизни и проблемам других людей, не сомневаюсь, что вы догадываетесь, о чем я хочу с вами поговорить. Как вы знаете, после смерти тетушки леди Энн Дарси я имел честь вместе с Дарси стать опекуном его сестры и, полагаю, ответственно относился к своим обязанностям, испытывая к своей подопечной теплые братские чувства, которые никогда не менялись. Сейчас они переросли в любовь, которую мужчина чувствует к женщине, которую мечтает видеть своей женой, и мое самое сокровенное желание услышать от Джорджианы «да». Я еще не обращался за официальным согласием к Дарси, но он не лишен проницательности, и, надеюсь, мое предложение получит его одобрение.

Элизабет подумала, что было бы разумнее не заострять на этом внимание: ведь Джорджиана совершеннолетняя и согласия брата не требовалось.

– А что думает Джорджиана? – спросила она.

– До согласия Дарси я чувствую себя не вправе ей открыться. Должен признать, до сих пор я не слышал от Джорджианы ничего, что давало бы мне повод надеяться. Она относится ко мне как всегда – дружественно, доверчиво и, верю, нежно. И надеюсь: если я проявлю терпение, ее доверие и признательность могут перерасти в любовь. Я знаю, что к женщине любовь часто приходит после замужества, и это кажется естественным и правильным. А я к тому же знаю ее с пеленок. Признаю, что может стать проблемой разница в возрасте, но я только на пять лет старше Дарси и не вижу в этом препятствия.

Элизабет почувствовала опасность ситуации.

– Возраст не препятствие, а вот симпатия к кому-нибудь…

– Вы имеете в виду Генри Элвестона? Да, он нравится Джорджиане, но я не заметил с ее стороны особенного к нему расположения. Он приятный, умный, прекрасный молодой человек. О нем говорят только хорошее. И он подает надежды. Естественно, что ему нужна богатая невеста.

Элизабет отвела глаза в сторону.

– Конечно, речь не идет о его алчности или неискренности, – поспешил прибавить полковник, – но при его чувстве ответственности, заслуживающем восхищения желании вернуть семейное состояние, активных попытках возродить поместье и восстановить один из красивейших домов в Англии он не может позволить себе жениться на бедной девушке. Это никому не принесет счастья и даже ввергнет в нищету.

Элизабет молчала. Ей вновь вспомнилась их первая встреча в Розингсе, послеобеденная беседа, музыка, смех, последовавшие за этим его частые визиты в дом священника и то особенное внимание к ней, которое нельзя было не заметить. Вечером в день обеда наблюдательная леди Кэтрин не могла не встревожиться. Элизабет помнила, как она окликнула их: «О чем вы там говорите? Я должна принять участие в вашей беседе». Элизабет даже стала задумываться, не с этим ли человеком она обретет счастье, но надежда (достаточно ли она была сильной, чтобы так называться) умерла, когда они вскоре повстречались (может быть, случайно, а может, намеренно с его стороны) во время ее прогулки по парку Розингса, и он проводил ее до дома священника. Полковник жаловался на бедность, и она поддразнивала его, спрашивая, какие трудности приносит бедность младшему сыну графа. Он ответил, что младшие сыновья «не женятся так, как им хотелось бы». Тогда она задала себе вопрос, не таится ли в этом признании предупреждение ей, и от такого предположения испытала смущение и, чтобы его скрыть, быстро перевела разговор на более отвлеченные темы. Воспоминание об этом случае было не из приятных. Она и без предупреждения полковника Фицуильяма знала, на что может рассчитывать девушка без приданого, с четырьмя незамужними сестрами. Возможно, он подразумевал, что молодой человек из благополучной семьи может получать удовольствие от общества такой девушки, может даже слегка флиртовать с ней, но благоразумие подсказывает: нельзя, чтобы она надеялась на большее. Несомненно, такое предупреждение необходимо, но сделал он его неуклюже. Если он никогда серьезно не думал об их отношениях, было бы благороднее не так открыто проявлять свое расположение.

Ее молчание озадачило полковника Фицуильяма.

– Могу я надеяться на ваше одобрение?

Глядя ему в глаза, Элизабет твердо произнесла:

– Полковник, это не мое дело. Пусть Джорджиана сама решит, кто ей больше по сердцу. Могу только сказать: если она выберет вас, мы с мужем будем рады такому союзу. Но повлиять на ее выбор я не могу. Тут решать Джорджиане.

– Я подумал, возможно, она говорила с вами?

– Нет, Джорджиана со мной не делилась, а мне не стоит поднимать этот вопрос, пока она сама не сделает этого.

Казалось, такое объяснение удовлетворило полковника, но потом, словно по принуждению, он снова заговорил о человеке, который мог быть его соперником:

– Элвестон – красивый и приятный молодой человек, и язык у него хорошо подвешен. Со временем он повзрослеет, уйдет излишняя самоуверенность и свойственное молодости недостаточное уважение к старшим, что больно видеть в таком талантливом человеке. Не сомневаюсь, Элвестон желанный гость в Хаймартене, хотя удивительно, что он так часто навещает мистера и миссис Бингли. Успешные адвокаты берегут свое время.

Элизабет молчала, и полковник счел, что такая критика, и открытая, и подразумеваемая, не совсем справедлива.

– Впрочем, он обычно бывает в Дербишире по субботам и воскресеньям и в те дни, когда не проводятся судебные заседания. Полагаю, в свободные дни он пополняет свое образование, – прибавил он.

– Сестра говорит: ни один гость не проводит столько времени в библиотеке, как он, – сказала Элизабет.

Вновь воцарилось молчание, и затем, к ее удивлению и неловкости, полковник спросил:

– А что, Джорджа Уикхема по-прежнему не принимают в Пемберли?

– Нет, никогда. Ни мистер Дарси, ни я не видели его со дня появления в Лонгборне после женитьбы на Лидии.

Вновь возникла пауза, затянувшаяся дольше прежней, потом полковник Фицуильям опять заговорил:

– Жаль, что с Уикхемом так много возились в детстве. Он воспитывался вместе с Дарси, словно был ему братом. В детские годы это, возможно, благотворно сказывалось на обоих; учитывая привязанность покойного мистера Дарси к своему слуге, только естественно, что он после смерти последнего взял на себя ответственность за судьбу его сына. Но для мальчика склада Уикхема – корыстного, тщеславного, склонного к зависти – опасно пользоваться привилегиями, которые он утратит с окончанием детства. В университете они учились на разных факультетах, и, конечно, он не сопровождал Дарси в путешествии по Европе. Изменения в положении и перспективах произошли для него слишком неожиданно. У меня есть основание думать, что леди Энн предчувствовала опасность.

– Но Уикхем не мог ожидать, что его пригласят сопровождать мистера Дарси в путешествии по Европе.

– Понятия не имею, чего он ожидал, но его претензии всегда превышали его заслуги.

– Оказанные ему благодеяния были, возможно, в какой-то степени неблагоразумны, однако всегда легко осуждать других в делах, где мы недостаточно информированы, – отрезала Элизабет.

Полковник в смущении заерзал на стуле.

– Но предательскую попытку Уикхема соблазнить мисс Дарси простить нельзя. Это подлость, которую не оправдаешь разницей в положении и воспитании. Как один из опекунов мисс Дарси я был извещен об этом позорном поступке самим Дарси, но постарался о нем забыть. Я никогда не напоминаю о нем Дарси и прошу прощения, что заговорил об этом сейчас. Уикхем отличился в ирландской кампании и сейчас чуть ли не национальный герой, но это не смывает прошлые грехи, хотя и дает ему шанс занять в будущем уважаемое и выгодное положение. Не считаю это разумным, но, кажется, он вышел в отставку, сохранив, впрочем, друзей среди военных, – например, мистера Денни, который ввел его в меритонское общество. Но наверное, мне не следует упоминать его имя в вашем присутствии.

Элизабет промолчала; после короткой паузы полковник встал, поклонился и вышел из комнаты. Было ясно, что этот разговор никому не доставил радости. Полковник Фицуильям не получил горячего одобрения и заверений в поддержке, на что он в душе надеялся, а Элизабет боялась, что в случае неуспеха у Джорджианы испытанное унижение и смущение могут разрушить многолетнюю дружбу, которой, она знала, муж очень дорожит. Она не сомневалась, что Дарси будет рад видеть полковника Фицуильяма мужем Джорджианы. Больше всего он желал для сестры надежного брака, а жизнь с полковником была гарантией надежности; даже разницу в возрасте тут можно рассматривать как преимущество. В свое время Джорджиана будет графиней, а деньги никогда не станут предметом заботы ее счастливого мужа. Элизабет всем сердцем хотела, чтобы эта проблема как-то разрешилась. Может быть, все определится завтра на балу, где можно уединиться в уголке, пошептаться во время танцев; известно, что именно там приходят к завершению счастливые и несчастные истории. Элизабет надеялась, что все заинтересованные стороны получат что хотят, но, подумав, она улыбнулась своему желанию: такое вряд ли возможно.

Ее радовали перемены в Джорджиане, наступившие после женитьбы брата. Поначалу ту удивляли, даже шокировали поддразнивания молодой жены, ответные острые шутки брата и последующий общий смех. До приезда Элизабет смех редко звучал в Пемберли, но при тактичном и мягком поощрении невестки Джорджиана в какой-то степени избавилась от свойственной всем Дарси робости. Теперь она уверенно принимала участие в их развлечениях, с большей готовностью высказывала свое мнение за столом. По мере того как Элизабет больше узнавала золовку, она прониклась уверенностью, что под ее внешней сдержанностью и застенчивостью таится присущее всем Дарси свойство – сильная воля. Но насколько это понимает ее муж? Не привык ли он подсознательно считать ее по-прежнему ранимой пятнадцатилетней девочкой, которая нуждается в неусыпной любовной опеке брата, словно ее подстерегает несчастье? Не то чтобы он подвергал сомнению ее представления о девичьей чести или добродетели – такая мысль была бы сродни богохульству, – но насколько он доверял ее здравомыслию? А Джорджиана после смерти отца воспринимала Дарси как главу семьи, мудрого и надежного старшего брата, унаследовавшего авторитет отца, брата, которого она горячо любила и не боялась: ведь любовь не дружит со страхом, она внушает благоговение. Джорджиана не выйдет замуж без любви, но она также не выйдет замуж без благословения брата. И что будет, если ей придется выбирать между полковником Фицуильямом, кузеном и другом детства любимого брата, унаследовавшим графский титул, галантным офицером, который знает ее с младенчества, и красивым и обаятельным молодым адвокатом, подающим, по общему признанию, большие надежды, но о котором мало что известно? Элвестон унаследует титул барона и имение, а когда у него будет достаточно денег, он реставрирует старинный замок, и Джорджиана будет хозяйкой одного из самых красивых домов Англии. Но у Дарси своя фамильная гордость, а сомневаться в том, какой претендент может предложить большую надежность и более блистательное будущее, не приходилось.

Визит полковника нарушил покой Элизабет, внеся в ее душу сумятицу и тревогу. Он был прав, говоря, что ему не следовало упоминать имя Уикхема. Дарси не имел с ним никаких контактов со времени венчания Уикхема и Лидии – венчания, которого могло не быть, если б не щедрые денежные вливания Дарси. Элизабет не сомневалась, что в эту тайну полковник не посвящен, но он, естественно, знал о свадьбе и, должно быть, догадывался о ее подоплеке. Не пытался ли он удостовериться, что Уикхем никак не причастен к их жизни в Пемберли и что Дарси купил молчание Уикхема, дабы никто не мог сказать, что у мисс Дарси из Пемберли подмоченная репутация? Визит полковника лишил Элизабет спокойствия, она ходила взад-вперед по комнате, стараясь побороть страх – беспричинный, надеялась она – и вернуть прежнее безмятежное состояние.

Ленч, на котором присутствовали только четыре человека, быстро закончился. У Дарси была назначена встреча с управляющим, и он вернулся в свой кабинет. Элизабет условилась с Джорджианой пойти в зимний сад, чтобы осмотреть цветы и зеленые побеги, принесенные главным садовником из оранжереи. Леди Энн любила сложные цветовые сочетания, однако Элизабет решила добавить к зеленому только два цвета и расставить растения в многочисленные большие и маленькие вазы так, чтобы в каждой комнате благоухали цветы. Предпочтение было отдано белому и розовому, и Элизабет и Джорджиана, советуясь друг с другом, отбирали остро пахнущие розы с длинными стеблями и розовую герань. В удушливой влажной атмосфере зимнего сада тяжело дышалось, и Элизабет испытала внезапное желание вдохнуть свежий воздух и почувствовать дуновение ветра на щеках. Возможно, такое желание было вызвано волнением от присутствия Джорджианы и воспоминанием о признании полковника, лежащем на ней тяжелым бременем.

Неожиданно перед ними возникла миссис Рейнолдс.

– Госпожа, к дому подъезжает экипаж мистера и миссис Бингли. Если вы поторопитесь, то успеете встретить их у дверей, – объявила она.

Элизабет издала восторженный возглас и в сопровождении Джорджианы помчалась к наружной двери. Стаутон уже был там, чтобы распахнуть дверь, как только экипаж остановится. Элизабет выбежала наружу, подставив себя холодному порыву усиливающегося ветра. Приехала ее любимая Джейн, и беспокойство сразу улетучилось, сменившись радостью от встречи.

2

После свадьбы Бингли недолго жили в Недерфилде. Несмотря на исключительную терпимость и добродушие Бингли, Джейн понимала, что близкое соседство с ее матерью не принесет мужу радости, а ей самой душевного покоя. У Джейн от природы было нежное сердце, она преданно любила свою семью, но счастье Бингли ставила на первое место. Супруги мечтали поселиться поблизости от Пемберли, и когда закончился срок аренды Недерфилда, они некоторое время гостили у миссис Херст, сестры Бингли, а затем с облегчением перебрались в Пемберли, откуда было удобнее подыскивать постоянное жилье. В этих поисках активное участие принял Дарси. Он учился с Бингли в одной школе, но из-за разницы в возрасте – пусть всего на два года – они тогда мало общались. Друзьями они стали в Оксфорде. Дарси – гордому, сдержанному и уже тогда чувствовавшему себя неловко в компании – пришлись по душе добросердечие Бингли, легкость в общении и веселая уверенность, что жизнь обязательно повернется к нему хорошей стороной, а Бингли так уверовал в высшую мудрость и интеллект Дарси, что не предпринимал никаких важных решений без одобрения друга.

Дарси посоветовал Бингли не строить, а купить дом, а так как Джейн уже носила их первого ребенка, стоило поторопиться и найти такой дом, куда можно переехать без особых хлопот. Именно Дарси, проявивший ради друга большую активность, нашел Хаймартен, который с первого взгляда привел в восторг Джейн и ее мужа. Этот красивый современный дом стоял на холме – из всех его окон открывался великолепный вид; поместье подходило для семейной жизни: старательно разбитый аккуратный парк и просторные угодья, где Бингли мог охотиться в компании друзей, не вызывали ощущения второсортности в сравнении с Пемберли. Доктор Мерфи, бывший в течение многих лет домашним врачом семейства Дарси и остальных обитателей Пемберли, специально приехал в Хаймартен и объявил, что место здесь здоровое, вода чистая, и после этого все формальности с покупкой поместья были быстро улажены. Осталось только купить мебель и благоустроить жилище; Джейн вместе с Элизабет получили большое удовольствие, бродя по дому и решая, какой цвет обоев, краски или занавесей подойдет той или другой комнате. Уже через два месяца Бингли въехали в новый дом, и счастье сестер было теперь полным.

Оба семейства часто общались, в редкие недели не курсировали экипажи между Хаймартеном и Пемберли. Джейн редко расставалась больше чем на ночь со своими детьми – четырехлетними близнецами Элизабет и Марией и Чарльзом Эдвардом, которому было почти два, – однако знала, что всегда может оставить их на опытную и умелую миссис Меткаф, няню, вырастившую ее мужа. В этот раз она была рада провести два вечера в Пемберли и побывать на балу без тех хлопот, которые неизбежны, если берешь с собой трех детей и няню на столь непродолжительный срок. Как всегда, она приехала без горничной: Белтон, молодая и ловкая горничная Элизабет, с радостью ухаживала за обеими сестрами. Уилкинсону, кучеру Дарси, поручили позаботиться об экипаже и кучере Бингли, и после обычных бурных приветствий Элизабет и Джейн рука об руку поднялись по лестнице в комнату, которую всегда отводили Джейн, рядом с которой была и гардеробная. Белтон уже раскрыла чемодан Джейн и развешивала ее вечернее платье и платье для бала; через час она должна была присоединиться к сестрам, чтобы помочь одеться и причесаться к вечеру. Сестры, разделявшие в Лонгборне одну спальню, были с детства очень близки, и у Элизабет не было секретов от Джейн, на скромность которой она всегда могла положиться, как и на ее советы, всегда исходящие от доброго и любящего сердца.

Поговорив с Белтон, они, по обыкновению, сначала отправились в детскую – потискать и побаловать леденцами Чарльза, поиграть с Фицуильямом и послушать, как он читает (скоро ему предстояло покинуть детскую и начать заниматься с гувернером), – немного, но с удовольствием поболтали с миссис Донован. Та уже пятьдесят лет находилась в дружеских отношениях с миссис Меткаф, оба великодушных деспота давно установили крепкий союз, оборонительный и наступательный, и неограниченно царили в детских, обожаемые подопечными и всецело доверявшими им родителями. Элизабет, впрочем, подозревала, что, по мнению миссис Донован, мать нужна только для производства очередного малыша для детской, как только предыдущий научится писать буквы. Джейн рассказала об успехах Чарльза Эдварда и близнецов, все вместе обсудили их распорядок дня в Хаймартене, и миссис Донован горячо его одобрила, что было неудивительно: он полностью совпадал с ее собственными установками. Оставался только час до прихода Белтон и подготовки к обеду, поэтому сестры направились в комнату Элизабет, чтобы там спокойно поболтать о домашних мелочах, от которых так зависит семейное счастье.

Для Элизабет было бы большим облегчением поделиться с Джейн серьезной заботой – намерением полковника предложить руку и сердце Джорджиане. И хотя он не просил ее молчать, но, конечно, ожидал, что она первым делом поговорит с мужем, и еще Элизабет чувствовала, что нравственные устои Джейн будут оскорблены, если она передаст эту новость ей раньше, чем расскажет Дарси. Но Элизабет не терпелось поговорить о Генри Элвестоне, и она была рада, когда Джейн сама произнесла его имя, сказав: «Очень мило, что вы не забыли о мистере Элвестоне. Я знаю, как много значит для него приглашение в Пемберли».

– Он очаровательный гость, и мы оба всегда рады его видеть, – сказала Элизабет. – Прекрасные манеры, умный, живой, привлекательный внешне – просто образцовый молодой человек. Напомни, как случилось, что вы близко сошлись. Кажется, мистер Бингли познакомился с ним в конторе своего лондонского юриста?

– Да, полтора года назад, когда Чарльз навещал мистера Пека, чтобы обсудить вопрос об инвестициях. Элвестона тогда тоже пригласили в контору, чтобы предложить представлять в суде клиента мистера Пека; оба посетителя приехали чуть раньше и некоторое время вместе находились в приемной, позже мистер Пек их познакомил. Молодой человек очаровал Чарльза, они вместе пообедали, и за обедом Элвестон посвятил мужа в свой план по восстановлению семейного состояния и поместья в графстве Сюррей; семья владела им с 1600 года, Элвестон привязан к этому месту и, как единственный сын, чувствует свою обязанность возродить родовое гнездо. Потом они встретились в клубе Чарльза, и тогда муж, обратив внимание на усталый вид молодого человека, пригласил его от имени нас обоих провести несколько дней в Хаймартене. С тех пор мистер Элвестон стал нашим постоянным и желанным гостем и навещает нас всякий раз, когда его не задерживают дела в суде. Мы знаем, что его отцу, лорду Элвестону, восемьдесят лет, он болеет и уже несколько лет не способен целиком посвящать себя делам поместья, но их баронство – одно из старейших в графстве, семья эта очень уважаемая. От мистера Пека и других Чарльз узнал, как высоко ценят мистера Элвестона в «Миддл темпл»[3], да и мы сами за это время успели к нему привязаться. В глазах младшего Чарльза Эдварда он герой, а близнецы его обожают и всегда встречают восторженным визгом.

Хорошее отношение к ее детям – верный путь к сердцу Джейн, но Элизабет также понимала и притягательность Хаймартена для Элвестона. Жизнь загруженного работой холостяка в Лондоне не очень-то привлекательна, и Элвестон, несомненно, находил в красоте миссис Бингли, ее доброте, нежном голосе и в уютной атмосфере ее дома приятный контраст с жесткой конкуренцией и общественными требованиями столицы. Элвестон, как и Дарси, рано взвалил на себя груз ответственности и семейных надежд. Его решимость восстановить фамильное состояние вызывала восхищение, и Олд-Бейли[4] с его испытаниями и победами был как бы прообразом личной борьбы.

После недолгого молчания Джейн прибавила:

– Надеюсь, дорогая сестренка, его присутствие здесь не вызывает твоего или Дарси недовольства. Должна признаться, видя, какое взаимное удовольствие приносит ему и Джорджиане общество друг друга, я подумала, не влюблен ли он, но если это неприятно Дарси или Джорджиане, мы, конечно, положим конец этим визитам. Правда, он достойный молодой человек, и если мои предположения верны и Джорджиана отвечает ему взаимностью, не сомневаюсь, что они будут счастливы. Однако у Дарси, возможно, другие планы относительно будущего сестры, и если так, то будет мудрее и лучше для Элвестона не ездить в Пемберли. Когда я была здесь последний раз, то заметила перемену в отношении полковника Фицуильяма к своей кузине: он охотнее с ней беседовал и старался держаться поближе. Это был бы отличный союз, в котором она будет лучшим украшением, но будет ли она счастлива в огромном северном замке? Я видела его на картинке в одной из книг нашей библиотеки. Он похож на крепость из гранита, а волны Северного моря чуть ли не бьются о его стены. Он так далеко от Пемберли. Уверена, Джорджиана будет тосковать вдали от брата и от любимого дома.

– Подозреваю, что Пемберли и у Дарси, и у Джорджианы на первом месте, – сказала Элизабет. – Помнится, когда я впервые с дядей и тетей посетила его и Дарси спросил, как мне нравится дом, мое очевидное восхищение доставило ему удовольствие. Прояви я меньше энтузиазма, кто знает, женился ли он на мне.

Джейн рассмеялась:

– Думаю, женился бы, дорогая. Но нам стоит на этом остановиться. Сплетни о чувствах других людей, в которых мы не разбираемся, и, возможно, они сами в них толком не разбираются, до добра не доведут. Наверное, я зря заговорила о полковнике. Я знаю, дорогая Элизабет, как сильно ты любишь Джорджиану, и, живя рядом с тобой как сестра, она стала значительно уверенней в себе и превратилась в настоящую красавицу. Если есть два претендента на ее руку, то выбор, конечно, за ней, но я не могу представить, чтобы она пошла против желания брата.

– Положение может серьезно обостриться после бала, и, признаюсь, меня это беспокоит, – сказала Элизабет. – Я действительно очень привязалась к Джорджиане. Но отложим этот разговор. Надо готовиться к семейному обеду. Наши тревоги, которые могут быть необоснованными, не должны испортить его ни нам, ни нашим гостям.

Больше они на эту тему не говорили, но Элизабет знала, что для Джейн все предельно ясно. Она твердо верила, что только естественно, если двое привлекательных молодых людей, которые явно тянутся друг к другу, влюбятся и эта любовь закончится свадьбой. Финансовых проблем не предвидится: Джорджиана богата, Элвестон преуспевает на профессиональном поприще. Но деньги мало что значат для Джейн; если их хватает, чтобы семья ни в чем не нуждалась, какое имеет значение, кто их принес? Джейн также не придает значения вещам, важным для многих: полковник – граф, и его жена будет носить титул графини, а Элвестон может стать только бароном – не больше. Для себя Элизабет решила, что постарается не зацикливаться на возможных проблемах, а сразу после бала найдет возможность поговорить обо всем с мужем. Оба были так заняты, что она с утра практически его не видела. У нее нет права обсуждать с ним чувства Элвестона до тех пор, пока сам Элвестон или Джорджиана не заговорят о них, но о намерениях полковника она должна рассказать Дарси как можно скорее. Элизабет не понимала, почему мысль об этом союзе, таком блестящем, если подумать, вызывала у нее внутреннее беспокойство, и, не сумев в этом разобраться, предпочла выбросить из головы тревожные мысли. Пришла Белтон – для нее и Джейн наступило время одеваться к обеду.

3

Накануне бала обед подавали, как принято в светских кругах, в половине седьмого, но если людей было не много, его сервировали в небольшой комнате, примыкавшей к парадной столовой, где за круглым столом могли удобно расположиться до восьми человек. В прошлые годы этой комнаты недоставало: на бал в Пемберли приезжали Гардинеры, иногда заглядывали сестры Бингли, но теперь мистеру Гардинеру было трудно оставить без присмотра бизнес, а его жене – детей. Больше всего они любили приезжать летом: мистер Гардинер с головой уходил в рыбалку, а жена ничто так не любила, как осматривать окрестности, разъезжая с Элизабет в открытой коляске. Обеих женщин соединяла долгая нежная дружба, и Элизабет всегда ценила советы тетушки. Как хотела она сейчас получить ее совет!

Хотя обед не был формальным, в столовую вошли парами. Полковник поспешил предложить руку Элизабет, Дарси подошел к Джейн, Бингли с шутливой галантностью предложил руку Джорджиане. Увидев, что Элвестон замыкает шествие в одиночестве, Элизабет пожалела, что не предусмотрела пары для него, но так трудно быстро найти достойную одинокую даму, да и особого ритуала для подобных обедов накануне бала не существовало. Место рядом с Джорджианой пустовало, и, когда Элвестон сел на него, Элизабет заметила, что по его лицу пробежала довольная улыбка.

Когда все уселись, полковник сказал:

– Значит, миссис Хопкинс опять не с нами. Ведь она второй раз пропускает бал? Ваша сестра не любит танцевать или его преподобие имеет теологические возражения против бала?

– Мери никогда не любила танцы и просила ее извинить; что касается ее мужа, то он, конечно, не возражал против ее поездки. Когда они последний раз здесь обедали, он сказал, что, на его взгляд, бал в Пемберли, на котором присутствуют друзья и знакомые семьи, никак не может плохо повлиять на мораль и манеры, – ответила Элизабет.

– Его слова показывают, что он никогда не пробовал здесь белый суп, – шепнул Джорджиане Бингли.

Это замечание вызвало улыбки и смешок за столом. Но веселое настроение продолжалось недолго. Не было обычного оживленного разговора, и даже жизнерадостная болтовня Бингли не могла вывести гостей из апатии. Элизабет старалась не смотреть на полковника, а когда все же смотрела, то видела, что его взгляд часто останавливается на молодой паре напротив. Элизабет казалось, что Джорджиана в скромном платье из белого муслина и с ниткой жемчуга в темных волосах никогда не выглядела лучше, но взгляд полковника был не столько восхищенный, сколько изучающий. Молодые люди вели себя безупречно: Элвестон уделял Джорджиане внимания не больше обычного, а Джорджиана общалась одинаково приветливо и с Элвестоном, и с Бингли, в точности следуя светскому этикету, словно юная девушка, впервые попавшая на званый обед. Однако был один момент, который, Элизабет надеялась, полковник не заметил. Элвестон смешивал для Джорджианы воду с вином, на секунду их руки соприкоснулись, и от Элизабет не скрылся легкий румянец, на мгновение окрасивший щеки девушки.

Когда Элизабет увидела Элвестона в вечернем костюме, ее в очередной раз поразила исключительная красота молодого человека. Он, несомненно, знал, что не может войти в комнату, чтобы взгляды всех находившихся в ней женщин не устремились бы на него. Густые каштановые, зачесанные назад волосы, прямые брови, карие глаза, выразительное, открытое лицо, не позволявшее назвать его просто красавчиком, уверенность и изящество в движениях. Обычно общительный и веселый, сегодня даже он подпал под общее настроение и был словно не в своей тарелке. Может быть, все устали, подумала Элизабет. Бингли и Джейн проехали всего восемнадцать миль, но встречный ветер задержал их в пути, а она с мужем всегда в хлопотах в день перед балом.

Буря за окном не способствовала созданию веселой атмосферы. Когда в трубе завывал ветер, огонь как живой шипел и ворчал в камине; иногда вспыхивало горящее полено, рассыпая сверкающие искры и бросая красный отблеск на лица людей за столом, и тогда казалось, что их лихорадит. Слуги неслышно входили и уходили, но Элизабет испытала большое облегчение, когда обед подошел к концу, и она, перехватив взгляд Джейн, поднялась и вышла из-за стола с ней и Джорджианой, и они втроем отправились в музыкальный салон.

4

Пока в маленькой столовой обедали, Томас Бидуэлл чистил серебро в буфетной. Это стало его обязанностью после того, как четыре года назад боли в спине и коленях не позволили ему больше служить кучером; новой работой он гордился, особенно в вечер перед балом леди Энн. Из семи больших канделябров, разложенных по длине стола, пять он уже почистил, а оставшиеся два собирался привести в порядок сегодня вечером. Работа трудоемкая, длительная и на удивление изматывающая, он понимал, что к концу дня спину, плечи и руки будет ломить от боли. Но горничным или молодым слугам с такой работой не справиться. А такой ответственный человек, как дворецкий Стаутон, занят подбором вин и наблюдением за подготовкой к балу; он не прикасался даже к самым ценным серебряным предметам, вменив себе в обязанность только осмотр уже вычищенного серебра. Предполагалось, что в течение недели перед балом Бидуэлл, надев фартук, почти все дни и вечера проведет в буфетной за столом, заваленным фамильным серебром семьи Дарси – ножами, вилками, ложками, канделябрами, серебряными сервировочными тарелками, блюдами для фруктов. Натирая канделябры, он представлял себе, как горящие длинные свечи отбрасывают свет на драгоценности в женских прическах и подрагивающие бутоны в цветочных вазах.

Бидуэлл никогда не боялся оставлять своих домашних одних в лесном коттедже, да и они не испытывали страха в лесу. Коттедж долгое время стоял заброшенный, пока отец Дарси не привел его в порядок, чтобы там мог жить кто-нибудь из слуг. Но хотя размерами он превосходил обычное помещение для прислуги и там можно было наслаждаться уединением и спокойствием, не многие выражали желание жить в этом коттедже. Его построил прадедушка Дарси, затворник, проведший большую часть жизни в одиночестве, разделяемом лишь собакой по кличке Солдат. Здесь он стряпал себе незатейливую еду, читал и просто сидел, глядя на мощные стволы деревьев и на густой кустарник, отделявшие его от остального мира. Когда Джорджу Дарси исполнилось шестьдесят, Солдат заболел, стал беспомощным и очень страдал. Дедушка Бидуэлла (тогда еще мальчик, помогавший на конюшне), как обычно, привез хозяину свежее молоко, но нашел того мертвым. Дарси застрелил Солдата и потом застрелился сам.

До Бидуэлла в коттедже жили его родители. Ни его, ни их не смущала история дома. Разговоры о привидении в лесу пошли после не столь давней истории, случившейся вскоре после того, как владеть поместьем стал дед нынешнего хозяина. Молодой человек, единственный сын в семье, работавший помощником садовника в Пемберли, был уличен в незаконной охоте на оленя в поместье мирового судьи, сэра Селвина Хардкасла. Браконьерство тогда не считалось таким уж страшным преступлением, и многие судьи в голодные годы относились к нему снисходительно, но похищение оленя каралось смертной казнью, и отец сэра Селвина настаивал на исполнении закона. Мистер Дарси просил проявить в данном случае милосердие, но сэр Селвин был непреклонен. Не прошло и недели со дня казни, как повесилась мать юноши. Хотя мистер Дарси сделал все, что мог, бедная женщина считала во всем виноватым именно его. Она прокляла род Дарси, и тогда в округе пошел слух, что ее призрак, издавая горестные вопли, бродит по лесу; его видят те, кто по неосмотрительности осмеливается пойти туда в темноте. Появление мстительного призрака всегда предвещало смерть в поместье.

Бидуэлл не обращал внимания на эти глупости, но на прошлой неделе ему рассказали, что две горничные, Бетси и Джоан, сообщили по секрету остальным слугам, что видели в лесу привидение. Он посоветовал девушкам не распускать пустые слухи: если они дойдут до миссис Рейнолдс, им несдобровать. Хотя его дочь Луиза не работала больше в Пемберли, а сидела дома, помогая ухаживать за больным братом, он боялся, как бы до домашних не дошла эта история. Впрочем, и она, и ее мать проявляли достаточную осторожность и тщательно запирались на ночь, а он, возвращаясь поздно вечером из Пемберли, подавал условный сигнал: три раза стучал громко и четыре тише – и только потом вставлял ключ.

О коттедже шла дурная слава, но несчастья коснулись семьи лишь недавно. Бидуэлл помнил ясно, словно это было вчера, тот горький момент, когда он окончательно снял красивую ливрею первого кучера семьи Дарси и простился с любимыми лошадьми. А теперь, вот уже год, медленно и мучительно умирает его единственный сын, надежда всей его жизни.

Но мало этого: старшая дочь, от которой никто – ни он, ни жена – никогда не ждали неприятностей, доставила им большое беспокойство. У Сары всегда все шло хорошо. Она вышла замуж за сына владельца трактира «Кингз-Армс» в Ламтоне, честолюбивого молодого человека, который перебрался в Бирмингем и на деньги, оставленные дедом, открыл там свечную лавку. Дело процветало, однако Сара уставала и все глубже погружалась в депрессию. За эти четыре года она родила троих детей и ждала четвертого, материнские заботы и работа в лавке так ее вымотали, что она послала домой отчаянное письмо, умоляя о помощи сестру Луизу. Жена без слов отдала Бидуэллу письмо, но он знал, что она разделяет его беспокойство: еще бы, их разумная, веселая, пышущая здоровьем Сара попала в такую переделку. Прочитав письмо, он вернул его со словами: «Уилл будет тосковать по Луизе. Они очень привязаны друг к другу. А ты сможешь ее отпустить?»

– Надо. Если Сара написала такое письмо, значит, она в отчаянии. Не похоже на нашу Сару.

Поэтому Луиза провела пять месяцев в Бирмингеме до рождения очередного малыша, помогая ухаживать за остальными детьми, и после родов осталась еще на три месяца, дав Саре прийти в себя. Недавно она вернулась домой и привезла с собой малыша Джорджи, чтобы разгрузить сестру и дать матери и смертельно больному брату Уиллу посмотреть на него. Сам Бидуэлл был не в восторге от ее поступка. Он не меньше жены хотел видеть внука, но считал, что дом, где ухаживают за умирающим, не место для младенца. Уилл был слишком болен, чтобы испытывать стойкий интерес к новорожденному, а детский плач по ночам беспокоил его. И еще Бидуэлл видел, как несчастна Луиза. Она места себе не находила и, несмотря на осеннюю прохладу, старалась с ребенком на руках уйти в лес, а не оставаться дома с матерью и Уиллом. Она словно нарочно отсутствовала даже в тот день, когда к Уиллу пришел часто его навещавший почтенный и ученый священник Персивал Олифант, что было особенно странно: она любила старого священника, а он принимал участие в Луизе с самого детства, приносил книги и предлагал ей изучать латынь в группе частных учеников. Бидуэлл отказался от его предложения, боясь, что Луиза возомнит о себе невесть что, но тем не менее такое предложение было сделано. Конечно, девушки обычно нервничают и чувствуют тревогу по мере приближения свадьбы, но почему сейчас, когда Луиза вернулась, Джозеф Биллингс не приходит к ним так часто, как раньше? Его почти не видно. Может, пришло в голову Бидуэллу, забота о ребенке заставила Луизу и Джозефа задуматься, какую ответственность и риск берут они на себя, вступив в брак, и они решили повременить? Однако он надеялся, что это не так. Джозеф целеустремленный и серьезный, некоторые считают, что в свои тридцать четыре он староват для Луизы, но, похоже, девушка любит его. Они будут жить в Хаймартене, в семнадцати милях от них с Мартой, и войдут в семейство, где хозяйка заботливая, а хозяин щедрый; их будущее обеспечено, жизнь расписана – стабильная, благополучная, честная. Зачем женщине латынь, если у нее такое будущее?

Возможно, все наладится, когда Джорджи отвезут к матери. Завтра Луиза пустится с ним в обратный путь; сначала ее довезут в двуколке до «Кингз-Армс» в Ламтоне, откуда она на почтовых лошадях доберется до Бирмингема, где ее встретит и доставит домой Майкл Симпкинс, муж Сары. Уже на следующий день Луиза в почтовом экипаже вернется в Пемберли. Без ребенка жене и Уиллу будет легче, а вот ему после того, как он поможет привести в порядок после бала дом и придет домой, будет не хватать пухлых ручонок Джорджи, протянутых ему навстречу.

Эти тревожные мысли не мешали Бидуэллу работать, однако незаметно для себя он сбавил темп и впервые задумался, не слишком ли утомительно для него чистить серебро в одиночку. Решительно пододвинув к себе последний канделябр, он взял чистую тряпку и, расправив ноющие члены, продолжил работу.

5

Джентльмены не заставили себя долго ждать в музыкальном салоне, и когда все удобно расположились на диванах и в креслах, атмосфера стала более раскованной. Дарси открыл крышку рояля, на инструменте зажгли свечи. Когда все успокоились, Дарси повернулся к Джорджиане и, почти официально, словно она была гостьей, сказал, что для всех было бы удовольствием, если б она согласилась что-нибудь сыграть и спеть. Девушка встала, бросила быстрый взгляд на Генри Элвестона, и он последовал за ней к роялю. Обращаясь к присутствующим, Джорджиана сказала:

– Среди нас есть тенор, и, мне кажется, будет приятно послушать дуэт.

– Конечно! – воскликнул с энтузиазмом Бингли. – Прекрасная мысль. Послушаем дуэт. На прошлой неделе мы с Джейн пытались петь дуэтом, правда, любимая? Но я не предлагаю повторить этот эксперимент сегодня. Я пел ужасно, не так ли, Джейн?

Та рассмеялась:

– Неправда. Ты пел хорошо. Боюсь, это я мало практиковалась после рождения Чарльза Эдварда. Не будем испытывать терпение наших друзей, тем более что в лице Джорджианы имеем такую талантливую исполнительницу, с какой ни ты, ни я не можем конкурировать.

Элизабет старалась отдаться музыке, но ее глаза и мысли были прикованы к паре у фортепьяно. После первых двух песен все стали требовать продолжения; последовала пауза – Джорджиана взяла другие ноты и показала их Элвестону. Тот полистал страницы и указал девушке на некоторые места, которые, по-видимому, считал трудными, а может, не знал, как текст звучит по-итальянски. Та подняла на него глаза, потом наиграла правой рукой несколько тактов, и молодой человек улыбкой дал согласие. Оба, казалось, забыли о слушателях. Этот момент близости погрузил их в особый мир, где личность растворялась в любви к музыке. Глядя, как отблеск огня играет на их восторженных лицах, как они улыбаются, радуясь найденному решению, и Джорджиана садится за рояль, Элизабет почувствовала, что между ними не мимолетное влечение от физического соседства и даже не от взаимной любви к музыке. Безусловно, они влюблены друг в друга или находятся в преддверии любви, этом волшебном периоде взаимных открытий, ожиданий и надежд.

Сама она не испытала этого блаженства. У нее до сих пор вызывало изумление то, что между первым, оскорбительным, предложением руки и сердца, сделанным Дарси, и вторым – полным раскаяния и мольбы о любви, которое было ею принято, они провели наедине меньше получаса. Один раз, когда она в обществе Гардинеров осматривала Пемберли, неожиданно вернулся его хозяин, и они прошлись вдвоем по саду, и еще раз – на следующий день, когда она, обливаясь слезами, читала письмо Джейн, сообщавшей о бегстве Лидии, а Дарси приехал верхом к гостинице в Ламтоне, где она остановилась. Он провел у нее всего несколько минут, и Элизабет не думала, что они еще когда-нибудь встретятся. Ни один самый талантливый писатель не смог бы убедительно описать, как за такой короткий срок можно смирить гордость и преодолеть предубеждение. Позже, когда Дарси и Бингли вернулись в Недерфилд и Дарси стал ее женихом, период до свадьбы был одним из самых сложных и мучительных в ее жизни: она всеми силами старалась отвлечь внимание Дарси от громких и преувеличенных поздравлений матери, которая чуть ли не благодарила его за то, что он снизошел до ее дочери. Ни Джейн, ни Бингли не испытывали таких мук. Добродушный и влюбленный по уши Бингли не замечал вульгарности будущей тещи или смирился с ней. А вышла бы она за Дарси, будь он бедным викарием или юристом не у дел? Трудно представить бедняком владельца Пемберли, мистера Фицуильяма Дарси, и Элизабет честно призналась себе: она не создана для грустной жизни в бедности.

Ветер становился все сильнее, его рев и завывания в трубе вместе со вспышками огня в камине создавали дополнительный аккомпанемент пению молодых людей; наружный шум казался голосом природы, вторившей красоте двух слившихся голосов и вносившей еще больший беспорядок в мысли Элизабет. Раньше ее никогда не тревожили сильные порывы ветра, они только усиливали чувство безопасности и уюта от пребывания в доме в то время, когда ветер бессмысленно бушевал в Пемберлийском лесу. Однако сейчас он казался злобной силой, старавшейся проникнуть в каждую трубу, пролезть в каждую щель. У Элизабет не было развито воображение, она пыталась отогнать неприятные видения, но неведомое ранее чувство не покидало ее. Она думала: «Вот мы сидим здесь в начале нового столетия, граждане самой цивилизованной европейской страны, в окружении роскоши, предметов искусства и книг, хранящих высокую мудрость, а за окном другой мир, и его богатства, воспитание и привилегии сокрыты от нас, в том мире мужчины дикие и свирепые, как звери. Возможно, даже самые счастливые из нас не смогут вечно не замечать его и держать в узде».

Она старалась вернуть первоначальное спокойствие и слушать только дуэт, однако была рада, когда пение закончилось и пришло время позвонить и заказать чай.

Чай принес Биллингс, один из лакеев. Весной ему предстояло покинуть Пемберли и, если все пойдет хорошо, заменить дворецкого у Бингли, который из-за преклонного возраста уходил на покой. Повышение по службе было очень кстати: ведь еще на прошлую Пасху состоялась его помолвка с Луизой, дочерью Томаса Бидуэлла, которая, предполагалось, тоже переберется с ним в Хаймартен в качестве старшей горничной. В первые месяцы пребывания в Пемберли Элизабет удивляло, насколько тесно семья вовлечена в жизнь слуг. Во время редких поездок в Лондон они с мужем останавливались в своем городском доме или у миссис Херст, сестры Бингли, и ее мужа, живших на широкую ногу. У тех прислуга существовала настолько обособленно от хозяев, что миссис Херст не всегда знала имя того, кто ей прислуживал. Супруги Дарси тоже не вникали в хозяйственные проблемы, но были события – свадьбы, помолвки, смены работы, болезни или уход на пенсию, – поднимавшиеся над рутинным течением дел, обеспечивающих нормальное существование семьи, и для Дарси и Элизабет было важно, чтобы эти переходные моменты в жизни (по большей части закрытой от них) людей, от которых во многом зависело их благополучие, были отмечены и торжественно отпразднованы.

Биллингс особенно бережно поставил перед Элизабет поднос с чаем, как бы демонстрируя Джейн, что он стоит обещанного повышения. Элизабет подумала, что ему и его будущей жене повезло. Как и предсказывал ее отец, Бингли оказались добрыми хозяевами – спокойными, мягкими и придирчивыми только в тех случаях, когда дело касалось здоровья детей или их самих.

Как только Биллингс покинул комнату, полковник Фицуильям поднялся и подошел к Элизабет:

– Вы не возражаете, миссис Дарси, если я отправлюсь на вечернюю прогулку? Хочу проехать верхом на Талботе вдоль реки. Жаль разрушать такой милый семейный вечер, но я плохо сплю, если не подышу перед сном свежим воздухом.

Элизабет заверила полковника, что ему не в чем оправдываться. Он поднес ее руку к губам, что было для него необычно, и направился к двери.

Генри Элвестон сидел на диване подле Джорджианы. Он поднял глаза и сказал:

– Лунный свет на воде – волшебное зрелище, полковник, хотя им лучше любоваться с кем-нибудь вместе. Но вас с Талботом ждет трудная прогулка. Не завидую – придется бороться с сильным ветром.

Полковник повернулся в дверях, посмотрел на молодого человека и холодно произнес:

– Тогда остается радоваться, что вам не надо меня сопровождать.

И, отвесив на прощание поклон, он вышел из салона.

Последовало молчание, все обдумывали слова полковника и оригинальность столь поздней прогулки, но смущение и замешательство удерживали от комментариев. Казалось, только Элвестон ничего не заметил, но, бросив на молодого человека быстрый взгляд, Элизабет не сомневалась, что тот не пропустил колких слов полковника.

Разрядил обстановку Бингли:

– Пожалуйста, Джорджиана, если ты не очень устала, поиграй еще. Но сначала допей чай. Мы не должны пользоваться твоей добротой. Помнишь, когда мы обедали здесь летом, ты играла ирландские народные песни? Не пой – хватит и музыки, ты должна беречь голос. Помню, мы даже танцевали, правда? Но тогда с нами были Гардинеры, мистер и миссис Херст – целых пять пар, и Мери играла для нас.

Джорджиана вернулась к инструменту, Элвестон встал рядом, чтобы переворачивать страницы, и веселые мелодии на какое-то время подняли всем настроение. Когда музыка закончилась, завязался беспредметный разговор, присутствующие обменивались банальными фразами, вспоминали всем известные случаи из жизни. Через полчаса Джорджиана первая пожелала всем спокойной ночи и потянула за ленту звонка, вызывая горничную; Элвестон зажег и вручил ей свечу, проводив до дверей. После ее ухода Элизабет показалось, что у всех остальных просто недостает сил, чтобы подняться и пойти спать. Потом Джейн сделала над собой усилие и, глядя на мужа, прошептала, что пора идти. Признательная Элизабет вскоре последовала ее примеру. Призвали лакея, он принес и зажег всем свечи, а те, что стояли на рояле, задул. Присутствующие направились к дверям, но тут стоящий у окна Дарси воскликнул:

– Бог мой! Что творит этот осел? Он перевернет коляску! Безумие! И кто это, черт возьми, едет? Элизабет, мы еще кого-то ждем?

– Никого.

Элизабет и все остальные сгрудились у окна и увидели вдали легкий экипаж, который, кренясь и раскачиваясь, мчался по лесной дороге к дому, боковые фонари горели ярко, как крошечные языки пламени. Воображение дорисовывало то, что нельзя увидеть на таком расстоянии, – бьющиеся на ветру гривы лошадей, их безумные глаза, вздыбленные загривки, кучера, крепко сжимающего вожжи. Издали не было слышно стука колес, и Элизабет казалось, что в лунной ночи беззвучно плывет карета-призрак, ужасный вестник смерти.

– Бингли, оставайся здесь с дамами, а я посмотрю, что там такое, – сказал Дарси.

Но его слова утонули в новом зловещем завывании ветра, и все, покинув салон, двинулись за ним – вниз по парадной лестнице к холлу. Стаутон и миссис Рейнолдс были уже там. Дарси жестом попросил Стаутона открыть дверь. В холл мгновенно ворвался ветер; ледяная сила, которой невозможно сопротивляться, захватила дом, загасив с первой попытки все свечи, кроме тех, что горели на люстре под потолком.

Коляска все еще неслась на большой скорости; лихо свернув с лесной дороги, она приближалась к дому. Элизабет не исключала возможности, что коляска с грохотом промчится мимо. Но теперь все слышали крики кучера – тот с силой натягивал вожжи. Наконец ему удалось сдержать лошадей, и те, резко остановившись, нервно заржали. Тут же, не успел кучер сойти на землю, дверь коляски распахнулась, и в луче света, пробившемся из дверей Пемберли, все увидели женщину; она с визгом, смешавшимся с воем ветра, почти выпала из коляски. Ленты удерживали на шее женщины болтавшуюся шляпку, волосы разметались по ее лицу, а сама она казалась жутким порождением ночи или сумасшедшей, сбежавшей из заточения. На какое-то мгновение Элизабет окаменела, не в силах думать или двигаться. Но потом она осознала, что этот пронзительно визжавший призрак был Лидией, и бросилась на помощь. Но та ее оттолкнула и с истошным воплем повисла на Джейн, чуть не сбив ту с ног. Бингли бросился к жене, и они вдвоем чуть ли не внесли Лидию в дом. Женщина кричала, билась в их руках и как будто не понимала, кто ее держит, и, только укрывшись от ветра в доме, они смогли разобрать обрывки фраз:

– Уикхем мертв! Денни его застрелил! Почему вы его не ищете? Они там, в лесу. Сделайте же что-нибудь! О Боже, я знаю, его убили!

Затем рыдания сменились стонами, и она затихла в объятиях Джейн и Бингли, а те осторожно повели ее к ближайшему креслу.

Часть вторая. Труп в лесу

1

Инстинктивно Элизабет двинулась к сестре, но та оттолкнула ее, на удивление сильно, с криком: «Только не ты! Не ты!» Приблизившись, Джейн опустилась перед креслом на колени и, взяв руки Лидии в свои, нежно шептала ей слова ободрения и участия, в то время как потрясенный Бингли беспомощно стоял рядом. Слезы Лидии перешли в судорожные, неестественные всхлипывания, словно ей не хватало воздуха, эти почти нечеловеческие звуки было мучительно слушать.

Стаутон оставил входную дверь слегка раскрытой. Стоявший рядом с лошадьми возница, казалось, окаменел от ужаса, и Элвестон со Стаутоном сами вытащили из коляски чемодан и внесли его в холл.

– А что делать с остальным багажом, сэр? – обратился Стаутон к Дарси.

– Оставь в коляске. Мистер Уикхем и капитан Денни, возможно, продолжат путешествие после того, как мы их найдем, так что нет смысла его извлекать. И будь добр, Стаутон, приведи Уилкинсона. Разбуди, если он спит. Скажи, чтобы он привез доктора Мерфи. Пусть возьмет экипаж. Негоже, если доктор поедет верхом в такой ветер. Попроси передать доктору мои извинения и объяснить, что в Пемберли приехала миссис Уикхем, которая нуждается в его помощи.

Оставив с Лидией женщин, Дарси быстро направился к продолжавшему стоять у лошадей кучеру. Тот тревожно посматривал на парадную дверь, но при виде Дарси подобрался и застыл – весь внимание. Облегчение, которое он испытал, было почти осязаемым. В чрезвычайной ситуации он сделал все, что мог, но теперь, вернувшись к нормальной жизни, стал прежним – стоял у лошадей и ждал распоряжений.

– Кто ты? Я тебя знаю? – спросил Дарси.

– Джордж Пратт, сэр, из «Грин-Мэн».

– Конечно. Ты кучер мистера Пиггота. Скажи, что случилось в лесу. Кратко и ясно. Мне нужно знать все, но только быстро.

Пратту явно не терпелось облегчить душу, и он тут же затараторил:

– Мистер Уикхем с женой и капитан Денни сегодня днем приехали в гостиницу, но меня при этом не было. Около восьми вечера я вернулся, и мистер Пиггот велел, когда леди будет готова, отвезти ее, мистера Уикхема и капитана в Пемберли по лесной дороге. Миссис Уикхем нужно в поместье, она собиралась быть на балу – так она сказала миссис Пиггот. Оставив ее в Пемберли, следовало отвезти двух джентльменов в «Кингз-Армс» в Ламтоне и успеть вернуться в гостиницу. Я слышал, как миссис Уикхем сказала миссис Пиггот, что джентльмены на следующий день поедут дальше, в Лондон, где мистер Уикхем надеется получить место.

– Где сейчас мистер Уикхем и капитан Денни?

– Точно не скажу, сэр. Когда мы углубились в лес, капитан Денни стуком потребовал остановить экипаж и вышел. Он кричал что-то вроде того: «С меня хватит! Больше я в этом не участвую!» – и побежал в лес. Мистер Уикхем пошел за ним, кричал, чтобы тот вернулся и не был дураком, и тут миссис Уикхем заголосила, стала просить, чтобы муж ее не оставлял, тоже вышла из коляски, но одумалась и забралась обратно. Она страшно кричала, лошади занервничали, я с трудом сдерживал их, и тогда мы услышали выстрелы.

– Сколько?

– Точно не скажу, сэр. Все пошло кувырком после того, как сначала капитан, а потом мистер Уикхем скрылись из виду, и еще леди непрерывно кричала, но один выстрел я слышал наверняка, а потом еще один или два.

– Сколько времени прошло от исчезновения джентльменов до выстрелов?

– Минут пятнадцать, сэр, может, чуть больше. Время тянулось медленно – мы все ждали, что джентльмены вернутся. Но я хорошо слышал выстрелы. Миссис Уикхем сразу же завопила, что нас убьют, и приказала мчаться в Пемберли как можно быстрее. Это казалось лучшим решением, учитывая, что джентльменов рядом не было. Я подумал, что они могли заблудиться, но искать их не пошел: миссис Уикхем все кричала об убийстве, а лошади нервничали.

– Ты правильно сделал. А стреляли близко?

– Довольно близко, сэр. Думаю, в сотне ярдов.

– Ясно. Сейчас мы отправимся к тому месту, где джентльмены вошли в лес. Ты нас туда отвезешь, и мы начнем поиски.

Очевидно, что Пратту такой план пришелся не по душе, и он попробовал сопротивляться:

– Мне нужно ехать дальше в «Кингз-Армс» в Ламтоне, сэр, и потом еще успеть вернуться в «Грин-Мэн». Так мне приказали, сэр. Да и лошади испуганы, они побоятся опять войти в лес.

– Без Уикхема и капитана Денни тебе нет никакого смысла ехать в Ламтон. Теперь будешь слушать меня. Мои приказы будут простыми. Твое дело – лошади. Успокой их и жди здесь. А с мистером Пигготом я все улажу. Делай, что скажу, и у тебя не будет неприятностей.

В доме Элизабет тихо обратилась к миссис Рейнолдс:

– Надо уложить миссис Уикхем. В южной гостевой комнате на втором этаже готова постель?

– Да, госпожа. И камин там разожгли. Эта комната и еще две приготовлены к балу леди Энн на тот случай, если повторится октябрьская ночь 1797 года, когда выпало много снега, и те гости, что далеко жили, не смогли вернуться домой. Так мы поместим туда миссис Уикхем?

– Да, это лучше всего. Но сейчас ее нельзя оставлять одну. Кому-то нужно спать с ней.

– В соседней гардеробной стоят удобный диван и односпальная кровать, – сказала миссис Рейнолдс. – Можно внести этот диван в комнату и принести одеяла и подушки. Думаю, Белтон еще не спит и ждет вас. Она, должно быть, поняла, что не все в порядке, но тактично не вмешивается. Мы с ней можем по очереди спать на диване в комнате миссис Уикхем.

– Вам с Белтон надо провести спокойную ночь, – возразила Элизабет. – Я и миссис Бингли обо всем позаботимся.

Вернувшись в холл, Дарси увидел, что Лидию ведут под руки вверх по лестнице Бингли и Джейн под предводительством миссис Рейнолдс. Ее рыдания сменились тихим всхлипыванием, но при виде Дарси она вырвалась из рук Джейн и бросила на него гневный взгляд:

– Почему ты еще здесь? Почему не ищешь его? Говорю, я слышала выстрелы. Боже, он может быть ранен или убит! Возможно, Уикхем умирает, а ты здесь стоишь. Иди же, ради бога!

– Мы сейчас поедем, – холодно ответил Дарси. – Как только будут новости, я тебе сообщу. Нет оснований ждать худшего. Мистер Уикхем и капитан Денни могут идти сюда пешком. Постарайся отдохнуть.

Бормоча слова утешения, Джейн и Бингли наконец прошли с Лидией лестничный марш и, следуя за миссис Рейнолдс, повели ее по коридору, пока не скрылись из виду.

– Боюсь, как бы Лидии не стало плохо, – выразила озабоченность Элизабет. – Нужно пригласить доктора Мерфи, он даст ей что-нибудь успокоительное.

– Я уже послал за ним экипаж, а мы направляемся в лес искать Уикхема и Денни. Лидия сумела объяснить, что случилось?

– Она с трудом, сквозь рыдания, поведала о главном, а потом потребовала, чтобы внесли и распаковали ее чемодан. Кажется, она все еще собирается танцевать на балу.

Дарси показалось, что огромный холл в Пемберли с великолепной мебелью, изящной витой лестницей, ведущей наверх, и с фамильными портретами вдруг стал чужим, словно он впервые его увидел. Естественный порядок вещей, который с детства служил для него опорой, был грубо нарушен, и на какое-то время Дарси почувствовал себя беспомощным, словно перестал быть хозяином в своем доме; абсурдность такой ситуации он преодолел, дав волю раздражению из-за мелочей. Ни Стаутону, ни Элвестону не следовало носить багаж, а Уилкинсон, согласно давней традиции, единственный из слуг, не считая Стаутона, получал распоряжения непосредственно от хозяина. Но по крайней мере что-то было сделано. Внесли багаж Лидии, а за доктором Мерфи отправили коляску. Инстинктивно Дарси подошел к жене и нежно пожал ее руку. Рука была холодна как лед, но ответное, ободряющее пожатие успокоило его.

К этому времени Бингли уже спустился вниз, и к нему присоединились Элвестон и Стаутон. Дарси кратко пересказал услышанное от Пратта, но оказалось, что и Лидия, несмотря на шок, сумела, задыхаясь от рыданий, рассказать самое главное.

– Нужно, чтобы Пратт показал, где вышли Денни и Уикхем, поэтому едем в экипаже Пиггота. Чарльз, тебе лучше остаться с женщинами, а Стаутон постережет у дверей. Если вы, Элвестон, согласны, присоединяйтесь ко мне, – сказал Дарси.

– Я готов делать все, что потребуется, сэр, – ответил Элвестон.

Дарси повернулся к Стаутону:

– Нам могут понадобиться носилки. Кажется, они лежат в комнате рядом с помещением, где хранятся охотничьи ружья.

– Да, сэр, на них еще переносили лорда Инстоуна, когда он на охоте сломал ногу.

– Тогда принеси их, пожалуйста. Еще нам нужны одеяла, бренди, вода и фонари.

– Я помогу, – предложил Элвестон, и оба быстро удалились.

Дарси казалось, что на разговоры и приготовления ушло слишком много времени, но, взглянув на часы, он понял, что с момента драматического появления Лидии прошло только пятнадцать минут. Послышался стук копыт, и, обернувшись, Дарси увидел всадника, скакавшего во весь опор вдоль реки. Это возвращался полковник Фицуильям. Он еще не успел спешиться, как из-за угла показался Стаутон с носилками на плечах, а за ним – Элвестон и слуга с двумя сложенными одеялами, бутылками с бренди и водой и тремя фонарями. Дарси поспешил сообщить полковнику, что произошло вечером и какие сейчас у них планы.

Фицуильям выслушал его в молчании, а затем произнес с иронией:

– Внушительная экспедиция, чтобы успокоить одну истеричную женщину, – осмелюсь предположить, что эти идиоты, скорее всего, заблудились в лесу или кто-то из них споткнулся о корень и растянул лодыжку. Возможно, именно сейчас они ковыляют по направлению к Пемберли или «Кингз-Армс», но, если кучер слышал выстрелы, лучше вооружиться. Я возьму пистолет и тоже сяду в коляску. Если понадобятся носилки, лишний человек будет кстати, а вот конь помешает углубиться в лес, если это потребуется. Еще захвачу карманный компас. Когда теряются двое взрослых мужчин, это глупо, но если потеряются пятеро, это уже курам на смех.

Полковник вновь сел на коня и поскакал к конюшням. Он никак не объяснил свое долгое отсутствие, а Дарси из-за сумятицы вечерних событий не обратил на это внимания. Подумав, он пришел к выводу, что, где бы ни был Фицуильям, его возвращение некстати: он задерживал поиски и требовал информации и объяснений, которые никто не мог пока предоставить; впрочем, еще один человек мог пригодиться. Бингли позаботится о женщинах, на Стаутона и миссис Рейнолдс тоже всегда можно положиться: они проследят, чтобы все двери и окна были плотно закрыты, и сумеют противостоять любопытству слуг. Однако кузен, появившись через несколько минут, их не задержал; он с Элвестоном прикрепил носилки к коляске, трое мужчин сели в экипаж, а Пратт занял место на козлах.

Именно тогда к ним подбежала Элизабет.

– Мы совсем забыли о Бидуэлле. Если в лесу неспокойно, ему надо быть с семьей. Может быть, он уже там. Стаутон, ты не знаешь, ушел он домой?

– Нет, госпожа. Он еще чистит серебро. И до воскресенья домой не пойдет. Кое-кто из домашней челяди еще работает.

Прежде чем Элизабет успела открыть рот, полковник выпрыгнул из экипажа со словами:

– Сейчас приведу его. Я знаю, он в буфетной. – И быстро ушел.

Взглянув на мужа, Элизабет увидела, что тот нахмурился, и поняла, что он удивлен не меньше ее. С появлением полковника стало ясно: он решил взять абсолютно все в свои руки; неудивительно, говорила она себе, ведь он привык командовать в критические моменты.

Полковник быстро вернулся – Бидуэлла с ним не было.

– Он расстроился, что не закончит работу, и я не стал настаивать. Обычно в ночь перед балом Стаутон оставляет его в Пемберли. Завтра он будет работать весь день, и жена не ждет его домой до воскресенья. Я обещал, что мы проверим, все ли в порядке у него дома. Надеюсь, я не превысил своей власти.

Так как полковник вообще не имел никакой власти над прислугой в Пемберли, превысить ее он никак не мог, поэтому Элизабет сочла за лучшее просто промолчать.

Наконец экипаж тронулся, провожаемый взглядами стоящих на крыльце Элизабет, Джейн, Бингли и двух слуг. Все молчали, и когда через несколько минут Дарси обернулся, массивная дверь Пемберли была закрыта, а сам дом – спокойный и величественный в лунном свете – казался необитаемым.

2

В Пемберли не было заброшенных мест, но в отличие от питомника лес на северо-западе не получал, да и не требовал особенного внимания. Иногда в нем валили дерево-другое на зимнее топливо или на стройматериалы для ремонта коттеджей, очищали дорогу от наступавшего кустарника или срубали мертвое дерево и ствол отвозили. Узкая дорога с колеями от повозок, в которых к черному ходу доставляли провизию, вела от сторожки у ворот в просторный внутренний двор на задворках Пемберли, за которым располагались конюшни. Из внутреннего двора через черный ход можно было пройти в коридор, в оружейную комнату и служебное помещение.

Экипаж с тремя пассажирами, носилками и вещами Уикхема и капитана Денни медленно продвигался вперед; трое мужчин сидели в полном молчании, а у Дарси молчание походило на необъяснимый ступор. Внезапно коляску тряхнуло, и она остановилась. Заставив себя приподняться, Дарси выглянул наружу и почувствовал, как по лицу ударили резкие струи начавшегося дождя. Казалось, прямо над ним навис изборожденный трещинами скалистый утес, который вот-вот рухнет. Когда усилием воли ему удалось вернуться в действительность, трещины в утесе разошлись, оказавшись проходом между близко растущими деревьями, и он услышал, как Пратт понукает заупрямившихся лошадей, отказывающихся ехать по лесной тропе.

Они медленно двигались в пахнущей сырой землей тьме. Путь освещал зловещий свет полной луны, плывущей впереди призрачным спутником – то исчезавшим, то вновь появлявшимся. Вскоре Фицуильям обратился к Дарси:

– Отсюда лучше идти пешком. На память Пратта полагаться нельзя, а нам нужно не пропустить место, где Уикхем и Денни углубились в лес и где могли из него выйти. Вне экипажа мы будем лучше видеть и слышать.

Захватив фонари, они вышли из коляски, и, как и предполагал Дарси, полковник пошел впереди. Опавшая листва заглушала шаги, и Дарси слышал только поскрипывание едущей поодаль коляски, тяжелое дыхание лошадей и потрескивание натянутых вожжей. Кое-где сучья над головой образовывали плотные арки, почти не пропускавшие лунный свет, и тогда в искусственно созданной укромной тьме единственным свидетельством ветра был слабый шелест верхних веток, словно в них по-прежнему, как весной, жили певчие птицы.

Как всегда, когда он попадал в этот лес, мысли Дарси обратились к прадеду. Должно быть, главная прелесть леса для давно почившего Джорджа Дарси крылась в его многообразии, тайных тропах и неожиданных видах. Здесь, в своем уединенном, затерянном среди деревьев убежище, где свободно селились птицы и мелкие животные, он верил, что соединился с природой, дышал с ней одним воздухом и был руководим одним духом. В детстве, играя в лесу, Дарси чувствовал симпатию к прадеду: он рано понял, что этот редко упоминаемый родственник был в семье белой вороной, ведь он снял с себя всю ответственность перед поместьем и домом. Перед тем как застрелить Солдата, а потом и себя, он написал краткую записку, в которой просил похоронить его в одной могиле с собакой, но семейство не выполнило эту нечестивую просьбу: Джорджа Дарси положили в фамильный склеп на сельском кладбище, где покоились его предки, а Солдата закопали в лесу и на этом месте поставили гранитный камень с выбитой кличкой и датой смерти. С детских лет Дарси ощущал отцовский страх перед возможным наследственным пороком в семье и рано воспитал в себе чувство ответственности, которое со временем должно было лечь и на его плечи, ответственности за поместье и за тех, кто трудится в нем, – ни один старший сын не может снять его с себя.

Полковник Фицуильям задал медленный темп, он водил перед собой фонарем и иногда останавливался, чтобы лучше рассмотреть листву под ногами и убедиться, что там нет следов. Дарси подумал, что полковник, возможно, наслаждается ролью командира, хотя и осудил себя за столь низкую мысль. Сам он устало тащился впереди Элвестона, пребывая в отвратительном настроении, в которое время от времени врывался гнев, словно волны близкого прибоя. Неужели ему никогда не освободиться от Джорджа Уикхема? В этом лесу они играли мальчишками. Это время казалось ему раньше беззаботным и счастливым, но была ли та детская дружба настоящей? Не испытывал ли еще тогда юный Уикхем зависть, чувство обиды и неприязнь? Не вкладывал ли он в грубые мальчишеские игры и шуточные бои, после которых Дарси оставался в синяках, больше пыла, чем было необходимо? В сознании всплывали разные обидные замечания, которые он не вспоминал долгие годы. Как давно Уикхем задумал месть? Сознание того, что сестра избежала позора и стыда только потому, что ему удалось купить молчание потенциального соблазнителя, было настолько болезненным, что он чуть не застонал. Счастливая семейная жизнь на какое-то время вытеснила из головы пережитое унижение, но сейчас оно вернулось, только обострившись за прошедшие годы; невыносимый груз стыда и отвращения к себе усиливался от сознания того, что Уикхем женился на Лидии Беннет исключительно благодаря деньгам Дарси. Его щедрость была рождена любовью к Элизабет, но именно брак с ней ввел Уикхема в семью, дав тому право называть Дарси братом, а Фицуильяма и Чарльза племянниками. Дарси мог не принимать Уикхема в Пемберли, но не мог стереть из своей памяти.

Минут через пять они дошли до тропы, ведущей от дороги к Лесному коттеджу. Эту тропу так натоптали, что, несмотря на узость, обнаружить ее не составляло труда. Не успел Дарси открыть рот, как полковник, держа в руке фонарь, уже ступил на тропу. Он передал пистолет Дарси со словами:

– Лучше подержи его у себя. Не думаю, что он мне понадобится, а вот напугать миссис Бидуэлл и ее дочь может. Я посмотрю, все ли у них в порядке, и попрошу миссис Бидуэлл запереть дверь и ни в коем случае никого не впускать. И еще скажу, что в лесу, возможно, заблудились два джентльмена и мы их ищем. Думаю, больше ей знать не надо.

Полковник отошел и почти сразу скрылся из виду, звук его шагов потерялся в чащобе. Дарси и Элвестон стояли в молчании. Время текло медленно; услышав треск раздвигаемых ветвей, Дарси взглянул на часы и увидел, что полковник отсутствовал почти двадцать минут.

Забрав пистолет у Дарси, полковник отрывисто и резко произнес:

– Все в порядке. Миссис Бидуэлл и ее дочь слышали выстрелы; по их словам, стреляли недалеко, но не вблизи коттеджа. Они тут же заперли дверь и больше ничего не знают. Девушка – ее вроде зовут Луиза? – была на грани истерики, но матери удалось ее успокоить. Неудачно, что именно сегодня Бидуэлла нет дома. – И обратился к кучеру: – Смотри в оба и остановись там, где капитан Денни и мистер Уикхем вышли из коляски.

Полковник вновь занял свое место во главе маленького отряда, и они медленно продолжили путь. Время от времени Дарси и Элвестон поднимали высоко фонари, рассматривая, не помяты ли кусты, и чутко вслушивались в тишину. Через пять минут коляска качнулась и остановилась.

– Думаю, где-то здесь, сэр. Я помню этот дуб слева и красные ягоды, – объявил Пратт.

Еще до того, как полковник заговорил, Дарси спросил у кучера:

– В какую сторону пошел капитан Денни?

– Налево, сэр. Там вроде тропы нет, но он бросился в лес напролом, как будто там нет кустарника.

– А как скоро за ним последовал мистер Уикхем?

– Не прошло и двух секунд. Я уж говорил, сэр, что миссис Уикхем вцепилась в него и пыталась остановить, а потом долго кричала вслед. Но он не вернулся, и когда она услышала выстрелы, то приказала мне как можно скорее ехать в Пемберли. Всю дорогу, сэр, она истошно вопила, повторяя, что всех нас убьют.

– Жди нас здесь, – велел Дарси, – и не отходи от коляски. – И обратился к Элвестону: – Нам лучше взять с собой носилки. Конечно, это будет выглядеть глупо, если ничего не случилось и они просто заблудились, но стрельба настораживает.

Элвестон отвязал и спустил вниз носилки.

– Еще глупее, если мы сами заблудимся, – сказал он. – Однако полагаю, вы знаете этот лес, сэр.

– Надеюсь, достаточно хорошо, чтобы найти дорогу домой, – ответил Дарси.

С носилками нелегко продираться сквозь заросли, и после недолгих переговоров Элвестон скатал и взвалил их себе на плечи, и они углубились в лес.

Пратт ничего не ответил на приказ Дарси никуда не отлучаться, но он явно боялся остаться в одиночестве; его страх передался лошадям, чьи нервные переступания с ноги на ногу и ржание показались Дарси подходящим звуковым сопровождением предприятия, которое стало казаться ему неразумным. Мужчины шли друг за другом, прокладывая путь сквозь почти непроходимый кустарник; полковник возглавлял процессию, осторожно помахивая фонарем из стороны в сторону и замирая всякий раз, когда ему мерещились недавние следы, а Элвестон с трудом протискивал ручки носилок под вислыми ветвями деревьев. Пройдя несколько шагов, они всякий раз останавливались, кричали, но никто не отзывался. Притихший ветер внезапно совсем замолк, и в тишине стало казаться, что тайная жизнь леса замерла из-за их незваного вторжения.

Поначалу по надломленным и свисающим веткам кустарника и нескольким вмятинам, которые можно было принять за отпечатки ног, у группы появилась надежда, что они на правильном пути, но уже через несколько минут деревья и кустарник поредели, на крики никто не отвечал, и мужчины остановились, чтобы уяснить, как действовать дальше. До этого момента, чтобы никто не потерялся, они не отходили друг от друга больше чем на несколько шагов и направлялись на запад. Теперь было решено вернуться к коляске, двигаясь на восток по направлению к Пемберли. Понятно, что трем людям невозможно исследовать такое большое лесное пространство, и если смена направления не принесет результата, они постановили вернуться домой и в случае невозвращения до рассвета Уикхема и Денни собрать всех слуг и прибегнуть к помощи полиции, чтобы организовать более тщательные поиски.

Все трое с трудом потащились дальше, но вскоре в зарослях обнаружился просвет – перед ними предстала залитая лунным светом поляна в окружении стройных серебристых берез. С новыми силами они рванулись вперед – к свободе и свету, сокрушая кустарник и радуясь возможности выбраться из его цепких пут. Здесь не было балдахина из свисающих ветвей, и лунный свет, окрашивая серебром тонкие стволы, создавал прекрасную картину, больше похожую на сон.

И вот они на поляне. Медленно, почти в благоговейном страхе пройдя между двумя стройными деревьями, они словно вросли в землю, потеряв от ужаса дар речи. Перед ними разительным контрастом к нежному, мягкому свету открылась резко проступившая жестокая картина смерти. Все молчали. Потом осторожно двинулись разом вперед, держа высоко фонари. Они высветили ярко-красный цвет офицерского мундира и обращенное к ним наводящее ужас окровавленное лицо и неподвижный взгляд.

Капитан Денни лежал на спине, его правый глаз был залит кровью, а невидящий взгляд левого был обращен к далекой луне. Уикхем с окровавленными руками стоял перед ним на коленях, его забрызганное кровью лицо казалось маской. Хриплым, гортанным голосом он, однако, довольно отчетливо произнес:

– Он мертв! Боже, Денни мертв! Мой друг, мой единственный друг, и я убил его! Я его убил! Это моя вина.

Никто еще не успел ничего сказать, как Уикхем подался вперед и со страшными рыданиями, рвущимися из горла, упал на труп; два окровавленных лица почти соприкасались.

Полковник склонился к Уикхему и тут же выпрямился.

– Мертвецки пьян, – сказал он.

– А Денни? – спросил Дарси.

– Мертв. Нет, лучше его не трогай. Я могу по одному виду определить смерть. Положим тело на носилки, я помогу нести. А вы, Элвестон, как самый сильный из нас, могли бы довести Уикхема до коляски?

– Думаю, да, сэр. Он не очень тяжелый.

Дарси и полковник молча подняли тело Денни и опустили на брезентовые носилки. Затем полковник помог Элвестону поставить Уикхема на ноги. Тот покачивался, но не сопротивлялся. Захлебывающиеся рыдания распространяли в чистом воздухе мерзкий алкогольный перегар. Элвестон был выше ростом и, закинув правую руку Уикхема на свое плечо, поддерживал виснущую ношу и кое-как тащил на себе.

Полковник снова нагнулся и тут же выпрямился, держа в руке пистолет. Понюхав дуло, он сказал:

– Возможно, стреляли из этого оружия.

Полковник и Дарси взялись за ручки носилок и с трудом их подняли. Скорбная процессия пустилась в горестный обратный путь. Носилки несли впереди, а за ними в нескольких шагах Элвестон почти волок Уикхема. Они шли по своим же следам – здесь трудностей не возникло, однако возвращение было медленным и тягостным. Держась за задние ручки носилок, Дарси шагал за полковником, пребывая в убийственном настроении: самые разные страхи и тревоги теснились в его сознании, мешая трезво мыслить. Он никогда не позволял себе задумываться, насколько близки были Элизабет и Уикхем в дни их дружбы в Лонгборне, но сейчас его охватили ревнивые подозрения, хотя он и понимал, насколько они неосновательны и постыдны. В какой-то ужасный момент он захотел, чтобы тяжелый груз на носилках был трупом Уикхема, и сознание того, что – пусть и на секунду – он пожелал смерти своему врагу, испугало Дарси.

Пратт испытал явное облегчение при их приближении, но, увидев носилки, задрожал от страха и только после грозного оклика полковника занялся лошадьми, которые заволновались, почуяв кровь. Дарси и полковник опустили носилки на землю, и Дарси, достав из коляски одеяло, накрыл тело Денни. Присмиревший на время в лесу Уикхем теперь вдруг взбунтовался, и только с помощью полковника Элвестону удалось запихнуть его в коляску и самому сесть рядом. Полковник и Дарси вновь взялись за носилки, и, когда поднимали тело, натруженные плечи заныли. Пратт наконец успокоил лошадей, и Дарси с полковником молча, испытывая огромную физическую и душевную усталость, двинулись вслед за коляской в сторону такого далекого Пемберли.

3

Как только немного успокоившуюся Лидию уговорили лечь в постель, Джейн решила, что может доверить ее заботам Белтон, и присоединилась к Элизабет. Вместе они поспешили к парадному входу, откуда следили за отъездом поисковой группы. Туда еще до них пришли Бингли, миссис Рейнолдс и Стаутон, и они впятером вглядывались в темноту, пока коляска не скрылась из виду, некоторое время еще мигая двумя далекими колеблющимися огоньками. Стаутон стал запирать и закрывать на засов дверь.

– До приезда доктора Мерфи я посижу у миссис Уикхем, мадам, – предложила миссис Рейнолдс. – Думаю, он даст ей успокоительное, от которого она заснет. А вам с миссис Бингли советую вернуться в музыкальный салон, там зажжен камин, и вам будет удобно. Стаутон подежурит у дверей и сразу даст знать, как только появится экипаж. Если они встретят по дороге мистера Уикхема и капитана Денни, то им тоже найдется место в коляске, хотя придется немного потесниться. Джентльменам, думаю, стоит после возвращения съесть чего-нибудь горячего, однако не уверена, что мистер Уикхем и капитан Денни захотят остаться. Когда мистер Уикхем узнает, что его жена в безопасности, он вместе с другом захочет продолжить путешествие. Пратт ведь сказал, что они направляются в «Кингз-Армс» в Ламтоне.

Последнее Элизабет было особенно приятно слышать, и она даже подумала, не сознательно ли миссис Рейнолдс ее обнадежила. Ее грызла мысль, что Уикхем или капитан Денни могли сломать или вывихнуть лодыжку, продираясь сквозь заросли, и тогда их придется приютить, пусть и на одну ночь. Муж никогда не откажется предоставить ночлег пострадавшему, но его будет мучить сознание, что Уикхем ночует в Пемберли, и она боялась думать, к чему это может привести.

– Я прослежу, мадам, чтобы все слуги, занятые подготовкой к балу, легли спать. Если Белтон нужна, она будет рада и ночь просидеть, Бидуэлл тоже еще работает, но он умеет держать язык за зубами. Никто не должен знать до утра о ночных приключениях, да и тогда только самое необходимое.

Они уже ступили на лестницу, когда Стаутон объявил, что возвращается посланный за доктором Мерфи экипаж, и Элизабет задержалась в холле, чтобы встретить врача и рассказать о случившемся. Доктора Мерфи в доме всегда ожидал теплый прием. Этот средних лет вдовец, потерявший молодую жену, оставившую ему изрядное состояние, мог позволить себе разъезжать в экипаже, однако предпочитал объезжать пациентов верхом. Его часто можно было видеть на дорогах и тропах Ламтона и Пемберли с прикрепленным к седлу массивным кожаным саквояжем. Годы, проведенные в седле в любую погоду, огрубили его черты, и хотя его нельзя было назвать красивым, но открытое и умное лицо в сочетании с твердостью и доброжелательностью очень подходило сельскому врачу и, казалось, было предназначено ему самой природой. Его врачебная философия заключалась в том, что человеческий организм обладает естественной тенденцией к самоисцелению, если пациенты и врачи не мешают этому, но, понимая, что человеческая натура не может обходиться без таблеток и микстур, он сам изготавливал лекарства, в целебное действие которых пациенты безоглядно верили. Он рано понял, что родственники больных чувствуют себя значительно лучше, если заняты уходом за ними, и изобретал такие снадобья, эффективность которых состояла в прямой зависимости от времени их приготовления. Теперешнюю пациентку он хорошо знал, ведь миссис Бингли вызывала его всякий раз, как у ее мужа, детей, гостей или слуг были хотя бы легкие признаки недомогания, и он стал другом семьи. Все испытали большое облегчение, когда он приехал: Лидия встретила доктора новым всплеском скорбных причитаний, но быстро успокоилась, как только он подошел к ее постели.

Теперь Элизабет и Джейн могли расположиться в музыкальном салоне, где из окон хорошо просматривалась дорога в лес, и оттуда следить за событиями. Они хотели отдохнуть на диване, но поминутно то одна, то другая вставала, подходила к окну или расхаживала по комнате. Элизабет знала, что они обе делают в уме одни и те же подсчеты, и наконец Джейн облекла их в слова:

– Дорогая Элизабет, нельзя ждать их обратно слишком скоро. Предположим, Пратту потребуется пятнадцать минут, чтобы найти то место, где капитан Денни и Уикхем вошли в лес. Еще пятнадцать минут или более того уйдут на поиски заблудившихся джентльменов, потом какое-то время – на путь к экипажу и возвращение домой. И нужно помнить, что кто-то должен зайти в Лесной коттедж и убедиться, что с миссис Бидуэлл и Луизой все в порядке. Да мало ли что еще может их задержать! Нужно проявить терпение. Я подсчитала, что до их возвращения может пройти час. И есть вероятность того, что Уикхем и капитан Денни выйдут на дорогу и решат вернуться в гостиницу.

– Вряд ли они так поступят, – возразила Элизабет. – Слишком далеко идти, и к тому же они предупредили Пратта, что, оставив Лидию в Пемберли, отправятся в «Кингз-Армс» в Ламтоне. Да и вещи им нужны. И Уикхем захочет убедиться, что Лидия благополучно добралась до места. Однако пока экипаж не вернется, мы ничего не узнаем. Есть надежда, что эту парочку встретят уже на дороге, и тогда коляска сразу повернет назад. А тем временем нам лучше постараться хоть немного отдохнуть.

Но отдых был невозможен – они постоянно подходили к окну. Через полчаса сестры потеряли надежду на скорое возвращение спасательного отряда и замолчали, охваченные мрачными предчувствиями. Помня о выстрелах, они больше всего боялись увидеть экипаж, ползущий медленно, как катафалк, и идущих позади Дарси и полковника с нагруженными носилками. В лучшем случае то мог быть Уикхем или Денни без тяжелых увечий, но не в состоянии перенести тряски экипажа. Обе сестры старались, как могли, вытеснить из сознания картину целиком закрытого тела и ужасную перспективу объявления потерявшей от горя рассудок Лидии, что ее худшие опасения подтвердились и ее муж действительно мертв.

Прождав час и двадцать минут, сестры устали стоять и отошли от окна, и как раз в эту минуту в комнату вошли Бингли и доктор Мерфи.

– Миссис Уикхем ослабела от волнения и непрерывных рыданий, и я дал ей успокоительное, – сказал доктор Мерфи. – Скоро она заснет мирным сном и, надеюсь, проспит несколько часов. С ней горничная Белтон и миссис Рейнолдс. Я расположусь в библиотеке и позже еще раз осмотрю миссис Уикхем. Обо мне заботиться не нужно.

Элизабет тепло поблагодарила доктора и сказала, что он сделал все, что было необходимо сестре. Доктор в сопровождении Джейн покинул комнату, а Элизабет и Бингли снова подошли к окну.

– Нельзя терять надежды на лучшее, – сказал Бингли. – Стрелять могли браконьеры по кроликам, или Денни разрядил ружье, чтобы спугнуть кого-то, кто крался в лесу. Мы не должны давать волю нашему воображению и не рисовать картины, которые рухнут при первой же трезвой оценке разума. В лесу нет ничего, что могло бы склонить кого-то замыслить нехорошее против Уикхема или Денни.

Элизабет промолчала. Сейчас даже знакомый и любимый пейзаж казался чужим; изгиб реки выглядел под луной застывшим серебром, лишь изредка порыв ветра, пробегая по поверхности реки, оживлял ее. Что до дороги, то она протянулась там, где царила, казалось, вечная пустота – призрачный пейзаж, таинственный и зловещий, где не могло существовать или двигаться ничто человеческое. В тот момент, когда Джейн вновь вошла в комнату, вдали наконец показался экипаж – вначале в виде неопределенного движущегося объекта, обозначенного тусклым мерцанием дальних огоньков. Преодолевая искушение немедленно броситься вниз, к дверям, сестры напряженно ждали.

Элизабет не смогла скрыть прозвучавшее в голосе отчаяние:

– Экипаж едет медленно. Будь все хорошо, он катился бы быстро.

Эта мысль не позволила ей продолжать стоять у окна, и она побежала вниз по лестнице; Джейн и Бингли последовали ее примеру. Стаутон, должно быть, увидел экипаж из окна первого этажа, потому что входная дверь была уже открыта.

– Не лучше ли будет, мадам, вернуться в музыкальный салон? Мистер Дарси сразу поднимется к вам и сообщит все новости. Ждать снаружи холодно, а пока коляска не подъехала, мы ничем не можем помочь.

– Миссис Бингли и я предпочитаем ждать здесь, Стаутон.

– Как вам угодно, мадам.

Вместе с Бингли сестры вышли в ночную тьму и стояли, застыв в ожидании. Никто не произнес ни слова, пока коляска не оказалась в нескольких ярдах от крыльца и они не увидели того, чего так боялись, – укрытую одеялом ношу на носилках. Внезапный порыв ветра разметал по лицу волосы Элизабет. Она почувствовала, что падает, и вцепилась в Бингли, который поддержал ее за плечи. Тот же порыв приподнял угол одеяла, и все увидели край алого офицерского кителя.

Полковник Фицуильям прямо заявил Бингли:

– Скажите миссис Уикхем, что ее муж жив. Но сейчас его лучше не видеть. Капитан Денни мертв.

– Убит? – спросил Бингли.

– Не из ружья, – ответил Дарси. И обратился к Стаутону: – Принеси ключи от оружейной комнаты. Мы с полковником Фицуильямом пронесем тело через северный дворик и положим его на оружейный стол. – Затем он сказал Бингли: – Пожалуйста, уведи в дом Элизабет и миссис Бингли. Они ничем не могут помочь, а нам нужно извлечь из коляски Уикхема. Не стоит им видеть его в теперешнем состоянии. Надо скорее уложить его в постель.

Элизабет не понимала, почему муж и полковник не положат носилки на землю: они стояли как вкопанные, пока Стаутон не вернулся с ключами. Затем, почти церемонно, с идущим впереди Стаутоном, похожим на участника похоронной процессии, они прошли двор и повернули к задней части дома, где располагалась оружейная комната.

Коляска теперь сильно раскачивалась, и когда порывы ветра стихали, до Элизабет доносились дикие, бессвязные крики Уикхема, бранившего своих спасителей и упрекавшего Дарси и полковника в трусости. Почему они не схватили убийцу? У них было оружие. И пользоваться им они умеют. Сам он сделал один или два выстрела, и если б не они, он и сейчас был бы там. Последовала серия ругательств, худшие из которых унес ветер, а затем сидящий в коляске Уикхем разразился рыданиями.

Элизабет и Джейн вошли в дом. Уикхем тем временем вывалился из коляски; Бингли и Элвестон вдвоем поставили его на ноги и ввели, а скорее, втащили в холл. Элизабет взглянула мельком на безумное, запачканное кровью лицо и отошла, а Уикхем в это время тщетно пытался освободиться из сильных рук Элвестона.

– Нужна комната с крепкой дверью, которая запиралась бы на ключ, – сказал Бингли. – Что вы можете предложить?

Вернувшаяся миссис Рейнолдс взглянула на Элизабет:

– Думаю, самая подходящая комната, мадам, Голубая, в конце северного коридора. Там только два небольших окна, и еще она далеко отстоит от детской.

Бингли по-прежнему помогал удерживать Уикхема.

– Доктор Мерфи в библиотеке, – привлек он внимание миссис Рейнолдс. – Скажите ему, что он здесь нужен. Невозможно совладать с мистером Уикхемом в его теперешнем состоянии. Мы будем в Голубой спальне.

Бингли и Элвестон, ухватив Уикхема за плечи, стали втаскивать его вверх по лестнице. Теперь он держался тише, но продолжал рыдать; на последней ступеньке он вырвался из их рук и, сверкая глазами, прокричал, глядя вниз, последние проклятия.

– Я лучше вернусь к Лидии, – сказала Джейн сестре. – Белтон давно с ней сидит и, наверное, нуждается в отдыхе. Надеюсь, Лидия теперь будет крепко спать, но, как только она проснется, надо будет сразу сообщить, что с ее мужем все в порядке. По крайней мере есть хоть что-то хорошее. Дорогая Лиззи, если б я только могла избавить тебя от всего этого.

Сестры на мгновение прильнули друг к другу, и затем Джейн ушла. В холле воцарилась тишина. Элизабет охватила дрожь; внезапно почувствовав головокружение, она села на ближайший стул. Ощущая себя потерянной, она с нетерпением ждала возвращения Дарси из оружейной комнаты. Вскоре он появился, тут же подошел к ней и, приподняв со стула, нежно привлек к себе.

– Дорогая, давай уйдем отсюда, и я все тебе расскажу. Ты видела Уикхема?

– Да, видела, как его вводили в дом. Ужасное зрелище. Хорошо, Лидии при этом не было.

– Как она?

– Надеюсь, спит. Доктор Мерфи дал ей успокоительное. А сейчас доктор в сопровождении миссис Рейнолдс пошел помочь Уикхему. Мистер Элвестон и Чарльз отвели Уикхема в Голубую спальню в северном коридоре. Думается, там самое подходящее место для него.

– А что с Джейн?

– Она с Лидией и Белтон. Джейн проведет ночь в комнате Лидии, а Бингли расположится в соседней гардеробной. Мое общество Лидия не выносит. Придется остаться Джейн.

– Тогда пойдем в музыкальный салон. Я должен какое-то время побыть с тобой наедине. Сегодня мы почти не виделись. Я расскажу тебе все, что знаю, но ничего хорошего ты не услышишь. И еще я должен этим же вечером сообщить сэру Селвину Хардкаслу о смерти капитана Денни. Он мировой судья и ближе других живет к нам. Понятно, что сам я вести дело не могу, придется потрудиться Хардкаслу.

– А нельзя немного подождать, Фицуильям? Ты так устал. Сэр Селвин сможет приехать сюда с полицией только после полуночи. И что он сделает до следующего утра?

– Сэру Селвину необходимо все доложить без промедления. Он ждет именно этого, и тут он прав. Судья захочет перевезти тело Денни и, возможно, повидаться с Уикхемом, если тот настолько протрезвеет, что его можно будет допрашивать. В любом случае, любимая, тело капитана Денни должно быть вывезено как можно скорее. Не хочу показаться черствым или равнодушным, но лучше, если это будет сделано до того, как проснутся слуги. Им нужно все рассказать, но для нас всех будет легче, и особенно для слуг, если трупа в доме уже не будет.

– Но ты можешь хотя бы что-то поесть перед поездкой? Мы обедали так давно.

– У меня пять минут на то, чтобы выпить кофе и убедиться в том, что Бингли все правильно понимает, но потом я должен ехать.

– Но скажи, что случилось с капитаном Денни? Все лучше, чем неопределенность. Чарльз говорит, что это несчастный случай. Это так?

– Любимая, надо подождать медицинского заключения, только врачи скажут нам, от чего умер капитан Денни. Пока все – только домыслы.

– Значит, несчастный случай тоже не исключен?

– Хочется надеяться на это, но я верю своему первому впечатлению: когда я впервые увидел тело в лесу, я понял, что капитан Денни убит.

4

Спустя пять минут Элизабет, стоя вместе с Дарси у дверей, дождалась, когда мужу подведут коня, и не входила в дом, пока не увидела, как Дарси пустил коня галопом и оба не растворились в серебристом ночном мраке. Поездка не обещала быть легкой. За разбушевавшимся ветром последовал сильный косой дождь, но Элизабет понимала, что не ехать нельзя. Дарси был одним из трех мировых судей, обслуживающих Пемберли и Ламтон, но сам он не мог вести это расследование, и потому одного из его коллег нужно было известить о смерти Денни как можно скорее. Она надеялась, что труп увезут из Пемберли до утра, и тогда они с Дарси смогут рассказать проснувшимся слугам о трагическом случае в общих чертах. Нужно объяснить присутствие миссис Уикхем, да и сама Лидия вряд ли проявит сдержанность. Дарси – прекрасный наездник, и даже в плохую погоду ночная скачка вдали от дома ему не страшна, но, напрягая глаза, чтобы увидеть прощальные обрывки тени от пустившегося галопом коня, она старалась победить иррациональный страх: а вдруг на пути к Хардкаслу произойдет нечто ужасное и она никогда снова не увидит мужа?

Для самого Дарси ночной галоп был прорывом в недолгую свободу. Хотя плечи еще ныли от тяжелых носилок и не проходила чудовищная физическая и душевная усталость, ощущение ветра и бьющего в лицо холодного дождя казалось освобождением. Сэр Селвин Хардкасл – единственный мировой судья, который всегда дома, – жил в восьми милях от Пемберли; он, несомненно, возьмется за дело, и сделает это с удовольствием, однако при других обстоятельствах Дарси выбрал бы не его. К сожалению, Джосайя Клитероу, третий мировой судья, сражен подагрой, и сражен этой жестокой болезнью несправедливо: ведь доктор хоть и питал пристрастие к хорошему обеду, но никогда не прикасался к портвейну, который считается главной причиной этой ведущей к инвалидности болезни. Доктор Клитероу – известный юрист, признанный далеко за пределами родного Дербишира, считался украшением любого суда, несмотря на его говорливость, проистекавшую из убеждения, что юридическая основательность вынесения приговора находится в прямой зависимости от времени, проведенного за его обсуждением. Каждый нюанс дела, которым он занимался, тщательно исследовался, поднимались и обсуждались предыдущие дела и подбирался соответствующий закон. И если цитата из античного философа, особенно Платона или Сократа, могла прибавить вес аргументу, к ней прибегали. Но несмотря на, казалось бы, ненужные затяжки, окончательные решения юриста были неизменно разумными, и ответчики даже чувствовали дискриминацию, если доктор Клитероу не дарил им, когда они к нему обращались, по крайней мере час малопонятных ученых рассуждений.

Для Дарси болезнь доктора Клитероу была особенно некстати. Он и сэр Селвин Хардкасл профессионально уважали друг друга, но работать вместе им было некомфортно; более того, пока отец Дарси не унаследовал поместье Пемберли, их семьи враждовали. Ссора возникла при деде Дарси: тогда молодого слугу из Пемберли, Патрика Рейли, обвинили в краже оленя из парка сэра Селвина и впоследствии повесили.

Эта смерть вызвала возмущение жителей Пемберли, однако считалось, что мистер Дарси пытался спасти юношу; он и сэр Селвин как бы оказались во власти навязанных имиджей: один – сострадательный судья, другой – твердый хранитель закона, даже фамилия Хардкасл[5] тут оказалась подходящей. Слуги последовали примеру хозяев, враждебность и чувство обиды между семьями передавались от отца к сыну. Только с переходом Пемберли к отцу Дарси стали предприниматься попытки наладить отношения, и решающая была предпринята, когда отец уже лежал на смертном одре. Тот попросил сына сделать все возможное, чтобы восстановить былое согласие, подчеркнув, что существующая враждебность не служит ни интересам закона, ни добрым отношениям двух семейств. Дарси – частично из-за врожденной сдержанности, частично из-за убеждения, что открытым выяснением отношений можно только усугубить положение, – выбрал более тонкий ход. Последовали приглашения на охоту, на семейные обеды, которые были приняты Хардкаслом. Возможно, он тоже все явственнее ощущал опасность застарелой вражды, но возобновление соседских отношений не переросло в дружеские. Дарси знал, что в сложившейся ситуации Хардкасл поведет себя как добросовестный и честный судья, но не как друг.

Конь, казалось, не меньше всадника радовался свежему воздуху и возможности поразмяться, и уже через полчаса Дарси спешился у дома Хардкасла. Предок сэра Селвина получил титул баронета во времена короля Якова I, тогда же возвели и дом – большое, беспорядочно построенное здание, издалека привлекавшее внимание семью высокими тюдоровскими трубами: иначе дом было бы трудно заметить из-за окружавших его плотной стеной рослых вязов. Внутри дома было темновато из-за маленьких окон и низких потолков. Отец нынешнего баронета, пораженный великолепием некоторых расположенных по соседству зданий, сделал элегантную пристройку к дому, которая, однако, не гармонировала с остальным, и ею редко пользовались, отведя под жилье для слуг. Сэр Селвин предпочитал старую часть здания, несмотря на многочисленные неудобства.

Дарси потянул за железный звонок, который вдруг произвел такой резкий металлический звук, что мог разбудить мертвого; через несколько секунд дверь открыл Бакл, дворецкий сэра Селвина, который, как и хозяин, похоже, мог обходиться без сна: его можно было застать на ногах в любое время суток. Сэр Селвин и Бакл были неразлучны; считалось, что место дворецкого в семействе Хардкасл передается по наследству: и отец, и дед Бакла тоже были дворецкими. Удивительным казалось и семейное сходство: каждый Бакл имел квадратную плотную фигуру, длинные руки и лицо добродушного бульдога. Бакл взял у Дарси его шляпу, плащ для верховой езды и, хотя хорошо знал гостя, обратился с просьбой назвать имя, что входило в обязательный ритуал, и попросил подождать, пока он доложит о нем. Время тянулось медленно, но вот послышалась тяжелая поступь дворецкого, шаги приближались, и наконец он объявил:

– Сэр Селвин в курительной комнате, прошу следовать за мной, сэр.

Они миновали просторный холл со сводчатым потолком, окнами с рамами, внушительной коллекцией доспехов и висящей в оправе головой оленя-самца, обветшавшей от времени. Здесь же находились фамильные портреты многих поколений семейства Хардкасл; это собрание ценилось соседями за многочисленность и размеры картин, так что репутацию ему создало количество портретов, а не качество. Каждый баронет завещал своему потомку по крайней мере одно предубеждение или наставление, и среди прочего то, что было высказано впервые в семнадцатом веке сэром Селвином: приглашать дорогих художников для создания портретов жен баронетов – лишняя трата денег. Чтобы удовлетворить тщеславие мужей и их жен, надо всего лишь сделать простушку хорошенькой, хорошенькую – красавицей и потратить больше краски и времени на расписывание одежды, чем лица. Так как мужчины семейства Хардкасл отдавали предпочтение одному типу женской красоты, то канделябр с тремя подсвечниками, который высоко нес Бакл, освещал длинный ряд плохо нарисованных лиц с недовольно поджатыми губами и злыми, вытаращенными глазами, за атласом и кружевом следовал бархат, шелк сменял атлас и, в свою очередь, уступал место муслину. На мужчин тратились больше. Их лица с несколько крючковатыми носами, кустистыми бровями – темнее волос на голове, – крупными ртами с бесцветными губами самоуверенно взирали сверху вниз на Дарси. Можно было подумать, что известные живописцы на протяжении столетий увековечили одного лишь нынешнего сэра Селвина в разных ипостасях – ответственного землевладельца и хозяина, отца семейства, покровителя бедных, капитана дербиширских волонтеров в пышной униформе с орденской лентой и последнего из мировых судей – сурового, беспристрастного и справедливого. Мало кто из посетителей сэра Селвина, занимавших скромное положение, за время пути не проникался всем этим и к моменту появления перед хозяином не чувствовал свое полное ничтожество.

Теперь Бакл вел Дарси по узкому коридору в заднюю часть дома, в конце коридора дворецкий, не постучав, открыл тяжелую дубовую дверь и объявил зычным голосом:

– Сэр Селвин, к вам мистер Дарси из Пемберли.

Селвин Хардкасл не поднялся. Он продолжал сидеть у камина на стуле с высокой спинкой, в шапочке для курения, на круглом столике перед ним лежал парик, стояли бутылка портвейна и бокал с вином. На коленях лежала толстая книга, он ее читал, но теперь с явным сожалением закрыл, аккуратно положив закладку на нужное место. Эта сцена была почти ожившей копией портрета сэра Селвина в облике мирового судьи, и Дарси не удивился бы, увидев тактично мелькнувшую в двери тень живописца. В камин, очевидно, недавно подбросили дров, и сейчас огонь в нем ярко разгорелся; стараясь, чтобы его речь не заглушил треск и шипение поленьев, Дарси извинился за столь поздний визит.

– Не стоит беспокоиться. Я редко заканчиваю чтение раньше часу ночи. Но вы чем-то встревожены. Думаю, это связано с какой-то неожиданностью. Какое несчастье обрушилось на приход – браконьерство, подстрекательство к бунту, мятеж? Или Бони[6] наконец высадился в Англии? Или опять совершили налет на домашнюю птицу миссис Филлимор? Пожалуйста, присаживайтесь. Говорят, вот этот стул с резной спинкой удобный и выдержит ваш вес.

Так как Дарси обычно сидел именно на этом стуле, то в последнем сомнений не было. Он сел и рассказал всю историю достаточно полно, но без подробностей – только факты, никаких комментариев. Сэр Селвин молча его выслушал, а потом заговорил:

– Значит, если я вас правильно понял, мистер и миссис Джордж Уикхем и капитан Денни выехали в наемном экипаже в Пемберли, где миссис Уикхем собиралась провести ночь и потом веселиться на балу леди Энн. Капитан Денни в какой-то момент, когда они уже ехали через лес, вышел из экипажа, очевидно после ссоры, и Уикхем последовал за ним, призывая вернуться. Никто из джентльменов не вернулся, и это стало предметом беспокойства. Миссис Уикхем и Пратт, кучер, рассказали, что минут через пятнадцать услышали выстрелы, и тогда миссис Уикхем, впав в истерику, приказала кучеру гнать лошадей в Пемберли. Когда она в большом волнении прибыла в поместье, то вы, полковник виконт Хартлеп и уважаемый Генри Элвестон создали поисковую группу и обнаружили в лесу труп капитана Денни, перед которым стоял на коленях пьяный и рыдающий Уикхем, его лицо и руки были обагрены кровью. – После демонстрации своей исключительной памяти судья немного помолчал, отхлебнул портвейна и продолжил: – Выходит, миссис Уикхем пригласили на бал?

Вопрос был неожиданный, но Дарси принял его спокойно.

– Нет. Но в Пемберли ее примут и без приглашения в любое время.

– Не приглашаемая, но принимаемая – в отличие от мужа. Все знают, что Джорджу Уикхему нет доступа в Пемберли.

– У нас не сложились отношения, – ответил Дарси.

Сэр Селвин торжественно водрузил книгу на стол.

– Его характер хорошо знают в наших краях, – сказал он. – Хорошие задатки в детстве, но потом крен в сторону разгула и вседозволенности – естественный результат воспитания молодого человека в условиях, которых ему никогда не добиться своим трудом, с товарищами из общества, где ему никогда не быть своим. Ходят слухи, что есть еще одна причина вашей взаимной неприязни – что-то относящееся к его женитьбе на сестре вашей жены?

– Это всего лишь слухи. Его неблагодарность, неуважение к памяти моего отца, а также разница в наших характерах и интересах – достаточная причина, чтобы объяснить отсутствие между нами близких отношений. Но мы не забыли о причине моего визита? Между смертью капитана Денни и моими отношениями с Джорджем Уикхемом нет никакой связи.

– Простите, Дарси, но я не соглашусь с вами. Связь есть. Убийство капитана Денни, если это убийство, свершилось на вашей территории, и оно может быть на совести вашего сводного родственника, про которого известно, что вы с ним в размолвке. Когда к делу примешиваются такие важные вещи, я должен их высказать. У вас деликатное положение. Ведь вы понимаете, что не можете принять участие в расследовании?

– Поэтому я здесь.

– Нужно поставить в известность главного констебля. Если это еще не сделано, я сам займусь этим.

– Я подумал, что важнее скорее связаться с вами.

– Правильно. Я сам сообщу об этом сэру Майлсу Калпепперу и буду подавать ему обстоятельные доклады по мере ведения расследования. Однако сомневаюсь, что он проявит к ним достаточный интерес. После брака с молодой невестой он больше тратит времени на лондонские развлечения, чем на местные дела. Я его не осуждаю. Положение главного констебля в каком-то смысле незавидное. Как вы знаете, в его обязанности входит обеспечивать соблюдение законов, осуществлять решение судей по текущим вопросам, а также приглядывать за рядовыми констеблями и руководить ими. Так как он не обладает над констеблями формальной властью, трудно представить, как это может делаться эффективно, но, как и многое в нашей стране, система на уровне местного самоуправления работает удовлетворительно. Вы, конечно, помните сэра Майлса. Мы с вами – те двое судей, которые поручились за него два года назад на квартальной сессии. Я также вступлю в контакт с доктором Клитероу. Вряд ли он сможет активно помогать расследованию, но в области законодательства ему цены нет, а мне не хочется брать на себя всю ответственность. Да, думаю, вдвоем мы отлично справимся. Сейчас я вместе с вами отправлюсь в Пемберли в своем экипаже. Пока тело не трогали, нужно прихватить и доктора Белчера, а также перевозку и двух констеблей. Вы знаете обоих – Томаса Браунрига, которому нравится, чтобы его считали старшим и тем подчеркивали его большой стаж, и молодого Уильяма Мейсона.

Не дожидаясь ответа, судья встал и, потянувшись к звонку, резко дернул за него.

Бакл появился мгновенно, что заставило Дарси предположить, что слуга ждал за дверью.

– Мое теплое пальто и шляпу, Бакл, и подними Постгейта, если он в постели, в чем я сомневаюсь, – приказал хозяин. – Нужно подготовить мой экипаж. Я еду в Пемберли, но по пути захвачу двух констеблей и доктора Белчера. Мистер Дарси будет сопровождать нас верхом.

Бакл растворился в темноте коридора, излишне сильно захлопнув тяжелую дверь.

– Сожалею, что моя жена не сможет принять вас, – сказал Дарси. – Надеюсь, она и миссис Бингли уже легли, но прислуга старшего ранга все еще на ногах, и доктор Мерфи у нас в доме. Когда миссис Уикхем добралась до Пемберли, она была охвачена паникой, и мы с женой решили, что ей нужна срочная медицинская помощь.

– Я тоже считаю правильным, чтобы доктор Белчер, всегда оказывающий помощь полиции в медицинских делах, призывался на самой ранней стадии. Он уже привык, что его будят по ночам. Доктор Мерфи осмотрел вашего заключенного? Я так понимаю, что Джордж Уикхем находится под замком.

– Не то чтобы под замком, но его охраняют. Когда я уезжал, с ним были дворецкий Стаутон и мистер Элвестон. Доктор Мерфи осмотрел его, и, возможно, мистер Уикхем сейчас спит и может проспать еще несколько часов. Наверное, было бы удобнее приехать после рассвета.

– Удобнее для кого? – спросил сэр Селвин. – Неудобство в основном касается меня, но это не имеет значения, когда речь идет о долге. А доктор Мерфи не трогал тело капитана Денни? Я понял, что вы постарались, чтобы никто не прикасался к нему до моего приезда.

– Труп капитана Денни лежит на столе в оружейной комнате, запертой на ключ. Я подумал, что до вашего приезда все должно оставаться как есть.

– И были правы. Плохо, если решат, что с трупом совершали какие-то действия. В идеале его стоило оставить в лесу до приезда полиции, но понимаю, что это показалось вам неудобным.

Дарси так и подмывало сказать, что ему и в голову не приходило оставить тело в лесу, но он счел, что будет благоразумнее промолчать.

К этому времени вернулся Бакл. Сэр Селвин надел парик, который он неизменно носил, исполняя официальную обязанность мирового судьи; слуга помог ему надеть пальто и вручил шляпу. Полностью готовый к исполнению ожидаемых от него обязанностей, он даже стал казаться выше и значительнее – само олицетворение закона.

Бакл подвел их к выходу, и Дарси слышал, пока они ждали в темноте экипаж, как слуга поочередно закрывает три тяжелых засова. Сэр Селвин не проявлял никакого нетерпения из-за задержки. Он только спросил:

– Джордж Уикхем что-нибудь сказал, когда вы наткнулись на него, стоящего на коленях перед трупом?

Дарси знал, что этот вопрос зададут раньше или позже – и не только ему.

– Он был очень взволнован, даже плакал, говорил невразумительно. Очевидно, до этого он пил – возможно, много. Казалось, он думает, что каким-то образом в ответе за эту трагедию – предположительно, потому, что не отговорил друга не покидать экипаж. Лес достаточно густой, там легко спрятаться преступнику, и предусмотрительный человек не станет в нем бродить после темноты.

– Я хотел бы, Дарси, слышать точные слова. Думаю, они запечатлелись в вашем мозгу.

Так оно и было, и Дарси повторил то, что помнил:

– Он сказал: «Я убил моего лучшего друга, моего единственного друга. Это моя вина». Может, порядок слов не тот, но смысл передан точно.

– Выходит, у нас есть признание? – спросил Хардкасл.

– Вряд ли. Мы не знаем, что Уикхем имел в виду на самом деле и в каком он был тогда состоянии.

Старый огромный, но производящий впечатление экипаж, громыхая, вывернул из-за угла. Перед тем как забраться в него, сэр Селвин повернулся к Дарси со словами:

– Мне сложности не нужны. Мы оба несколько лет работаем мировыми судьями и, полагаю, понимаем друг друга. Я уверен, вы, как и я, знаете, в чем состоит ваш долг. Я простой человек, Дарси. Когда человек делает признание не под давлением, я склонен ему верить. Но посмотрим, посмотрим. Не будем строить теории, пока не ознакомимся с фактами.

В течение нескольких минут Дарси привели его коня, он вскочил в седло; тут и карета, заскрипев, пришла в движение. Они пустились в путь.

5

Было уже больше одиннадцати. Элизабет не сомневалась, что сэр Селвин выехал в Пемберли, как только ему рассказали об убийстве, и решила, что ей стоит проведать Уикхема. Вряд ли он проснулся, но ей не терпелось убедиться, что все в порядке.

У самых дверей она в нерешительности остановилась: честность заставила ее признать неожиданно раскрывшуюся истину. Причина, по которой она пришла сюда, более сложная и интригующая, чем обычная ответственность хозяйки дома, и объяснить ее гораздо труднее. Сомнений не оставалось: сэр Селвин Хардкасл арестует Уикхема, и у Элизабет не было никакого желания видеть, как его уведут отсюда в сопровождении полицейских и, возможно, в наручниках. Хоть бы от этого унижения его избавили. Маловероятно, что потом они когда-нибудь встретятся; и для нее была невыносима мысль, что в ее памяти вместо красивого, галантного Джорджа Уикхема навсегда останется его последний образ – забрызганного кровью позорного пьяницы, выкрикивающего ругательства, когда его втаскивали в Пемберли.

Элизабет решительно двинулась вперед и постучала в дверь. Ей открыл Бингли, и она с удивлением увидела в комнате у кровати Джейн и миссис Рейнолдс. Рядом на стуле стоял тазик с окрашенной кровью водой, и Элизабет обратила внимание, что миссис Рейнолдс вытерла тряпкой руки и повесила ее на край тазика.

– Лидия все еще спит, но я знаю, что стоит ей проснуться, как она сразу потребует, чтобы ее привели к Уикхему, и я не хочу, чтобы она видела, каким его привели сюда, – сказала Джейн. – У Лидии есть право находиться рядом с мужем, даже если он без сознания, но будет ужасно, если его лицо будет по-прежнему в крови капитана Денни. Здесь есть и его кровь: две царапины на лбу и еще несколько на руках, довольно слабые – возможно, следы от колючего кустарника.

Элизабет сомневалась, что умывание Уикхема было разумным поступком. Сэр Селвин ожидает увидеть Уикхема в том состоянии, в каком его нашли, когда он склонился над трупом. Но действия Джейн ее не удивили, как не удивила и поддержка, оказанная Бингли. Несмотря на благородство и мягкость, в сестре была и решимость, и если она не сомневалась в правильности своего поступка, никакие аргументы не могли заставить ее изменить решение.

– Доктор Мерфи приходил? – спросила Элизабет.

– Он осмотрел Уикхема полчаса назад, и придет снова, когда тот проснется. Мы рассчитываем, что к тому времени Уикхем успокоится и сумеет что-нибудь съесть до приезда сэра Селвина, но доктор в этом сомневается. Ему еле удалось дать Уикхему лекарство, весьма сильное, и доктор надеется, оно подарит больному несколько часов крепкого сна.

Элизабет подошла к кровати и остановилась, глядя на Уикхема. Лекарство доктора Мерфи действительно оказалось эффективным: ушло тяжелое, в винных парах, дыхание, он спал, как ребенок, грудь его еле вздымалась, – можно было подумать, что он неживой. Теперь, когда лицо его очистилось, темные волосы разметались на подушке, а расстегнутая рубашка открывала нежную линию шеи, он казался юным раненым рыцарем, измученным схваткой. Глядя на него сверху вниз, Элизабет пережила целую гамму эмоций. Против воли в ее сознании всплыли переживания настолько болезненные, что она почувствовала отвращение к себе. Ведь она чуть не влюбилась в него. Если б он был богат, а не гол как сокол, могла бы она выйти за него? Конечно, нет; теперь она понимала: то чувство не было любовью. Он, любимец Меритона, прекрасный незнакомец, в которого влюбились все девушки, выбрал ее. Все было замешено на тщеславии, опасной игре, в которую играли они оба. Она поверила и – что еще хуже – поделилась с Джейн голословными утверждениями Уикхема о вероломстве Дарси, уничтожившего его шансы на будущее, предавшего их дружбу и нарушившего обязательства отца по отношению к Уикхему. Только со временем она поняла, как неуместно звучали эти откровения в устах малознакомого человека.

Глядя теперь на лежащего мужчину, Элизабет почувствовала, как возвращается прежний стыд и чувство унижения – как могла она быть такой глупой и недальновидной, как могла до такой степени не разбираться в характерах других людей, а ведь она гордилась своей проницательностью. И все же что-то осталось, чувство, близкое к жалости, которое заставляло страшиться его возможного конца. Даже теперь, когда Элизабет знала о нем самое худшее, она не верила, что Уикхем убийца. Как бы то ни было, женившись на Лидии, он стал частью семьи, частью ее жизни, так же как и ее замужество сделало его частью жизни Дарси. А теперь каждая мысль о нем была омрачена ужасными видениями: ревущая толпа, внезапно затихающая при виде появившейся на пороге тюрьмы фигуры в наручниках, виселица и петля. Она хотела, чтобы он исчез из их жизни, но не таким путем – Боже, не таким!

Часть третья. Полиция в Пемберли

1

Когда экипаж сэра Селвина и катафалк въехали в главные ворота Пемберли, Стаутон тотчас открыл двери дома. Возникла небольшая задержка, пока один из конюхов не взял под уздцы коня Дарси и не переговорил со Стаутоном; наконец оба пришли к согласию, что карета сэра Селвина и катафалк будут не так заметны из окон, если их перевезти ближе к конюшням и заднему двору, где можно быстро и по возможности незаметно погрузить труп Денни. Элизабет решила, что с официальной точки зрения правильнее лично встретить этого позднего и вряд ли желанного гостя, но сэр Селвин сразу дал понять, что ему не терпится немедленно приступить к работе. Он задержался только, чтобы поклониться Элизабет и коротко извиниться за столь поздний и причинивший массу беспокойства визит, и после тотчас объявил, что начнет с посещения Уикхема в сопровождении доктора Белчера и двух полицейских – старшего констебля Томаса Браунрига и констебля Мейсона.

Уикхема охраняли Бингли и Элвестон, сразу открывшие дверь на стук Дарси. Комната вполне могла служить камерой. В просто и скудно обставленном помещении под одним из высоких окон стояли кровать, тазик для умывания, небольшой гардероб и два деревянных стула с прямыми спинками. Для тех, кому придется нести тут ночную вахту, принесли два дополнительных удобных стула и поставили по разные стороны двери. Сидевший справа у кровати доктор Мерфи встал при появлении Хардкасла. Сэр Селвин познакомился с Элвестоном на одном из обедов в Хаймартене и, уж конечно, хорошо знал доктора Мерфи. Кивнув в знак того, что узнал обоих, и, отвесив поклон, сэр Селвин подошел к кровати. Переглянувшись, Элвестон и Бингли поняли, что им следует удалиться, и тихо покинули комнату; Дарси остался, держась несколько в стороне. Браунриг и Мейсон заняли позицию у дверей, глядя прямо перед собой и всем своим видом показывая, что хотя сейчас они не участвуют непосредственно в расследовании, но комната и охрана подозреваемого доверены им.

Доктор Белчер был медицинским экспертом, при случае его вызывал главный констебль или мировой судья для помощи в расследовании, и как человек, больше привыкший препарировать мертвых, чем лечить живых, он обрел мрачную репутацию, подкрепляемую не самой удачной внешностью. Почти бесцветные, шелковистые, как у ребенка, волосы он зачесывал назад, открывая землистого цвета лицо, и смотрел на мир маленькими подозрительными глазками из-под низкого лба. Его длинные пальцы и ногти были тщательно ухожены, а отношение к нему публики хорошо выразила кухарка в Хаймартене: «Никогда не позволю доктору Белчеру прикоснуться к себе. Кто знает, где раньше были его руки?»

Его репутация зловещего эксцентрика только усиливалась созданием в маленькой комнате на втором этаже лаборатории, где он, по слухам, проводил эксперименты по свертыванию крови при разных обстоятельствах, а также скорости возникновения необратимых процессов в организме после смерти. При огромной практике у него было только два пациента – старший полицейский и сэр Селвин Хардкасл, а так как никто из них никогда не болел, то способствовать росту его популярности они не могли. Сэр Селвин и другие джентльмены, проводившие в жизнь законы, высоко его ценили: ведь в суде он высказывал свое мнение как известный специалист. Все знали, что он поддерживает связь с Королевским обществом, а также переписывается с другими специалистами, проводящими научные эксперименты, и наиболее просвещенные из соседей гордились его общественной репутацией, прощая небольшие взрывы, сотрясающие время от времени его лабораторию. Он редко говорил, и только после длительного размышления, и сейчас, подойдя близко к кровати, стоял и, не говоря ни слова, смотрел на спящего мужчину.

Легкое дыхание Уикхема практически не было слышно, рот чуть приоткрыт. Он лежал на спине – левая рука откинута, правая – согнута на подушке.

– Он явно не в том виде, в каком, по вашему описанию, его сюда доставили, – сказал Хардкасл Дарси. – Кто-то его умыл.

После некоторого молчания Дарси посмотрел Хардкаслу в глаза и твердо ответил:

– Я отвечаю за все, что здесь произошло, после того как мистера Уикхема привели в мой дом.

Реакция Хардкасла была неожиданная. Его большой рот мгновенно искривился и принял выражение, которое у любого другого человека сочли бы снисходительной улыбкой.

– Очень благородно, Дарси, – сказал он, – но, полагаю, здесь приложили ручки дамы. Разве они не считают своим долгом разгребать завалы, которые мы устраиваем в своих комнатах, а иногда и в своей жизни? Не важно, будет достаточно показаний слуг, видевших, в каком виде доставили Уикхема в дом. На теле не видно никаких особых следов повреждений, кроме небольших царапин на лбу и руках. Значит, кровь на его лице и руках принадлежала в основном капитану Денни. – Хардкасл обратился к Белчеру: – Полагаю, Белчер, ваши ученые коллеги еще не научились отличать кровь одного человека от крови другого? Мы бы это приветствовали: у нас с Браунригом и Мейсоном было бы меньше работы.

– К сожалению, нет, сэр Селвин. Мы не боги.

– Нет? Рад это слышать. А я было думал… – И, словно почувствовав, что разговор принимает непозволительно игривый тон, Хардкасл обратился к доктору Мерфи строгим голосом судьи: – Что вы ему дали? Он выглядит не спящим, а скорее находящимся в бессознательном состоянии человеком. Вы разве не знали, что он главный подозреваемый и мне необходимо его допросить?

– Для меня, сэр, он прежде всего мой пациент, – спокойно отозвался Мерфи. – Поначалу он был сильно пьян, взбешен и совсем не контролировал себя. Позже, когда лекарство еще не совсем подействовало, его охватил страх, он выкрикивал в ужасе что-то бессвязное. Ему мерещились виселицы, повешенные с вытянутыми шеями. У него был кошмар наяву.

– Виселицы? – переспросил Хардкасл. – Неудивительно, учитывая его положение. А какое лекарство вы дали? Что-то из разряда успокоительных?

– Я готовлю микстуру сам и прописываю ее в ряде случаев. Уикхема я убедил выпить лекарство, чтобы снять стресс. В том состоянии, в каком он находился, от него все равно не было толку.

– Сейчас толку тоже нет. Как вы думаете, когда он проснется и достаточно протрезвеет для допроса?

– Трудно сказать. Иногда после шока разум находит убежище в забытьи, и тогда сон у пациента глубокий и долгий. Если исходить из данной ему дозы, он придет в себя к девяти утра, возможно, раньше, точно сказать не могу. Я с трудом убедил его сделать несколько глотков. Если мистер Дарси не возражает, я останусь, пока пациент не придет в себя. Я также несу ответственность за миссис Уикхем.

– Она, конечно, тоже под действием лекарства и не может давать показания?

– У миссис Уикхем от потрясения началась истерика. Она убедила себя, что муж погиб. Я помог несчастной женщине восстановить силы с помощью сна. Иначе она все равно ничего не сказала бы.

– Возможно, я бы докопался до истины. Думаю, доктор, мы понимаем друг друга. У каждого из нас свои обязанности. Я разумный человек. И у меня нет никакого желания беспокоить до утра миссис Уикхем. – И, повернувшись к доктору Белчеру, спросил: – Не хотите что-нибудь сказать, Белчер?

– Нет, сэр Селвин, разве что выразить удовлетворение, что доктор Мерфи дал успокоительное Уикхему. В том состоянии он все равно не мог давать показания, и если б в дальнейшем его привлекли к суду, сказанные им в аффекте слова можно было бы оспорить.

Хардкасл обратился к Дарси:

– Тогда я вернусь к девяти утра. До этого времени здесь останутся на дежурстве старший констебль Браунриг и констебль Мейсон, и ключ будет у них. Если Уикхему потребуется помощь, они позовут доктора Мерфи, остальных в комнату до моего возвращения пускать не следует. Полицейским потребуются одеяла, еда и питье – закуски, хлеб, как обычно.

– Все необходимое будет сделано, – подтвердил Дарси.

В этот момент Хардкасл впервые обратил внимание на пальто Уикхема, брошенное на спинку стула, и на кожаный чемодан, стоящий рядом на полу.

– Другого багажа в экипаже не было?

– Кроме чемодана, шляпной коробки и сумки, принадлежащих миссис Уикхем, там были еще два чемодана, один с вензелем «Д.У.», а другой – с именем капитана Денни. По словам Пратта, коляску наняли, чтобы отвезти джентльменов в «Кингз-Армс» в Ламтоне; чемоданы находились в коляске, пока мы не вернулись с телом капитана Денни, и только потом их отнесли в дом.

– Их необходимо осмотреть. Чемоданы я забираю с собой за исключением вещей миссис Уикхем. А пока взглянем, что у него было при себе, – заявил Хардкасл.

Он взял в руки тяжелое пальто и энергично его потряс. Три сухих листа выскользнули из-под пелерины и опустились на пол, и еще несколько, как заметил Дарси, прилипли к рукавам. Хардкасл передал пальто Мейсону, а сам стал рыться в карманах. Из левого кармана он извлек небольшие вещицы, которые обычно берут с собой в поездку: карандаш, новую записную книжку, два носовых платка, фляжку, в которой, по словам открывшего ее Хардкасла, находилось виски. В правом кармане обнаружился более интересный предмет – кожаный бумажник. Раскрыв его, Хардкасл вытащил оттуда пачку аккуратно сложенных бумажных денег и пересчитал их.

– Ровно тридцать фунтов. В новых купюрах или почти новых. Я дам вам расписку на них, Дарси, пока мы не выясним, кто их законный владелец. На эту ночь положу деньги в мой сейф. Завтра утром я получу объяснение, как к Уикхему попала эта сумма. Есть вероятность, что он взял ее у убитого Денни, и в таком случае мы получим мотив преступления.

Дарси открыл было рот, собираясь протестовать, но решил, что сделает только хуже, и промолчал.

– А сейчас предлагаю осмотреть труп. Полагаю, его охраняют? – спросил Хардкасл.

– Охраны нет, – ответил Дарси. – Тело капитана Денни находится в оружейной комнате, дверь в нее заперта. Там подходящий стол. Ключи от комнаты и от шкафа с оружием и амуницией у меня; я не видел необходимости в дополнительной охране. Мы можем пойти туда сейчас. Если нет возражений, я хотел бы предложить доктору Мерфи нас сопровождать. Мне кажется, лишнее мнение при осмотре тела не повредит.

– Не вижу никаких препятствий к этому, – сказал Хардкасл после некоторого колебания. – Несомненно, вы тоже захотите присутствовать, мне понадобятся доктор Белчер и старший полицейский Браунриг, но больше нам никто не потребуется. Не будем делать из смерти спектакль. Но нам нужно много свечей.

– Я это предвидел, – успокоил его Дарси. – В оружейную принесли дополнительные свечи. Увидите, света будет достаточно.

– Пока Браунриг будет отсутствовать, Мейсону нужен кто-то в помощь. Стаутон, думаю, подойдет. Можете позвать его, Дарси?

Стаутон будто ждал приглашения за дверями. Войдя в комнату, он молча встал рядом с Мейсоном. Взяв свечи, Хардкасл и остальные покинули помещение, и Дарси слышал, как за ними щелкнул замок.

Повсюду было так тихо, что дом казался пустым. Миссис Рейнолдс приказала всем слугам, которые еще готовили еду для завтрашнего дня, все оставить и ложиться спать, бодрствовали только она, Стаутон и Белтон. Миссис Рейнолдс ожидала приказаний в холле рядом со столом, на котором стояли свечи в высоких серебряных подсвечниках. Четыре свечи горели, их ровное пламя, казалось, не освещало темноту просторного холла, а скорее подчеркивало ее.

– Может быть, здесь больше свечей, чем нужно, но я подумала: лишние не повредят, – сказала миссис Рейнолдс.

Каждый из мужчин взял и зажег по свече.

– Остальные оставьте, – посоветовал Хардкасл. – В случае чего констебль еще принесет. – И повернувшись к Дарси: – Вы говорили, что ключ от оружейной комнаты у вас и там уже заготовлено нужное количество свечей?

– Четырнадцать, сэр Селвин. Я принес их вместе со Стаутоном. Кроме нас, никто больше не входил в комнату после того, как туда внесли тело капитана Денни.

– Тогда пошли. Чем скорее осмотрим труп, тем лучше.

Дарси почувствовал облегчение, когда Хардкасл признал его право быть в составе группы. Денни привезли в Пемберли, и естественно, что хозяин дома присутствует при осмотре тела, даже если не может принести непосредственной пользы. Дарси возглавил процессию со свечами и, проведя мужчин в заднюю часть дома, достал из кармана два ключа на брелоке и тем, который был больше, открыл дверь оружейной комнаты, оказавшейся на удивление просторной. На стенах висели картины со сценами старинной охоты и убитой дичью, а также полка с документами в ярких кожаных переплетах (по меньшей мере столетней давности), в комнате также были письменный стол красного дерева, стул и запертый шкаф с оружием и амуницией. Узкий стол явно отодвинули от стены, и теперь он стоял посредине комнаты, а на нем лежал труп, накрытый чистой простыней.

Перед тем как ехать к сэру Селвину, чтобы известить того о смерти Денни, Дарси велел Стаутону подобрать подсвечники одинаковой длины и лучшие восковые свечи, хотя догадывался, что такая расточительность вызовет недовольство у Стаутона и миссис Рейнолдс. Такого рода свечи обычно ставились в столовой. Дарси и Стаутон поставили на стол подсвечники со свечами, суживающимися кверху, в два ряда, и когда Дарси зажег их, комната ожила, окрасив напряженные лица мужчин теплым светом и смягчив даже резкие черты Хардкасла; легкий дымок благовониями воспарял ввысь, его неуловимую нежность перебивал аромат пчелиного воска. Дарси вдруг представилось, что поверхность стола с мерцающими полосками света превратилась в богато украшенный алтарь; небрежно обставленная функциональной мебелью оружейная комната преобразилась в часовню, а пятеро мужчин участвуют в погребальном обряде какой-то таинственной, но реально существующей религии.

Они стояли вокруг тела, как нетрадиционно одетые помощники священнослужителя, и тут Хардкасл откинул простыню. Правый глаз покойника почернел от запекшейся на большей части лица крови, но левый, широко открытый, с устремленным вверх зрачком, смотрел на Дарси, стоящего прямо за головой Денни, и в нем не было мрака смерти, а скорее живая укоризна.

Доктор Белчер провел руками по лицу, рукам и ногам Денни и высказал свое мнение:

– Трупное окоченение уже коснулось лица. По предварительной оценке, он мертв около пяти часов.

Хардкасл сделал быстрый подсчет в уме и сказал:

– Это подтверждает наше предположение, что он умер вскоре после того, как покинул экипаж; приблизительно в то время, когда слышались выстрелы. Его убили около девяти часов вечера. А что скажете о ране?

Доктор Белчер и доктор Мерфи придвинулись ближе и передали свои свечи Браунригу, тот, поставив свою на стол, высоко поднял их свечи, и оба доктора стали внимательно вглядываться в запекшуюся кровь.

– Чтобы понять глубину раны, надо смыть кровь, но прежде необходимо занести в протокол, что после кровоизлияния к лицу прилип кусочек сухого листа и немного земли, – сказал доктор Белчер. – Должно быть, после удара он упал плашмя. Где вода? – Доктор огляделся, как будто ожидая, что вода материализуется из воздуха.

Дарси высунулся в коридор и попросил миссис Рейнолдс принести кувшин с водой и салфетки. Все доставили очень быстро, и Дарси решил, что экономка предусмотрела возможность такой просьбы и ждала у крана в соседнем помещении. Не входя в комнату, она вручила кувшин и салфетки Дарси, а доктор Белчер тем временем подошел к саквояжу с инструментами, извлек оттуда ватные шарики, тщательно протер ими кожу убитого и бросил покрасневшие шарики в воду. Он и доктор Мерфи поочередно внимательно осмотрели рану и исследовали кожу вокруг.

Первым заговорил доктор Белчер:

– Его ударили чем-то тяжелым, возможно, круглой формы, но так как кожа повреждена, не могу точно утверждать, какой точно формы и размера было орудие убийства. Но в одном я уверен: он погиб не от этого удара. Не знаю, согласен ли с этим мой коллега.

Доктор Мерфи молча жал на кожу вокруг раны, а спустя минуту произнес:

– Согласен. Рана поверхностная.

Тишину нарушил суровый голос Хардкасла:

– Тогда переверните его.

Денни был грузным мужчиной, но Браунриг с помощью доктора Мерфи перевернули тело одним движением.

– Прибавьте света, пожалуйста, – попросил Хардкасл; Дарси и Браунриг взяли по две свечи и, приблизившись к трупу, держали в каждой руке по свече. Воцарилось молчание: никто из присутствующих не хотел констатировать очевидное. Наконец Хардкасл сказал: – Ну вот, джентльмены, перед вами причина смерти.

У основания черепа зияла рана около четырех дюймов длиной, однако ее подлинные размеры скрывали спутанные волосы, некоторые даже попали в рану. Доктор Белчер отошел к своему саквояжу и вернулся с тем, что выглядело как небольшой серебряный ножик; аккуратно приподняв волосы, он открыл взгляду присутствующих всю рану, ее ширина составляла около дюйма. Волосы ниже раны плотно слиплись, но было трудно понять, случилось это из-за крови или из-за других выделений из раны. Дарси заставлял себя не отводить глаз, но смесь ужаса и жалости вызвала тошноту, поднявшуюся по пищеводу. Раздался звук, похожий на невольно вырвавшийся стон, и Дарси удивился: неужели это он издал его?

Оба врача склонились над трупом. Доктор Белчер вновь заговорил не сразу:

– Его ударили тяжелым предметом, однако рана не рваная, что заставляет предположить, что предмет был хоть и тяжелый, но не заостренный. Рана характерна для тех серьезных травм головы, когда волосы, ткань и кровеносные сосуды как бы впечатываются в кость, но даже если череп остается целым, кровоизлияние кровеносных сосудов под черепной коробкой приводит к внутреннему кровотечению между черепом и оболочкой мозга. Мы имеем дело с ударом исключительной силы; нападавший был или выше жертвы, или такого же роста. Могу прибавить, что убийца правша, а орудие убийства может быть обухом топора, то есть тяжелым, но тупым. Если б удар нанесли лезвием топора или меча, рана была бы глубже, а голова почти снесенной.

– Итак, убийца сначала напал на жертву спереди, лишил ее возможности сопротивляться, а затем, когда капитан пошатнулся, инстинктивно пытаясь утереть залитые кровью глаза, ему нанесли удар вторично, на этот раз со спины, – подвел итог Хардкасл. – Мог орудием убийства быть большой острый камень?

– Не острый – рана не рваная, – возразил Белчер. – Но тяжелый, гладкий камень мог – их, несомненно, много валяется в лесу. Ведь камни и доски для ремонта поместья возят по этой дороге, разве не так? Какие-то камни могли упасть с телеги, позже их откинули с дороги в заросли, где они, возможно, пролежали скрытые от глаз много лет. Но если орудие убийства камень, то мужчина, нанесший такой удар, – исключительно сильный человек. Более вероятно другое: когда несчастный упал лицом вниз и лежал, беспомощный, ничком, убийца с силой бросил на него камень.

– Сколько можно жить с такой раной? – спросил Хардкасл.

– Трудно сказать. Смерть могла наступить в первые секунды; во всяком случае, агония длилась недолго.

Белчер вопросительно взглянул на доктора Мерфи, и тот сказал:

– Мне знакомы случаи, когда при падении на голову не было никаких особенных симптомов, кроме головной боли; человек жил обычной жизнью, а спустя несколько часов умирал. Но это не тот случай. Рана настолько серьезная, что после нее живут очень мало, если живут вообще.

Доктор Белчер наклонился, рассматривая рану.

– Я точнее скажу о повреждении мозга, когда проведу вскрытие, – сказал он.

Дарси знал, что Хардкасл терпеть не может посмертные вскрытия, и хотя доктор Белчер неизменно побеждал в спорах по этому поводу, Хардкасл и на этот раз не удержался:

– Так ли уж это необходимо, Белчер? Разве причина смерти не понятна? Ясно, что первый удар нападавший нанес в лоб стоявшей перед ним жертве. Кровь ослепила капитана Денни, он пытался убежать от убийцы, но тот настиг его, и удар в затылок оказался смертельным. Инородные частицы на лбу говорят, что он упал лицом вниз. Помнится, из вашего рассказа, Дарси, я понял, что вы нашли его лежащим на спине.

– Да, сэр Селвин, и мы не меняли положения, укладывая его на носилки. Тогда я впервые увидел эту рану.

Все снова помолчали, а затем Хардкасл обратился к Белчеру:

– Спасибо, доктор. Конечно, вы можете проводить любое обследование трупа, какое сочтете нужным. У меня нет ни малейшего желания препятствовать развитию научного знания. Здесь мы сделали все, что могли. Теперь можно увозить тело. – И, повернувшись к Дарси, произнес: – Ждите меня к девяти часам утра, тогда я надеюсь поговорить с Джорджем Уикхемом, членами семьи и прислугой, чтобы установить алиби на время смерти. Уверен, вы согласитесь с такой необходимостью. Как я распорядился, старший констебль Браунриг и констебль Мейсон останутся дежурить и будут нести ответственность за охрану Уикхема. Комнату запрут изнутри, и открывать ее можно только в случае крайней необходимости. Там все время будут два охранника. Не сомневаюсь, что эти условия будут соблюдены.

– Конечно, – подтвердил Дарси. – Могу я предложить вам или доктору Белчеру перекусить перед отъездом?

– Нет, благодарю вас. – Чувствуя, что надо сказать что-то еще, Хардкасл прибавил: – Сожалею, что такая трагедия случилась на вашей земле. Конечно, это большой шок, особенно для ваших дам. То, что вы и Уикхем не ладили, ничего не меняет. Как такой же мировой судья, вы понимаете меру моей ответственности в этом деле. Я пошлю донесение коронеру и надеюсь, что дознание проведут в Ламтоне в течение нескольких дней. Присяжные будут местные. Вам, естественно, надо будет присутствовать, равно как и остальным свидетелям, нашедшим труп.

– Я приеду, сэр Селвин.

– Надеюсь, на вашу помощь с носилками – надо донести тело до катафалка, – сказал Хардкасл и прибавил, повернувшись к Браунригу: – Приступайте к охране Уикхема, а нам пришлите Стаутона. А вы, доктор Мерфи, раз уж оказались здесь и, без сомнения, хотите быть полезным, не соблаговолите ли помочь перенести труп?

В течение пяти минут тело Денни, с помощью тяжело пыхтящего доктора Мерфи, вынесли из оружейной комнаты и положили в катафалк. Спящего кучера разбудили, сэр Селвин и доктор Белчер сели в карету, а Дарси и Стаутон, стоя у открытой двери, провожали их взглядом до тех пор, пока те не скрылись из глаз.

Дарси сказал вслед Стаутону, собравшемуся вернуться в дом:

– Дай ключи, Стаутон. Я сам все запру. Хочется глотнуть свежего воздуха.

Ветер стих, но тяжелые капли дождя падали на ребристую поверхность реки под полной луной. Как часто стоял он здесь в одиночестве, вырвавшись из заполненного музыкой и шумной болтовней бального зала! Сейчас за его спиной дом погружен в тишину и мрак, а красота, бывшая его утешением всю жизнь, не трогала душу. Элизабет, наверное, в постели, но он сомневался, что она спит. Дарси испытывал потребность быть рядом с ней, но он понимал, как она измучена, и даже желание услышать ее голос, почувствовать поддержку и любовь не заставило бы его разбудить жену. Но когда он вошел в дом, повернул в замке ключ и набросил тяжелые засовы, краешком глаза он заметил слабый свет позади и, обернувшись, увидел Элизабет, которая со свечой в руке спускалась по лестнице и шагнула в его объятия.

После нескольких минут блаженного молчания она нежно высвободилась из его рук и сказала:

– Любимый, ты ничего не ел с обеда, и вид у тебя усталый. Ночь почти на исходе, и тебе надо что-то съесть. Миссис Рейнолдс кормит горячим супом в маленькой столовой. Полковник и Чарльз уже там.

Но ему не удалось заснуть в нежных объятиях Элизабет. В маленькой столовой Бингли и полковник уже ели, и полковник, как обычно, решительно настроился на руководство.

– Я предлагаю, Дарси, – сказал он, – провести ночь в библиотеке, она довольно близко расположена к входной двери, и у нас будет больше уверенности в безопасности. Я взял на себя смелость попросить миссис Рейнолдс обеспечить нас подушками и одеялами. Но если тебя больше манит удобная супружеская постель, я пойму.

Про себя Дарси подумал, что нет никакой необходимости сторожить запертую и закрытую на засовы дверь, но он не мог отказаться и позволить гостю испытывать неудобство, когда сам будет нежиться в постели. Понимая, что выбора нет, Дарси сказал:

– Не думаю, что убийца Денни будет настолько неосторожен, что попытается вломиться в Пемберли, но я, конечно, переночую с тобой в библиотеке.

– Миссис Бингли спит на диване в комнате миссис Уикхем, – сказала Элизабет. – Белтон и я по первому их зову придем на помощь. Перед тем как уйти к себе, я еще раз все проверю. А вам, джентльмены, могу только пожелать спокойной ночи и хотя бы несколько часов нормального сна. Так как сэр Селвин Хардкасл приедет к девяти, я закажу ранний завтрак. А теперь желаю всем доброй ночи.

2

Войдя в библиотеку, Дарси убедился, что Стаутон и миссис Рейнолдс сделали все, чтобы ему и полковнику было здесь как можно удобнее. В камине ярко горел огонь, каждый кусок угля для создания тишины был завернут в бумагу, у каминной решетки лежали приготовленные дрова, подушки и одеяла были в достаточном количестве. На некотором расстоянии от камина на круглом столике стояло накрытое салфеткой блюдо с аппетитными пирожными, графины с винами и водой, тарелки, бокалы и салфетки.

В глубине души Дарси считал это дежурство ненужной затеей. Парадная дверь Пемберли была укреплена двойным замком и засовами, и даже если Денни убил незнакомец вроде армейского дезертира, которому угрожали, и на угрозу он ответил с беспощадной жестокостью, то и в этом случае Пемберли или его обитателям вряд ли угрожала опасность.

Дарси был одновременно усталым и возбужденным – тревожное состояние, при котором погрузиться в глубокий сон, даже будь такое возможно, означало бы отказ от ответственности. Его не оставляло предчувствие, что какая-то опасность угрожает Пемберли, хотя он не смог бы логически обосновать, в чем может проявиться опасность. Возможно, легкая дремота в одном из кресел библиотеки в компании с полковником – как раз тот отдых, на который он только и может рассчитывать в эти оставшиеся ночные часы. Когда они удобно устроились в двух мягких креслах – полковник ближе к камину, Дарси дальше, – последнему пришла в голову мысль, что кузен мог предложить это дежурство, желая сообщить ему что-то по секрету. Никто не расспрашивал полковника о его верховой прогулке как раз в районе девяти часов, и Дарси знал, что не только он, но Элизабет, Бингли и Джейн тоже хотели бы получить по этому поводу объяснения. Так как время пока не поджимало, чувство деликатности мешало задавать лишние вопросы, но это чувство не остановит Хардкасла, когда он вернется; Фицуильям должен знать, что у него, единственного из членов семьи и гостей, нет алиби. Дарси даже не рассматривал возможность причастности полковника к смерти Денни, но молчание кузена настораживало, и, что еще удивительнее для человека столь безукоризненных манер, это было невежливо.

К своему удивлению, Дарси почувствовал, что проваливается в сон гораздо быстрее, чем ожидал, он с трудом отвечал на простые вопросы, доносившиеся откуда-то издалека. Было краткое мгновение, когда Дарси обрел некое подобие сознания, это произошло при смене положения в кресле, и понял, где находится. Он бросил беглый взгляд на растянувшегося в кресле полковника – огонь озарял красивое лицо кузена, дыхание было ровным и глубоким, а потом перевел взгляд на догорающие огоньки, мелко вспыхивающие на почерневшем бревне. Расправив затекшие члены, Дарси поднялся с кресла, бережно положил в камин несколько поленьев, добавил угля и подождал, пока огонь разгорится. Потом снова забрался в кресло, натянул на себя одеяло и заснул.

Его следующее пробуждение было необычным. Он проснулся резко и мгновенно обрел сознание, все его чувства были в состоянии боевой готовности, словно он только и ждал этого момента. Свернувшись калачиком, Дарси сквозь полуприкрытые веки видел, как полковник двигался у камина, иногда закрывая собой огонь – единственный источник света в комнате. Возможно, это и разбудило его. Дарси не составляло труда притвориться спящим и следить за происходящим краешком глаза. Китель полковника висел на спинке стула, и, порывшись в кармане, он вытащил конверт. Все еще стоя, он извлек оттуда какую-то бумагу и некоторое время внимательно ее изучал. Потом Дарси видел только спину полковника, резкое движение руки и вспышку пламени – бумага сгорела. Дарси издал звук, похожий на легкий храп, и отвернулся от камина. В другое время он не скрыл бы от кузена, что бодрствует, и поинтересовался, удалось ли тому поспать; вообще этот мелкий обман выглядел неблагородно. Но страшный шок, который он испытал, увидев труп Денни в нервирующем лунном свете, вызвал психическое потрясение, отчего ему стало казаться, что земля ушла из-под ног и разрушились все привычные понятия и устои, с детских лет управлявшие его жизнью. В сравнении с тем решающим моментом странное поведение полковника, отсутствие объяснений по поводу верховой прогулки и тайное сожжение какого-то документа были не столь значительными фактами, и все же они настораживали.

Дарси знал кузена с детства, и он всегда казался ему человеком простым, меньше других склонным к уловкам или обману. Но теперь жизнь его изменилась: он стал старшим сыном и наследником графского титула. Что произошло с этим галантным, беспечным молодым полковником, чья уверенность и свободная общительность так отличались от робости Дарси, подчас парализующей? Полковник казался самым любезным, самым популярным среди мужчин. Но даже тогда он сознавал ответственность, налагаемую на него семейной традицией, определенные ожидания от него как от младшего сына. Он никогда не женился бы на Элизабет Беннет, и Дарси иногда чувствовал, что до какой-то степени утратил уважение в глазах кузена, поставив любовь к женщине выше обязательств перед семьей и классом. Похоже, Элизабет заметила перемену в полковнике, хотя никогда не обсуждала ее с Дарси, она только сказала мужу, что кузен ждет удобного момента, чтобы попросить у него руки Джорджианы. Элизабет сочла своим долгом предупредить его о предстоящем разговоре, который, естественно, не успел произойти и теперь уже никогда не произойдет; с того момента, когда пьяного Уикхема почти внесли в Пемберли, Дарси знал, что виконт Хартлеп будет искать будущую графиню в другом месте. Но больше всего его удивляло не то, что предложения руки и сердца не будет, а то, что он сам, ранее вынашивавший мысли о таком великолепном замужестве сестры, теперь был рад, что у сестры не будет подобного искушения.

Он не видел ничего странного в том, что кузен чувствовал возросшую ответственность в связи с новыми обстоятельствами. Еще бы – огромный фамильный замок; шахты, растянувшиеся на целые мили по поверхности угольных залежей, теперь принадлежавших полковнику; особняк в Уорикшире, стоящий на плодороднейших землях; и возможность, добившись такого успеха, отказаться от военной карьеры и занять место в палате лордов. Все выглядело так, словно кузен старался сознательно изменить свою личность, и Дарси задумался: может ли такое быть, и если может, то мудро ли это? Возможно, у него есть какие-то личные обязательства или проблемы, не относящиеся к вопросу наследования. Дарси в очередной раз подумал: странно, что кузену так хотелось провести ночь в библиотеке. Если ему надо было уничтожить письмо, он мог улучить минуту и бросить его незаметно в любой камин. А может, что-то случилось и от документа пришлось срочно избавиться? Стараясь устроиться поудобнее, чтобы заснуть, Дарси сказал себе, что секретов и так хватает, так что нечего задумываться о новых, и незаметно для себя погрузился в сон.

Его разбудил полковник, раздвигавший шторы; глянув наружу, он снова их задернул со словами:

– Только начинает светать. Надеюсь, ты спал хорошо?

– Так себе. – Дарси потянулся за часами.

– Сколько времени?

– Ровно семь.

– Пожалуй, пойду взгляну, проснулся ли Уикхем. Если проснулся, его надо накормить и напоить, да и охране нужно подкрепиться. Отпустить их нельзя – инструкции Хардкасла на этот счет строгие, но, думаю, заглянуть в комнату стоит. Если Уикхем проснулся и продолжает находиться в том же состоянии, что описал доктор Мерфи, Браунригу и Мейсону придется туговато.

Дарси встал:

– Я сам пойду. А ты позвони, тебе принесут завтрак. В столовой его не подадут раньше восьми.

Но полковник уже стоял в дверях. Повернувшись, он сказал:

– Предоставь это дело мне. Чем меньше ты будешь общаться с Уикхемом, тем лучше. Хардкасл все время следит, не вмешиваешься ли ты в процесс. Он ведет дело. Тебе нельзя восстанавливать его против себя.

В глубине души Дарси признал правоту полковника. Сам он по-прежнему видел в Уикхеме гостя, но глупо игнорировать реальные вещи. Уикхем – главный подозреваемый в расследовании убийства, и у Хардкасла есть полное право рассчитывать, что Дарси не будет общаться с ним хотя бы до окончания допроса.

Только полковник вышел, как появился Стаутон с кофе, за ним служанка, занявшаяся камином, и миссис Рейнолдс с вопросом, нести ли завтрак. Издававшее резковатый запах тлеющее полено мгновенно вспыхнуло, когда подбросили сухих дров; пляшущие огоньки озарили углы библиотеки, одновременно подчеркнув сумрачность осеннего утра. Начался день, не суливший Дарси ничего, кроме неприятностей.

Полковник вернулся минут через десять, когда миссис Рейнолдс уже уходила; он сразу направился к столу и налил себе кофе.

– Уикхем мечется в постели, что-то бормочет, но по-прежнему спит и, похоже, не проснется еще какое-то время, – сказал он, усаживаясь в кресло. – Я зайду к нему еще раз около девяти и подготовлю к посещению Хардкасла. Браунрига и Мейсона хорошо накормили и напоили ночью. Браунриг сейчас дремлет в кресле, а Мейсон пожаловался, что у него затекают ноги и ему надо их размять. Но думаю, на самом деле ему требовалось посетить ватерклозет, это новомодное устройство, которое ты у себя установил и которое вызывает непристойный интерес у всей округи; я показал ему, куда идти, и сам исполнил роль стража до его возвращения. Насколько могу судить, Уикхем успеет выспаться к началу допроса Хардкасла в девять часов. Ты собираешься при этом присутствовать?

– Уикхем находится в моем доме, а Денни убит на моей земле. Только справедливо, что мне не следует принимать участия в расследовании, которым будет руководить главный констебль, когда Хардкасл доложит ему обстоятельства дела; непохоже, что до этого главный констебль будет активно себя вести. Боюсь, все это принесет тебе лишнее беспокойство; впрочем, Хардкасл захочет провести дознание как можно скорее. К счастью, в Ламтоне есть коронер, так что проблем с отбором двадцати трех человек, которые войдут в жюри присяжных, не будет. Наберут из местных, но не уверен, что это к лучшему. Все знают, что Уикхема в Пемберли не принимают, пойдут сплетни – что да почему? Нам обоим придется давать показания, и это отодвинет на второй план твои прямые обязанности.

– Ничто не может отодвинуть их на второй план, – ответил полковник Фицуильям, – но если следствие пойдет быстро, проблем не возникнет. У Элвестона нет таких уж важных обязанностей; похоже, он с легкостью может оставить то, что называется напряженной работой в Лондоне, и жить в свое удовольствие в Хаймартене и Пемберли.

На это Дарси ничего не ответил.

– А у тебя какие планы на сегодня? – спросил после непродолжительного молчания полковник Фицуильям. – Думаю, прислуге следует сообщить, что происходит, и подготовить к допросу Хардкасла.

– Сейчас пойду к Элизабет; полагаю, она не спит, и мы вместе поговорим со слугами. Если Уикхем пришел в себя, Лидия захочет его видеть, и у нее есть на это право; потом нам всем надо подготовиться к даче показаний. Хорошо, что у нас есть алиби, и Хардкаслу не придется тратить время на тех, кто находился в Пемберли вчера вечером. Он, конечно, задаст тебе вопрос, когда ты отправился на прогулку и когда вернулся обратно.

– Надеюсь, мне удастся удовлетворить его любопытство, – сухо сказал полковник.

– Когда придет миссис Рейнолдс, скажи ей, пожалуйста, что мы с миссис Дарси позавтракаем, как обычно, в малой столовой, – попросил Дарси и покинул комнату. Прошедшая ночь была неприятной во многих отношениях, и он был рад, что она закончилась.

3

Джейн, которая ни разу со дня свадьбы не спала отдельно от мужа, чувствовала себя неуютно на диванчике близ постели Лидии; краткие периоды беспокойного сна то и дело прерывались из-за необходимости убедиться, что сестра все еще спит. Снотворное доктора Мерфи оказалось эффективным, Лидия спала крепко, но полшестого пробудилась к жизни и потребовала, чтобы ее тотчас отвели к мужу. Для Джейн такая просьба была естественной и разумной, но она сочла необходимым предупредить сестру, что Уикхем скорее всего еще спит. Лидия не собиралась ждать, поэтому Джейн помогла ей одеться, что затянулось надолго: Лидия хотела выглядеть как можно лучше, она переворошила весь чемодан, показывала Джейн разные платья, требуя ее мнения, некоторые она просто швыряла на пол и ужасно беспокоилась из-за прически. Джейн задавалась вопросом, простительно ли будет разбудить Бингли, но, прислушавшись, убедилась, что из соседней комнаты не доносится ни звука, и решила не тревожить его сон. Конечно, находиться рядом с Лидией при ее первой встрече с мужем, прошедшим через серьезные испытания, – женское дело, и ей не стоит пользоваться бесконечной добротой Бингли и взваливать на него дополнительные заботы ради собственного удобства. Когда Лидию наконец удовлетворил ее вид, они взяли зажженные свечи и пошли темными коридорами к комнате, где держали Уикхема.

Их впустил Браунриг; при появлении женщин дремавший в кресле Мейсон вздрогнул и проснулся. После этого все пошло кувырком. Лидия подбежала к кровати, на которой продолжал спать Уикхем, упала на мужа, словно он умер, и зарыдала в голос. Джейн потребовалось некоторое время, чтобы осторожно отвести сестру от кровати; она прошептала Лидии, что той лучше прийти позже, когда муж проснется и сможет с ней говорить. Издав последний взрыв рыданий, Лидия позволила увести себя в свою комнату, где Джейн наконец смогла ее успокоить, а потом позвонила, чтобы им принесли ранний завтрак. Его принесла не обычная служанка, а сама миссис Рейнолдс, и Лидия, удовлетворенно отметив, с какой заботой та отобрала вкуснейшие лакомства, обнаружила, что переживания пробудили в ней голод, и с аппетитом поела. Джейн удивило, что она не поинтересовалась судьбой Денни, которого выделяла из прочих офицеров, служивших с Уикхемом в Меритоне, и новость о его ужасной смерти, преподнесенной Джейн с величайшим тактом, оставила ее почти равнодушной.

После завтрака настроение Лидии вновь изменилось, она заливалась слезами, жалела себя, говорила со страхом об их будущем с любимым Уикхемом и выражала негодование поведением Элизабет. Если б ее с мужем, как положено, пригласили на бал, они отправились бы утром надлежащим образом. Ее появление было сюрпризом, потому они и поехали лесом, иначе Элизабет могла ее и не пустить. Вина Элизабет и в том, что им пришлось нанять экипаж и остановиться в «Грин-Мэн», гостинице не того сорта, к которым привыкли она и дорогой Уикхем. Если б Элизабет была щедрее, они могли бы провести ночь пятницы в «Кингз-Армс» в Ламтоне, а на утро поехали бы на бал в экипаже, присланном из Пемберли; в этом случае Денни не поехал бы с ними и ничего бы не случилось. Джейн пришлось все это с болью выслушать; как обычно, она пыталась смягчить негодование, воззвать к терпению, вселить надежду, но Лидия слишком упивалась своим несчастьем, чтобы внимать голосу разума или следовать советам сестры.

В этом не было ничего удивительного. Лидия с детства не любила Элизабет: между такими разными людьми невозможна симпатия или нежная сестринская привязанность. Лидия, шумная, необузданная, грубая, с вульгарной речью, не поддающаяся никаким попыткам направить ее на правильную стезю, постоянно приводила в смущение старших сестер. Она была любимицей матери и во многом ее повторяла, но вражда между Элизабет и младшей сестрой объяснялась и другими причинами. Лидия подозревала – и не без оснований, – что Элизабет убеждала отца не пускать ее в Брайтон. Китти донесла, что видела, как Элизабет стучалась в дверь библиотеки и была допущена в святилище – редкая привилегия: мистер Беннет всегда настаивал, что библиотека – единственная комната, в которой он обретает мир и покой. Попытку лишить ее любимых удовольствий Лидия считала страшным преступлением, и для нее было вопросом принципа никогда об этом не забывать и не прощать.

Была и еще одна причина для неприязни: Лидия знала, что в свое время Уикхем был неравнодушен к старшей сестре. Джейн однажды услышала разговор Лидии с экономкой в очередной ее приезд в Хаймартен. Это была все та же Лидия, эгоистичная и бестактная. «Естественно, что меня и мистера Уикхема никогда не пригласят в Пемберли. Миссис Дарси ревнует меня, и все в Меритоне знают почему. Она с ума сходила по Уикхему, когда его полк стоял в Меритоне, но ей не удалось его заполучить. Он выбрал другую – на мое счастье! Но думаю, Элизабет все-таки не вышла бы за Уикхема: ей нужны деньги – были бы они, тогда она с удовольствием стала бы миссис Уикхем. Ведь она вышла замуж за Дарси – этого ужасного, самодовольного, злобного человека – только из-за Пемберли и его денег. Все в Меритоне это знают».

Посвящение экономки в семейные отношения и эта смесь лжи и вульгарности в передаче безрассудных сплетен заставили Джейн задуматься, права ли она, поощряя неожиданные визиты сестры; подумав, Джейн дала себе слово в будущем прекратить их ради благополучия Бингли, детей и своего собственного. Но еще один визит придется выдержать. Джейн обещала забрать Лидию в Хаймартен днем в воскресенье, когда, как и планировалось, они с Бингли уедут; она понимала, что этим очень облегчит жизнь Элизабет: той не придется постоянно оказывать Лидии знаки внимания, смягчать неожиданные взрывы горя, выслушивать капризные жалобы. Джейн беспомощна перед обрушившейся на Пемберли трагедией, но посильную помощь она могла оказать своей любимой Элизабет.

4

Элизабет спала урывками; короткие периоды блаженного беспамятства сменялись кошмарами, которые выводили ее из сна, возвращая к ужасным событиям, погрузившим Пемберли во мрак. Инстинктивно она тянулась к мужу, но сразу вспоминала, что он остался на ночь в библиотеке с полковником Фицуильямом. Она подавляла почти бессознательное желание встать с кровати и ходить по комнате и усилием воли заставляла себя вновь пытаться заснуть. Тонкие простыни, обычно такие прохладные и удобные, ощущались как путы, а набитые тончайшим пухом подушки казались горячими и жесткими, их приходилось постоянно взбивать и переворачивать.

Мысли ее перенеслись к Дарси и полковнику. Нелепо, что они спят или пытаются спать в неудобных условиях, особенно после такого тяжелого дня. И зачем полковник Фицуильям это предложил? Элизабет знала: то была его идея. Может быть, он хотел сказать Дарси что-то важное и ему требовалось провести с ним несколько часов наедине? Касалось ли это его таинственной вечерней поездки или Джорджианы? Потом ей пришло в голову, что, возможно, он хотел помешать ей и Дарси провести время наедине; после возвращения мужчин из леса они с мужем провели вместе всего несколько минут. Но Элизабет отбросила эту мысль, сочтя ее абсурдной, и стала искать удобное положение, чтобы заснуть.

Она чувствовала, что очень ослабела физически, но мозг ее работал активно как никогда. До приезда сэра Селвина Хардкасла нужно многое сделать, думала Элизабет. Надо известить пятьдесят семейств об отмене бала; было бессмысленно отправлять письма вчера поздно вечером, когда большинство адресатов, без сомнения, уже легли спать; но, возможно, ей следовало лечь еще позже и начать-таки заниматься этим делом. Однако она знала, что у нее есть более неотложная обязанность. Вчера Джорджиана легла рано и еще ничего не знает о ночной трагедии. После попытки ее обольстить семь лет назад Уикхема никогда не принимали в Пемберли, даже имя его здесь не упоминали. Считалось, что этого случая как бы не было. Однако Элизабет понимала, что прошлая боль только усилит новую, связанную со смертью Денни. Сохранилось ли у Джорджианы какое-то чувство к Уикхему? И как сейчас, особенно в присутствии двух поклонников в доме, выдержит она встречу с ним, тем более в обстановке подозрений и тревоги? Элизабет и Дарси планировали собрать всех слуг после того, как те позавтракают, и сообщить им трагическую новость, но невозможно хранить в секрете пребывание в доме Лидии и Уикхема от горничных, которые с пяти часов моют и убирают комнаты и разводят огонь в каминах. Элизабет знала, что Джорджиана просыпается рано, горничная раздвигает шторы и приносит ей утренний чай ровно в семь. Именно Элизабет должна первая поговорить с Джорджианой – раньше, чем кто-нибудь другой неосторожно выпалит ей все эти новости.

Она взглянула на маленькие позолоченные часы на ночном столике – было пятнадцать минут седьмого. Сейчас, когда спать нельзя, Элизабет почувствовала, как ее неодолимо тянет в сон, но ей надо прийти в форму еще до семи, и за десять минут до нужного времени она зажгла свечу и тихо пошла по коридору к комнате Джорджианы. Элизабет всегда просыпалась рано, когда дом только начинал оживать, в предчувствии счастья будущих часов, наполненных делом и радостью мирного общения. Она и сейчас слышала негромкие отдаленные звуки, словно скреблись мыши, это означало, что прислуга уже работает. На этом этаже она вряд ли встретит кого-нибудь, а если встретит, служанки улыбнутся и прижмутся к стенам, давая ей пройти.

Элизабет тихонько постучала в дверь Джорджианы и, войдя, увидела, что та уже стоит у окна в халате и смотрит в темноту. Почти сразу же вошла горничная; Элизабет взяла у нее поднос и поставила на ночной столик. Джорджиана как будто чувствовала, что не все в порядке. Как только горничная вышла из комнаты, она торопливо подошла к Элизабет и озабоченно спросила:

– Ты не заболела, дорогая Элизабет? Выглядишь усталой.

– Не заболела, но встревожена. Давай присядем, Джорджиана, я должна кое-что сказать тебе.

– Это касается мистера Элвестона?

– Нет, не мистера Элвестона.

И Элизабет вкратце рассказала о том, что случилось прошлым вечером. Она описала сцену, как глубоко потрясенный Уикхем стоял на коленях перед телом капитана Денни, но скрыла произнесенные им слова, которые передал ей Дарси. Пока она говорила, Джорджиана сидела молча, сложив руки на коленях. Взглянув на нее, Элизабет увидела, как две слезы блеснули в глазах девушки и непроизвольно скатились по щекам. Она сжала в своей руке руку Джорджианы.

Спустя мгновение Джорджиана вытерла глаза и спокойно произнесла:

– Тебе, должно быть, кажется странным, дорогая Элизабет, что я оплакиваю незнакомого молодого человека, но мне вспомнилось, как счастливы мы были в музыкальном салоне, а ведь когда я играла и пела с мистером Элвестоном, меньше чем в двух милях от нас капитана Денни хладнокровно убили. Что будет с его родителями, когда они получат это ужасное известие? Какая потеря, какой удар для его друзей! – И, увидев удивление на лице Элизабет, прибавила: – Дорогая сестра, может быть, ты думаешь, что я оплакиваю мистера Уикхема? Но он жив, и они с Лидией скоро опять будут вместе. Я рада за них. Неудивительно, что мистера Уикхема так потрясла смерть друга и невозможность его спасти, но, Элизабет, пожалуйста, не думай, что меня волнует его появление в нашей жизни. Время, когда мне казалось, что я влюблена в него, давно прошло, и теперь я знаю: то чувство не было любовью, просто я помнила, как по-доброму относился он ко мне в детстве, испытывала благодарность за его внимание в то время, когда была одинока. Я уверена, что никогда не убежала бы с ним. Даже в то время бегство казалось детским приключением, а не реальностью.

– Джорджиана, он действительно намеревался жениться на тебе. И никогда этого не отрицал.

– Да, он к этому относился серьезно. – Джорджиана покраснела и прибавила: – Но он обещал, что до свадьбы мы будем жить как брат и сестра.

– И ты ему поверила?

Голос Джорджианы стал печальнее.

– Да, я поверила. Но он никогда не любил меня, ему были нужны деньги, только деньги. У меня нет к нему недобрых чувств, но он причинил боль и обиду моему брату, и мне не хотелось бы его видеть.

– Так лучше всего; тебе нет необходимости его видеть, – сказала Элизабет. Она не договорила, что если только Джорджу Уикхему не повезет, его еще утром увезут из Пемберли под охраной полиции.

Они выпили чай, лишь изредка перекидываясь отдельными словами. Когда Элизабет поднялась, собираясь уходить, Джорджиана сказала:

– Фицуильям никогда не говорит о мистере Уикхеме или о том, что тогда случилось. Лучше, если б говорил. Так важно, чтобы любящие люди могли открыто и откровенно обсуждать все, что для них важно.

– Я тоже так считаю, – поддержала ее Элизабет, – но иногда это трудно. Нужно найти подходящий момент.

– Мы его никогда не найдем. От той истории остался только горький осадок – стыд, что я разочаровала горячо любимого брата, и уверенность в том, что он никогда больше не будет доверять моему мнению. Но, Элизабет, мистер Уикхем не злой человек.

– Только опасный и очень глупый, – вставила Элизабет.

– Я рассказала эту историю мистеру Элвестону, и он думает, что мистер Уикхем был влюблен, хотя и руководствовался потребностью в деньгах. С мистером Элвестоном я говорю свободно, почему же не могу так говорить со своим братом?

– Выходит, мистер Элвестон посвящен в тайну, – сказала Элизабет.

– Конечно, мы ведь близкие друзья. Но мистер Элвестон поймет, как понимаю и я, что мы не можем стать еще ближе, пока над Пемберли не разошлись темные тучи. Он еще не объяснился, и у нас нет тайной помолвки. Я не стала бы скрывать такое от тебя, дорогая Элизабет, или от брата, но мы оба знаем, что таится в наших сердцах, и будем смиренно ждать.

Итак, в семье есть еще один секрет. Элизабет казалось, она понимает, почему Генри Элвестон еще не посватался к Джорджиане и не открыл своих намерений. Похоже, он воспользовался случаем, чтобы оказать Дарси посильную помощь, и оба они, Элвестон и Джорджиана, обладают достаточной чувствительностью, чтобы понять: великое счастье разделенной любви не празднуют в тени виселицы. Но она только поцеловала Джорджиану, шепнула, что ей очень нравится мистер Элвестон, и пожелала счастья им обоим.

Пора одеваться и начинать день. Мысль, как много надо успеть сделать до приезда в девять часов сэра Селвина Хардкасла, угнетала Элизабет. Главное – разослать письма приглашенным гостям с объяснениями – без подробностей, – почему бал отменили. Джорджиана сказала, что заказала завтрак к себе в комнату, но кофе пить будет со всеми в столовой и постарается чем может ей помогать. Лидии тоже принесли завтрак в комнату, Джейн составила ей компанию, а так как дамы уже оделись и комнату привели в порядок, скучавший без жены Бингли присоединился к ним.

Как только Элизабет оделась и Белтон оставила ее, чтобы узнать, не нужна ли помощь Джейн, Элизабет разыскала Дарси, и они вместе отправились в детскую. Обычно этот ежедневный визит проходил после завтрака, но сейчас обоих преследовал суеверный страх, что нависшее над Пемберли несчастье может затронуть детей, и им не терпелось убедиться, что в детской все благополучно.

Но в этом безмятежном, изолированном мирке ничего не изменилось. Мальчики с восторгом встретили родителей, пришедших в необычное время, и после первых крепких объятий миссис Донован отвела Элизабет в сторону и тихо сказала:

– Миссис Рейнолдс была так добра, что пришла ко мне чуть свет и сообщила о смерти капитана Денни. Для нас всех это большой шок, но смею заверить вас, что мастер Фицуильям ничего не узнает, пока сам мистер Дарси не сочтет необходимым рассказать ему то, что можно сообщить ребенку. Не волнуйтесь, мадам, ни одна служанка не придет сюда сплетничать.

Когда они вышли из детской, Дарси поблагодарил Элизабет, сказав, что испытал большое облегчение, когда узнал, что Джорджиане все известно и что сестра приняла печальные новости достаточно твердо. Однако Элизабет не могла не почувствовать, что в сознании мужа вновь всплыли старые сомнения и тревоги и что он хотел бы оградить Джорджиану от всего, что напоминает ей о прошлом.

За несколько минут до восьми Элизабет и Дарси вошли в столовую, где за столом сидел только один Генри Элвестон; кофе выпили много, но обычный завтрак из яиц, домашнего бекона, сосисок и почек, расставленный на буфете под серебряными крышками, почти никто не тронул.

За завтраком ощущалась неловкость, чего обычно никогда не было; положение не изменилось с приходом полковника и следом за ним – Джорджианы. Девушка села между Элвестоном и полковником и, когда Элвестон передавал ей кофе, сказала:

– Если хочешь, Элизабет, давай после завтрака займемся письмами. Составь текст, а я стану делать копии. Всем можно послать одинаковые письма, и они, конечно, должны быть краткими.

Последовало молчание, которое всеми переживалось тягостно, потом полковник обратился к Дарси:

– Думаю, мисс Дарси следует покинуть Пемберли, и как можно скорее. Ей не стоит иметь отношение к этому делу и давать показания сэру Селвину или констеблям, если они этого потребуют.

Джорджиана побледнела, но голос ее звучал твердо:

– Я хочу быть полезной. – Она повернулась к Элизабет: – У тебя сегодня будет много дел, поэтому дай мне текст, я напишу сама все письма, тебе останется только подписать.

– Прекрасный план, – поддержал ее Элвестон. – Записки должны быть предельно краткими. – И обратился к Дарси: – Позвольте и мне помочь, сэр. Если мне дадут быстрого коня, я могу развезти письма. Большинству гостей я незнаком, что поможет избежать ненужных объяснений, которые пришлось бы давать члену семьи. Мы с мисс Дарси могли бы внимательно изучить карту местности и разработать быстрый и рациональный маршрут. Семейства, у которых есть приглашенные близкие соседи, могут сами передать письма.

Элизабет подумала, что кто-то из гостей, несомненно, получит удовольствие от такой задачи. Если что и может компенсировать отсутствие бала, так это разыгравшаяся в Пемберли драма. Конечно, друзья посочувствуют их переживаниям и напишут ответные послания со словами утешения и поддержки и во многих письмах будут искренние чувства и подлинное беспокойство. Нельзя позволять цинизму принижать порывы любви и сострадания.

– Моя сестра не будет принимать никакого участия в происходящем, – произнес Дарси ледяным голосом. – Она не имеет ни к чему отношения, и будет неуместно втягивать ее в эту историю.

Голос Джорджианы звучал тихо, но не менее твердо:

– Но, Фицуильям, я имею к этому отношение. Все имеют.

Прежде чем Дарси успел ответить, заговорил полковник:

– Мисс Джорджиана, важно, чтобы вы не находились в Пемберли, пока расследование не закончилось. Сегодня вечером я отправлю с курьером письмо леди Кэтрин и не сомневаюсь, что она тут же пригласит вас в Розингс. Я знаю, что вы не очень любите там бывать и это приглашение будет до некоторой степени нежеланным, но ваш брат должен знать, что вы в надежном месте и что ни ему, ни миссис Дарси не надо волноваться о вашей безопасности и благополучии. Не сомневаюсь, что вы с вашим здравым смыслом увидите мудрость – и надлежащее приличие – в том, что вам предлагают.

Не обратив внимания на его слова, Джорджиана сказала брату:

– Тебе не надо беспокоиться. Пожалуйста, не отсылай меня. Я только хочу помочь Элизабет и надеюсь, у меня это получится. Не понимаю, что тут неприличного.

– Простите меня, сэр, – неожиданно вмешался Элвестон, – но я не могу молчать. Вы указываете мисс Дарси, что ей делать, словно она ребенок. Мы вступили в девятнадцатое столетие; и не надо быть учеником миссис Уолстонкрафт[7], чтобы понять: женщина имеет право голоса, когда дело касается ее самое. Прошло несколько столетий с тех пор, как признали, что у женщины есть душа. Не пора ли признать, что у нее есть и разум?

Полковник с трудом сдержался:

– Советую приберечь эту речь для Олд-Бейли.

– Я думал только о твоем благополучии, – сказал Дарси сестре. – Конечно, если хочешь, оставайся. Элизабет пригодится твоя помощь.

Все это время Элизабет молчала, боясь, как бы ее вмешательство не усложнило дело, но теперь заговорила:

– Еще как пригодится. Когда приедет сэр Селвин Хардкасл, мне придется окружить его вниманием, и я просто не представляю, как смогу одна справиться с письмами. Тогда, может быть, прямо сейчас и приступим?

С силой оттолкнув стул, полковник сухо поклонился Элизабет и Джорджиане и вышел из комнаты.

Элвестон встал и обратился к Дарси:

– Просите, сэр, что позволил себе вмешаться в семейные дела, которые меня не касаются. Я говорил неразумно, а излишняя пылкость была невежлива.

– Извинения скорее надо приносить полковнику, а не мне, – поправил его Дарси. – Ваша критика была, возможно, неуместна и дерзка, но это не значит, что она была несправедлива. – И, повернувшись к Элизабет, произнес: – Когда ты решишь проблему с письмами, дорогая, думаю, нам сразу надо пойти и поговорить со слугами – и с домашними, и с наемными. Миссис Рейнолдс и Стаутон скажут им только то, что произошел несчастный случай и бал отменили, и это, конечно, вызовет переполох и волнение. Сейчас я вызову миссис Рейнолдс и скажу, что мы спустимся к слугам в холл, как только ты составишь черновик для Джорджианы.

5

Уже через тридцать минут Дарси и Элизабет вошли в служебный холл под скрип шестнадцати отодвигаемых стульев и разноголосого «Доброе утро, сэр» в ответ на приветствие Дарси, произнесенного так тихо, что его с трудом можно было услышать. Элизабет поразили накрахмаленные и сверкающие белизной фартуки и гофрированные чепчики, пока она не вспомнила, что в день бала леди Энн вся прислуга по указанию миссис Рейнолдс уже с утра безукоризненно одета. В воздухе пахло выпечкой и прочими дразнящими ароматами; так как других приказов не поступало, часть пирогов и закусок уже готовились. Когда Элизабет проходила мимо открытой двери в зимний сад, ее оглушил сладковатый запах срезанных цветов, теперь уже ненужных; сколько из них доживет до понедельника, подумала она. И что делать с множеством птиц, ощипанных для жарки, огромными кусками мяса, фруктами из теплиц, белым супом и освежающими напитками? Что-то еще не пустили в дело, но если не вмешаться, образуется гора деликатесов, которым нельзя дать испортиться. Казалось, сейчас не время беспокоиться о том, что может показаться мелочью, но все так перемешалось. Почему полковник Фицуильям молчит о своей вечерней верховой прогулке и не рассказывает, где он был? Вряд ли просто катался вдоль реки при сильном ветре. И что будет с Лидией, если Уикхема арестуют и увезут? Все допускали такую возможность, хотя не говорили об этом открыто. Сомнительно, что она захочет остаться в Пемберли, однако ей нужно предложить кров где-то неподалеку от местопребывания мужа. Наверное, лучше и удобнее всего ей пожить в Хаймартене, но справедливо ли это по отношению к Джейн?

Прокручивая в голове все эти мысли, она почти не вникала в то, что говорит муж, хотя в холле стояла абсолютная тишина; только последние предложения дошли до ее сознания. Ночью вызвали сэра Селвина Хардкасла, и тело Денни отвезли в Ламтон. Сэр Селвин вернется в девять часов утра, чтобы опросить всех, кто находился вчера вечером в Пемберли. При разговоре с персоналом он и миссис Дарси будут присутствовать. Никого из слуг ни в чем не подозревают, но очень важно отвечать правдиво на вопросы сэра Селвина. В остальное время им следует заниматься своими делами, не обсуждая случившееся и не сплетничая по этому поводу. В лес пока никому ходить нельзя, за исключением мистера и миссис Бидуэлл и их родственников.

Сообщение было встречено молчанием, и Элизабет понимала, что от нее ждут пояснений. Поднявшись, она встретила шестнадцать пар устремленных на нее расстроенных и встревоженных глаз, люди ждали, что им скажут: все в конце концов будет хорошо, лично им бояться нечего, и Пемберли останется, как и прежде, их надежным родным домом.

– Бал, конечно, теперь не состоится, – начала Элизабет, – приглашенным гостям мы разошлем письма, кратко сообщив о случившемся. В жизнь Пемберли вошла большая трагедия, но я знаю, что все вы будете по-прежнему честно исполнять свой долг, сохранять спокойствие, сотрудничать с сэром Селвином Хардкаслом и помогать следствию, как всем нам следует. Если вас что-то особенно беспокоит или вы хотите предоставить какую-то информацию, сначала обратитесь к мистеру Стаутону или миссис Рейнолдс. Мне же хочется поблагодарить вас за многочасовой труд по подготовке бала леди Энн. Мы с мистером Дарси глубоко сожалеем, что по не зависящим от нас трагическим причинам все было зря. И верим в нашу взаимную преданность и верность, которые всегда лежат в основе жизни в Пемберли. Не бойтесь за вашу безопасность и за ваше будущее: за свою долгую историю Пемберли пережил не одно испытание, переживет и это.

Ее последние слова были встречены аплодисментами, которые быстро остановил Стаутон; он и миссис Рейнолдс выразили от лица присутствующих сочувствие хозяевам и подтвердили намерение следовать инструкциям мистера Дарси. Затем все вернулись к своим обязанностям, зная, что их снова соберут, когда приедет сэр Селвин Хардкасл. Когда Дарси и Элизабет вернулись к себе, Дарси сказал:

– Наверное, я сказал меньше, чем надо, а ты, дорогая, чуточку больше, но вместе, думаю, мы справились. А сейчас надо собраться с духом перед встречей с законом в лице сэра Селвина Хардкасла.

6

Визит сэра Селвина оказался гораздо короче и не такой напряженный, как опасались супруги Дарси. Сэр Майлс Калпеппер, главный констебль, написал в прошлый четверг своему дворецкому, что вернется в Дербишир в понедельник к обеду, о чем дворецкий благоразумно сообщил сэру Селвину. Причина изменений планов сэра Майлса не называлась, но сэр Селвин сразу понял, в чем дело. Посещение сэром Майлсом и леди Калпеппер Лондона с его великолепными магазинами и заманчивыми развлечениями послужило к раздору, обычному в браках, где старый муж считает, что деньги созданы для того, чтобы их приумножать, а молодая и хорошенькая жена твердо уверена, что их следует тратить: иначе как люди узнают, что у них вообще водятся деньги? Получив первые счета за экстравагантные расходы жены в столице, главный констебль почувствовал неудержимое стремление вернуться к исполнению служебного долга и объявил жене, что надо срочно возвращаться домой. Хотя Хардкасл сомневался, что его письмо с изложением произошедшей трагедии успело попасть в руки сэра Майлса, но одно он знал наверняка: узнав о случившемся, главный констебль потребует полный отчет о ходе расследования. Было нелепо подозревать, что полковник виконт Хартлеп или другие обитатели Пемберли имеют какое-то отношение к смерти Денни, и потому сэр Селвин не собирался надолго задерживаться в Пемберли. Старший констебль Браунриг по приезде выяснил, что после отъезда полковника Фицуильяма на прогулку никто ни верхом, ни в карете не покидал Пемберли. Основным подозреваемым, которого требовалось срочно допросить, был Уикхем. Сэр Селвин приехал в поместье, не забыв о тюремном фургоне и двух офицерах, с намерением доставить подозреваемого в более подобающие условия, а именно в тюрьму Ламтона; там он собирался вытрясти из него всю необходимую информацию и представить главному констеблю полный и внушительный отчет о своей деятельности и работе своих помощников.

Так что теперь Дарси имели дело с необычно любезным сэром Селвином, который даже согласился позавтракать перед разговором с членами семьи; их вместе с Генри Элвестоном и полковником допросили в библиотеке. Интерес был проявлен только к рассказу полковника. Тот начал с того, что извинился перед супругами Дарси за свое молчание. Он ездил в «Кингз-Армс» по договоренности с одной дамой, которой требовались его совет и помощь в деликатном деле, связанном с ее братом, служившим ранее под его началом. Она гостила у родственников в городке, и полковник предложил встретиться в гостинице, что было не так официально, как встреча в его лондонском ведомстве. Он не говорил ранее об этой встрече, ожидая, что дама покинет Ламтон прежде, чем о ее посещении гостиницы станет известно и она окажется предметом всеобщего любопытства. Если потребуется, он может назвать ее имя и лондонский адрес; однако свидетельства хозяина гостиницы и клиентов, которые пьянствовали там в момент его приезда и последующего отъезда, и без этого обеспечат ему алиби.

– Это вряд ли понадобится, лорд Хартлеп, – сказал самодовольно Хардкасл. – По дороге сюда мне не составило труда заехать в «Кингз-Армс» и поинтересоваться, не останавливались ли у них в пятницу неизвестные люди, и мне сразу рассказали об этой даме. Ваша подруга произвела большое впечатление в гостинице: она приехала в красивой карете, взяв с собой горничную и слугу. Думаю, она не скупилась на чаевые, и хозяин расстроился, когда она уехала.

Подошло время допрашивать прислугу. Людей собрали, как и прежде, в служебном холле, отсутствовала лишь миссис Донован, отказавшаяся оставить детскую без надзора. Так как чувство вины больше присуще невинным людям, чем преступникам, атмосфера в холле была не столько выжидательная, сколько тревожная. Хардкасл твердо решил, насколько возможно, сделать свою речь обнадеживающей и краткой, но этому намерению частично помешали его обычные суровые предупреждения об ужасных последствиях для лиц, отказавшихся сотрудничать с полицией или утаивших нужную информацию.

Уже более спокойным голосом Хардкасл продолжил:

– Я нисколько не сомневаюсь, что в вечер накануне бала леди Энн у вас было много важных забот и никакого желания отправиться в бурную ночь в густой лес, чтобы убить незнакомого вам человека. А сейчас я попрошу поднять руки тех, у кого есть какая-то информация по этому делу, и тех, кто отлучался из Пемберли с семи вечера до семи утра сегодняшнего дня.

Поднялась только одна рука.

– Бетси Коллард, сэр, горничная, – шепнула миссис Рейнолдс.

Хардкасл потребовал, чтобы она встала, и Бетси тут же поднялась без тени смущения. Эта плотная, уверенная в себе девушка говорила ясно и четко:

– В среду я и Джоан Миллер ходили в лес, сэр, и видели призрак старой миссис Рейли так же отчетливо, как я вижу вас. Она пряталась среди деревьев в черном плаще с капюшоном, но в лунном свете ее лицо было хорошо видно. Мы испугались и быстро бросились бежать. Она не преследовала нас. Но мы видели ее, сэр, клянусь Богом!

Попросили встать и Джоан Миллер, и та, явно перепуганная, робко пробормотала, что Бетти говорит правду. Хардкасл почувствовал, что вторгается в таинственный и зыбкий женский мир. Он просительно посмотрел на миссис Рейнолдс, которая пришла ему на помощь.

– Вы хорошо знаете, Бетси и Джоан, что покидать Пемберли вечером без сопровождения запрещено, а верить, что мертвые могут ходить по земле, глупо и не по-христиански. Мне стыдно, что у вас в голове такие извращенные представления. Я жду вас обеих у себя в гостиной после того, как сэр Селвин Хардкасл закончит допрос.

Сэр Селвин понял, что такая перспектива испугала девушек больше, чем все его слова. Они пробормотали: «Хорошо, миссис Рейнолдс» – и быстро сели.

На Хардкасла произвела большое впечатление мгновенная реакция на слова экономки, и он счел уместным восстановить свой статус окончательным увещеванием:

– Я удивлен, что девушки, которым повезло работать в Пемберли, разделяют такие суеверия. Вы изучали катехизис?

В ответ раздалось разноголосое: «Да, сэр».

Хардкасл вернулся на хозяйскую половину, к Дарси и Элизабет; его откровенно радовало, что осталась самая легкая часть задачи – увезти Уикхема. На арестованного надели наручники и, чтобы не подвергать дальнейшему унижению, вывели из дома тайно; сопровождал его только Дарси, который считал своим долгом пожелать Уикхему удачи и проводить его взглядом, пока Браунриг и Мейсон усаживали несчастного в тюремный фургон. Затем Хардкасл забрался в свой экипаж, но не успел еще кучер щелкнуть кнутом, как судья выглянул из окна и крикнул Дарси:

– Ведь катехизис запрещает поклонение идолам и суеверия, не так ли?

Дарси помнил, как мать учила его катехизису, но в его памяти осталось только то, что нельзя красть; этот запрет всплывал в его памяти со смущающей частотой в детстве, когда он и Джордж Уикхем ездили на пони в Ламтон и видели согнувшиеся под тяжестью спелых яблок ветви, которые свисали с забора сэра Селвина и словно манили к себе.

– Я думаю, сэр Селвин, – сказал серьезно Дарси, – можно считать, что катехизис не содержит ничего, что противоречит уставу и практике англиканской церкви.

– Именно так. Именно так. Я разделяю ваше мнение. Глупые девчонки.

И сэр Селвин, удовлетворенный успешным визитом, дал знак кучеру, и экипаж, за которым следовал тюремный фургон, покатил с грохотом по подъездной аллее, провожаемый, пока не скрылся из виду, взглядом Дарси. Хозяину Пемберли пришло на ум, что у него стало привычкой встречать и провожать гостей поместья, но тюремный фургон с Уикхемом приподнял завесу над тяжелыми воспоминаниями и несчастьями, связанными с Пемберли, и он от всей души пожелал, чтобы не возникла необходимость еще раз до следствия встретиться с сэром Селвином Хардкаслом.

Часть четвертая. Следствие

1

Считалось само собой разумеющимся и в семье, и среди прихожан, что мистера и миссис Дарси, а также всех их домочадцев можно видеть каждое воскресенье в одиннадцать часов утра в сельской церкви Святой Марии. Известие о смерти капитана Денни распространилось с потрясающей быстротой, и отсутствие семейства на службе приписали бы или косвенному признанию в причастности к преступлению, или уверенности в вине мистера Уикхема. По общепринятому мнению, церковная служба дает законную возможность пастве оценить не только внешний вид, манеры, умение одеваться и возможный достаток новичков, но и поведение некоторых соседей, про которых известно, что они находятся в интересном положении, к коему причисляется не только беременность, но и многое другое, вплоть до банкротства. Хладнокровное убийство, совершенное в поместье одного из прихожан его сводным родственником, с которым тот находился во враждебных отношениях, неизбежно вызвало приток людей, явившихся на воскресную службу, приехали даже давно болевшие члены конгрегации, чья болезнь не позволяла им много лет присутствовать на богослужениях. Конечно, никто не был до такой степени невоспитан, чтобы открыто проявлять любопытство, но многое можно понять по рукам, воздеваемым в молитве, или по взгляду из-под шляпки во время пения гимна. Преподобный Персивал Олифант, который уже нанес частный визит в Пемберли, чтобы выразить соболезнование и сочувствие, сделал все, что смог, желая смягчить испытания, выпавшие на долю семьи: во-первых, он произнес невероятно длинную, маловразумительную проповедь об обращении святого Павла, а во-вторых, вовлек мистера и миссис Дарси при выходе из церкви в такой пространный разговор, что остальным прихожанам, которым не терпелось скорее попасть к ленчу с холодным мясом, пришлось довольствоваться реверансом или поклоном, перед тем как сесть в карету или ландо.

Лидия не выходила из своей комнаты, и Бингли задержались в Пемберли, ухаживая за ней и делая приготовления для возвращения в тот же день домой. Так как Лидия после приезда разворошила всю одежду, то, чтобы уложить вещи в чемодан по ее вкусу, потребовалось гораздо больше времени, чем упаковать все чемоданы семейства Бингли. Однако к возвращению Дарси и Элизабет к ленчу все было наконец закончено, и в двадцать минут третьего Бингли уже сидели в экипаже. Последние прощальные слова сказаны, и кучер натянул поводья. Экипаж тронулся, выехал на широкую дорогу, идущую вдоль реки, затем покатился вниз по склону и вскоре исчез. Элизабет стояла, глядя вслед карете, словно могла взглядом вернуть ее, а затем все, кто стоял на крыльце, повернулись, чтобы вернуться в дом.

В холле Дарси остановил Фицуильяма и Элвестона:

– Буду признателен, если вы через полчаса присоединитесь ко мне в библиотеке. Именно мы трое нашли убитого Денни, и нам придется давать показания на следствии. Сегодня утром после завтрака приезжал посыльный от сэра Селвина с сообщением, что коронер, доктор Иона Мейкпис, назначил заседание на одиннадцать часов в среду. Хочется убедиться, что наши воспоминания сходятся, особенно в том, что было сказано Уикхемом в первые минуты, и вообще полезно обсудить, как себя вести. То, что мы видели и слышали, так невероятно, а лунный свет настолько обманчив, что подчас мне нужно убеждать себя, что все произошло на самом деле.

Раздались слова одобрения, и в точно назначенное время полковник Фицуильям и Элвестон вошли в библиотеку, где их уже ждал Дарси. У прямоугольного стола со столешницей, расписанной картами, стояли три стула, а по разным сторонам камина – два кресла с чехлами на пуговицах. После некоторого колебания Дарси жестом предложил гостям сесть в кресла, а сам, придвинув стул, расположился между ними. Ему показалось, что Элвестон, присевший на край кресла, чувствует себя неловко и чуть ли не смущен. Это так не вязалось с его обычной уверенностью в себе, что Дарси даже удивился, когда Элвестон заговорил с ним первый:

– Вы, конечно, свяжетесь со своим адвокатом, сэр, но в его отсутствие, если я могу чем-то помочь, то я к вашим услугам. Будучи свидетелем, я не могу представлять в суде интересы мистера Уикхема или хозяев Пемберли, но если вы сочтете, что от меня может быть польза, я могу воспользоваться на некоторое время гостеприимством миссис Бингли. Она и мистер Бингли были так добры, что предложили еще пожить у них.

Он говорил нерешительно; этот умный, удачливый, даже несколько высокомерный молодой адвокат вдруг превратился в неуверенного и неловкого юнца. И Дарси понимал почему. Элвестон боялся, что его предложение может быть истолковано, особенно полковником Фицуильямом, как хитрость, позволяющая быть поблизости от Джорджианы. Дарси колебался лишь несколько секунд, но этого времени хватило, чтобы Элвестон продолжил:

– У полковника Фицуильяма есть опыт в проведении военно-полевых судов, так что, возможно, вам не нужны мои советы, тем более что полковник в отличие от меня хорошо знает местные проблемы.

Дарси повернулся к полковнику Фицуильяму:

– Думаю, ты согласишься, Фицуильям, что нам пригодится любая юридическая помощь.

– Я не мировой судья и никогда им не был, – заявил невозмутимо полковник, – также не могу утверждать, что редкое участие в практике военно-полевых судов позволяет мне считать себя специалистом в гражданском уголовном праве. Так как я, в отличие от Дарси, не являюсь родственником Джорджа Уикхема, то у меня нет другого locus standi[8], кроме как в роли свидетеля. А какие советы полезны, пусть решает Дарси. Как признает сам мистер Элвестон, трудно понять, чем он может помочь в теперешней ситуации.

– Думаю, ездить ежедневно из Хаймартена в Пемберли – бессмысленная трата времени, – сказал Дарси Элвестону. – Миссис Дарси поговорила с сестрой, и мы все надеемся, что вы примете наше приглашение остаться в Пемберли. Сэр Селвин Хардкасл может потребовать, чтобы вы не уезжали до конца следствия, хотя не уверен, что это будет справедливое требование: ведь вы дадите показания коронеру. Но не повредит ли долгое отсутствие вашей практике? Говорят, вы очень заняты. Мы не хотим, чтобы вы помогали нам в ущерб себе.

– В течение восьми дней у меня нет дел, требующих личного присутствия, а мой партнер достаточно компетентен, чтобы справиться с текущими вопросами, – ответил Элвестон.

– Тогда я буду благодарен вам за любой совет, какой вы сочтете нужным дать. Юристы, представляющие Пемберли, имеют в основном дело с семейными проблемами – завещаниями, покупкой и продажей собственности, местными разногласиями и, насколько я знаю, совсем не занимаются убийствами, во всяком случае в Пемберли. Я уже написал им о случившемся, и теперь пошлю еще одно сообщение – о вашем участии. Должен вас предупредить, что сэр Селвин Хардкасл вряд ли пойдет на сотрудничество. Он опытный и справедливый мировой судья, подробно вникающий в уголовные следствия, которые обычно перекладываются на деревенских констеблей, и никогда не допускает никакого ущемления своей власти.

Полковник оставил эти его слова без комментария.

– Мне кажется, будет полезно, – сказал Элвестон, – если мы вначале обсудим нашу первую реакцию на преступление, уделив особое внимание кажущемуся признанию подсудимого. Верим ли мы утверждению Уикхема, что, если б он не поссорился с другом, Денни не вышел бы из коляски навстречу своей гибели? Или он пошел за Денни с целью его убить? Здесь все упирается в характер. Я не знаком лично с мистером Уикхемом, но, как понимаю, он сын покойного слуги вашего отца, и вы знаете его с детства. Считаете ли вы, сэр, и вы, полковник, его способным на убийство?

Элвестон взглянул на Дарси, а тот, немного помолчав, ответил:

– До его женитьбы на младшей сестре моей жены мы много лет почти не виделись, а после этого события – вообще ни разу. У меня осталась память о нем как о неблагодарном, завистливом, бесчестном и лживом человеке. Он красив, умеет вести себя в обществе, дамы его обожают; насколько долго продолжается это обожание – другой вопрос, однако я никогда не видел Уикхема в ярости и не слышал, чтобы кто-нибудь обвинял его в жестокости. Его пороки более низкие, не хотелось бы их обсуждать – ни для кого не закрыт путь к исправлению. Скажу только, что не могу поверить, что Уикхем, которого я прежде знал, несмотря на все его недостатки, способен на зверское убийство бывшего сослуживца и друга. На мой взгляд, он питал неприязнь к насилию и избегал его, когда было возможно.

– Уикхем успешно противостоял ирландским бунтовщикам, его наградили за проявленное мужество. Нельзя упускать из виду его физическую отвагу, – сказал полковник Фицуильям.

– Сомнений нет, – согласился Элвестон, – если будет стоять выбор – убить или быть убитым, он проявит жесткость. Я не хочу бросить тень на его смелость, но война и участие в боях могут даже обычного мирного человека сделать менее чувствительным, и тогда насилие уже не покажется ему отвратительным. Разве не стоит рассмотреть такую возможность?

Дарси видел, что полковник с трудом сдерживает раздражение, которое вылилось и в его словах.

– Никого еще не испортило верное служение королю и отечеству. Если бы вам, молодой человек, довелось воевать, думаю, вы не стали б говорить так пренебрежительно о случаях проявления исключительной храбрости.

Дарси решил, что пора вмешаться:

– Я читал кое-что в газетах об ирландском восстании 1798 года, но заметки были довольно краткими. Возможно, я многое пропустил. При каких обстоятельствах Уикхем был ранен и за что получил медаль? Какую роль он сыграл на самом деле?

– Как и я, он участвовал в сражении 21 июня под Эннискорти, когда мы атаковали высоту и обратили бунтовщиков в бегство. Затем 8 августа генерал Жан Юмбер высадился на берег с тысячным французским войском и направился маршем на юг, к Каслбару. Французский генерал поддержал своих бунтующих союзников в желании создать так называемую Республику Коннахт, а 27 августа наголову разбил под Каслбаром войско генерала Лейка, нанеся унизительное поражение британской армии. Тогда лорд Корнуоллис потребовал подкрепления. Он сосредоточил свои силы между французскими захватчиками и Дублином и заманил Юмбера в ловушку, окружив его вместе с генералом Лейком. С французами было покончено. Британские драгуны атаковали одновременно ирландские войска с фланга и французов, и Юмберу пришлось сдаться. Уикхем принимал участие в атаке, в захвате бунтовщиков и разгроме Республики Коннахт. Тогда пролилось много крови, бунтовщиков выслеживали и наказывали.

Для Дарси было очевидно, что полковник не раз давал эту подробную справку и получал от этого удовольствие.

– И Джордж Уикхем принимал в этом участие? – задал риторический вопрос Элвестон. – Мы знаем, как подавляли восстание. Разве этого не достаточно, чтобы привить мужчине если не вкус к жестокости, то по меньшей мере привычку к ней? В конце концов, мы пытаемся здесь прийти к определенному выводу относительно того, каким человеком стал Джордж Уикхем.

– Хорошим и храбрым солдатом, – ответил полковник Фицуильям. – Я согласен с Дарси: не могу представить его убийцей. А знаем ли мы, как он и его жена жили после того, как в 1800 году он вышел в отставку?

– Он не был принят в Пемберли, и все это время мы не общались, но миссис Уикхем неоднократно гостила в Хаймартене, – сказал Дарси. – Они не преуспели. После ирландской кампании Уикхем стал кем-то вроде национального героя, что давало ему возможность получить хорошую должность, но ее надо было еще постараться удержать. Очевидно, когда мистер Уикхем терял работу и деньги были на исходе, супруги ехали в Лонгборн, где миссис Уикхем с удовольствием навещала подруг, хвастаясь успехами мужа, но эти визиты редко продолжались более трех недель. Должно быть, кто-то регулярно помогал им с финансами, но миссис Уикхем никогда до конца не раскрывала карты, а миссис Бингли, естественно, ее не расспрашивала. Боюсь, это все, что я знаю и, более того, хочу знать.

– Я никогда вплоть до вечера пятницы не видел мистера Уикхема, и могу судить о его виновности или невиновности, основываясь не на свойствах его личности или на воспоминаниях, а исключительно на впечатлении от самой ситуации, – сказал Элвестон. – Я думаю, у него отличная защита. Так называемое признание могло быть вызвано всего лишь чувством вины: ведь это он вынудил друга выйти из экипажа. Он был пьян, а слезливая сентиментальность после пережитого шока – довольно частое явление у крепко выпивших людей. Но возьмем вещественные доказательства. Основная загадка – почему капитан Денни углубился в лес. Почему Уикхем внушал ему страх? Денни крупнее и сильнее Уикхема, и у него было оружие. Если он намеревался вернуться в гостиницу пешком, почему не пошел по дороге? Конечно, коляска могла его нагнать, но, повторяю, опасность ему вряд ли грозила. В присутствии жены Уикхем никогда не напал бы на него. Можно предположить, что Денни почувствовал желание избавиться от общества Уикхема из-за отвращения к плану друга оставить в Пемберли жену, которую не пригласили на бал, не известив к тому же миссис Дарси. План неосмотрительный и вульгарный, и все-таки он вряд ли заставил бы Денни выйти из коляски в такой драматической манере. Лес был погружен во мрак, а у него не было фонаря; его поступок для меня непонятен.

Есть еще одно более важное доказательство. Где орудия убийства? Их должно быть два. Первый удар по лбу вызвал только небольшое кровотечение, но кровь, залившая глаза, мешала Денни видеть и лишила устойчивости. Рана на затылке от другого орудия, более массивного и гладкого, – возможно, камня. И как свидетельствуют те, кто видел рану, в том числе и вы, мистер Дарси, она настолько велика и глубока, что суеверный человек сказал бы, что удар нанесен не человеческой рукой и, уж конечно, не рукой Уикхема. Я сомневаюсь, чтобы он мог вообще поднять столь тяжелый камень так высоко и ударить точно в цель. И еще надо допустить, что по удачному стечению обстоятельств камень лежал прямо под рукой. А эти царапины на лбу и руках Уикхема? Они заставляют предположить, что он заблудился в лесу после того, как первый раз набрел на труп капитана Денни.

– Значит, вы полагаете, если дело дойдет до суда, его оправдают? – спросил полковник Фицуильям.

– Судя по всему, должны, но, когда нет других подозреваемых, всегда есть риск, что присяжные зададутся вопросом: если не он, то кто? Судье или представителю защиты трудно предостеречь присяжных от этой ошибки и в то же время не внедрить ее в их сознание. Уикхему потребуется хороший адвокат.

– Это моя проблема, – сказал Дарси.

– Предлагаю вам пригласить Джереми Микледора. Он лучший специалист по таким делам и с присяжными умеет ладить. Однако он берет только те дела, которые ему интересны, и терпеть не может уезжать из Лондона.

– А есть вероятность, что дело отправят в Лондон? – спросил Дарси. – В противном случае слушание состоится не раньше выездной судебной сессии в Дерби перед Пасхой или летом. – И обратился к Элвестону: – Напомните мне процедуру.

– Согласно государственному положению, дело обвиняемого рассматривается в местном суде, – прояснил Элвестон. – Аргументация такова: люди воочию видят, что правосудие вершится. Если дело откладывается, то только до следующей судебной сессии графства и по такой серьезной причине, как сомнение в справедливости суда в данном городе, в нарушении законности, связанном с возможным подкупом присяжных и судей. С другой стороны, местное общество может относиться к обвиняемому с такой враждебностью, что непредвзятого суда просто не может быть. Но только у генерального прокурора есть право взять под контроль и остановить уголовное преследование, и, следовательно, в его власти перенести суд в любое место.

– Значит, все зависит от Спенсера Персивала? – спросил Дарси.

– Именно. Можно попробовать привести следующий аргумент: преступление совершено во владениях мирового судьи, вследствие чего его и семью могут безосновательно вовлечь в перипетии этого дела, а местные сплетни и косвенные намеки на связь между обвиняемым и Пемберли могут препятствовать правосудию. Не думаю, что будет легко перенести слушание дела, но тот факт, что Уикхем посредством брака связан с вами и мистером Бингли родственными узами, является тем осложнением, которое может убедить генерального прокурора пойти на это. Его решение будет зависеть не от личных пристрастий, а от того, принесет ли пользу правосудию перенос процесса. Но где бы ни состоялся суд, думаю, стоит попытаться привлечь в качестве защитника Джереми Микледора. Два года назад я работал у него помощником и, полагаю, имею на него некоторое влияние. Предлагаю вам послать ему письмо с изложением фактов, а я, вернувшись в Лондон после дознания, подробно поговорю с ним об этом деле.

Дарси выразил Элвестону благодарность, и предложение было принято.

– Думаю, джентльмены, – продолжил Элвестон, – нам надо подумать о наших свидетельских показаниях и ответить на вопрос, что говорил Уикхем, стоя на коленях над трупом. Эти слова определят весь ход процесса. Несомненно, мы скажем правду, но любопытно, до какой степени совпадают наши воспоминания.

Опередив остальных, полковник Фицуильям заговорил первым:

– Эти слова четко отпечатались в моей памяти, что неудивительно, и, думаю, я могу точно их воспроизвести. Уикхем сказал: «Он мертв. О Боже, Денни мертв. Он был моим другом, моим единственным другом, и я его убил. Это моя вина». Конечно, вопрос спорный, что он имел в виду, говоря, что смерть Денни его вина.

– Я помню то же, что и полковник, – сказал Элвестон, – и, как он, затрудняюсь в трактовке этих слов. Пока у нас нет расхождений.

Настал черед Дарси.

– Не могу с точностью повторить слова Уикхема, но с уверенностью подтверждаю, что он сказал, что убил своего друга, своего единственного друга, и это его вина. Я тоже считаю, что последние слова позволяют толковать их по-разному, но не буду пытаться это делать – разве только под нажимом, но, возможно, не стану и тогда.

– Коронер вряд ли станет оказывать на нас давление, – сказал Элвестон. – Если такой вопрос возникнет, он может заметить, что никто не знает мыслей другого человека. Лично мне кажется – но это лишь предположение, – что Уикхем имел в виду то, что Денни не пошел бы в лес на свою погибель, если б не их ссора, и потому он в ответе за действия или слова, вызвавшие у Денни такую неприязнь. Смысл этих слов Уикхема – главное в его деле.

Казалось, встреча закончена, но прежде чем мужчины встали, Дарси сказал:

– Выходит, судьба Уикхема, его жизнь или смерть, зависит теперь от двенадцати людей с их предубеждениями и предрассудками, от убедительности заявления обвиняемого и красноречия обвинителя.

– А как иначе? – отозвался полковник. – Он вверяет себя своим соотечественникам, и нет большей уверенности в торжестве справедливости, чем вердикт двенадцати честных англичан.

– И никакого права на апелляцию, – заметил Дарси.

– Разве это возможно? Решение суда присяжных священно. А что ты предлагаешь, Дарси, второе жюри, согласное или не согласное с первым, а потом еще одно? Это будет полный бред, и если будет продолжаться ad infinitum[9], то процесс, возможно, перейдет в иностранный суд, который станет рассматривать английские дела. И это будет концом нашей системы правосудия.

– Разве нельзя создать апелляционный суд из трех или пяти судей, который собирался бы в случае разногласий в трудном деле? – спросил Дарси.

В спор вступил Элвестон:

– Могу себе представить реакцию английских присяжных, узнавших, что их вердикт обжалован и дело передано трем судьям. Решения по правовым вопросам принимает судья на самом процессе, и если он не способен с этим справиться, то, значит, занимается не своим делом. Но апелляционный суд в определенной форме существует. Участвующий в рассмотрении дела судья может инициировать процесс о даровании помилования, если он не согласен с результатом, а вынесенный вердикт, который представляется собравшейся публике несправедливым, вызывает крики несогласия, а иногда и более резкий протест. Уверяю вас, нет никого сильнее англичанина, если он объят праведным негодованием. Как вы, возможно, знаете, я вхожу в группу адвокатов, изучающих эффективность нашего законодательства по уголовному праву, и нам хотелось бы провести одну реформу: право обвинителя произносить свою окончательную речь, прежде чем заключение передается защите. Я не вижу возражений против такой реформы, и мы надеемся, что она осуществится еще в этом столетии.

– А какие могут быть возражения? – поинтересовался Дарси.

– Все упирается во время. Лондонские суды завалены работой, и многие дела рассматриваются с неприличной быстротой. Англичане не то чтобы не любят адвокатов, они просто не хотят сидеть часами и слушать дополнительные речи. Считается, что обвиняемый может сам постоять за себя, а перекрестного допроса обвинителя и защитника достаточно, чтобы гарантировать справедливость. Я не считаю эти аргументы убедительными, но они искренне поддерживаются многими.

– А ты говоришь как радикал, Дарси, – заметил полковник. – Я и не подозревал, что ты так интересуешься законодательством и сторонник его реформирования.

– Я и сам этого не знал, но когда сталкиваешься, как мы сейчас, с реальностью, от которой зависит судьба Джорджа Уикхема, и видишь, как узка грань между жизнью и смертью, то, естественно, тебя это начинает интересовать и волновать. – Помолчав, Дарси прибавил: – Если это все и нам нечего больше сказать друг другу, может быть, присоединимся к дамам, которые ждут нас к обеду?

2

Утро вторника обещало впереди прекрасный день, теплилась даже надежда, что проглянет солнце. У кучера Уилкинсона была заслуженная репутация надежного предсказателя погоды, и два дня назад он обещал, что дождь и ветер сменятся солнцем, а дожди будут мелкими и короткими. В этот день Дарси должен был встретиться за ленчем со своим управляющим Джоном Вулером и уже затем отправиться верхом в Ламтон, чтобы повидать Уикхема, хотя он отдавал себе отчет, что эта встреча не принесет радости ни одному из них.

Во время его отсутствия Элизабет планировала посетить вместе с Джорджианой и мистером Элвестоном Лесной коттедж, справиться о здоровье Уилла и отнести вина и разных вкусностей, которые, как она и миссис Рейнолдс надеялись, вызовут у него аппетит. Она также хотела убедиться, что его мать и сестра не боятся находиться одни в те дни, когда Бидуэлл работает в Пемберли. Джорджиана изъявила горячее желание ее сопровождать, Генри Элвестон тут же предложил себя в попутчики, что одобрил Дарси, да и дамы понимали, что с ним им будет спокойнее. Элизабет торопилась выйти раньше, сразу же после ленча; осеннее солнце – дар судьбы, который не может длиться вечно, к тому же Дарси настаивал, чтобы они вернулись из леса до сумерек.

Но прежде надо было написать письма, и после раннего завтрака Элизабет посвятила несколько часов этому занятию. Надо было ответить на письма приглашенных на бал друзей, они все еще приходили, полные сочувствия и расспросов; и Элизабет знала, что родные в Лонгборне, которым Дарси послал срочное уведомление, ждут от них чуть ли не ежедневных отчетов. Еще надо сообщить, как идут дела, сестрам Бингли, миссис Херст и мисс Бингли, но, пожалуй, это может сделать сам Бингли. Они навещали брата и Джейн дважды в год, но больше месяца жить в деревне не могли, их как магнитом тянуло к лондонским развлечениям. Живя в Хаймартене, они снисходили и до посещения Пемберли. Тот факт, что впоследствии они могли хвастаться родством с мистером Дарси, роскошью его дома и великолепием поместья, был очень важен и перевешивал воспоминание о несбывшихся надеждах и чувство обиды, хотя видеть Элизабет в роли хозяйки Пемберли по-прежнему оставалось для них болезненным испытанием. Так что их визиты, к большому облегчению для Элизабет, были редкими.

Она знала, что брат тактично отговорит их от посещения Пемберли в это трудное время, и они, конечно, послушаются его. Убийство в известной семье может щекотать нервы на светских приемах, но кому интересна жестокая расправа с никому не известным пехотным капитаном, незнатным и небогатым? Даже самые щепетильные из нас редко откажутся послушать сплетни о любовных делах – раз уж их не избежать, лучше посмаковать, поэтому и в Лондоне, и в Дербишире знали, что мисс Бингли совсем не хочется именно сейчас покидать столицу. Ее охота на богатого пэра-вдовца вступала в подающую большие надежды фазу. По правде говоря, без звания пэра и денег он считался бы самым скучным человеком в Лондоне, но, если к тебе обращаются «ваша милость», можно смириться с некоторыми недостатками, и борьба за его богатство, титул и остальные привилегии была, по понятным причинам, исключительно острой. Парочка алчных мамаш, понаторевших в матримониальных баталиях, яростно сражалась за счастье своих дочерей, и мисс Бингли не собиралась оставлять Лондон в такой решающий момент.

Элизабет уже успела написать письма родным в Лонгборн и тете Гардинер, когда вошел Дарси с письмом, пришедшим еще вчера вечером срочной почтой, но которое он распечатал лишь сейчас.

– Леди Кэтрин, разумеется, все рассказала мистеру Коллинзу и Шарлотте и вложила в конверт их письма вместе со своим. Не думаю, что они доставят тебе удовольствие или удивят. Я буду в кабинете с Джоном Вулером, но надеюсь увидеть тебя за ленчем, прежде чем отправлюсь в Ламтон.

В своем письме леди Кэтрин писала:

Дорогой племянник!

Как ты понимаешь, твое письмо стало для меня настоящим шоком, однако могу заверить тебя и Элизабет, что, к счастью, я выдержала испытание. Хотя все-таки пришлось пригласить доктора Эвериджа, который похвалил меня за крепость духа. Не сомневайся, я в порядке. Смерть этого несчастного молодого человека (о котором я, конечно, ничего не знаю) неизбежно станет национальной сенсацией, которую трудно избежать, учитывая значение Пемберли. У мистера Уикхема, заслуженно арестованного полицией, прямо талант приносить неприятности и несчастья достойным людям, и я не могу отделаться от мысли, что потворство твоих родителей его детским капризам, о чем я часто серьезно говорила с леди Энн, лежит в основе его поздних проступков. Однако я верю, что хотя бы в этом чудовищном преступлении он не виновен, так как в противном случае тебе придется потратиться на адвоката: ведь он вследствие постыдной женитьбы на сестре твоей жены стал тебе родственником. Будем надеяться, что это не навредит тебе и твоим сыновьям. Тебе понадобится хороший адвокат. Ни в коем случае не нанимай кого-нибудь из местных; ты получишь ничтожество, сочетающее в себе неэффективность и необоснованные надежды на солидное вознаграждение. Я уступила бы тебе своего адвоката мистера Пегуорти, но он нужен сейчас здесь. Давний спор из-за границы с соседом, о котором тебе известно, достиг критического уровня: в прошлом месяце прискорбно участились вторжения на мою территорию. Я приехала бы сама – мистер Пегуорти говорит, будь я мужчиной и занимайся юриспруденцией, могла бы стать украшением английского суда, – но сейчас мое присутствие необходимо здесь. Если я буду ездить ко всем, кто нуждается в моем совете, то никогда не буду дома. Предлагаю тебе нанять адвоката из «Иннер-Темпл». Говорят, там настоящие джентльмены. Сошлись на меня, и тебя там прекрасно примут.

Я рассказала о произошедшем мистеру Коллинзу, так как это событие не утаить. Как священнослужитель, он изъявил желание написать вам свои обычные, наводящие тоску слова утешения, и я пошлю его письмо вместе со своим, потребовав только, чтобы оно не было слишком длинным.

Шлю мое искреннее сочувствие тебе и миссис Дарси. Без колебаний посылайте за мной, если дела примут плохой оборот, и я, бросив вызов осенним туманам, примчусь к вам.

От письма мистера Коллинза Элизабет не ожидала ничего интересного, если не считать удовольствия от смакования уникального сочетания помпезности и глупости. Письмо оказалось длиннее, чем она ожидала. Несмотря на свое заявление, леди Кэтрин де Бер отнеслась снисходительно к многословию преподобного. В начале письма он говорил, что у него нет слов для выражения потрясения и отвращения к преступлению, но потом отыскал их в достаточном количестве, из которых несколько были уместны, однако ни одно не оказалось полезным. Он объяснял случившееся, как и в случае помолвки Лидии, отсутствием надлежащего контроля мистера и миссис Беннет над дочерьми и поздравлял себя с тем, что не связал судьбу ни с одной из них, ведь это неминуемо покрыло бы и его позором. Он предрек череду бед для несчастного семейства, худшим из которых было недовольство леди Кэтрин и отлучение от Розингса, а также публичный позор, банкротство и смерть. Заканчивалось письмо сообщением, что через несколько месяцев его дорогая Шарлотта подарит ему их четвертого ребенка. Хансфордский приход становится тесен для его постоянно увеличивающейся семьи, но он верит, что провидение в нужное время пошлет ему и достойное содержание, и большой дом. Элизабет отметила, что это был прямой призыв – и не первый – к Дарси помочь священнослужителю деньгами, и, как все остальные, этот призыв тоже останется без ответа. Провидение до сих пор не выказывало никакого желания ему помогать, и Дарси, естественно, тоже.

Незапечатанное письмо Шарлотты было, как и ожидала Элизабет, всего лишь кратким, традиционным соболезнованием в связи с постигшим их горем и заверениями, что все мысли ее и мужа с ними. Ничего более теплого и личного ожидать не приходилось: без сомнения, мистер Коллинз прочел письмо жены. Шарлотта Лукас была подругой Элизабет в годы детства и юности, только с ней и Джейн можно было вести беседы на отвлеченные темы, и Элизабет до сих пор сожалела, что эта дружба ужалась до простого расположения и регулярной, но не искренней переписки. Во время двух посещений леди Кэтрин новобрачными официальный визит в дом священника был необходимой обязанностью, которую взяла на себя Элизабет, не желая, чтобы муж выслушивал вымученные любезности мистера Коллинза. Элизабет пыталась понять, почему Шарлотта приняла предложение мистера Коллинза, сделанное в тот же день, когда она сама его отвергла, но Шарлотта, по-видимому, не забыла и не простила удивленную реакцию подруги на эту новость.

Элизабет подозревала, что однажды Шарлотта нашла способ ей отомстить. Она часто думала, как леди Кэтрин узнала, что она и Дарси могут обручиться. О его первом ужасном предложении она никому не рассказывала, кроме Джейн, и потому сделала вывод, что ее предала Шарлотта. Она припомнила вечер, когда Дарси вместе с семейством Бингли впервые появился в меритонском зале для приемов, и Шарлотта, заподозрив, что Дарси может заинтересоваться подругой, сказала Элизабет, уделявшую внимание Уикхему, не проявлять повышенного интереса к Дарси. Позже, когда Элизабет вместе с сэром Уильямом Лукасом и его дочерью приехали в пасторат, Шарлотта заметила, что мистер Дарси и полковник Фицуильям стали захаживать в их дом куда чаще, и отнесла это за счет чар Элизабет. Потом последовало само предложение. После ухода Дарси Элизабет бродила одна по саду, пытаясь унять смятение и гнев, а когда вернулась, Шарлотта, должно быть, поняла, что в ее отсутствие случилось что-то предосудительное.

Нет, никто, кроме Шарлотты, не мог догадаться о причине ее душевных страданий, и та в момент супружеских игр поделилась своими подозрениями с мистером Коллинзом. Тот же, не теряя времени, предупредил леди Кэтрин и, возможно, преувеличил опасность, переведя догадки в разряд фактов. Его мотивы представляли странную смесь. Случись этот брак, от родства с богатым мистером Дарси могла быть выгода; чего только тот не мог себе позволить? Но осторожность и чувство мести оказались более сильными мотивами. Он так и не простил Элизабет, отказавшую ему. Она должна была понести наказание и прожить жизнь одинокой и бедной старой девы, а не найти такую блестящую партию, от которой не отказалась бы и дочь графа. Разве не вышла леди Энн за отца Дарси? У Шарлотты тоже могла быть причина для более справедливого негодования. Она, как и все в Меритоне, была убеждена, что Элизабет ненавидит Дарси; та, ее единственная подруга, не одобрившая основанного на благоразумии замужества Шарлотты, сама приняла предложение человека, внушавшего ей отвращение, не в силах отказаться от чести быть хозяйкой Пемберли. Особенно трудно поздравить подругу с удачей, когда эта удача кажется незаслуженной.

Замужество Шарлотты можно было назвать счастливым, как и все остальные, в которых супруги получают то, на что рассчитывают. Мистер Коллинз обрел толковую жену и хозяйку, мать для его детей и одобрение покровительницы, а Шарлотта – единственную возможность получить независимость, на которую может надеяться некрасивая и не обладающая капиталом женщина. Элизабет вспомнила, как добрая и терпеливая Джейн советовала ей не порицать Шарлотту за ее помолвку, а лучше вспомнить, от чего она бежит. Элизабет никогда не нравились ее братья. Даже в юности они были буйными, недоброжелательными и малопривлекательными, и она нисколько не сомневалась, что, повзрослев, они станут презирать и третировать незамужнюю сестру, видя в ней обузу, и даже не попытаются скрыть эти чувства. С самого начала Шарлотта руководила мужем с тем же искусством, с каким управлялась с прислугой и птицефермой, и Элизабет уже в первый визит в Хансфорд с сэром Уильямом и его дочерью увидела плоды усилий Шарлотты по улучшению своей ситуации. Мистеру Коллинзу устроили кабинет в передней части дома, из окна которого он, мирно сидя в кресле, видел прохожих, а иногда и леди Кэтрин в карете; днем же по большей части он, поощряемый женой, возился в саду, демонстрируя в садовых работах и энтузиазм, и талант. Работу на земле принято считать добродетельным занятием, вид прилежно трудящегося садовника обычно вызывает прилив одобрительного сочувствия, хотя бы перед ним была всего лишь горка свежевыкопанного картофеля или гороха. Элизабет подозревала, что никогда Шарлотта не была довольна мужем так, как в те часы, что он проводил, согнувшись, над грядкой.

Шарлотта не зря была старшей в большой семье, там она обрела умение справляться с мужским несовершенством, и ее метод руководства мужем был весьма искусным. Она последовательно хвалила мужа за качества, которыми он не обладал, в надежде, что, польщенный ее похвалой и одобрением, он их приобретет. Элизабет видела эту систему в действии, когда по настойчивой просьбе Шарлотты ненадолго приехала к ней одна через полтора года после собственного замужества. Когда они возвращались в пасторат в экипаже леди Кэтрин де Бер, зашел разговор об одном из гостей, молодом священнике из соседнего прихода, дальнем родственнике леди Кэтрин.

– Несомненно, мистер Томпсон прекрасный молодой человек, но, на мой взгляд, слишком болтлив, – отметила Шарлотта. – Он хвалил каждое блюдо, это отдавало лестью, а сам он выглядел обжорой. Раз или два посреди его пространной речи я заметила недовольный взгляд на лице леди Кэтрин. Жаль, дорогой, что он не взял пример с тебя. Тогда бы он говорил меньше и к месту.

Ум мистера Коллинза не отличался достаточной утонченностью, чтобы определить иронию или заподозрить уловку. Тщеславие проглотило комплимент, на очередном обеде в Розингсе он необычно много молчал, и Элизабет даже побаивалась, что леди Кэтрин может стукнуть ложкой по столу и потребовать ответа, почему он молчит, словно воды в рот набрал.

Последние десять минут Элизабет, отложив перо, перенеслась мыслями в Лонгборн, в дни их долгой дружбы с Шарлоттой. Но подошло время покончить с бумагами и пойти взглянуть, что миссис Рейнолдс приготовила для Бидуэллов. Пока Элизабет шла к комнате экономки, ей припомнилось, как леди Кэтрин в свой прошлогодний приезд сопровождала ее в Лесной коттедж с корзинкой провизии для смертельно больного человека. Леди Кэтрин не пригласили войти в комнату больного, да она и не выказывала такого желания, а на обратном пути сказала: «Диагноз доктора Мерфи внушает подозрение. Я никогда не одобряла затяжное умирание. У аристократов это свидетельство манерности, у низших классов – возможность уклониться от работы. Второй сын кузнеца, по общему мнению, умирает последние четыре года, однако, когда я проезжаю мимо их дома, я вижу, как он помогает отцу, и по виду пребывает в добром здравии. Семья де Бер никогда не затягивала с умиранием. Люди должны для себя решить, жить им или умереть, и поступать соответственно, не доставляя неудобства другим».

Элизабет не нашла, что сказать, так она была изумлена и шокирована. Как могла леди Кэтрин так спокойно говорить о затяжной смертельной болезни, если она всего три года назад потеряла единственного ребенка, болевшего долгие годы? Однако после первого взрыва горя, несомненно, искреннего, хотя удерживаемого ею под контролем, она с удивительной быстротой восстановила душевное равновесие – а с ним и прежнюю нетерпимость. Жизнь мисс де Бер, деликатной, простой и молчаливой девушки, прошла едва замеченной в мире, такой же незаметной была и ее смерть. Элизабет, ставшая к тому времени сама матерью, делала, что могла: посылала теплые приглашения в Пемберли, ездила в Розингс, чтобы поддержать леди Кэтрин в первые недели траура; эти приглашения и искреннее сочувствие, которых несчастная мать, возможно, не ожидала, сделали свое дело. Леди Кэтрин осталась, по существу, той же самой женщиной, что и была, но теперь на Элизабет, занимавшуюся физическими упражнениями в тени деревьев, не изливался яд, и леди Кэтрин полюбила бывать в Пемберли и посещала супругов чаще, чем они этого желали.

3

Каждый день приносил новые заботы, и Элизабет находила в ответственности за Пемберли, семью и слуг спасение от ужасных предчувствий. Сегодня ей предстояло исполнить их с мужем долг. Она понимала, что не может больше откладывать посещение Лесного коттеджа. Выстрелы в ночи, сознание того, что жестокое убийство произошло в сотне ярдов от их жилища в то время, когда Бидуэлл находился в Пемберли, должно быть, угнетали миссис Бидуэлл, добавляя ей горя. Элизабет знала, что Дарси навещал семейство в прошлый четверг, предлагая освободить Бидуэлла от его обязанностей в вечер перед балом, чтобы в это трудное время он оставался с семьей, но и муж, и жена твердо стояли на своем, говоря, что в этом нет необходимости, и Дарси понял: его настойчивость в тягость. Бидуэлл всегда противостоял любому намеку на то, что его можно – даже на время – кем-то заменить в Пемберли; перестав быть старшим кучером, он всегда чистил фамильное серебро вечером перед балом леди Энн и не сомневался, что нет в Пемберли другого человека, которому можно доверить это дело.

На протяжении прошлого года, когда молодому Уиллу становилось все хуже и надежда на выздоровление постепенно таяла, Элизабет регулярно посещала Лесной коттедж, и первое время ее впускали в маленькую спаленку, где лежал больной. Но недавно она заметила, что ее появление вместе с миссис Бидуэлл у постели больше смущает Уилла, чем радует, и, возможно, выглядит как некий искусственный ритуал, и тогда она осталась в гостиной, утешая, как могла, убитую горем мать. Когда в Пемберли приезжало семейство Бингли, Джейн и сам Бингли неизменно сопровождали ее, и сегодня Элизабет в очередной раз осознала, как ей не хватает Джейн и какое утешение иметь рядом любимую и любящую сестру, которой можно открыть все свои печали и невзгоды и чья доброта и мягкость смягчат любое страдание. В отсутствие Джейн с ней ходила Джорджиана и кто-нибудь из старших слуг, но тактичная Джорджиана, считая, что миссис Бидуэлл легче говорить с миссис Дарси наедине, обычно ограничивалась кратким приветствием и ждала невестку возле дома на деревянной скамейке, которую сколотил Уилл, когда еще был здоров. Дарси редко к ним присоединялся: передача корзины с лакомствами, приготовленными поваром из Пемберли, считалась женским делом. Сегодня, помимо посещения Уикхема, у Дарси могли возникнуть неожиданные проблемы и в Пемберли, поэтому ему не хотелось покидать дом, и за завтраком было решено, что Элизабет и Джорджиану будет сопровождать слуга. Элвестон тихо сказал Дарси, что почтет за честь проводить дам, если они не возражают; его предложение с благодарностью приняли. Бросив быстрый взгляд на Джорджиану, Элизабет увидела на ее лице радость, которую девушка постаралась скрыть, отчего ее реакция на предложение молодого человека стала еще очевиднее.

Элизабет и Джорджиана ехали в ландо; Элвестон на своем Помпее скакал рядом. Ранний туман после сухой ночи освежил лес, утро было великолепное – холодное, но солнечное, в свежем воздухе ощущались привычные осенние запахи: листьев, влажной земли и слабой примеси паленого дерева. Казалось, даже лошади радовались погоде, они вскидывали головы и натягивали удила. Ветер стих, но о буре давали знать сорванные ветки на дороге; сухие листья хрустели под колесами или, отброшенные ими, кружили позади. Деревья еще не потеряли всю листву, алые и золотые цвета осени казались еще ярче на фоне лазурного неба. В такой день сердце Элизабет билось с учащенной силой, и первый раз с момента пробуждения она ощутила слабый прилив надежды. Со стороны может показаться, что они едут на пикник, подумала Элизабет, – развевающиеся гривы лошадей, кучер в ливрее, корзина с провизией, красивый молодой человек, гарцующий у экипажа. Когда они въехали в лес, огромные темные сучья, казавшиеся в сумерках непроницаемой тюремной крышей, теперь пропускали столбы солнечного света, освещавшего засыпанную сухой листвой дорогу и преображавшего потемневшую зелень кустов в весеннюю молодую поросль.

Наконец ландо остановилось, кучеру приказали быть на этом месте ровно через час, и все трое, пройдя мимо залитых солнцем редких деревьев, спустились по натоптанной тропинке прямо к коттеджу; Элвестон вел за узду Помпея и нес корзину с провизией. Еда не была проявлением благотворительности: никто из работников Пемберли не нуждался в крове, пище или одежде; в корзине были деликатесы, которые приготовила кухарка в надежде пробудить у Уилла аппетит: крепкий бульон, приготовленный из лучшей говядины с добавлением хереса по рецепту доктора Мерфи; аппетитные, тающие во рту тарталетки; фруктовое желе; спелые персики и груши из оранжереи. Даже эти вкусности Уилл теперь редко ел, но деликатесы всегда принимались с благодарностью, и если не Уилл, то его мать и сестра, несомненно, их съедали.

Они подошли тихо, но миссис Бидуэлл, должно быть, услышала шаги, потому что уже стояла в дверях, приветствуя их. Эта стройная худая женщина, чье лицо выцветшей акварели все еще вызывало представление о хрупкой красоте и обещаниях юности, превратилась в старуху из-за постоянной тревоги и ожидания смерти сына. Элизабет представила ей Элвестона, и тот, не говоря прямо о Уилле, сумел передать миссис Бидуэлл свои искренние чувства, сказал, что для него большое удовольствие познакомиться с ней, и предупредил, что подождет миссис и мисс Дарси на деревянной скамье.

– Ее сбил мой сын, Уильям, сэр, за неделю до болезни. Как видите, он был хорошим плотником, любил придумывать и создавать разные предметы мебели. У миссис Дарси в детской есть стульчик – правда, мадам? – который Уилл смастерил на первое Рождество после рождения мастера Фицуильяма.

– Так и есть, – сказала Элизабет. – Мы его очень бережем и всегда вспоминаем Уилла, когда дети взбираются на него.

Элвестон поклонился, отошел и сел на скамью, стоявшую на границе с лесом, напротив коттеджа, а Элизабет и Джорджиане предложили сесть на стулья в гостиной. Посреди скромно обставленной комнаты стояли продолговатый стол и четыре стула, удобные кресла располагались по обеим сторонам камина, на полке которого теснились разные семейные памятные вещи. Переднее окно было приоткрыто, но в комнате было все-таки слишком душно, и хотя спальня Уилла Бидуэлла помещалась на втором этаже, весь дом, казалось, пропах кисловатым запахом продолжительной болезни. Недалеко от окна стояла кроватка на колесиках, а рядом стул для кормления малыша; по приглашению миссис Бидуэлл Элизабет подошла полюбоваться на спящего ребенка и поздравила бабушку со здоровым и красивым внуком. Луизы нигде не было видно. Джорджиана знала, что миссис Бидуэлл с радостью поговорила бы с Элизабет наедине, и после расспросов о здоровье Уилла и восторгов по поводу ребенка приняла предложение Элизабет (о чем они договорились заранее) присоединиться к Элвестону. Из плетеной корзины вынули содержимое, продукты приняли с благодарностью, и обе женщины устроились в креслах у камина.

– Он мало что может сейчас есть, мадам, но ему нравится этот легкий говяжий бульон, и я попробую дать ему его с кремом и, конечно, с вином. Вы очень добры, что навещаете Уилла, но я не предлагаю подняться к нему. Вы только расстроитесь: ведь у него нет сил говорить.

– Доктор Мерфи регулярно навещает Уилла? Может он облегчить его страдания? – спросила Элизабет.

– Несмотря на занятость, он приходит через день и никогда не берет денег. Он говорит, Уиллу недолго осталось. О, мадам, вы ведь помните, каким был мой дорогой мальчик, когда вы впервые приехали к нам уже как миссис Дарси. Почему это случилось с ним? Возможно, мне было бы легче, знай я причину.

Элизабет нежно прикоснулась к ней и сказала:

– Люди всегда задают этот вопрос и не получают ответа. Преподобный Олифант вас навещает? В воскресенье после службы он говорил, что хочет повидать Уилла.

– Навещает, мадам, и приносит утешение. Но в последнее время Уилл просит не пускать к нему священника, я приношу тому извинения и надеюсь, он не обижается на нас.

– Конечно, нет, миссис Бидуэлл. Мистер Олифант – тактичный и понимающий человек. Мистер Дарси питает к нему большое доверие.

– Как и все мы, мадам.

Женщины немного помолчали, а потом миссис Бидуэлл сказала:

– Я ничего не говорила ему о смерти несчастного молодого человека. Уилл очень разволнуется: ведь это произошло в лесу, неподалеку от нашего дома, и в случае угрозы он не смог бы защитить нас.

– Надеюсь, опасность вам не угрожала, миссис Бидуэлл? Мне говорили, что вы ничего не слышали, – сказала Элизабет.

– Только выстрелы, но Уилл занервничал: он страдает от своей беспомощности – только лишний груз на плечах отца. Я понимаю, что для вас и для хозяина это ужасная трагедия, и лучше мне не говорить о том, чего я не знаю.

– Вы ведь знали мистера Уикхема ребенком?

– Знала, мадам. Он и молодой хозяин вместе играли в лесу. Большие шалуны, как все дети, но молодой хозяин вел себя спокойнее. Я знаю, что мистер Уикхем вырос необузданным, не знал удержу и принес много огорчений хозяину, но со времени вашей свадьбы никто не упоминал даже его имени, и это только к лучшему. И все же я не верю, что тот мальчик, которого я знала, мог вырасти убийцей.

Минуту женщины провели в молчании. Элизабет собиралась сделать миссис Бидуэлл одно предложение, но не знала, как деликатнее его преподнести. Ее и Дарси беспокоило, что после случившегося Бидуэллы, живущие изолированно в Лесном коттедже, могут чувствовать себя в опасности – особенно с серьезно больным юношей в доме и часто отсутствующим отцом. Такие страхи объяснимы, и супруги решили, что Элизабет попробует предложить семье переехать в Пемберли, хотя бы на то время, пока не разъяснится, что все-таки произошло. Конечно, все будет зависеть от того, сможет ли Уилл перенести переезд; впрочем, его можно осторожно перенести на носилках, чтобы избежать тряски в экипаже, а в Пемберли ему отведут комнату в тихом месте и обеспечат хороший уход. Но когда Элизабет заикнулась об этом, реакция миссис Бидуэлл поразила ее. Впервые женщина выглядела по-настоящему испуганной, и, когда она заговорила, в ее глазах был неподдельный ужас:

– О нет, мадам! Не просите нас об этом! Уиллу в другом месте будет хуже. Здесь мы ничего не боимся. Даже когда нет Бидуэлла, мы с Луизой не испытываем страха. После того как полковник Фицуильям любезно удостоверился, что у нас все в порядке, мы поступили, как он советовал. Я закрыла дверь на засов, заперла окна нижнего этажа, и никто к нашему дому не подходил. Думаю, это был простой браконьер, его застигли врасплох, и он действовал импульсивно, – к нам он отношения не имеет. Кроме того, я уверена, доктор Мерфи скажет, что Уилл не выдержит переезда. Пожалуйста, поблагодарите от нашего имени мистера Дарси и скажите, что это невозможно.

Ее глаза, простертые к Элизабет руки молили о снисхождении.

– Если возражаете, никакого переезда не будет, – мягко успокоила ее Элизабет, – но тогда мы хотели бы быть уверены, что ваш муж проводит с семьей большую часть времени. Мы будем скучать по нему, но пока Уилл болеет и нуждается в вашей заботе, другие могут выполнять работу мистера Бидуэлла.

– Он не согласится, мадам. И очень огорчится, если будет думать, что его работу могут сделать другие.

Элизабет так и подмывало сказать, что сейчас у него больше поводов для огорчений, но она нутром чувствовала, что дело не только в желании Бидуэлла быть постоянно востребованным – здесь что-то серьезнее. Она прекратила разговор на эту тему; миссис Бидуэлл, несомненно, посоветуется с мужем, и, может быть, ее решение изменится. Но в одном она права: если доктор Мерфи считает, что Уилл не перенесет переезда, затевать его будет непростительной ошибкой.

Женщины попрощались, но, когда поднялись, над кроваткой задергались две пухленькие ножки, и раздался детский плач. Бросив беспокойный взгляд наверх, на комнату сына, миссис Бидуэлл быстро подошла к колыбели и взяла ребенка на руки. В этот момент на лестнице послышались шаги, вниз спустилась Луиза Бидуэлл. Элизабет не сразу узнала девушку: когда она впервые посетила коттедж в качестве молодой хозяйки Пемберли, Луиза в хорошо отглаженном домашнем платье была олицетворением здорового и счастливого девичества – розовощекая, ясноглазая и свежая, как весеннее утро. Сейчас она, бледная и измученная, выглядела на десять лет старше – спутанные волосы отброшены назад, лицо усталое и встревоженное, платье запачкано молоком. Она сделала быстрый реверанс, затем, ничего не говоря, почти выхватила ребенка у матери, сказав:

– Отнесу его на кухню, иначе разбудит Уилла. Я развела ему молока, мама, и немного овсяной кашицы. Попробую накормить.

И тут же скрылась. Элизабет, чтобы нарушить молчание, сказала:

– Наверное, большая радость нянчить нового внука, но и большая ответственность. Сколько он еще будет у вас находиться? Думаю, мать скоро захочет его забрать.

– Она и правда скоро его заберет. Для Уилла большая радость увидеть новорожденного, но ему трудно переносить детский плач, хотя голодный ребенок всегда плачет, это только естественно.

– Когда его отвезут домой? – спросила Элизабет.

– На следующей неделе, мадам. Майкл Симпкинс, муж моей старшей дочери – хороший человек, вы его знаете, – встретится с ними на остановке дилижанса в Бирмингеме и отвезет малыша домой. Теперь ждем удобного дня. Он очень занят, ему трудно оставить магазин, но и ему, и дочке не терпится поскорее забрать Джорджи. – Женщина проговорила все это с напряжением, которое нельзя было не заметить.

Элизабет понимала, что пора уходить. Она попрощалась, еще раз выслушала от миссис Бидуэлл слова благодарности, и дверь Лесного коттеджа тут же захлопнулась за ней. От зрелища явного неблагополучия она пришла в уныние. И почему предложение перебраться в Пемберли вызвало у женщины такой ужас? Вдруг оно было бестактным, прозвучав намеком на то, что умирающий получит в Пемберли лучший уход, чем может предоставить любящая мать? Такого, конечно, и в мыслях у Элизабет не было. Возможно, миссис Бидуэлл искренне думала, что переезд убьет сына, но какой может быть риск, если его, хорошо закрепленного, бережно перенесут на носилках под присмотром доктора Мерфи? Все предусмотрено. Похоже, мысль о переезде испугала миссис Бидуэлл больше, чем возможное присутствие в лесу убийцы. В душу Элизабет закралось одно подозрение, почти перешедшее в уверенность, которым она не могла поделиться со своими спутниками. Да имела ли она право вообще озвучивать его? Она в очередной раз пожалела, что с ней нет Джейн, но Бингли действительно должны были уехать. Место Джейн рядом с детьми, да и Лидии оттуда ближе добираться до местной тюрьмы, чтобы повидаться с мужем. Элизабет со смущением призналась себе, что в Пемберли гораздо спокойнее без постоянных жалоб и стенаний Лидии, резких смен ее настроения.

Какое-то время она, погрузившись в сумбур мыслей и эмоций, не обращала внимания на своих спутников. А они тем временем прогуливались по поляне и, глядя на нее, ожидали какого-нибудь знака. Отбросив занимавшие ее мысли, Элизабет направилась к ним. Посмотрев на часы, она сказала:

– До возвращения ландо еще двадцать минут. Раз уж ненадолго выглянуло солнце, не посидеть ли нам немного на скамейке?

Скамейка была обращена в сторону отдаленного, спускавшегося к реке склона. Элизабет и Джорджиана сели ближе к одному концу скамьи, Элвестон – к другому, молодой человек вытянул перед собой ноги и закинул руки за голову. Осенний ветер сорвал листья со многих деревьев, и теперь вдалеке виднелась тонкая мерцающая линия, отделявшая реку от неба. Может, именно блеск воды заставил прадеда Джорджианы выбрать это место? Старая скамья давно развалилась, но новая, сбитая Уиллом, была прочной и удобной. Рядом росли, отбрасывая тень, тесно сплетенные между собой кусты с красными ягодами и еще какой-то кустарник с плотными листьями и белыми цветочками, название которого Элизабет никак не могла запомнить.

Через некоторое время Элвестон повернулся к Джорджиане:

– Ваш прадед все время жил здесь или только иногда позволял себе отдохнуть от дел большого поместья?

– Все время. Он построил коттедж и поселился в нем, без слуги, кухарки или еще кого-нибудь. Еду ему иногда приносили, а так он вполне довольствовался обществом Солдата, своего пса. Его жизнь тогда считалась скандальной, даже семья была недовольна. Для любого Дарси жизнь где-то, кроме Пемберли, рассматривалась как бегство от ответственности. А когда Солдат стал старым и больным, прадед застрелил его, а потом застрелился сам. Он оставил записку, в которой просил похоронить их в одной могиле в лесу; здесь действительно есть надгробный камень и могила, но в ней лежит один Солдат. Семью ужаснула сама мысль, что член клана Дарси будет лежать в неосвященной земле, и можно себе представить, как отнесся бы к этому приходской священник. Поэтому прадед покоится на семейном кладбище, а Солдат – в лесу. Мне всегда было жаль прадедушку, и ребенком, гуляя с гувернанткой, я клала на лесную могилу цветы или ягоды. Детское воображение рисовало картину, что дедушка лежит здесь, с Солдатом. Но когда мама узнала, куда мы ходим, гувернантку уволили, а мне сказали, что в лес ходить нельзя.

– Тебе, но не твоему брату, – уточнила Элизабет.

– Нет, не Фицуильяму. Но он на десять лет старше, и тогда был уже взрослым; не думаю, чтобы брат разделял мои чувства к прадеду.

Все помолчали, а потом Элвестон сказал:

– Могила сохранилась? Если хотите, можно сейчас положить цветы: ведь вы больше не ребенок.

Элизабет показалось, что за предложением навестить могилу собаки скрывалось нечто большее.

– Хотелось бы, – ответила Джорджиана. – Последний раз я была там в одиннадцать лет. Интересно, изменилось что-нибудь? Нет, не думаю. Я знаю направление, это место недалеко от нашего маршрута, и мы не опоздаем к приезду ландо.

Они пустились в путь. Джорджиана показывала дорогу, а Элвестон, придерживая Помпея, шел немного впереди, чтобы примять крапиву и отогнуть мешавшие женщинам ветки. Джорджиана несла букетик цветов, собранных Элвестоном. Удивительно, сколько радости, сколько весенних воспоминаний может принести собранный в октябрьский солнечный день такой букет! Элвестон сорвал веточку, усыпанную белыми осенними цветочками, несколько зеленых кустиков ярко-красных, но еще незрелых ягод и парочку золотых листьев. Никто ничего не говорил. Элизабет, вся в своих мыслях и тревогах, вдруг подумала, а разумен ли этот визит на могилу, однако так и не нашла в нем ничего предосудительного. Сегодня такой день, когда всякое необычное событие, похоже, несет в себе мрачные предчувствия и потенциальную опасность.

Вскоре она обратила внимание, что по тропинке, на которую они ступили, кто-то недавно прошел. Кое-где мелкие сучки и ветки были обломаны, а в одном месте, где земля шла слегка под откос и упавшие листья плотно свалялись, она почти не сомневалась, что видела следы тяжело ступавшего человека. Ей хотелось знать, обратил ли на это внимание Элвестон, но молодой человек молчал, а через считаные минуты они вышли из зарослей на полянку, окруженную буковыми деревьями. Посредине поляны стоял гранитный надгробный камень, высотой около двух футов, с несколько закругленным верхом. Могильного холмика не было, камень стоял на ровной поверхности, и сейчас, поблескивая на слабом солнечном свете, казалось, вырос из самой земли. В молчании они прочитали выгравированную надпись: «Солдат. Верный до самой смерти. Умер здесь вместе с хозяином 3 ноября 1735».

Так же молча Джорджиана приблизилась к камню и положила букетик у его основания. Они стояли, созерцая эту картину, а Джорджиана сказала:

– Бедный прадедушка! Как мне хотелось бы его знать! Когда я была ребенком, никто не заводил о нем речь, даже те, кто мог его помнить. Он считался позором семьи Дарси, обесчестившим свое имя, ибо поставил личное счастье выше семейных обязательств. Но больше я сюда не приду. В конце концов, здесь нет его тела; той детской фантазией я просто хотела показать, что люблю его. Надеюсь, одиночество принесло ему счастье. Во всяком случае, ему удалось уйти.

«Уйти от чего?» – подумала Элизабет. Ей не терпелось вернуться к ландо.

– Думаю, пора ехать домой. Мистер Дарси скоро вернется из тюрьмы и станет беспокоиться, если нас еще не будет, – сказала она.

Они пошли назад по узкой, устланной сухими листьями тропе к поляне, где их ждал экипаж. Хотя они провели в лесу меньше часа, но день, обещавший много солнца, уже померк, и Элизабет, которая никогда не любила закрытые пространства, физически почувствовала, что на нее давят деревья и кустарники. В ноздрях еще стоял запах болезни, а сердце сжималось при мысли о страданиях миссис Бидуэлл и безнадежном положении Уилла. Дойдя до основной тропы, они, когда позволяла ширина, шли рядом, когда же тропа сужалась, вперед выступал Элвестон и шел перед ними, ведя Помпея и глядя под ноги и по сторонам, словно искал путеводную нить. Элизабет знала, что он предпочел бы нести Джорджиану на руках, однако не мог позволить, чтобы другая женщина почувствовала себя обделенной. Джорджиана шла молча, ее, вероятно, тоже мучили дурные предчувствия и возможная угроза.

Неожиданно Элвестон остановился и быстро подошел к дубу. Что-то привлекло его внимание. Женщины последовали за ним и увидели вырезанные на коре приблизительно в четырех футах над землей буквы Ф. Д. – И.

Оглядевшись, Джорджиана сказала:

– А разве не те же самые инициалы вырезаны на этом остролисте?

Беглый осмотр подтвердил ее правоту.

– Не похоже на обычные забавы влюбленных, – задумчиво произнес Элвестон. – Для них инициалы – это все, что нужно. Тот же, кто вырезал эти, явно хотел, чтобы они соответствовали инициалам Фицуильяма Дарси.

– Интересно, когда их сделали, – сказала Элизабет. – По виду недавно.

– Без сомнения, в течение этого месяца, и это дело двоих, – отозвался Элвестон. – «Ф» и «Д» неглубокие, их могла вырезать женщина, а вот черточка и «И» значительно глубже, и при работе использовалось остро наточенное орудие.

– Я не верю, что инициалы вырезал любовник, – сказала Элизабет. – Их вырезал враг, и намерения у него плохие. Продиктованы они ненавистью – не любовью.

Уже произнеся эти слова, она подумала, что поступила неразумно: Джорджиана может испугаться, но тут вмешался Элвестон:

– Возможно, это инициалы Денни. Как его зовут?

Элизабет пыталась вспомнить, слышала ли она имя Денни в Меритоне, а потом сказала:

– Кажется, Мартин или Мэтью, но в любом случае полиция выяснит. Если у него есть родные, с ними вступили в контакт. Но насколько мне известно, Денни до пятницы никогда не был в этом лесу, и уж точно не посещал Пемберли.

Элвестон повернулся к ним.

– Вернувшись в Пемберли, надо составить письменное сообщение: полиция должна это знать, – сказал он. – Впрочем, если полицейские тщательно, как положено, обследовали место преступления, они могли наткнуться на вырезанные инициалы и сделать выводы. А пока, надеюсь, никто из вас не станет тревожиться. Это может быть просто озорство без всякого злого умысла: дело рук влюбленной девушки, живущей по соседству, или служанки, затеявшей глупое, но безвредное дурачество.

Его слова не убедили Элизабет. В молчании она отошла от дерева, Джорджиана и Элвестон последовали за ней. Ни у кого не возникало желания говорить, и так Элизабет и Джорджиана вслед за Элвестоном спустились по лесной тропе к месту, где их ждал экипаж. Мрачное настроение Элизабет передалось спутникам; Элвестон помог дамам сесть в ландо, закрыл дверцу, сел на коня, и они поехали домой.

4

Местная тюрьма в Ламтоне, в отличие от тюрьмы графства в Дерби, снаружи была более устрашающая, чем изнутри, – возможно, из тех соображений, что общественные деньги лучше потратить на предупреждение потенциальных преступников, чем на утверждение в мрачной безысходности тех, кто уже осужден. Дарси знал эту тюрьму, так как, будучи мировым судьей, иногда ее посещал – в частности, однажды, приблизительно восемь лет назад, когда психически больной узник повесился в камере, начальник тюрьмы пригласил его как единственно доступного в то время мирового судью осмотреть тело. Это был тяжелый опыт, оставивший в душе у Дарси ужас перед повешением, и теперь каждый раз, когда он приезжал в тюрьму, перед его глазами возникали висящее тело и стянутая шея. Сегодня это видение было особенно ярким. Главный надзиратель и его помощник были людьми добрыми, и хотя ни одну из камер нельзя было назвать просторной, с заключенными хорошо обращались, а те из них, кто мог заплатить за еду и питье, принимали гостей в относительно нормальных условиях, и им грех было жаловаться.

Хардкасл усиленно рекомендовал Дарси не встречаться с Уикхемом до предварительного слушания дела; и тогда Бингли с его отзывчивым характером вызвался сам навестить узника, что и сделал в понедельник утром, занявшись решением первостепенных проблем и передав тому достаточно денег на еду и все остальное, что могло как-то облегчить жизнь в тюрьме. Но Дарси, подумав, решил, что обязан повидать Уикхема перед слушанием дела хотя бы один раз. Иначе и в Ламтоне, и в деревне Пемберли никто не будет сомневаться, что он уверен в виновности свояка, а ведь следственное жюри будет набираться именно из Ламтона и Пемберли. В любом случае его вызовут как свидетеля обвинения, но он по крайней мере может показать, что верит в невиновность Уикхема. У Дарси были и личные соображения: он не хотел, чтобы возникали разные предположения, почему да отчего Уикхем отлучен от семьи, ведь тогда был риск, что всплывет намечавшееся тайное бегство Джорджианы. Ему надо пойти в тюрьму, это будет и справедливо, и правильно.

Из рассказа Бингли выходило, что Уикхем угрюмый, неразговорчивый и при каждом удобном случае разражается бранью в адрес мирового судьи и полиции, требуя, чтобы они удвоили усилия и выяснили наконец, кто убил самого близкого – и, по сути, единственного – его друга. Почему он томится в тюрьме, а убийца гуляет на свободе? Почему полицейские постоянно прерывают его отдых и мучают его глупыми и пустыми вопросами? Спрашивают, зачем он перевернул Денни. Чтобы увидеть его лицо – разве это не естественно? Нет, он не видел рану на голове Денни – возможно, ее закрывали волосы, к тому же он был слишком потрясен, чтобы замечать детали. А что, спрашивали его, делал он в отрезок времени между выстрелами и приходом искавших их людей, которые обнаружили труп Денни? Мотался, спотыкаясь, по лесу в поисках убийцы – то, что должны сейчас делать они, вместо того чтобы мучить невинного человека.

Но сегодня Дарси увидел другого человека. В чистой одежде, побритый и причесанный, Уикхем принял его, как будто находился не в тюрьме, а в собственном доме; он был предельно любезен с тем, кто не являлся для него самым желанным гостем. Дарси помнил, что Уикхем человек настроения; сейчас перед ним был прежний Уикхем: красивый, уверенный в себе и склонный скорее получать удовольствие от дурной славы, чем видеть в этом позор. Бингли принес все, что он просил: табак, несколько рубашек и галстуков, тапочки, испеченные в Хаймартене вкусные пирожки как дополнение к еде, купленной для него в местной кондитерской, чернила и бумагу, на которой Уикхем собирался описать свое участие в ирландской кампании, а также жестокую несправедливость теперешнего тюремного заключения. Он нисколько не сомневался, что эти личные записки будут пользоваться спросом. Никто из мужчин не вспоминал былое. Дарси никак не мог освободиться от власти прошлого, но Уикхем жил моментом, с оптимизмом смотрел в будущее и, чтобы угодить собеседнику, перестраивал прошлое, и Дарси почти поверил, что на какое-то время тот выбросил полностью все плохое из головы.

Уикхем рассказал, что Бингли вчера вечером привозил из Хаймартена Лидию на свидание с ним, но та была так несдержанна – жаловалась, плакала, – что встреча вызвала в нем одно разочарование, и он распорядился, чтобы впредь ее допускали к нему только по его просьбе и не больше чем на пятнадцать минут. Впрочем, Уикхем надеялся, что второе свидание не потребуется: слушание дела назначено на одиннадцать часов в среду, а в том, что его освободят, он не сомневался, планируя триумфальное возвращение его и Лидии в Лонгборн и прием поздравлений от прежних товарищей в Меритоне. Пемберли он не упоминал – видимо, даже в эйфории он вряд ли ждал туда приглашения, да и не особенно его хотел. Если счастливое освобождение наступит, подумал Дарси, Уикхем, вне всякого сомнения, в первую очередь поедет к Лидии в Хаймартен, а уж потом отправится в Хартфордшир. Несправедливо, что Джейн и Бингли будут вынуждены терпеть присутствие Лидии еще один день, но все можно как-то решить, если Уикхема действительно освободят. Хотел бы он в это верить, как верит сам Уикхем.

Дарси пробыл в тюрьме около получаса и ушел, получив на прощание список того, что следовало принести на следующий день, и просьбу передать наилучшие пожелания миссис Дарси и мисс Дарси. Уходя, он подумал, что ему повезло: Уикхем больше не пребывал в пессимизме и не возлагал вину на всех вокруг, и все же Дарси во время свидания испытывал чувство неловкости и какого-то уныния.

У него было горькое чувство, что если на суде все сложится хорошо, ему придется обеспечивать Уикхема и Лидию – по крайней мере в обозримом будущем. Их траты всегда превышали доходы, и Дарси предполагал, что они во многом зависят от частных дотаций со стороны Элизабет и Джейн и таким образом увеличивают свой недостаточный капитал. Джейн иногда приглашала Лидию в Хаймартен, а Уикхем, хоть и жаловался на свою брошенность, с удовольствием проводил время в ближайших гостиницах; именно от Джейн Элизабет узнавала о жизни парочки. После отставки все временные работы Уикхема заканчивались неудачей. Его последняя попытка получать жалованье была связана с работой у сэра Уолтера Элиота, баронета, которому из-за собственной расточительности пришлось сдать свой дом посторонним людям, а самому с двумя дочерьми переехать в Бат. Младшая, Энн, вскоре счастливо и удачно вышла замуж за морского офицера, теперь уже известного адмирала, но старшая, Элизабет, все еще пребывала в поисках мужа. Разочаровавшийся в Бате баронет решил, что теперь он достаточно обеспечен и может вернуться домой; жильцам он послал предупреждение, а Уикхема нанял секретарем, доверив ему всю необходимую работу, связанную с переездом. Через шесть месяцев Уикхема уволили. Когда до Джейн доходили удручающие новости о разногласиях с работодателями или, что хуже, семейных разногласиях, ей отводилась роль миротворца. Но когда известие о последней неудаче Уикхема дошло до ее более скептической сестры, та заподозрила, что мисс Элиот встревожила реакция отца на открытый флирт с ним Лидии, а попытки Уикхема утешить себя с ней, встретившие вначале поощрение, порожденное скукой и тщеславием, привели впоследствии к отвращению.

Отъехав от Ламтона, было приятно вдохнуть полной грудью прохладный свежий воздух, забыть особый тюремный запах человеческих тел, еды, дешевого мыла, забыть бряцание ключей в замках; и с чувством облегчения и радости от того, что сам он не находится в заключении, Дарси направил коня в сторону Пемберли.

5

Пемберли был объят тишиной, словно там никто не жил; значит, Элизабет и Джорджиана еще не вернулись. Не успел Дарси спешиться, как из-за угла к нему выбежал молодой конюх, чтобы увести коня, но у дверей его не встречали: должно быть, он вернулся раньше, чем предполагал. Через пустой холл Дарси прошел в библиотеку, где, по его предположениям, мог находиться полковник, в нетерпении ожидающий новостей. Но, к его удивлению, там он увидел одного мистера Беннета, который, удобно устроившись у камина на стуле с подголовником, читал «Эдинбург ревю». Пустая чашка и грязная тарелка рядом на столике говорили, что после приезда его сразу накормили. После секундной паузы, вызванной удивлением, Дарси вдруг осознал, что он ужасно рад неожиданному гостю, и тепло пожал руку поднявшемуся навстречу мистеру Беннету.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, сэр. Какое удовольствие вас видеть! Стаутон был, как всегда, на высоте, и еще я встретил полковника Фицуильяма. Поздоровавшись, он сказал, что воспользуется моим приездом и позанимается с лошадью; мне кажется, именно из-за лошади он считает утомительным ограничение свободы. Меня также приветствовала драгоценнейшая миссис Рейнолдс, заверив, что моя обычная комната свободна.

– Когда вы приехали, сэр?

– Минут сорок назад. Я взял напрокат коляску. В ней неудобно ездить на большие расстояния, и поначалу я собрался ехать в карете, но миссис Беннет выразила недовольство, заявив, что ей нужно передать последние новости о печальном положении Уикхема миссис Филиппс, Лукасам и прочим заинтересованным лицам. И передвигаться в наемной коляске якобы унизительно не только для нее, но и для всей семьи. Вынужденный покинуть жену в такое тяжелое время, я не мог лишить ее еще и высоко ценимых ею удобств и уступил экипаж миссис Беннет. Не хотелось создавать дополнительные затруднения своим неожиданным визитом, но я подумал: может быть, вы будете рады иметь еще одного мужчину в доме – ведь вам приходится общаться с полицией и подбадривать Уикхема. Элизабет написала мне, что полковника скоро отзовут из запаса, а молодому Элвестону придется вернуться в Лондон.

– Они уедут после предварительного слушания, которое, как я узнал в воскресенье, состоится завтра. Ваше присутствие, сэр, будет утешением для женщин и поддержкой для меня. Полковник Фицуильям, конечно, познакомил вас с обстоятельствами ареста Уикхема.

– Кратко, но, без сомнения, точно. Похоже на военный рапорт. Я чуть было не отдал ему салют. Я плохо разбираюсь в военной терминологии, но, думаю, отдать салют – самое подходящее выражение. Своим последним подвигом муж Лидии добился одновременно развлечения для широких масс и крайне затруднительного положения для семьи. Полковник сказал, что вы уехали в Ламтон навестить узника. Как вы его нашли?

– В добром здравии. Поразительная разница между его теперешним видом и тем, каким мы видели его в день убийства Денни. Но тогда он был пьян и страшно потрясен. Теперь же обрел мужество и свою обычную привлекательность. Он абсолютно уверен в положительном исходе дела, и Элвестон думает, что у него есть для этого основания. Отсутствие орудия убийства – аргумент в его пользу.

Оба сели. Дарси видел, что глаза мистера Беннета то и дело устремляются в сторону «Эдинбург ревю», но он все же поборол искушение продолжить чтение.

– Хотелось бы, чтобы Уикхем наконец решил, каким он желает предстать перед миром, – сказал мистер Беннет. – Ко времени бракосочетания это был безответственный, но обаятельный лейтенант, всем оказывал знаки внимания, постоянно самодовольно улыбался, словно у него ежегодный доход три тысячи фунтов и превосходный дом. Потом, получив звание офицера, он преобразился, став человеком действия и героем, – перемена явно к лучшему, от чего пришла в восторг миссис Беннет. А теперь он по уши увяз в грязной истории, и есть риск, надеюсь, небольшой, что он станет всеобщим посмешищем. Он всегда жаждал известности, но вряд ли такой, какая ему грозит. Я не верю, что он убийца. Его проступки, хоть и неприятные для жертв, никогда, насколько я знаю, не граничили с грубым насилием.

– Нельзя заглянуть в душу другого человека, но я верю, что он невиновен, и обеспечу ему лучшие юридические консультации и защиту, – сказал Дарси.

– Очень благородно с вашей стороны; подозреваю – хотя у меня нет твердой уверенности, – что это не первое проявление великодушия по отношению к нашей семье. – Не дожидаясь ответа, мистер Беннет быстро продолжил: – От полковника Фицуильяма мне известно, что Элизабет и мисс Дарси с благотворительной миссией отправились в несчастную семью, взяв с собой корзину со всем необходимым. Когда они должны вернуться?

Дарси достал часы.

– Думаю, уже возвращаются. Если хотите прогуляться, сэр, предлагаю составить мне компанию – пойдем им навстречу к лесу.

Мистер Беннет, известный своим пристрастием к сидячей жизни, сейчас был готов пожертвовать и «Ревю», и уютным теплом от камина в библиотеке ради удовольствия доставить сюрприз дочери. В этот момент на пороге возник Стаутон с извинениями, что не встретил у дверей хозяина; он быстро принес мужчинам шляпы и пальто. Дарси с таким же нетерпением, как и его спутник, ждал появления ландо. Если б он сомневался в безопасности поездки, то воспрепятствовал бы ей, но на находчивого Элвестона можно было положиться. И все же после убийства Денни, если жены не было рядом, Дарси часто охватывало неопределенное и, возможно, абсурдное беспокойство, и он испытал огромное облегчение, увидев медленно тащившееся ландо, которое остановилось в пятидесяти ярдах от крыльца Пемберли. Дарси не осознавал, как он рад мистеру Беннету, пока не увидел торопливо выбравшуюся из кареты Элизабет, которая бросилась к отцу с восторженным криком: «Папочка! Как хорошо, что ты приехал!», а тот заключил ее в объятия.

6

Предварительное расследование проходило в «Кингз-Армс», в большом зале, пристроенном позади гостиницы около восьми лет назад для проведения местных мероприятий, в том числе и случающихся время от времени танцевальных вечеров, высокопарно именуемых балами. Первоначальный энтузиазм и провинциальное тщеславие принесли в первые годы успех этому начинанию, но в трудные времена войны и бедности для развлечений не было ни денег, ни желания, и теперь зал, используемый в основном для официальных встреч и редко когда набитый до отказа, имел тот унылый и заброшенный вид, который присущ местам, когда-то предназначенным для общественных праздников. Томас Симпкинс, хозяин гостиницы, и его жена Мери сделали обычные заготовки к событию, которое, они знали, привлечет много народу, и, следовательно, бар принесет доход. Справа от двери был помост, достаточный для небольшого оркестра; на него-то и водрузили внушительного вида деревянное кресло, принесенное из частного бара, и четыре стула поменьше, по два с каждой стороны кресла, для мировых судей или других местных уважаемых людей, кто захочет прийти. Принесли и все остальные гостиничные стулья, а пестрый состав сидячих мест позволял предположить, что свою лепту внесли и соседи. Предполагалось, что опоздавшие будут стоять.

Дарси знал, что коронер высокого мнения о своем статусе и обязанностях и хотел бы, чтобы владелец Пемберли приехал на заседание в фамильном экипаже. Сам Дарси предпочел бы ехать верхом, как предлагали полковник и Элвестон, но пошел на компромисс и выбрал коляску. Когда он вошел в зал, тот был почти полон, и в нем стоял обычный гул, который предваряет подобные заседания; впрочем, Дарси ожидал большего шума. При его появлении гул стих, многие стали поправлять локоны, послышались приветствия. Никто, даже его арендаторы, не подошел, не привлек его внимания, как сделал бы обычно, но Дарси решил, что это не вызов, а скорее необъяснимое чувство: в данном случае привилегия сделать первый шаг остается за ним.

Дарси огляделся: нет ли позади свободного места, а лучше нескольких, чтобы придержать их для полковника и Элвестона, но в этот момент у дверей началась суматоха: в зал с трудом вкатили большое плетеное инвалидное кресло, с маленьким колесом впереди и двумя большими сзади. В нем сидел доктор Джосайя Клитероу, его правую ногу поддерживала деревянная планка, а стопа была как-то сложно замотана в белую льняную ткань. Сидевшие рядом быстро испарились, и доктора Клитероу не без труда протиснули вперед: маленькое колесо отказывалось повиноваться и болталось как попало. По обе стороны от доктора тут же освободили стулья; на один он положил шляпу, а на другой знаком пригласил Дарси. Вокруг них образовалось свободное пространство, и у них появился шанс свободно поговорить.

– Не думаю, что разбирательство займет весь день, – сказал доктор Клитероу. – Иона Мейкпис все держит под контролем. Тяжелое сейчас время для вас, Дарси, и, конечно же, для миссис Дарси. Надеюсь, она в порядке.

– Рад сказать, что вы правы.

– Конечно, вам нельзя принимать участие в расследовании преступления, но Хардкасл, несомненно, информирует вас о ходе дела.

– Он говорит столько, сколько, по его мнению, может себе позволить. У него трудное положение.

– Не стоит быть таким осторожным. По долгу службы он обязан сообщать обо всем главному констеблю, а также по необходимости консультироваться со мной, хотя я не уверен, что могу принести пользу. Он, старший констебль Браунриг и констебль Мейсон, похоже, владеют ситуацией. Как мне известно, они говорили со всеми в Пемберли, и я рад, что у вас есть алиби; да это и неудивительно: в последний вечер перед балом леди Энн у каждого есть дела поважнее, чем слоняться по лесу и думать, кого бы убить. У лорда Хартлепа, как мне доложили, тоже есть алиби, так что по крайней мере вам и ему не о чем беспокоиться. Так как он еще не пэр, его не судили бы в случае признания его виновным в палате лордов – красочная, но дорогостоящая процедура. Вам также будет приятно узнать, что Хардкасл нашел родственницу капитана Денни через командира его полка. Оказалось, что его единственная родственница – старая тетка, живущая в Кенсингтоне, которую он редко навещал, но получал от нее регулярную финансовую помощь. Ей почти девяносто, она слишком стара и немощна, чтобы принять личное участие в текущих событиях, но просила, когда разрешит коронер, отправить тело Денни в Кенсингтон для похорон.

– Если б Денни погиб в лесу от несчастного случая или от руки известного нам убийцы, тогда миссис Дарси или я послали бы старой даме письмо с выражениями соболезнования, но в теперешних обстоятельствах это неблагоразумно и даже нежелательно. Странно, что при самых ужасных и невероятных событиях должны соблюдаться определенные нормы поведения; однако благодарю вас за информацию, она, знаю, облегчит душу миссис Дарси. Ну а что остальные жители поместья? Не хочется задавать Хардкаслу вопрос в лоб, и все же – никто из них не находится под подозрением?

– Думаю, нет. Большинство находилось дома, а те, которым не терпелось даже в ненастный вечер подкрепиться чем-то горячительным, сидели в местной гостинице, и у них много свидетелей, некоторые из которых при допросе были трезвы и вполне надежны. Кстати, никто не видел незнакомых людей в округе и не слышал о них. Вам, конечно, известно, что во время визита Хардкасла в Пемберли две глупенькие молодые горничные вылезли со своей историей о призраке миссис Рейли. Полнолуние – хорошее время для призрака.

– Это старое суеверие, – сказал Дарси. – По всей видимости, и позже мы в этом убедились, девушки пошли в лес на спор, и Хардкасл не отнесся к их словам серьезно. Я же в первый момент подумал, что они говорят правду и действительно видели в тот вечер в лесу какую-то женщину.

– Старший констебль Браунриг говорил с ними в присутствии миссис Рейнолдс, – уточнил Клитероу. – Они проявили удивительную настойчивость, утверждая, что за два дня до убийства видели в лесу женщину в черном, и та пригрозила им перед тем, как исчезнуть в чаще. Девушки категорически отрицают, что «призрак» одна из женщин, живущих в Лесном коттедже, хотя непонятно, почему они так уверены: ведь женщина была в черном и сразу исчезла, как только одна из девушек вскрикнула. Но даже если какая-то женщина и была в лесу, это не важно. Наше преступление – не женское.

– Уикхем сотрудничает с Хардкаслом и полицией? – спросил Дарси.

– Время от времени. Иногда он отвечает на вопросы вполне разумно, а в других случаях вдруг начинает протестовать: почему это он, невинный человек, оказался в руках полиции. Вам, конечно, известно, что в кармане его пиджака нашли тридцать фунтов; он отказывается отвечать, как они к нему попали, только говорит, что их дали взаймы на покрытие долга чести, и клянется, что больше не скажет ни слова. Хардкасл, как можно ожидать, считает, что он украл деньги у убитого, но в таком случае на купюрах должна быть кровь: ведь руки Уикхема были окровавлены. И уложены в бумажнике они были аккуратно. Мне их показывали – они и в употреблении еще не были. Кроме того, хозяину гостиницы капитан Денни говорил, что у него нет денег.

Они немного помолчали, а потом Клитероу сказал:

– Я могу понять нежелание Хардкасла делиться информацией ради вашей же и его пользы, но раз его удовлетворили алиби вашей семьи, гостей и слуг Пемберли, то мне представляется такая осмотрительность чрезмерной – не стоит скрывать от вас важные детали. Должен сказать, что, по его мнению, полиция нашла орудие убийства – большую округлую, засыпанную листьями каменную плиту – в пятидесяти ярдах от поляны, где лежало тело Денни.

Дарси удалось скрыть удивление и, глядя прямо перед собой, он спокойно спросил:

– А какие доказательства, что именно она орудие убийства?

– Ничего определенного, на камне нет ни следов крови, ни волос, но это неудивительно. Как вы помните, ночью ветер нагнал сильный ливень – он залил и землю, и листья, но я видел плиту, и она именно того размера и типа, какой можно нанести такую рану.

Дарси понизил голос:

– Всем в Пемберли сейчас запрещено ходить в лес, но я знаю, что полицейские усердно искали орудие убийства. Вам известно, кто из офицеров его нашел?

– Не Браунриг и не Мейсон. Потребовались помощники, поэтому пригласили полицейских из соседнего района, и среди них Джозефа Джозефа. Видимо, родителям так нравилась их фамилия, что они дали сыну при крещении ее и как имя. Он производит впечатление совестливого и надежного человека, но, подозреваю, не очень умного. Ему следовало оставить плиту на месте и позвать других полицейских как свидетелей. Вместо этого он с ликующим видом приволок ее к старшему констеблю Браунригу.

– Следовательно, нет никаких доказательств, что плита лежала там, где он говорит?

– Полагаю, никаких. Говорят, в этом месте довольно много камней разного размера, все они частично вросли в землю и завалены листьями, но нет доказательств, что и этот камень был среди них. Кто-то давно вывалил там камни из тележки или случайно ее опрокинул – возможно, еще в то время, когда ваш дедушка строил Лесной коттедж и строительный материал возили через лес.

– Хардкасл или полиция собираются сегодня утром предъявлять эту каменную плиту?

– Насколько я понимаю, нет. Мейкпис категоричен: если нет твердых доказательств, что это орудие убийства, его не причисляют к уликам. Жюри просто информируют о находке, а может, и этого не сделают. Мейкпис строго следит, чтобы предварительное следствие не переросло в судебный процесс. Он четко охарактеризует присяжным их обязанности и проследит, чтобы они не узурпировали судебную власть.

– Вы полагаете, его сочтут виновным?

– Несомненно, когда услышат то, что сочтут признанием вины. Будет странно, если присяжные поступят иначе. А вот и мистер Уикхем, он держится на редкость непринужденно для человека в такой незавидной ситуации.

Дарси заметил, что ближе к помосту стоят три свободных стула, охраняемые полицейскими; Уикхем шел в наручниках меж двух охранников, его посадили на средний стул, охранники сели по краям. Спокойствие узника граничило с беззаботностью, он равнодушно оглядел зал, и его глаза не задержались ни на одном лице. Чемодан с одеждой передали в тюрьму после того, как разрешил Хардкасл, и сейчас на Уикхеме был его лучший жилет, а тонкое белье свидетельствовало о прилежности и мастерстве прачки из Хаймартена. Улыбаясь, он что-то сказал одному из охранников, на что тот кивнул. Глядя на него, Дарси почти верил, что видит перед собой того красивого и обольстительного молодого офицера, который был кумиром девиц Меритона.

Кто-то рявкнул, приказывая замолчать, гул разговоров стих, и в зал вошли коронер Иона Мейкпис и сэр Селвин Хардкасл; поклонившись жюри, коронер занял свое место, указав жестом сэру Селвину на стул справа от него. Мейкпис был худощавый мужчина с испитым лицом, про другого человека с таким цветом кожи можно было подумать, что тот болен. Он служил коронером двадцать лет и гордился тем, что в свои шестьдесят председательствовал на всех предварительных разбирательствах в Ламтоне или в «Кингз-Армс». У него был длинный тонкий нос, необычной формы рот с полной верхней губой, а из-под тонких, словно проведенных карандашом бровей смотрели проницательные молодые глаза, какие бывают у двадцатилетних. Его высоко ценили как юриста, у него была большая практика в Ламтоне и других местах, его успех рос, как и очередь из частных клиентов, ждущих консультации, и потому он не терпел свидетелей, которые не давали показания ясно и лаконично. В дальнем конце зала на стене висели часы, на них-то он и устремил долгий, устрашающий взгляд.

При его появлении все присутствующие встали, и сели, только когда он занял свое место. Хардкасл расположился справа, а двое полицейских в первом ряду ниже помоста. Члены жюри присяжных, прежде болтавшие между собой, тоже сели, а потом сразу встали. В качестве мирового судьи Дарси много раз присутствовал на предварительных слушаниях и видел, что состав жюри обычный: Джордж Уэйнрайт, аптекарь; Фрэнк Стерлинг, владелец магазина в Ламтоне; Билл Маллинз, кузнец из деревни Пемберли; и Джон Симпсон, гробовщик, одетый, как обычно, в черный костюм для похорон, унаследованный, как говорили, от его отца. Остальные были фермеры, большинство приехали в последний момент, все – взволнованные и чрезмерно возбужденные. Ферму нельзя надолго оставлять.

Коронер обратился к тюремному офицеру:

– Снимите наручники с мистера Уикхема. От меня еще никто не убегал.

Приказание исполнили в тишине, и Уикхем стоял, молча потирая запястья; глаза его блуждали по залу, как будто выискивали знакомое лицо. Пока жюри приводили к присяге, Мейкпис долго рассматривал присяжных со скептическим вниманием человека, прикидывающего, стоит ли покупать вызывающего сомнения коня, и только потом сделал обычное предварительное предупреждение:

– Мы встречались и раньше, джентльмены, и, думаю, вы знаете, в чем ваш долг. Вы должны внимательно выслушать свидетельские показания и вынести решение о причине смерти капитана Мартина Денни, чей труп был найден в лесу Пемберли около десяти часов вечера в пятницу, четырнадцатого октября. Вы не участники уголовного процесса и приглашены сюда не для того, чтобы учить полицию, как вести следствие. Рассматривая разные варианты, вы, наверное, сделаете вывод, что смерть в результате несчастного случая тут невозможна, как невозможно и самоубийство: вряд ли человек может нанести себе смертельный удар в затылок. Это логически приводит вас к выводу, что совершено убийство, и тогда перед вами два возможных вердикта. Если нет доказательств вины определенного человека, выносится вердикт об умышленном убийстве, совершенном неизвестным лицом или неизвестными лицами. Я предлагаю вам варианты, но должен подчеркнуть, что вердикт о причине смерти целиком в вашем рассмотрении. Если свидетельские показания убедят вас, что вам известна личность убийцы, вы обязаны назвать его или ее, и, как бывает во всех случаях, когда мы имеем дело с тяжкими уголовными преступлениями, правонарушителя посадят под стражу, и он будет сидеть в тюрьме до следующей сессии выездного суда в Дерби. Если захотите задать вопрос свидетелю, поднимите, пожалуйста, руку и громко и ясно говорите. А теперь начнем, и я предлагаю вызвать первым Натаниэла Пиггота, хозяина гостиницы «Грин-Мэн», который расскажет о начале последнего путешествия несчастного джентльмена.

К большому облегчению Дарси, предварительное слушание дальше пошло быстрее. Мистеру Пигготу явно посоветовали говорить в суде кратко, и после принесения клятвы он просто сообщил, что мистер и миссис Уикхем и капитан Денни приехали в гостиницу в наемном экипаже в пятницу около четырех часов и заказали на вечер коляску, которую он держит при гостинице, чтобы ехать в Пемберли. Миссис Уикхем собиралась там остаться, а два джентльмена – продолжить путь дальше, в «Кингз-Армс» в Ламтоне. Он не слышал, чтобы они ссорились – ни днем, ни садясь в коляску. Капитан Денни вел себя спокойно – похоже, он вообще отличался спокойным нравом; а мистер Уикхем много пил, однако нельзя сказать, что он был пьян и лыка не вязал.

За хозяином гостиницы выступал Джордж Пратт, кучер, показаний которого ждали с нетерпением; его пространный рассказ часто сбивался на лошадей – Бетти и Милли, которые, по его словам, вели себя хорошо, пока не въехали в лес, там лошади так занервничали, что он с трудом заставлял их шевелиться. В полнолуние лошади всегда упрямятся и не хотят въезжать в лес, боясь призрака миссис Рейли. Джентльмены, возможно, ссорились в коляске, но он этого не слышал, весь поглощенный лошадьми. Голову из окошка высунул капитан Денни и приказал ему остановиться, а потом вышел из коляски. Пратт слышал, как капитан сказал, что пусть отныне мистер Уикхем действует на свой страх и риск, а он в этом принимать участия не будет – или что-то в этом роде. И капитан Денни побежал в лес, а мистер Уикхем поспешил за ним. Через какое-то время – когда в точности, он сказать не может – послышались выстрелы, и миссис Уикхем, уже находившаяся в нервном состоянии, завопила, чтобы он скорее гнал в Пемберли, что он и сделал. К этому времени лошади совсем обезумели, он с трудом их сдерживал, боясь, как бы коляска не опрокинулась еще до Пемберли.

Потом Пратт рассказал, что происходило во время второй поездки, включая стоянку, когда полковник Фицуильям пошел проведать семью в Лесном коттедже. По его словам, полковник отсутствовал несколько минут.

У Дарси сложилось впечатление, что присяжные уже знали рассказ Пратта, как, возможно, и жители Ламтона, и Пемберли, и других близлежащих деревень; его показания сопровождались сочувственным гулом и вздохами из зала – особенно когда он описывал страх Бетти и Милли. Вопросов ему не задавали.

Затем пригласили полковника Хартлепа, и он с торжественной важностью принес присягу. Полковник кратко, но убедительно описал свои действия в течение вечера, включая момент нахождения трупа, о чем впоследствии говорили, так же без эмоций или преувеличений, Элвестон и, в заключение, Дарси. У всех коронер спросил одно и то же: говорил ли что-нибудь Уикхем, и каждый из троих повторил его убийственное признание.

Не дав никому шанса сказать слово, Мейкпис задал роковой вопрос:

– Мистер Уикхем, вы решительно утверждаете, что не виновны в смерти капитана Денни. В таком случае почему, стоя на коленях подле трупа, вы несколько раз повторили, что убили капитана и его смерть на вашей совести?

Ответ последовал немедленно:

– Потому что капитан вышел из коляски, преисполненный негодования из-за моего намерения оставить миссис Уикхем в Пемберли, куда ее не приглашали и где не ждали. Я также чувствовал, что, не будь я пьян, сумел бы удержать его в коляске и не дал пойти в лес.

Клитероу прошептал Дарси:

– Совершенно неубедительно, этот идиот слишком самоуверен. На суде ему следует выступить лучше, если он хочет спасти свою голову. И насколько он был пьян?

Однако вопросов Уикхему не задали. Казалось, Мейкпис рад, что жюри выскажет свое мнение без его комментариев, он также не поощрял намерений свидетелей размышлять над тем, что имел в виду Уикхем, произнося эти слова. Дальше пригласили старшего констебля Браунрига, который с удовольствием тянул время, рассказывая о деятельности полиции, включая обследование леса. В окрестностях не установлено пребывание чужих людей, у всех жителей Пемберли и расположенных поблизости коттеджей есть алиби, но расследование еще продолжается.

Показания доктора Белчера состояли в основном из медицинских терминов; зал выслушал доктора с уважением, а коронер – с раздражением: причиной смерти, по мнению доктора, перешедшего на обычный язык, стал сильный удар чем-то тяжелым по затылку, после чего капитан Денни не мог прожить более нескольких минут, но точное время его смерти назвать невозможно. Найдена каменная плита, которую мог использовать убийца, по размеру и весу она подходит, и нанесенный с силой удар может размозжить затылок, но нет доказательств, что это та самая плита. Перед тем как доктор покинул место свидетеля, поднялась одна рука.

– А, Фрэнк Стерлинг, ты, как всегда, любопытен. Что ты хочешь спросить? – сказал Мейкпис.

– Ничего особенного, сэр. Мы понимаем так, что миссис Уикхем должна была остаться в Пемберли и присутствовать на следующий день на балу, одна, без мужа. Выходит, мистера Уикхема не хотели видеть его родственники.

– А какое отношение имеет список гостей, приглашенных на бал леди Энн, к смерти капитана Денни или к показаниям, данным доктором Белчером?

– Только то, сэр, что, если отношения между мистером Дарси и мистером Уикхемом плохие и мистер Уикхем не настолько приличный человек, чтобы его принимали в Пемберли, это как-то определяет его характер. Весьма странно отказывать от дома свояку, если только он не буян и не склонен к ссорам.

Похоже, Мейкпис немного задумался над словами присяжного, но потом все-таки ответил, что взаимоотношения мистера Дарси и мистера Уикхема не имеют касательства к смерти капитана Денни. Убит капитан Денни, а не мистер Дарси.

– Давайте будем придерживаться фактов, относящихся к делу, – потребовал Мейкпис. – Если считаете свой вопрос уместным, задайте его во время дачи свидетельских показаний мистером Дарси. Мы, кстати, можем пригласить мистера Дарси на свидетельскую трибуну и спросить его, был ли мистер Уикхем по натуре буйным человеком.

Его просьба была тут же исполнена, и на вопрос Мейкписа Дарси, которому напомнили, что он еще находится под присягой, сказал, что, насколько ему известно, у мистера Уикхема никогда не было репутации буяна, и лично он ни разу не видел его в гневе. Несколько лет они не виделись, но прежде мистер Уикхем считался всеми мирным и любезным человеком.

– Полагаю, вы удовлетворены, мистер Стерлинг? Мирным и любезным. Есть еще вопросы? Нет? Тогда предлагаю жюри обдумать свой вердикт.

Посовещавшись, присяжные решили остаться наедине и, после того как их отговорили проводить совещание в баре, вышли во двор и минут десять стояли в отдалении, тихо переговариваясь. Когда они вернулись, от них официально потребовали оглашения вердикта. Поднялся Фрэнк Стерлинг и зачитал мнение присяжных по записной книжке, стараясь произносить слова с требуемой тщательностью и уверенностью:

– Мы пришли к выводу, сэр, что капитан Денни умер от нанесенного в затылок удара и этот роковой удар нанес Джордж Уикхем; следовательно, капитан Денни был убит вышеупомянутым Джорджем Уикхемом.

– Все присяжные согласны с этим вердиктом? – спросил Мейкпис.

– Все, сэр.

Взглянув на часы, Мейкпис снял очки и положил их в футляр.

– После необходимых формальностей дело мистера Уикхема будет передано в суд и рассмотрено на следующей выездной сессии в Дерби. Благодарю вас, джентльмены, все свободны.

Процесс, который, как считал Дарси, будет полон лингвистических ловушек и прочих трудностей, оказался почти таким же монотонным и однообразным, как ежемесячное приходское собрание. Здесь были заинтересованность и ответственное отношение, но отсутствовали волнение и моменты высокой драмы, и ему пришлось согласиться, что Клитероу прав: исход дела был предрешен. Даже если б жюри решило, что убийство совершено неизвестным лицом или лицами, Уикхем все равно остался бы в тюрьме как главный подозреваемый, и полицейское расследование, сосредоточенное на нем, продолжалось бы с тем же результатом.

Подошел слуга Клитероу, чтобы везти инвалидное кресло. Посмотрев на часы, Клитероу сказал:

– С начала заседания прошло сорок пять минут. Думаю, столько Мейкпис и планировал, и вердикт вряд ли мог быть другим.

– А на суде вердикт останется тем же? – спросил Дарси.

– Отнюдь не факт, Дарси, отнюдь. На вашем месте я организовал бы очень действенную защиту. Предлагаю вам найти хорошего адвоката и постараться перенести слушание дела в Лондон. Генри Элвестон подскажет вам порядок действий, мои знания, возможно, устарели. Этот молодой человек, как я слышал, радикал, хоть и наследник древнего баронства; вместе с тем он умный и преуспевающий адвокат, ему пора найти жену и жить своим домом. Мир и благополучие Англии зависят от джентльменов, живущих в своих имениях, хороших хозяев, внимательных к слугам, щедрых к бедным и готовых в роли мировых судей принимать участие в сохранении мира и порядка в своих владениях. Если б французские аристократы так жили, никакой революции не было бы. Но это дело интересное, и исход его зависит от ответов на два вопроса: почему капитан Денни побежал в лес и что имел в виду Джордж Уикхем, говоря, что это его вина? С интересом буду следить за развитием событий. Fiat justia ruat caelum[10]. Желаю здравствовать!

И с этими словами он двинулся на инвалидном кресле, с тем же трудом миновал дверь и скрылся из виду.

7

Для Дарси и Элизабет зима 1803–1804 года тянулась черной топью, сквозь которую они, увязая, продирались, зная, что весна может принести только новые испытания, которые, возможно, будут еще страшнее, и воспоминания о них в будущем погубят их жизнь. Но эти месяцы надо было как-то прожить, не позволяя боли и страданию наложить отпечаток на жизнь в Пемберли или нарушить мир и покой людей, зависящих от них. К счастью, беспокойство было безосновательным. Только Стаутон, миссис Рейнолдс и Бидуэллы знали Уикхема в детстве, а молодых слуг мало интересовало то, что происходило за стенами Пемберли. Дарси приказал не упоминать о суде, и приближение Рождества вызывало в доме больший интерес и волнение, чем судьба человека, о котором большинство слуг даже не слышали.

Мистер Беннет вносил покой и надежность в домашнюю жизнь Пемберли, словно добрый семейный дух. Когда Дарси был свободен от дел, они беседовали в библиотеке; Дарси, будучи сам умен, ценил интеллект в других. Иногда мистер Беннет навещал старшую дочь в Хаймартене, желая убедиться, что книги в библиотеке Бингли защищены от усердной уборки прислуги, а также составить список литературы, которую следовало приобрести. Однако пробыл он в Пемберли всего три недели. От миссис Беннет пришло письмо, в нем она жаловалась, что слышит, как каждую ночь кто-то, крадучись, ходит вокруг дома, и у нее от этого участился пульс и возникла сердечная аритмия. Мистер Беннет должен немедленно ехать домой и защитить ее. Почему его заботят убийства посторонних людей, когда в Лонгборне вот-вот случится еще одно, если он не поспешит?

Его отъезд ощутили все домочадцы; слышали, как миссис Рейнолдс сказала Стаутону: «Странно, мистер Стаутон, что нам так не хватает мистера Беннета: ведь, когда он здесь жил, мы редко его видели».

Дарси и Элизабет находили утешение в работе, а ее хватало. У Дарси были планы, которые уже воплощались в жизнь, по ремонту нескольких коттеджей в поместье, и сейчас он с головой ушел в работу, отодвинув на второй план даже приходские дела. Война с Францией, официально объявленная прошлым маем, порождала беспокойство и нищету; цена на хлеб поднялась, а урожай был плохой. Дарси старался облегчить жизнь арендаторов, и поток детей непрерывно тянулся на кухню Пемберли, где им наливали большие бидоны питательного супа, густого, с кусками мяса – почти рагу. Обеды устраивались редко, только для близких друзей, но Бингли приезжали часто, принося ободрение и помощь, регулярно приходили письма от мистера и миссис Гардинер.

После предварительного слушания Уикхема перевели в новую тюрьму графства в Дерби, где его постоянно навещал мистер Бингли, и, по его словам, заключенный обычно пребывал в хорошем расположении духа. За неделю до Рождества стало наконец известно, что просьба о переносе процесса в Лондон удовлетворена и суд состоится в Олд-Бейли. Элизабет решила, что в день суда она должна быть рядом с мужем, хотя о присутствии ее в зале суда и речи не было. Миссис Гардинер в письме сердечно пригласила Дарси и Элизабет провести эти дни в Лондоне у них на Грейсчерч-стрит, и ее приглашение было с благодарностью принято. Перед Новым годом Уикхема перевели в лондонскую тюрьму «Колбат»; мистер Гардинер вменил себе в обязанность регулярно его навещать и передавать деньги от Дарси, чтобы обеспечить комфорт Уикхема и уважение со стороны тюремщиков и заключенных. Мистер Гардинер сообщал, что Уикхем по-прежнему настроен оптимистически, и его регулярно посещает преподобный Сэмюел Корнбиндер, тюремный священник. Мистер Корнбиндер – искусный игрок в шахматы, этой игре он обучил Уикхема, и теперь она поглощает почти все время узника. По мнению мистера Гардинера, преподобный отец больше ценится заключенным как партнер по игре, а не как наставник в вере и покаянии, но, похоже, Уикхем искренне к нему привязался, а шахматы, которые стали для него настоящей манией, – действенное средство, отвлекающее от приступов гнева и отчаяния.

Наступило Рождество и принесло с собой ежегодный детский праздник, на который пригласили всех детей поместья. Дарси и Элизабет понимали, что нельзя лишать ребятишек радости, особенно в такие трудные времена. Всем слугам, и домашним, и остальным, выбрали и вручили подарки – этим занимались Элизабет и миссис Рейнолдс; Элизабет также старалась выполнять свою программу по чтению и совершенствоваться с помощью Джорджианы в игре на фортепьяно. С сокращением общественных обязательств у Элизабет стало оставаться больше времени для занятий с детьми и посещений бедняков, престарелых и увечных; и оба супруга, Дарси и Элизабет, на своем опыте узнали: когда дни заполнены работой, даже самые навязчивые ночные кошмары иногда отступают.

Были и хорошие новости. С тех пор как Джорджи отправили к матери, Луиза повеселела, да и у миссис Бидуэлл жизнь стала легче без детского крика, который причинял Уиллу лишние страдания. После Рождества, по мере приближения дня суда, недели вдруг полетели быстрее.

Часть пятая. Суд

1

Суд должен был состояться в четверг, 22 марта, ровно в одиннадцать в Олд-Бейли. Элвестон жил в это время на квартире неподалеку от «Миддл-Темпл»; по его предложению, за день до суда всем надо было встретиться с Микледором, защитником Уикхема, у Гардинеров на Грейсчерч-стрит, там посвятить Дарси в программу следующего дня и обсудить его выступление на суде. Элизабет не решилась провести два дня в пути, и потому супруги намеревались остановиться на ночлег в Банбери и приехать в Лондон утром в среду, 21 марта. Обычно, когда Дарси покидали Пемберли, у дверей собирались старшие слуги, они махали им вслед, желали всего хорошего, но последний отъезд был совсем другим: их провожали только Стаутон и миссис Рейнолдс, с грустными лицами они пожелали господам счастливого пути и заверили, что в их отсутствие жизнь в Пемберли будет продолжаться как обычно.

Чтобы наладить жизнь в лондонском доме, Дарси требовались определенные усилия, и потому, приезжая в Лондон на короткое время – в магазины, на премьеру новой пьесы, интересной выставки или на встречу главы семейства со своим юристом или портным, – они останавливались у четы Херст в том случае, когда мисс Бингли могла к ним присоединиться. Миссис Херст была рада любому гостю, с гордостью демонстрируя великолепие своего дома, многочисленные экипажи и прислугу, а мисс Бингли искусно, как бы между прочим, упоминала имена высокопоставленных друзей и передавала последние сплетни о скандалах в светском обществе. Это только забавляло Элизабет, как забавляли ее раньше претенциозность и глупость соседей – конечно, когда не требовалось сочувствие; что до Дарси, тот считал: если для согласия в семье требуется встречаться с людьми, с которыми у него мало общего, то пусть это будет за их счет. Однако в этот раз приглашений ни от семейства Херст, ни от мисс Бингли не последовало. Считалось, что от таких драматических событий и дурной славы разумнее держаться в стороне, и Дарси не рассчитывали увидеть Херстов или мисс Бингли во время процесса. Но от Гардинеров сразу пришло теплое и искреннее приглашение. Здесь, в этом уютном, скромном семейном доме, они найдут утешение, дружескую поддержку, спокойное общение, от них ничего не будут требовать, не ждать никаких объяснений, мир и покой укрепят их и подготовят к будущим испытаниям.

Когда они достигли центра Лондона, оставив позади зеленую зону Гайд-парка, Дарси почувствовал, что въезжает на чужую территорию, дышит спертым, несвежим воздухом и находится в окружении множества угрюмых людей. Никогда раньше не ощущал он себя таким чужаком в Лондоне. Не верилось, что страна находится в состоянии войны; все куда-то спешили, были заняты своими делами, иногда, правда, он замечал завистливые или восхищенные взгляды, устремленные на их карету. Ни он, ни Элизабет не стремились комментировать происходящее, а экипаж тем временем выехал на широкие запруженные улицы, и кучер осторожно лавировал между яркими, кричащими фасадами магазинов и колясками, повозками, фургонами и частными экипажами, которые делали улицы почти непроезжими. Наконец они свернули на Грейсчерч-стрит и, подъезжая к дому Гардинеров, увидели, что дверь уже распахнута; мистер и миссис Гардинер вышли приветствовать их, а экипаж с кучером тут же направили к конюшне в глубине двора. За несколько минут багаж выгрузили, и Элизабет и Дарси вступили в мирное и безопасное место, которое станет их убежищем до конца суда.

2

Элвестон и Джереми Микледор, пришедшие после обеда, чтобы дать Дарси краткие инструкции и советы, провели в доме меньше часа и ушли, выразив надежду на лучшее и пожелав успеха. Последующая ночь стала одной из самых скверных в жизни Дарси. Неизменно гостеприимная миссис Гардинер позаботилась о том, чтобы в спальне присутствовало все необходимое для удобства супругов – не только две долгожданные кровати, но и столик между ними с графином воды, книгами и вазочкой с печеньем. Нельзя сказать, чтобы до Грейсчерч-стрит не доносился никакой шум, но в обычное время громыхание и скрип экипажей, редкие окрики – по контрасту с полной тишиной Пемберли – не мешали Дарси заснуть. Он пытался выбросить из головы тревогу по поводу завтрашнего испытания, но лезли еще более волнующие мысли. Казалось, у кровати стоит его двойник, смотрит на него осуждающим, почти презрительным взглядом и повторяет аргументы и обвинения, о которых он думал, что давно с ними справился, однако теперь незваный призрак с новой силой и логикой извлек их из небытия. Только он, и никто другой, сделал Уикхема частью семьи, дав тому право звать его братом. Завтра он вынужден давать показания, которые помогут отправить его врага на виселицу или, напротив, обрести свободу. Даже если вердикт будет «невиновен», этот процесс приблизит Уикхема к Пемберли, если же его осудят и повесят, Дарси никогда не избавиться от гнета ужаса и вины, и это жуткое наследство он передаст сыновьям и всем будущим поколениям.

Он не сожалел о браке с Элизабет – это было все равно что сожалеть о своем рождении. Женитьба принесла ему счастье, о котором он не мог и мечтать, и залогом этой любви были два красивых и здоровых мальчугана, сладко спящих сейчас в детской комнате Пемберли. Но женился он вразрез с принципами, управлявшими его жизнью с детства, воззрениями, связанными с памятью родителей, Пемберли и ответственностью перед своим классом и состоянием. Как сильно ни тянуло Дарси к Элизабет, он мог удалиться, как, по его подозрению, сделал полковник Фицуильям. Цена, которую он заплатил за то, чтобы Уикхем женился на Лидии, была ценой Элизабет.

Дарси вспомнил свою встречу с миссис Янг. Дом, в котором сдавались меблированные комнаты, располагался в респектабельном районе Марилебон, сама женщина была олицетворением уважаемой и заботливой домовладелицы. Ему припомнилась их беседа.

– Я сдаю комнаты только молодым людям из приличных семей, уехавшим из дома, чтобы найти работу в столице и начать независимую жизнь. Родители знают, что юноши будут хорошо питаться, о них позаботятся и проследят за их благонравием. В течение многих лет мой доход более чем достаточный, и теперь, когда я обрисовала вам мое положение, мы можем перейти к делу. Но сначала не хотите ли подкрепиться?

Он отказался, не стараясь быть любезным, и она сказала:

– Я деловая женщина, и соблюдение формальных правил учтивости меня не тяготит, но можно обойтись и без них. Я знаю, вам нужно знать местопребывание Джорджа Уикхема и Лидии Беннет. Давайте начнем с того, что вы назовете наивысшую цену, какую готовы заплатить за эту информацию, – уверяю, ни у кого, кроме меня, вы ее не получите.

Названная цифра оказалась мала, но в конце концов они договорились, и когда Дарси покидал этот дом, ему казалось, что он заразился чумой. Но это была только первая большая сумма, которую пришлось заплатить, прежде чем Джордж Уикхем согласился жениться на Лидии Беннет.

Измученная дорогой Элизабет после обеда сразу же легла. Когда Дарси вошел в спальню, она уже спала; несколько минут он тихо стоял у кровати, глядя с любовью на прекрасное, спокойное лицо жены – по крайней мере на несколько часов сон освободит ее от тревоги. В постели он долго ворочался – искал удобное положение, но даже мягчайшие подушки не приносили покоя, но вот наконец он почувствовал, что проваливается в сон.

3

Элвестон рано ушел в Олд-Бейли, и Дарси незадолго до половины одиннадцатого в одиночестве шел через внушительного вида холл, из которого вела дверь в зал судебных заседаний. Там ему сразу показалось, что он попал в поставленную в Бедламе[11] клетку для птиц, заполненную болтающими человекоподобными. Судебный процесс начинался только через полчаса, но места впереди уже заняли без умолку трещавшие женщины в дорогих туалетах, задние ряды тоже быстро наполнялись. Казалось, здесь собрался весь Лондон, бедняки теснились, шумно переругиваясь. Хотя Дарси предъявил судебную повестку ответственному лицу у дверей, ему не указали его место и вообще не обратили на него никакого внимания. День стоял теплый для марта, в зале было душно и влажно, тошнотворная смесь аромата духов и запаха несвежих тел висела в воздухе. Рядом с креслом судьи стояла группа юристов, они беззаботно переговаривались, словно у себя в гостиной. Дарси увидел среди них Элвестона, тот, поймав его взгляд, тут же направился к нему, поздоровался и подвел к местам для свидетелей.

– Чтобы засвидетельствовать нахождение трупа Денни, обвинение вызывает только полковника и вас. Обычная нехватка времени – судья беспокоится, как бы одно и то же свидетельство не повторялось несколько раз без необходимости. Я буду стоять рядом, и у нас будет возможность поговорить во время процесса, – сказал Элвестон.

Внезапно гул стих, словно его отхватили ножом. В зал вошел судья Моберли. Он держался с подобающим его положению достоинством, но сам был некрасив, а его с мелкими чертами лицо, на котором выделялись только черные глаза, почти терялось под огромным, вытянутым к спине париком; Дарси подумал, что парик делает судью похожим на любопытное животное, выглядывающее из норы. Группа ведущих беседу юристов рассыпалась и разошлась по своим местам, секретарь суда тоже занял свое место, присяжные сели на стулья, приготовленные для них. А вот и узник в сопровождении двух полицейских появился в зале суда. Его вид потряс Дарси. Несмотря на постоянную заботу о его питании, Уикхем похудел, напряженное лицо было бледным – не столько от остроты момента, решил Дарси, сколько от долгих месяцев в тюрьме. Глядя на него, Дарси почти пропустил подготовку к процессу – чтение четким голосом официального обвинения, отбор присяжных и принятие присяги. Уикхем как застывший стоял у скамьи подсудимых и на вопрос, виновен ли он, твердо произнес «невиновен». Но даже сейчас, бледный и в наручниках, он все равно был красив.

А затем Дарси увидел знакомое лицо. Наверное, она подкупила кого-то, чтобы получить место в первом ряду, где сидели женщины, она быстро и молча прошла туда и теперь сидела, почти не двигаясь, среди колышущихся вееров и модных шляпок. Сначала он обратил внимание на ее профиль, но потом она повернулась, и, хотя глаза их просто скользнули по лицам друг друга, сомнений не оставалось: то была миссис Янг; даже одного взгляда на профиль было достаточно.

Дарси решил не смотреть на нее, но, окидывая взглядом зал, не мог не заметить, как прекрасно она одета – элегантно и просто по контрасту с выставленными напоказ дорогими и безвкусными нарядами. Ее шляпка, отделанная алыми и зелеными лентами, обрамляла лицо, казавшееся таким же молодым, как в день их первой встречи. Когда он и полковник Фицуильям пригласили ее в Пемберли, чтобы проверить, годится ли она на роль компаньонки Джорджианы, она была так же прелестно одета, и оба джентльмена увидели перед собой говорящую на прекрасном литературном языке, заслуживающую доверия знатную даму, любящую молодых людей и сознающую выпавшую на ее долю ответственность. Совсем другое дело – впрочем, не совсем другое – было, когда он нашел ее в респектабельном доме на Марилебон. Интересно, что за чувство соединяет ее и Уикхема, чувство настолько сильное, что заставляет ее сидеть среди женщин, которые находят развлечение, глядя, как человек борется за свою жизнь?

4

В тот момент, когда обвинитель готовился произнести вступительное слово, Дарси заметил перемену в миссис Янг. Она по-прежнему сидела прямо, но смотрела в сторону скамьи подсудимых с таким напряжением и сосредоточенностью, словно этим молчаливым взглядом могла передать узнику нечто – возможно, надежду или силу. Это длилось всего несколько секунд, но на это время для Дарси перестали существовать пышные облачения судейских, алая мантия судьи, разноцветные одежды зрителей, его околдовали эти два человека и их поглощенность друг другом.

– Господа присяжные, рассматриваемое дело одинаково огорчительно для всех нас – жестокое убийство бывшим армейским офицером своего друга и товарища по оружию. Хотя многое еще остается загадкой: ведь полную правду могла бы открыть только сама жертва, – основные факты очевидны и неоспоримы и будут представлены вам в свидетельских показаниях. Подсудимый в обществе капитана Денни и миссис Уикхем выехал из «Грин-Мэн» в поселке Пемберли, Дербишир, около девяти часов вечера в пятницу, 14 октября, намереваясь лесной дорогой добраться до замка Пемберли, где миссис Уикхем собиралась заночевать и пробыть там еще какое-то время. Что до ее мужа и капитана Денни, у них было намерение ехать в «Кингз-Армс» в Ламтоне. Вы услышите свидетельство о ссоре между обвиняемым и капитаном Денни еще в гостинице и слова, которые он произнес, выйдя из коляски и бросившись в лес. Уикхем тогда последовал за ним. Раздались выстрелы, и, видя, что муж не возвращается, обезумевшая от страха миссис Уикхем потребовала, чтобы ее везли в Пемберли, где сразу же снарядили поисковый отряд. Два свидетеля расскажут, как обнаружили труп, этот момент живо врезался им в память. Залитый кровью обвиняемый стоял на коленях перед жертвой и дважды отчетливо произнес, что убил своего друга. Среди многого другого этот момент – один из самых неясных и таинственных, а ведь он центральный в деле; признание было, его повторили дважды, и, подчеркиваю, его правильно поняли. Поисковый отряд не стал искать другого возможного убийцу; мистер Дарси проявил осторожность, поместил Уикхема под стражу и немедленно известил мирового судью; но, несмотря на добросовестные и тщательные поиски, установить пребывание чужих людей в тот вечер в лесу не удалось. Жители Лесного коттеджа – пожилая женщина, ее дочь и умирающий сын – не могли нанести удар тяжелой каменной плитой, который, как полагают, оказался роковым. Такие камни встречаются в этом лесу, и Уикхем, знакомый с местностью, знал, где их искать.

Преступление отмечено особой жестокостью. Врач скажет вам, что удар по лбу просто оглушил жертву, но за ним, когда капитан Денни, ослепший от льющейся крови, старался убежать, последовал смертельный удар. Невозможно представить себе более трусливое и подлое убийство. Капитана Денни не вернуть, но справедливость должна восторжествовать, и я уверен, что вы, господа присяжные, без колебаний вынесете вердикт «виновен». А сейчас я приглашу первого свидетеля обвинения.

5

Громко позвали «Натаниэл Пиггот», и почти сразу же хозяин гостиницы «Грин-Мэн» занял место на свидетельской трибуне и, приподняв Библию, торжественно произнес клятву. На нем был лучший выходной костюм, в котором он обычно ходил в церковь, однако чувствовал он себя в нем естественно, как человек, привыкший к такой одежде; минуту Пиггот неторопливо разглядывал присяжных оценивающим взглядом человека, не видящего ни в одном из них подходящего кандидата для работы в гостинице. Наконец он устремил взгляд на обвинителя, как бы готовый ко всему, что уготовил ему сэр Саймон Картрайт. По его просьбе он назвал свое имя и адрес: «Натаниэл Пиггот, владелец гостиницы «Грин-Мэн», поселок Пемберли, Дербишир».

Его показания были простыми и заняли мало времени. Отвечая на вопросы обвинителя, Пиггот рассказал суду, что Джордж Уикхем, миссис Уикхем и покойный капитан Денни прибыли в гостиницу в пятницу вечером, 14 октября, в наемном экипаже. Мистер Уикхем заказал ужин с вином и коляску, чтобы тем же вечером отвезти миссис Уикхем в Пемберли. Когда он вел гостей в бар, миссис Уикхем сказала ему, что останется в Пемберли на ночь, чтобы побывать на следующий день на балу леди Энн. «Она была очень возбуждена». Отвечая на следующий вопрос, Пиггот сказал, что мистер Уикхем собирался, оставив жену в Пемберли, продолжить путь в «Кингз-Армс» в Ламтоне, там переночевать и следующим утром отправиться в Лондон.

– Выходит, речь не шла, что мистер Уикхем тоже останется в Пемберли? – спросил мистер Картрайт.

– Я этого не слышал, сэр, да и никто не мог этого ожидать. Мистера Уикхема, как известно, не принимают в Пемберли.

По залу пронесся шепот. Инстинктивно Дарси вжался в кресло. На опасную тропу они ступили раньше, чем он ожидал. Сам Дарси не сводил глаз с обвинителя, но знал, что взгляды присяжных устремлены на него. Но, выдержав паузу, Саймон Картрайт сменил направление:

– Мистер Уикхем заплатил за еду, вино и коляску?

– Заплатил, сэр, еще в баре заплатил. Капитан Денни сказал: «Твое шоу – ты и плати. Мне денег еле-еле хватит на Лондон».

– Вы видели, как они отъезжали?

– Да, сэр. На часах было без четверти девять.

– А когда они садились в коляску, не обратили вы внимание на их настроение, на отношения между джентльменами?

– Не могу сказать, что особенно прислушивался, сэр. Я давал инструкции кучеру Пратту. Леди просила его быть осторожнее с ее чемоданом – там лежало платье для бала. Я видел, что капитан Денни спокоен, и когда они выпивали, он тоже был таким.

– Джентльмены много выпили?

– Капитан Денни пил только пиво – не больше пинты. Мистер Уикхем выпил две пинты, а потом перешел на виски. Перед отъездом он раскраснелся и нетвердо держался на ногах, но говорил разумно, хотя и громко, и сел в коляску без посторонней помощи.

– Говорили они о чем-нибудь, садясь в коляску?

– Нет, сэр, насколько я помню, нет. Вот миссис Пиггот утверждает, что джентльмены ссорились, но это было раньше.

– Мы выслушаем вашу жену. Это все, что я хотел знать, мистер Пиггот, можете быть свободны, если вы не нужны мистеру Микледору.

Мистер Микледор поднялся, и Натаниэл Пиггот с готовностью повернулся к нему.

– Итак, джентльмены не были настроены на разговор. Сложилось ли у вас впечатление, что им приятно путешествовать вместе?

– Во всяком случае, они никогда не говорили обратное и уезжали в мирном настроении.

– Никаких признаков ссоры?

– Насколько помню, никаких, сэр.

Перекрестный допрос не продолжился, и Натаниэл Пиггот сошел с трибуны с удовлетворенным видом человека, не сомневающегося, что произвел выгодное впечатление.

Затем вызвали Марту Пиггот; в дальнем углу зала началась суета: полная невысокая женщина пыталась выбраться из окружения болельщиков, бормочущих слова поддержки, и наконец важно двинулась к трибуне. На ней была шляпка, украшенная множеством накрахмаленных розовых лент, шляпка явно новая, купленная по случаю такого важного момента. Она произвела бы еще более внушительное впечатление, если б не торчала поверх волос цвета соломы, а владелица не прикасалась бы к ней постоянно, словно желая убедиться, не свалилась ли та с головы. Женщина уставилась на судью, но тут обвинитель поднялся, чтобы приветствовать ее, и ободряюще улыбнулся. Она назвала свое имя и адрес, отчетливо произнесла присягу и подтвердила свидетельство мужа о приезде четы Уикхем и капитана Денни.

– На предварительном слушании ее не вызывали, – шепнул Дарси Элвестону. – Раскрылось что-то новое?

– Да, и это может быть опасным, – ответил Элвестон.

– Какова была атмосфера в гостинице после появления мистера и миссис Уикхем и капитана Денни? Как на ваш взгляд, миссис Пиггот, это была веселая компания? – спросил Саймон Картрайт.

– Не сказала бы, сэр. Миссис Уикхем была в хорошем расположении духа, смеялась. Непринужденная в общении, приятная леди, сэр; она сказала мне и мистеру Пигготу в баре, что едет на бал леди Энн, и это шутки ради: ведь мистер и миссис Дарси не знают, что она приедет, и теперь не смогут ее не принять – особенно в такую ненастную ночь. Капитан Денни все время молчал, а мистер Уикхем места себе не находил, словно куда-то торопился.

– Вы не слышали, чтобы они ссорились?

Тут же с места вскочил мистер Микледор с протестом: обвинение подсказывает свидетелю ответ; и тогда вопрос обвинителя прозвучал иначе:

– Вы слышали какой-нибудь разговор между капитаном Денни и мистером Уикхемом?

Миссис Пиггот быстро сообразила, чего от нее хотят.

– Нет, пока они были в гостинице, но после того как они закусили и выпили, миссис Уикхем попросила поднять наверх ее чемодан, чтобы переодеться до отъезда в Пемберли – не в бальное платье, сказала она, но во что-то приличное. Я послала горничную Салли ей помочь. После этого у меня освободилось время сбегать в «укромное местечко» во дворе, и когда я тихо открыла дверь, чтобы выйти из него, то увидела, что во дворе разговаривают мистер Уикхем и капитан Денни.

– Вы слышали, о чем они говорили?

– Да, сэр. Они стояли всего в нескольких футах. Капитан Денни был очень бледен. Он сказал: «Это обман с самого начала. Ты законченный эгоист. И представить себе не можешь чувства женщины».

– Это точные слова?

Миссис Пиггот заколебалась.

– Ну, я не уверена в порядке слов, сэр, но капитан Денни точно сказал, что мистер Уикхем эгоист, не понимает чувств женщины и что все было обманом с самого начала.

– И что было дальше?

– Я не хотела, чтобы джентльмены видели меня, выходящей из «укромного местечка», поэтому закрыла дверь плотнее и следила за ними через щель, пока они не ушли.

– Вы можете поклясться, что все это слышали?

– Я уже клялась, сэр, и показания даю под присягой.

– Совершенно верно, миссис Пиггот, и я рад, что вы понимаете важность этого факта. Что было, когда вы вернулись в гостиницу?

– Вскоре следом за мной пришли джентльмены, и мистер Уикхем поднялся в комнату жены. К этому времени миссис Уикхем, должно быть, переоделась, потому что, спустившись, мистер Уикхем сказал, что чемодан закрыт, стянут ремнем и его пора нести в коляску. Джентльмены надели пальто и шляпы, и мистер Пиггот крикнул Пратту, чтобы он подогнал коляску.

– В каком состоянии находился тогда мистер Уикхем?

Последовало молчание, как будто женщина не поняла вопроса. Обвинитель с легким раздражением повторил вопрос:

– Был он трезвый или под хмельком?

– Я знала, что он пил, сэр, да и так было видно, что он чуток переборщил. Когда он прощался, его язык немного заплетался. Но на ногах он держался, в коляску забрался без посторонней помощи, и они поехали дальше.

Воцарилось молчание. Обвинитель изучал бумаги, потом сказал:

– Благодарю вас, миссис Пиггот. Задержитесь еще на минуту, пожалуйста.

Поднялся Джереми Микледор:

– Итак, если и был недружественный разговор между мистером Уикхемом и капитаном Денни – назовем его разногласием, – он не закончился ссорой или потасовкой. Джентльмены толкали друг друга во время подслушанного вами разговора во дворе?

– Нет, сэр, этого я не видела. Со стороны мистера Уикхема было глупо драться с капитаном Денни. Тот выше его на пару дюймов, да и значительно плотнее.

– Когда они садились в коляску, был кто-нибудь из них вооружен?

– У капитана Денни было оружие.

– Значит, можно сказать, что капитан Денни, какого бы мнения он ни был о поведении своего товарища, мог ехать в коляске, не опасаясь нападения? Он был выше, мощнее и имел при себе оружие. Так все выглядело, да?

– Полагаю, так, сэр.

– «Полагаю» – это не ответ, миссис Пиггот. Вы видели, как джентльмены садились в коляску, и более высокий, капитан Денни, был вооружен?

– Да, сэр.

– И несмотря на то что они поссорились, вас не тревожило то, что они едут вместе?

– С ними была миссис Уикхем, сэр. Они не стали бы при ней выяснять отношения. Да и Пратт не дурак. Случись неприятность, он хлестнул бы сильней лошадей и вернулся в гостиницу.

Джереми Микледор задал последний вопрос:

– Почему вы не рассказали об этом инциденте на предварительном слушании, миссис Пиггот? Разве вы не понимали важность вашего свидетельства?

– Меня не спрашивали, сэр. Мистер Браунриг пришел в гостиницу уже после дознания и тогда расспросил меня.

– Но вы не могли не понимать еще до прихода мистера Браунрига, что вам есть что сказать на предварительном слушании?

– Я подумала, сэр: если им понадобится, сами придут и спросят, ведь мне не хотелось, чтобы весь Ламтон хихикал надо мной. Позор, если на публике будут обсуждать, как я ходила в «укромное местечко». Поставьте себя на мое место, мистер Микледор.

В зале послышалось сдержанное хихиканье. Мистер Микледор сказал, что у него нет больше вопросов, и миссис Пиггот, прижав посильнее шляпку, прошествовала, провожаемая одобрительным шепотом сторонников, к своему месту, с трудом сдерживая торжество.

6

Дарси понял, какой тактики придерживается Саймон Картрайт, и оценил его мастерство. История рассказывается сцена за сценой, что делает ее связной и внушающей доверие, так что в суде возникает почти театральная атмосфера нетерпеливого ожидания. А что еще, подумал Дарси, как не развлечение для публики, открытый суд за убийство? Актеры надели костюмы согласно своим ролям, гул одобрения и ожидания предвосхищает каждую новую сцену, и наконец наступает момент высокой драмы: на скамье подсудимых появляется главный актер, и отсюда ему не сойти до финала, где его ждет жизнь или смерть. Это английский закон на практике, его уважают во всей Европе, и нельзя проявить большей справедливости, когда принимаешь такое решение в его ужасной завершенности. Дарси здесь, потому что его вызвали повесткой, но, глядя на переполненный зал, яркие цвета, покачивание модных шляпок и тусклую одежду бедняков, он устыдился, что находится здесь.

Для дачи свидетельских показаний пригласили Джорджа Пратта. В зале суда он выглядел старше, чем запомнился Дарси. Одежда на нем была чистая, но не новая; недавно вымытые волосы торчали клочьями во все стороны, придавая ему застывший облик клоуна. Он медленно произнес присягу, устремив взгляд на документ, словно язык, на котором тот написан, был иностранный, а затем перевел на Картрайта взгляд, в котором было что-то вроде мольбы подростка-правонарушителя.

Обвинитель, очевидно, решил, что в данном случае надо действовать мягко:

– Принеся присягу, мистер Пратт, вы поклялись говорить суду правду, отвечая на мои вопросы, и во всем остальном, что сочтете нужным сказать. Расскажите, пожалуйста, своими словами суду, что случилось вечером в пятницу, 14 октября.

– Я должен был отвезти двух джентльменов, мистера Уикхема и капитана Денни, а также миссис Уикхем в коляске мистера Пиггота в Пемберли, там высадить леди и продолжить путь с джентльменами в «Кингз-Армс» в Ламтоне. Но мистер Уикхем и капитан так туда и не попали, сэр.

– Да, нам это известно. Какой дорогой собирались вы ехать в Пемберли? Через какие ворота?

– Через северо-западные, сэр, а потом по лесной дороге.

– И что случилось? Возникли трудности с въездом?

– Нет, сэр. Джимми Морган открыл ворота. Он сказал, что проезд здесь запрещен, но меня он знал, а когда выяснилось, что я везу миссис Уикхем на бал, сразу пропустил. Мы проехали около полумили, когда один из джентльменов – думаю, это был капитан Денни – постучал мне и попросил остановиться. Я так и сделал. Он вышел из коляски и направился в лес, крича, что с него хватит и пусть мистер Уикхем действует один.

– Это его точные слова?

Пратт задумался.

– Я не уверен, сэр. Может, он сказал: «Ты теперь один, Уикхем. С меня хватит».

– Что произошло дальше?

– Мистер Уикхем вышел из коляски, кричал, называл его дураком, звал назад, но тот не вернулся. Тогда мистер Уикхем пошел за ним в лес. Леди тоже выбралась из коляски, просила мужа вернуться, не оставлять ее, но он не обратил на ее слова внимания. Когда он исчез в лесу, она вернулась в коляску и стала безутешно плакать. Так мы и стояли.

– Вы не думали пойти в лес?

– Нет, сэр. Я не мог бросить миссис Уикхем и лошадей, потому и остался. Потом раздались выстрелы, миссис Уикхем завизжала, крикнула, что нас всех перебьют, и приказала что есть силы гнать в Пемберли.

– Выстрелы раздались поблизости?

– Не могу сказать, сэр. Но думаю, достаточно близко, ведь их было хорошо слышно.

– Сколько было выстрелов?

– Три или четыре, но тут я не уверен, сэр.

– Что же было дальше?

– Я пустил лошадей в галоп, и мы помчались в Пемберли; леди визжала всю дорогу. Когда мы подъехали к парадной двери, она, можно сказать, вывалилась из коляски. Мистер Дарси и кто-то еще стояли у дверей. Точно не помню, но, кажется, там были два джентльмена, мистер Дарси и две леди. Женщины ввели миссис Уикхем в дом, а мне мистер Дарси велел оставаться при лошадях: он хотел, чтобы я отвез его и других джентльменов на то место, где капитан Денни и мистер Уикхем скрылись в лесу. Я стал ждать. Тут подъехал верхом еще один джентльмен – теперь я знаю, что это полковник Фицуильям, – и присоединился к нам. Потом кто-то принес носилки, одеяла и фонари, и трое джентльменов – мистер Дарси, полковник и незнакомый мне джентльмен – сели в коляску, и мы поехали в лес. Через некоторое время джентльмены покинули экипаж и шли впереди до тропы, ведущей к Лесному коттеджу; оттуда полковник отправился посмотреть, все ли в порядке у семейства Бидуэлл, и посоветовать запереть двери. Затем все трое пошли дальше, пока я не узнал место, где пропали капитан Денни и мистер Уикхем. Мистер Дарси попросил меня остановиться и ждать, а они сами углубились в лес.

– Должно быть, вы сильно волновались, Пратт?

– Еще как, сэр. Ведь я был один и без оружия, и время тянулось очень долго, сэр. Потом я услышал, что они возвращаются. Труп капитана Денни несли на носилках, а нетвердо державшегося на ногах мистера Уикхема усадил в коляску третий джентльмен. Я развернул лошадей, и мы медленно пустились в обратный путь – мистер Дарси и полковник несли сзади носилки, а третий джентльмен удерживал в коляске мистера Уикхема. После этого в голове моей все смешалось. Я помню, что носилки унесли, а мистера Уикхема, который громко кричал и еле держался на ногах, ввели в дом, а мне приказали ждать. Наконец из дома вышел полковник и сказал, чтобы я ехал в «Кингз-Армс», передал там, что джентльмены не приедут, и, не говоря лишних слов, тут же пустился бы в обратный путь. Вернувшись в «Грин-Мэн», мне тоже надо держать язык за зубами и молчать о том, что случилось, иначе не избежать неприятностей с полицией. Он сказал, что полицейские придут ко мне на следующий день. Я волновался, не станет ли мистер Пиггот расспрашивать меня, но когда я вернулся, хозяева уже легли. К этому времени ветер стих, но дождь лил как из ведра. Мистер Пиггот, приоткрыв окно в спальне, громко спросил, все ли в порядке и осталась ли леди в Пемберли. Осталась, ответил я, и он велел мне позаботиться о лошадях и ложиться спать. Я смертельно устал, сэр, и на следующее утро еще спал, когда сразу после семи пришли полицейские. Я рассказал им все, что произошло, – то, что сейчас рассказываю вам, все, что помню, ничего не утаивая.

– Спасибо, мистер Пратт, – поблагодарил кучера Картрайт. – Мне все ясно.

Тут же поднялся мистер Микледор:

– У меня есть один или два вопроса к вам, мистер Пратт. Когда мистер Пиггот приказал вам отвезти компанию в Пемберли, вы впервые видели этих двух джентльменов?

– Да, сэр.

– Как вам показалось, какие отношения были между ними?

– Капитан Денни все время молчал, ну а мистер Уикхем явно перебрал, но они не спорили и не ссорились.

– Может быть, капитан Денни неохотно сел в коляску?

– Нет, сэр. Он был вполне всем доволен.

– Вы слышали, о чем они говорили в дороге, пока коляску не остановили?

– Не слышал, сэр. Из-за сильного ветра и ухабов я мог бы разобрать только крики.

– А криков не было?

– Нет, сэр. Я ничего не слышал.

– Значит, компания, насколько вам известно, отправилась в путь в добрых отношениях между собой и у вас не было причин ожидать неприятностей?

– Не было, сэр.

– На предварительном слушании вы сказали присяжным, что в лесу вам стало трудно управлять лошадьми. Должно быть, для них это была тяжелая поездка.

– Можно сказать так, сэр. Как только коляска въехала в лес, они занервничали, стали ржать и бить копытами.

– Нелегко вам было править?

– Еще как нелегко. Лошади не любят находиться в лесу в полнолуние, как и люди.

– Можете вы тогда быть абсолютно уверены в словах, которые произнес капитан Денни, выйдя из коляски?

– Ну, я слышал, как он говорил, что не будет больше поддерживать мистера Уикхема, пусть теперь он действует в одиночку – или что-то вроде этого.

– Что-то вроде этого… Спасибо, мистер Пратт, это все, что я хотел знать.

Пратта отпустили, и, сходя с трибуны, он выглядел гораздо счастливее, чем когда на нее поднимался.

– Здесь проблем не будет. Микледору удалось бросить тень сомнения на показания Пратта. А теперь пригласят или вас, мистер Дарси, или полковника.

7

Услышав свое имя, Дарси испытал почти физический шок от неожиданности, хотя знал, что вот-вот подойдет его очередь. Пытаясь собраться с мыслями, он прошел через зал, мимо рядов враждебных, как ему казалось, глаз. Важно сохранять хладнокровие и сдержанность. Дарси твердо решил, что не будет встречаться глазами с Уикхемом, миссис Янг и присяжными, которые всякий раз, когда его взгляд падал на скамью с жюри, смотрели на него с недружелюбным интересом. Отвечая на вопросы, он будет смотреть на обвинителя, лишь изредка бросая взгляд на жюри или на судью, недвижимого, как Будда: пухленькие ручки сложены на столе, глаза полузакрыты.

Первая часть допроса не представляла трудности. Отвечая на вопросы, Дарси описал, как проходил ужин, кто присутствовал, отъезд полковника Фицуильяма, ранний отход ко сну мисс Дарси, неожиданное появление коляски с обезумевшей от страха миссис Уикхем и, наконец, решение вернуться на коляске в лес, чтобы выяснить, что там случилось и не нуждаются ли в помощи мистер Уикхем и капитан Денни.

– Вы предчувствовали опасность, трагедию, возможно? – спросил Саймон Картрайт.

– Ни в коем случае, сэр. Небольшая травма в лесу у одного из них – вот худшее, чего я ожидал, и надеялся, что мы встретим обоих – и мистера Уикхема, и капитана Денни, медленно бредущих к Пемберли или назад к гостинице, и одного, кому повезло больше, помогающего другому. Слова миссис Уикхем, впоследствии подтвержденные Праттом, что в лесу стреляли, убедили меня, что нужен поисковый отряд. Вернувшийся к этому времени полковник Фицуильям, у которого было оружие, примкнул к нам.

– Виконт Хартлеп даст свои показания позже. Ну что ж, продолжим? Пожалуйста, расскажите нам, что было во время поездки в лес и как вы обнаружили труп капитана Денни.

Дарси не пришлось заранее репетировать этот кусок показаний, но некоторое время он потратил на поиск нужных слов и интонаций. Ведь он будет в зале суда, и рассказывать придется присяжным, а не друзьям. Рассказывать о тяжелом молчании, в котором слышались только их усталая поступь и поскрипывание колес – непозволительная и опасная роскошь; нужны только голые факты, убедительно поданные. Он рассказал, как полковник ненадолго их оставил, чтобы предупредить об опасности миссис Бидуэлл, ее умирающего сына и дочь и посоветовать держать дверь запертой.

– Виконт Хартлеп предупредил вас, куда идет?

– Да, предупредил.

– И как долго он отсутствовал?

– Не больше пятнадцати-двадцати минут, но тогда время особенно тянулось.

– И затем вы продолжили путь?

– Да. Пратт достаточно уверенно указал место, где капитан Денни вошел в лес, мы пошли тем же путем, пытаясь найти тропу, которую кто-нибудь из них выбрал. Через некоторое время, примерно минут через десять, мы вышли на поляну, где увидели лежащего на траве капитана Денни и склонившегося над ним рыдающего Уикхема. С одного взгляда я понял, что капитан Денни мертв.

– В каком состоянии находился мистер Уикхем?

– Он был страшно потрясен, а по его речи и по исходящему от него характерному запаху я понял, что он пьян, и, возможно, крепко. Лицо капитана Денни было залито кровью, кровь была также на руках и лице мистера Уикхема – возможно, он прикасался к своему другу.

– Мистер Уикхем что-то говорил?

– Да.

– И что же?

Вот он, этот страшный вопрос, и на несколько мучительных секунд Дарси лишился дара речи. Затем, глядя на Картрайта, он сказал:

– Мне кажется, сэр, я помню его точные слова, хотя могу спутать порядок. Он произнес: «Я его убил. Это моя вина. Он был моим другом, единственным другом, и я убил его». И повторил еще раз: «Это моя вина».

– И как вы тогда расценили эти слова?

Дарси понимал, что все в зале суда ждут его ответа. Он перевел взгляд на судью, который теперь медленно открыл глаза и смотрел на него.

– Отвечайте на вопрос, мистер Дарси.

Только тогда Дарси с ужасом осознал, что уже некоторое время молчит. Обращаясь к судье, он заговорил:

– Я видел человека, находящегося в глубоком шоке, который стоял на коленях перед трупом друга. Убежден, мистер Уикхем хотел сказать, что если бы не разногласия между ними, побудившие капитана Денни выйти из коляски и побежать в лес, его бы не убили. Такое впечатление сложилось у меня сразу же. Не было видно никакого оружия. Я знал, что капитан Денни человек могучего сложения и вооружен. Мистер Уикхем совершил бы невероятную глупость, если б последовал за своим другом в лес без фонаря и без оружия с целью убийства. Он даже не мог быть уверен, что отыщет капитана Денни в густых зарослях кустарника и деревьев, где только свет луны был помощником. По моему мнению, мистер Уикхем не совершил убийства – ни в состоянии аффекта, ни преднамеренно.

– Видели вы кого-нибудь или слышали чье-то присутствие, кроме лорда Хартлепа и мистера Элвестона, когда вошли в лес или на месте преступления?

– Нет, сэр.

– Итак, вы утверждаете под присягой, что обнаружили труп капитана Денни и склонившегося над ним обагренного кровью мистера Уикхема, который сказал не один раз, а два, что повинен в смерти своего друга.

Теперь молчание продолжалось дольше. Впервые в жизни Дарси почувствовал себя в шкуре затравленного зверя.

– Это факты, сэр, – наконец произнес он. – Вы спросили, как тогда я истолковал их. И я ответил, что ни тогда, ни сейчас не верю, что мистер Уикхем тем самым признался в убийстве, он просто говорил правду: если б капитан Денни не вышел из коляски и не вошел в лес, он не встретил бы убийцу.

Но Картрайт еще не закончил. Сменив тему, он спросил:

– Если б миссис Уикхем неожиданно и без уведомления приехала в Пемберли, ее бы приняли?

– Конечно.

– Ну да, ведь она сестра миссис Дарси. А приняли бы вы мистера Уикхема, если б он появился у вас при таких же обстоятельствах? Его пригласили бы на бал вместе с миссис Уикхем?

– Это гипотетический вопрос, сэр. Нет никаких оснований для его присутствия на балу. Мы давно не виделись, и я даже не знаю их адреса.

– Мне кажется, мистер Дарси, что вы не совсем искренни. Послали бы вы приглашение, если б знали их адрес?

Джереми Микледор встал и обратился к судье:

– Милорд, какое отношение имеет список приглашенных на бал гостей к убийству капитана Денни? Мы имеем право приглашать кого хотим, родственники они нам или нет, и не объяснять причины наших предпочтений суду, когда они не имеют отношения к делу.

Судья пошевелился, голос его прозвучал неожиданно твердо:

– Этот вопрос важен для разбирательства, мистер Картрайт?

– Да, милорд, он бросает свет на отношение мистера Дарси к своему родственнику и таким образом косвенно дает понять присяжным кое-что в характере мистера Уикхема.

– Сомневаюсь, что отсутствие приглашения на бал может прояснить суть человеческой натуры, – заключил судья.

Теперь пришла очередь Джереми Микледора.

– Вам известно что-нибудь о роли мистера Уикхема в Ирландской кампании в августе 1798 года? – обратился он к Дарси.

– Известно, сэр. Он был ранен и получил награду за храбрость.

– А не был ли он заключен когда-нибудь в тюрьму за уголовное преступление и не имел ли каких-нибудь неприятностей с полицией?

– Насколько мне известно, нет.

– Так как он женат на сестре миссис Дарси, вы скорее всего знали бы об этом?

– Случись что-то серьезное или если б нарушения повторялись часто, думаю, знал бы о них.

– Говорили, что Уикхем был пьян. Что вы предприняли по приезде в Пемберли, чтобы привести его в чувство?

– Мистера Уикхема уложили в кровать и вызвали доктора Мерфи, чтобы он помог и миссис Уикхем, и ее мужу.

– Его не запирали и не сторожили?

– Дверь была не заперта, но у дверей остались два охранника.

– Неужели это было необходимо, раз вы считали его невиновным?

– Он был пьян, сэр, а у меня дети – я не мог допустить, чтобы пьяный человек бродил по дому. Меня также беспокоило и его физическое состояние. Я мировой судья, сэр, и знаю, что каждый, кто связан с подобным делом, к приезду сэра Селвина Хардкасла должен быть в надлежащей форме, чтобы ответить на ряд вопросов.

Мистер Микледор сел, и Саймон Картрайт возобновил допрос:

– Последний вопрос, мистер Дарси. Поисковая группа состояла из трех мужчин, один из которых был вооружен. У вас осталось оружие капитана Денни, оно тоже могло пригодиться. Вы не знали, когда именно убили капитана Денни. Убийца мог быть совсем близко, он мог прятаться. Почему вы не стали его искать?

– Мне казалось, главное – как можно скорее вернуться в Пемберли с телом капитана Денни. Разглядеть кого-то в глухой чащобе почти невозможно, и я предположил, что убийца скрылся.

– Кое-кому ваше объяснение может показаться неубедительным. Обычно первая реакция при виде убитого человека – постараться задержать убийцу.

– В тех обстоятельствах, сэр, мне это не пришло в голову.

– Конечно, мистер Дарси. Могу понять, почему это не пришло вам в голову. Рядом находился человек, которого вы, несмотря на ваши утверждения, считали убийцей. Действительно, зачем тогда искать кого-то еще?

Прежде чем Дарси успел ответить, Саймон Картрайт увенчал свой триумф заключительными словами:

– Должен поздравить вас, мистер Дарси, у вас острый ум, который обладает замечательной способностью логически выстраивать мысль даже в такие моменты, когда большинство из нас утратили бы эту способность. Перед вами открылась картина, полная беспримерного ужаса. Я спросил о вашей реакции на слова обвиняемого, которого вы и ваши товарищи нашли стоящим на коленях с окровавленными руками над трупом убитого друга. Оказывается, вы в ту же секунду пришли к выводу, что тут имело место разногласие, вынудившее капитана Денни выйти из коляски и побежать в лес; вспомнили разницу в весе и росте мужчин и важность этого; заметили, что на месте преступления отсутствует орудие убийства, которым можно было нанести подобные раны. Да, убийца не был столь любезен, чтобы оставить его на всеобщее обозрение. Спасибо. Вы можете быть свободны.

Отчасти к удивлению Дарси, мистер Микледор не стал устраивать перекрестный допрос, и тогда Дарси решил, что защитник просто не видит возможности смягчить нанесенный его показаниями ущерб. Он не помнил, как вернулся на свое место. Его охватили отчаяние и гнев. Он проклинал себя и называл законченным тупицей. Ведь говорил же ему Элвестон, как надо отвечать на вопросы. «Перед ответом подумайте, но недолго, иначе сложится впечатление, что вы прикидываете, что лучше сказать. Отвечайте просто и точно, не говорите больше, чем надо, никогда не приукрашивайте; если Картрайт захочет знать больше, он сам спросит. Беда – когда свидетель говорит слишком много, а не слишком мало». А он сказал слишком много – и это провал. Несомненно, полковник поведет себя умнее, но вред нанесен.

Дарси почувствовал на своем плече руку Элвестона.

– Я нанес большой ущерб защите? – спросил с печалью в голосе Дарси.

– Вовсе нет. Вы, свидетель обвинения, произнесли очень действенную речь для защиты, ее не мог произнести Микледор. Присяжные речь слышали, вот что важно, и Картрайт не может стереть ее из их памяти.

Свидетели обвинения по очереди давали показания. Доктор Белчер дал заключение о причине смерти убитого, а полицейские дотошно описали свои безуспешные попытки найти действительное орудие убийства, хотя под листвой и нашлись каменные плиты. Несмотря на усиленные поиски и расспросы, в указанное время в лесу не обнаружили следов дезертира или другого постороннего человека.

Наконец на свидетельскую трибуну вызвали полковника виконта Хартлепа. Воцарилось полное молчание, и Дарси подумал: интересно, почему Саймон Картрайт поставил такого важного свидетеля последним в своем списке? Может, обвинитель надеялся, что впечатление от показаний полковника будет действеннее и продолжительнее, если присяжные услышат их последними? На полковнике была военная форма, и Дарси вспомнил, что у него сегодня во второй половине дня встреча в Военном министерстве. Он прошел к месту дачи показаний так естественно, словно совершал утреннюю прогулку, отдал легкий поклон судье, принес присягу и стоял, ожидая, когда Картрайт начнет допрос, с легким нетерпением (как показалось Дарси) профессионального защитника отечества, нацеленного на победу; готового оказывать должное уважение суду, но дистанцирующего себя от его нелепых допущений. С достоинством кадрового военного, перед судом стоял офицер, считавшийся одним из самых красивых и галантных в британской армии. По залу пробежал шепот, который быстро стих, и Дарси видел, как нарядные светские дамы с интересом подались вперед – точь-в-точь, подумал Дарси, как украшенные ленточками ручные собачки трепещут и волнуются при запахе любимого лакомства.

Полковника просили рассказать буквально по минутам все, что происходило после его возвращения с вечерней прогулки, когда он присоединился к поисковой группе, вплоть до приезда сэра Селвина Хардкасла, начавшего вести расследование. Во время убийства капитана Денни у него была личная встреча с гостем, остановившимся в «Кингз-Армс» в Ламтоне, куда он приехал верхом. Затем Картрайт спросил о тридцати фунтах, найденных у Уикхема, на что полковник невозмутимо ответил, что эти деньги он сам ему дал, чтобы обвиняемый мог заплатить долг чести, и только необходимость заставляет его нарушить данное обещание держать все в тайне. Он не намерен разглашать имя того, кому предназначались деньги, но это не капитан Денни, и эти деньги никак не связаны со смертью капитана.

Тут ненадолго поднялся мистер Микледор:

– Можете вы дать суду слово офицера, полковник, что этот долг или дар не предназначался для капитана Денни и никак не связан с убийством?

– Могу.

Затем Картрайт вновь вернулся к значению слов Уикхема, произнесенных над трупом друга. Как понял их свидетель?

Полковник несколько секунд молчал и потом заговорил:

– Я не могу, сэр, читать мысли другого человека, но я согласен с мнением мистера Дарси. Мое мнение родилось интуитивно, а не в результате обстоятельной оценки фактов. Я не отношусь к интуиции с презрением – она несколько раз спасала мне жизнь, и в основе ее, конечно, лежит мгновенная оценка ярких фактов; интуицию нельзя назвать ложной только потому, что мы не осознаем вызывающих ее причин.

– А решение увезти труп капитана Денни и не заниматься поисками убийцы было обдуманным? Рассматривали вы, прославленный командир, другой вариант?

– Нет, сэр. Я не вторгаюсь во враждебную и неизвестную территорию с недостаточными силами, оставив неприкрытым тыл.

Вопросов больше не задавали, и было ясно, что опрос свидетелей обвинения закончился.

– Микледор великолепен, – прошептал Элвестон. – Полковник подтвердил ваши показания, а достоверность показаний Пратта поставлена под сомнение. Во мне просыпается надежда, но впереди еще речь Уикхема в свою защиту и напутственное слово судьи присяжным.

8

По доносящемуся время от времени из зала храпу было понятно, что от духоты в помещении тянет ко сну, но сейчас, когда поднялся для своей речи Уикхем, все оживились, стали перешептываться и подталкивать друг друга локтями. Голос Уикхема звучал четко и ровно, но в нем не было эмоциональности, как будто, подумал Дарси, эти слова, которые могли спасти ему жизнь, он не говорил, а читал.

– Меня обвиняют в убийстве капитана Мартина Денни, это обвинение я отрицаю и объявляю, что невиновен. Я действительно не совершал этого преступления и надеюсь на справедливое правосудие моей страны. Я служил с капитаном Денни в национальной гвардии более шести лет назад, тогда он и стал не только моим товарищем по оружию, но и близким другом. Эта дружба продолжалась и дальше, и его жизнь была мне так же дорога, как собственная. От любого врага я защищал бы его до последней капли крови, и если б присутствовал при трусливом нападении, приведшем к смерти моего друга, то так бы и поступил. Свидетели говорили о ссоре между нами в гостинице перед тем, как мы отправились в эту роковую поездку. Не ссора, а всего лишь небольшое разногласие между друзьями, но виновен в нем был я. Капитан Денни, с его высокими представлениями о чести и жалостливым сердцем, считал, что я поступил неправильно, подав в отставку при отсутствии стабильного заработка и собственного дома. И еще он думал, что мой план оставить на ночь миссис Уикхем в Пемберли, с тем чтобы она посетила на следующий день бал, никуда не годится и причинит неудобство миссис Дарси. Я думаю, нарастающее недовольство моим поведением сделало для него непереносимым мое общество, и по этой причине он остановил экипаж и побежал в лес. Я бросился за ним, убеждая вернуться. Ночь была бурная, лес местами непроходимый, все это могло быть опасным. Не отрицаю, я говорил слова, которые мне приписывают, они означали то, что я считал себя в ответе за смерть друга: ведь именно наши разногласия повлекли его в лес. Я много выпил, но среди алкогольного тумана ярко вспоминается испытанный мною ужас, когда я нашел его и увидел залитое кровью лицо. Его глаза подтвердили то, что я уже знал: мой друг мертв. Шок, ужас, боль лишили меня самообладания, но не настолько, чтобы я не постарался поймать убийцу. Взяв пистолет Денни, я несколько раз выстрелил туда, где, мне казалось, я видел убегавшего человека, и бросился за ним в глубину леса. К этому времени начал действовать выпитый алкоголь, и дальше я ничего не помню, кроме того, что стою на коленях перед телом друга и прижимаю к груди его голову. Тогда и появилась поисковая группа.

Господа присяжные, доводы против меня не выдерживают критики. Если я ударил моего друга сначала по лбу, а потом – еще более жестоко – по затылку, то где орудие? После самых тщательных поисков оно не найдено и не представлено в суде. Безосновательно утверждается, что я последовал за своим другом с целью его убийства, но как мог я надеяться побороть человека выше и сильнее себя, да еще вооруженного? Да и зачем? Мотива преступления нет. Тот факт, что в лесу не нашли следов постороннего человека, не доказывает, что его вообще не было. Он вряд ли задержался на месте преступления. Я могу только поклясться, помня о присяге говорить правду, что не имею никакого отношения к убийству капитана Мартина Денни и доверяю себя правосудию моей страны.

Воцарилось молчание.

– Неудачная речь, – шепнул Элвестон.

– Почему неудачная? – тихо спросил Дарси. – Мне кажется, он выступил хорошо. Основные аргументы ясны: нет свидетельств серьезной ссоры, не найдено орудие убийства, нелогичность преследования друга с целью убийства, отсутствие мотива. Что не так?

– Трудно объяснить, но я слышал много раз речи обвиняемых, и, боюсь, эта может не убедить присяжных. Несмотря на то что она хорошо выстроена, в ней нет той живительной искры, которая идет от убежденности в своей невиновности. Манера произнесения, бесстрастность, скрупулезность – он может заявлять, что невиновен, но невинным себя не считает. Есть нечто, что присяжные чуют, не спрашивайте меня как. В убийстве он может быть невиновен, но некое чувство вины его тяготит.

– Такое бывает с каждым из нас; испытывать чувство вины – это и есть быть человеком. Конечно, у присяжных могут быть понятные сомнения. Но меня его речь убедила.

– Хотелось, чтобы она убедила и присяжных, но я настроен не так оптимистично.

– Но если Уикхем был пьян?

– Он уверяет, что во время убийства был пьян, однако не настолько, чтобы не быть в состоянии сесть в коляску без посторонней помощи. В свидетельских показаниях этому моменту не уделялось внимание, но, на мой взгляд, вопрос, насколько он был пьян, остается открытым.

Во время речи Дарси старался смотреть на Уикхема, но теперь он не мог удержаться, чтобы не взглянуть на миссис Янг. Никакого риска встретиться взглядами. Ее глаза были постоянно устремлены на Уикхема; несколько раз он видел, как шевелятся ее губы, как будто она слушала сочиненный ею текст или молилась. Когда он снова взглянул на Уикхема, тот смотрел прямо перед собой; в этот момент судья Моберли начал говорить свое напутствие присяжным, и Дарси перевел взгляд на него.

9

Не делавший никаких записей судья Моберли слегка подался в сторону присяжных, словно уголовное дело не имело никакого отношения к остальным членам суда, и заговорил своим прекрасным голосом, сразу привлекшим внимание Дарси; такой отчетливый голос слышали все присутствующие. Он кратко, но тщательно обобщил свидетельские показания, как будто время не имело значения. Его речь закончилась словами, которые, как показалось Дарси, поддержали защиту, и у него поднялось настроение.

– Господа присяжные, вы терпеливо и внимательно выслушали свидетельские показания на этом долгом судебном процессе, и теперь пришел ваш черед обдумать эти показания и вынести свой вердикт. Обвиняемый был ранее профессиональным военным, проявил отменное мужество, за что награжден орденом, но это не должно повлиять на ваше решение – пусть оно исходит только из изложенных фактов. Ваша ответственность велика, но я знаю, что вы исполните свой долг справедливо и беспристрастно – в соответствии с законом.

Основной вопрос, если можно так сказать, заключается в том, почему капитан Денни побежал в лес, хотя мог оставаться в экипаже, где безопасно и уютно; ведь нападение на него не могло произойти в присутствии миссис Уикхем. Обвиняемый дал свое объяснение, почему капитан Денни остановил коляску, и вам судить, достаточно ли убедительно его объяснение. Капитан Денни уже ничего не расскажет, и никто, кроме мистера Уикхема, не может пролить свет на это событие. Как и многое в настоящем деле, это бездоказательно, а ваш вердикт должен уверенно исходить не из необоснованных заявлений, а из данных под присягой показаний, то есть обстоятельств, при которых поисковая группа обнаружила тело капитана Денни, и слов, произнесенных обвиняемым. Вы слышали его трактовку этих слов, и вам решать, верить ему или нет. Если вы безоговорочно уверены, что Джордж Уикхем виновен в убийстве капитана Денни, тогда ваш приговор: виновен; если этой уверенности у вас нет, то обвиняемый будет оправдан. А теперь оставляю вас наедине с вашими мыслями. Если вам нужно уединиться, чтобы обсудить ваше решение, отдельное помещение ждет вас.

10

К концу процесса Дарси чувствовал себя таким измочаленным, словно сам сидел на скамье подсудимых. Ему очень хотелось почерпнуть у Элвестона уверенность, но гордость и сознание того, что его надоедливость может не только вызвать у того раздражение, но и оказаться бессмысленной, заставляли Дарси молчать. Ничего не оставалось, кроме как ждать и надеяться. Присяжные предпочли уединиться для обдумывания решения, и в их отсутствие зал снова стал походить на клетку для попугаев: все наперебой обсуждали свидетельские показания и заключали пари на то, какой будет вердикт. Долго ждать не пришлось. Не прошло и десяти минут, как жюри возвратилось. Дарси слышал, как секретарь суда громким, властным голосом спрашивал у присяжных:

– Кто у вас старшина?

– Я, сэр. – Высокий смуглый мужчина, который часто поглядывал на Дарси во время процесса и был явным лидером в жюри, поднялся.

– Вы приняли решение?

– Приняли.

– Виновным или невиновным считаете вы обвиняемого?

Ответ последовал без колебания:

– Виновным.

– Решение принято единогласно?

– Да.

Дарси почувствовал, что задыхается. На своем плече он ощутил ободряющую руку Элвестона. Зал заполнили голоса – рокот недовольства, выкрики, выражение протеста, постоянно нараставшие, но неожиданно, словно по приказу, все смолкли и устремили взгляды на Уикхема. Дарси, захваченный общим настроением, закрыл глаза, но потом усилием воли заставил себя их открыть и посмотрел на осужденного. Неподвижное, мертвенно-бледное лицо Уикхема было подобием маски смерти. Он открыл было рот, чтобы заговорить, но не смог произнести ни звука, только еще сильнее вцепился в край скамьи, и Дарси, глядя, как он пытается справиться с услышанным и усилием воли заставляет себя подняться, почувствовал, как и у него напряглись мышцы. Глядя на судью, Уикхем заговорил – сначала хриплым голосом, потом громким и отчетливым:

– Милорд, я невиновен. Клянусь Богом, я невиновен! – Широко раскрытыми глазами он в отчаянии обвел взглядом зал, как бы ища дружеское лицо, голос, который подтвердил бы его невиновность. И повторил вновь – с еще большей силой: – Я невиновен, милорд, невиновен!

Дарси посмотрел в ту сторону, где прежде сидела скромно одетая и молчаливая миссис Янг в окружении шелка, муслина и колышущихся вееров. Она ушла. Должно быть, ушла, как только произнесли вердикт. Он знал, что ему нужно ее найти, нужно знать, какую роль она сыграла в трагической смерти Денни, выяснить, почему она пришла сюда и сидела, не сводя глаз с Уикхема, как будто могла передать ему силу и мужество.

Дарси отошел от Элвестона и протиснулся к дверям. Их плотно закрыли, сдерживая толпу, которая, судя по нарастающим крикам, требовала, чтобы всех выпустили. Шум в зале суда тоже возобновился, становясь все яростнее. Дарси казалось, он слышит голос судьи, грозящего вызвать полицию или армию, чтобы выставить на улицу смутьянов; кто-то рядом с ним говорил: «А где черная шапка?[12] Почему они не возьмут эту чертову шапку и не наденут ему на голову?» Раздался ликующий крик, и, обернувшись, Дарси увидел, как молодой человек, устроившись на плечах товарища, размахивает над толпой черным квадратом, и с содроганием догадался, что это и есть черная шапка.

Дарси старался, чтоб его не оттеснили от дверей, и когда толпа снаружи, надавив, открыла их, он протиснулся сквозь напирающих людей к выходу на улицу. Здесь тоже царила суматоха, какофония звуков, выкриков, неразборчивый гул, но здесь он больше выражал сочувствие, чем гнев. У здания суда стоял тяжелый экипаж, толпа пыталась стащить кучера с козел, а тот кричал:

– Я ни в чем не виноват. Вы видели, что леди сама бросилась под колеса!

Она лежала, раздавленная тяжелыми колесами, как бездомное животное, кровь струйкой сбегала под копыта лошадей. От запаха крови они ржали, становились на дыбы, и кучер с трудом справлялся с ними. Дарси отвернулся, чтобы не видеть это жуткое зрелище, и его вырвало в канаву. Казалось, весь воздух пропитан кисловатым запахом. Он услышал чей-то крик: «Где труповозка? Почему тело не увезут? Это непорядок».

Пассажир в карете хотел было выйти, но при виде толпы юркнул назад и опустил шторки на окнах, очевидно решив дождаться приезда полиции, которая восстановит порядок. Народ прибывал, среди них были дети, которые, мало чего понимая, не могли отвести глаз от чудовищной картины, женщины с младенцами на руках – те, пугаясь шума, заливались плачем. Дарси уже ничем не мог помочь. Он испытывал потребность вернуться в зал, найти полковника и Элвестона в надежде, что те вновь вдохнут в него уверенность, хотя в глубине души он понимал, что это невозможно.

Вдруг он увидел ее шляпку, отделанную алыми и зелеными лентами. Соскользнув с головы, она катилась по тротуару, пока не остановилась у его ног. Он в трансе смотрел на нее. Пошатывающаяся женщина – орущий ребенок на одной руке, бутылка джина в другой – пробилась вперед, наклонилась и водрузила шляпку набекрень на голову. Улыбнувшись Дарси, сказала: «Ей она теперь ни к чему, верно ведь?» – и пропала в толпе.

11

Конкурирующий по накалу страстей вид мертвого тела оттянул часть зевак от дверей суда, так что Дарси смог протиснуться к главному входу и был внесен внутрь в числе последних шести человек, которым повезло. Кто-то выкрикнул зычным голосом: «Признание! Принесли признание!» – и немедленно зал для заседаний превратился в гудящий улей. На мгновение показалось, что сейчас Уикхема стащат со скамьи, но его сразу окружили охранники, и он, немного постояв с ошеломленным видом, сел, закрыв лицо руками. Шум нарастал. Как раз в это время Дарси увидел доктора Мерфи и преподобного Персивала Олифанта в окружении полицейских. Изумленный их появлением, он наблюдал, как вперед выдвинули два кресла, и они рухнули в них, как будто израсходовали последние силы. Дарси попытался пробиться к ним, но людская толпа превратилась в ритмично вздымающуюся, непроходимую массу.

Люди окружили судью. Тот поднял молоток и яростно застучал им; только тогда шум умолк и стал слышен его голос:

– Офицер, заприте двери. Если беспорядки продолжатся, я прикажу очистить помещение суда. Документ, который я внимательно прочитал, является признанием, скрепленным подписью и засвидетельствованным двумя джентльменами, доктором Эндрю Мерфи и преподобным Персивалом Олифантом. Это ваши подписи, джентльмены?

– Да, милорд, – ответили доктор Мерфи и мистер Олифант.

– Врученный вами документ написан рукой человека, поставившего свою подпись перед вашими?

– Частично, милорд, – ответил доктор Мерфи. – Уильям Бидуэлл умирает; он писал свое признание в постели, откинувшись на подушки, но, мне кажется, его письмо, хоть и написанное трясущейся рукой, вполне можно разобрать. Последний абзац, что видно по изменившемуся почерку, написан мною под диктовку Уильяма Бидуэлла. Он уже не мог писать – только говорить, но подпись поставить сумел.

– Тогда я попрошу защитника огласить признание. Потом подумаю, как действовать дальше. Кто будет мешать – того выведут из зала.

Джереми Микледор взял в руки документ и, надев очки, сначала бегло просмотрел текст, а потом стал читать – громко и отчетливо. Зал замер.

Я, Уильям Джон Бидуэлл, делаю это признание по собственному волеизъявлению, желая рассказать, что случилось на самом деле вечером 14 октября прошлого года. Я делаю это, так как твердо знаю, что умираю. Я лежал в постели на втором этаже в комнате со стороны фасада, в доме никого не было, кроме моего племянника Джорджа, лежащего в колыбели. Отец работал в Пемберли. Мать и сестра пошли в курятник, оттуда донесся шум, и они испугались, что туда, возможно, проникла лиса. Я очень слаб, и мать не любит, когда я встаю с кровати, но мне вдруг захотелось посмотреть в окно. Держась за кровать, я подошел к окну. Дул сильный ветер, светила луна, и тут я увидел, как из леса вышел офицер в военной форме и остановился, глядя на наш дом. Я укрылся за шторами: теперь я мог смотреть, не боясь быть увиденным.

Сестра Луиза рассказывала мне, что офицер национальной гвардии, часть которой размещалась в Ламтоне, покушался на ее честь, и я инстинктивно чувствовал, что это он вернулся, чтобы увести сестру. Зачем еще приходить ему в такой вечер к нашему коттеджу? Отца, который мог бы защитить ее, не было дома, и мне в очередной раз стало больно, что я жалкий инвалид, неспособный заменить отца, который много работает, и слишком слабый, чтобы постоять за семью. Надев тапочки, я кое-как спустился вниз. Взяв каминную кочергу, я вышел из дома.

Офицер направился ко мне, протягивая руку, будто шел с миром, но я знал, что это не так. Я заковылял, пошатываясь, навстречу, потом остановился, дожидаясь, пока он подойдет, и тогда со всей силой нанес ему удар кочергой по лбу. Удар был не опасный, он только рассек кожу, однако из раны полилась кровь. Офицер пытался протереть глаза, но я понимал, что он ничего не видит. Спотыкаясь, он пошел назад, к лесу, а я испытал мощный прилив радости, придавший мне силы. Мужчина уже скрылся из виду, когда я услышал грохот, словно упало дерево. Я побрел в сторону леса, опираясь на стволы деревьев, и увидел, что офицер, споткнувшись о бордюрный камень могилы собаки, рухнул навзничь, ударившись головой о каменную плиту. Он был грузный мужчина, потому упал с таким грохотом, но я не думал, что это станет причиной его смерти. Я не испытывал ничего, кроме гордости: я спас любимую сестру; мужчина тем временем откатился от камня и на коленях пополз прочь. Я понимал, что он пытается скрыться, а у меня не было сил, чтобы его догнать. Меня охватила бурная радость: он больше не вернется!

Не помню, как вернулся в коттедж, помню только, что стер кровь с кочерги носовым платком и бросил его в огонь. Следующее, что помню: мать помогает подняться по лестнице, укладывает в постель и бранит за глупую попытку встать. О встрече с офицером я не обмолвился ни словом. На следующее утро мне рассказали, что позже в коттедж приходил полковник Фицуильям и говорил, что пропали два джентльмена, но об этом я ничего не знал. О случившемся я молчал даже после того, как объявили об аресте мистера Уикхема. Я сохранял молчание и в те месяцы, что он сидел в тюрьме в Лондоне, но потом понял, что должен написать это признание, и в случае, если его признают виновным, правда выйдет наружу. Я решил все рассказать отцу Олифанту, и от него узнал, что суд над мистером Уикхемом состоится через несколько дней и нужно поторопиться, чтобы признание попало в суд до начала процесса. Мистер Олифант сразу же послал за доктором Мерфи, и сегодня вечером я все рассказал им обоим и спросил у доктора, сколько мне осталось. Трудно быть уверенным, сказал он, но вряд ли больше недели. Он тоже советовал написать признание и подписаться под ним, так я и сделал. Все написанное – чистая правда: ведь скоро мне придется отвечать за все мои грехи перед Богом в надежде на Его милосердие.

– Ему потребовалось больше двух часов, чтобы написать это признание, и то благодаря лекарству, которое я ему давал, – сказал доктор Мерфи. – У меня и преподобного Олифанта нет сомнений: он знал, что смерть неизбежна, и все написанное здесь – исповедь перед Богом.

После нескольких мгновений глубокого молчания зал вновь наполнился шумными выкриками, люди вскакивали с мест, вопили, топали ногами; несколько человек начали скандировать «Свободу ему! Свободу! Освободить!», толпа их поддержала, и скоро весь зал дружно повторял этот призыв. Скамью подсудимых окружило такое количество полицейских и судебных клерков, что Уикхема почти не было видно.

Вновь громоподобный голос призвал к тишине.

– Объясните, сэр, почему вы принесли такой важный документ в последние минуты суда, перед самым вынесением приговора? – обратился судья к доктору Мерфи. – Этот ненужный драматизм – оскорбление суду и лично мне, и я требую объяснений.

– Мы приносим самые искренние извинения, милорд, – ответил доктор Мерфи. – Документ подписан три дня назад, когда преподобный Олифант и я выслушали признание. Был поздний вечер, и на следующее утро мы сразу отправились в Лондон в моей карете, останавливаясь, только чтобы слегка перекусить и напоить лошадей. Как вы можете видеть, милорд, преподобный Олифант, которому за шестьдесят, совсем измучен.

– Слишком много стало процессов, когда важные показания опаздывают, – сказал с раздражением судья. – Однако похоже, вы не виноваты, и я принимаю ваши извинения. Теперь буду обсуждать со своими советниками наш следующий шаг. Обвиняемого отвезут обратно в тюрьму, где он будет дожидаться королевского помилования, которое рассматривается министром внутренних дел, лордом-канцлером, лордом – главным судьей и другими высшими судебными должностными лицами. Я, как ведущий дело судья, тоже имею право голоса. В свете последнего документа я не стану выносить приговор, но вердикт присяжных не отменяется. Но будьте уверены, джентльмены, английские суды не приговаривают к смерти человека, если есть доказательство его невиновности.

Шум в зале заметно ослабел, люди потянулись к выходу. Уикхем стоял, его пальцы вцепились в перила скамьи для подсудимых, костяшки побелели. Лицо белое и неподвижное, словно он пребывал в трансе. Один из констеблей разжимал его пальцы по одному, словно тот был ребенком. Между скамьей и боковой дверью освободили проход, и Уикхема, не бросившего прощального взгляда в зал, повели обратно в камеру.

Часть шестая. Грейсчерч-стрит

1

Было решено, что Элвестон останется с мистером Микледором, на случай если понадобится помощь в оформлении документов для королевского помилования, и Дарси, всей душой стремившийся к Элизабет, отправился один на Грейсчерч-стрит. Элвестон пришел только к четырем часам и сообщил, что все процедуры для получения королевского помилования будут закончены к вечеру послезавтрашнего дня, и тогда он сможет забрать Уикхема из тюрьмы и привезти на Грейсчерч-стрит. Была надежда, что это удастся сделать, не привлекая внимания публики. Нанятый экипаж будет ждать у запасного выхода тюрьмы «Колбат», а другой, исполняя роль приманки, у главного. Преимуществом было то, что удалось сохранить в секрете пребывание Дарси и Элизабет у Гардинеров, а не в фешенебельной гостинице, как все ожидали; и если точное время освобождения Уикхема не предадут гласности, есть шанс доставить его на Грейсчерч-стрит без ажиотажа. Пока он содержался в тюрьме «Колбат», но тюремный священник, преподобный Корнбиндер, подружившийся с заключенным, договорился, что в день освобождения он переедет на какое-то время к нему и его жене. Уикхем выразил желание поехать к священнику сразу после того, как он все расскажет Дарси и полковнику, отклонив предложение мистера и миссис Гардинер пожить на Грейсчерч-стрит. Гардинеры чувствовали моральную необходимость сделать такое предложение, однако испытали облегчение, когда его не приняли.

– То, что Уикхем спасен, – чудо, хотя, надо сказать, присяжные вынесли нелогичный и неправильный вердикт: подсудимого не следовало признавать виновным, – сказал Дарси.

– Не могу согласиться, – возразил Элвестон. – Признание обвиняемого свидетели повторили дважды, и присяжные этому поверили. К тому же слишком многое осталось необъясненным. Неужели капитан Денни вышел из коляски и побежал в густой и незнакомый лес в такую непогоду, только чтобы избежать неловкости при появлении миссис Уикхем в Пемберли? В конце концов, она сестра миссис Дарси. Скорее уж можно подумать, что Уикхем втянул капитана в некую противозаконную деятельность в Лондоне, а когда Денни отказался принимать в ней участие, заставил его навеки замолкнуть прежде, чем они покинули Дербишир.

Но было еще кое-что, способствовавшее такому вердикту, о чем я узнал, поговорив с одним из присяжных, пока еще находился в суде. Насколько известно, у старшины присяжных есть овдовевшая племянница, которую он нежно любит, ее муж принимал участие в Ирландском восстании и был убит. С тех пор он питает непримиримую вражду к армии. Будь это известно, Уикхем, несомненно, мог дать ему отвод, но у старшины другая фамилия, и его секрет остался нераскрытым. Уикхем еще до суда дал понять, что не собирается давать отвод кому-то из жюри, хотя у него было такое право, или обеспечить трех свидетелей, которые охарактеризовали бы его. С самого начала он держался как оптимист или, скорее, как фаталист. Заслуженный офицер, раненный при исполнении воинских обязанностей, теперь оказался судим своей страной. Если его честного слова, подкрепленного клятвой, недостаточно, то где ему искать справедливости?

– Меня мучает один вопрос – хотелось бы знать ваше мнение, – сказал Дарси. – Вы действительно верите, Элвестон, что умирающий мог нанести этот первый удар?

– Верю, – ответил Элвестон. – В своей практике я встречался с такими случаями, когда смертельно больные люди в критические моменты проявляли исключительную силу. Сам удар был слабый, и после этого он недолго ковылял в лесу, но я не верю, что до постели он добрался без посторонней помощи. Скорее всего, Уилл оставил дверь приоткрытой, мать вышла, нашла его, помогла дойти до дома и уложила в постель. Возможно, именно она вытерла кочергу и сожгла платок. Но я думаю, и, уверен, вы тоже, что вынесение этих подозрений на суд публики не послужило бы на пользу правосудию. Доказательств нет, и никогда не будет, и, полагаю, надо радоваться скорому королевскому помилованию и тому, что Уикхем, показавший замечательную выдержку во время испытания, обретет свободу и начнет, будем надеяться, новую, более удачливую жизнь.

Ранний ужин прошел почти в полном молчании. Дарси ожидал, что избавление Уикхема от публичного повешения будет таким радостным событием, что все прочие тревоги отступят, но, когда этот главный предмет тревог исчез, на него навалились мелкие. Какую историю они услышат от Уикхема? Как им с Элизабет избежать во время пребывания у Гардинеров кошмара публичного любопытства и какую роль играл (если играл) полковник в этой таинственной истории? Ему отчаянно хотелось оказаться в Пемберли, и еще его грызло предчувствие, которое он счел необоснованным, что там не все в порядке. Он знал, что Элизабет, как и он сам, последние месяцы редко спала крепким сном, и груз на сердце от неминуемого несчастья (она это тоже чувствовала) был следствием чудовищной усталости тела и духа. Остальные за столом тоже испытывали чувство вины из-за того, что не могут достойно отпраздновать поистине чудесное освобождение. Мистер и миссис Гардинер были, как всегда, внимательны, но заказанный миссис Гардинер изысканный обед остался почти нетронутым, и гости поспешили на покой вскоре после того, как подали последнее блюдо.

За завтраком стало заметно, что настроение у всех поднялось; первая ночь без ужасных сновидений принесла отдых и крепкий сон, и теперь они были готовы к встрече с новым днем. Полковник все еще был в Лондоне и приехал на Грейсчерч-стрит. Поздоровавшись с мистером и миссис Гардинер, он сказал:

– Мне нужно рассказать тебе, Дарси, о моей роли в этой истории, теперь я имею право открыться, а ты – выслушать меня до приезда Уикхема. Хотелось бы поговорить наедине, но впоследствии ты, конечно, можешь все передать миссис Дарси.

Полковник не скрыл от хозяев цель своего визита, и миссис Гардинер предложила ему и Дарси уединиться в ее гостиной, самой удобной и тихой комнате в доме, которую она специально подготовила для подобных встреч: комната не годилась для большого числа гостей, но завтра, когда Элвестон приедет с Уикхемом, знаменательная встреча состоится именно в ней.

Мужчины сели, и полковник подался немного вперед, ближе к собеседнику.

– Для меня важно изложить свою версию раньше Уикхема – тогда ты сможешь сопоставить оба наши рассказа. Ни у одного из нас нет причин гордиться собой, но я все время старался поступать как лучше и, желая поддержать Уикхема, сказал, что верю и в его добрые намерения. Я не собираюсь оправдываться, просто хочу объяснить свое поведение и постараюсь сделать это как можно короче.

В конце ноября 1802 года, находясь в своей лондонской резиденции, я получил письмо от Уикхема. В кратком послании он сообщал, что у него неприятности и он очень рассчитывает на встречу в надежде получить совет и некоторую помощь. Мне совсем не хотелось заниматься его делами, но я был ему обязан и не смог отказать. Во время Ирландского бунта он спас молодого капитана, моего крестника, служившего под моим началом; тяжело раненный, тот лежал на поле боя. Руперт недолго жил после ранения, но зато у его матери – и у меня – появилась возможность проститься с ним и сделать все, чтобы он умер спокойно. Такой поступок не забудет ни один благородный человек, и потому, прочитав письмо, я согласился встретиться с ним.

История оказалась заурядной и была рассказана им весьма бесхитростно. Как тебе известно, в Хаймартене регулярно принимали его жену, но не его, и в таких случаях он останавливался в местной гостинице или меблированных комнатах, стараясь устроиться как можно дешевле и вовсю развлекаясь, пока миссис Уикхем не снисходила до того, чтобы присоединиться к нему. Жизнь в то время у них не ладилась – существовали словно на перекладных. Уйдя из армии – чрезвычайно неумный поступок, на мой взгляд, – Уикхем сменил много работ, нигде подолгу не задерживаясь. Его последнее место – служба у баронета, сэра Уолтера Элиота. Уикхем не откровенничал и не называл причины, почему он оставил это место, но дал понять, что баронет легко поддался чарам миссис Уикхем, что не понравилось мисс Элиот, а он не гнушался заигрывать с самой леди. Все это я рассказываю, чтобы ты знал, какую жизнь они тогда вели. Уикхем искал новую работу, а миссис Уикхем нашла удобное, хотя и временное жилище у миссис Бингли в Хаймартене, предоставив мужа самому себе.

Ты, наверное, помнишь лето 1802 года – теплое и лучезарное, и поэтому, экономя деньги, Уикхем какое-то время спал на природе, что не в тягость для бывшего солдата. Он всегда любил лес в Пемберли и проходил пешком много миль от гостиницы неподалеку от Ламтона, чтобы провести там несколько дней и ночей, ночуя под деревьями. В этом лесу он и встретил Луизу Бидуэлл. Ей тоже было скучно и одиноко. Она прекратила работать в Пемберли, чтобы помогать матери ухаживать за больным братом, а обремененный многими обязанностями жених Луизы редко ее навещал. С Уикхемом она познакомилась случайно. Тот никогда не пропускал хорошенькой женщины, и результат этой встречи был предсказуем, учитывая его характер и ее чувствительность. Они стали часто встречаться; заподозрив, что ждет ребенка, Луиза сказала об этом Уикхему. Поначалу он проявил больше великодушия и сочувствия, чем можно было ожидать; по-видимому, она ему действительно нравилась, а может, он даже немного влюбился. Но вне зависимости от его мотивов или чувств они составили совместный план. Она напишет письмо замужней сестре, живущей в Бирмингеме, поедет туда заранее, пока ее положение еще незаметно, там родит ребенка, которого выдадут за ребенка сестры. Уикхем надеялся, что мистер и миссис Симпкинс возьмут на себя ответственность за воспитание малыша как родного, но понимал, что это потребует денег. За этим он и пришел ко мне, и я действительно не знаю, где еще он мог искать помощи.

Хотя я не заблуждался относительно его характера, но никогда не испытывал к нему такого ожесточения, как ты, Дарси, и решил помочь. Был мотив и сильнее – желание уберечь Пемберли от всякого намека на скандал. Учитывая брак Уикхема и мисс Лидии Беннет, этот ребенок, пусть и незаконный, был бы племянником или племянницей тебе и миссис Дарси, а также Бингли. Мы договорились, что я дам ему взаймы тридцать фунтов без процентов с выплатой в рассрочку. Я не надеялся на возврат денег, но потратить такую сумму мог, и дал бы ему еще больше, только бы незаконный ребенок Джорджа Уикхема не жил в поместье Пемберли и не играл в вашем лесу.

– Твоя щедрость граничит с эксцентричностью, а если знать этого человека, как знаешь его ты, можно назвать это глупостью. Думаю, у тебя здесь больше личный интерес, а не забота о чистоте леса в Пемберли, – сказал Дарси.

– Если и так, то в этом нет ничего плохого. Признаю, что в то время у меня были желания, более того, ожидания, и они не казались неразумными, хотя теперь ясно, что им никогда не сбыться. Но если б ты, когда у меня еще была надежда на счастье, знал, что я делаю, то и сам бы придумал план по спасению дома и себя от бесчестья и позора.

Не дожидаясь ответа, полковник продолжил:

– План был довольно простой. После родов Луиза возвращается с младенцем в Лесной коттедж под предлогом, что родители и брат хотят видеть нового внука и племянника. Уикхему тоже важно знать, что ребенок живой и здоровый. Деньги передаются утром в день бала леди Энн, когда Луиза и Уикхем могут быть спокойны: все заняты в главном доме. Экипаж будет ждать ее на лесной дороге. Луиза отвезет тогда мальчика сестре и Майклу Симпкинсу. В урочное время в Лесном коттедже будут только миссис Бидуэлл и Уилл – единственные люди, посвященные в этот план. Такую тайну не сберечь от матери, да и от брата, с которым Луиза очень близка и который к тому же никогда не выходит из дома; но все трое настроены категорично: Бидуэлл не должен об этом узнать. Матери и брату Луиза сказала, что отец ребенка – офицер национальной гвардии, покинувший Ламтон прошлым летом. Тогда она не знала, что ее любовник Уикхем.

Полковник замолк, взял бокал вина и стал медленно пить. Оба молчали, никто не нарушал тишину. Прошло по меньшей мере две минуты, прежде чем он заговорил снова:

– Мы с Уикхемом считали, что все сложилось неплохо. Ребенок будет жить в семье любящих родственников и никогда не узнает своих настоящих родителей; Луиза выйдет замуж, как и намеревалась, за подходящего жениха, тем дело и кончится.

Но Уикхем не тот человек, который будет действовать в одиночку, если можно найти союзника или компаньона, – тут ему недостает благоразумия, возможно, этим объясняется его безрассудный поступок, когда, спасаясь от кредиторов и обязательств в Брайтоне, он бежал, прихватив с собой Лидию Беннет. Во всяком случае, он посвятил в историю с малышом своего друга Денни и, более подробно, миссис Янг, которая, похоже, контролирует его жизнь с юности. Думаю, это она материально поддерживала его и миссис Уикхем, пока он не работал. Он попросил миссис Янг тайно прийти в лес и оценить развитие малыша, что она и сделала, остановившись в нашем графстве как гость и договорившись встретиться с Луизой и ребенком в лесу. Результат был, однако, не совсем удачный: миссис Янг тут же прониклась симпатией к малышу и решила сама усыновить его. Но потом то, что казалось бедой, превратилось в свою противоположность: Майкл Симпкинс написал, что не готов воспитывать чужого ребенка. Вероятно, отношения между сестрами в последние месяцы беременности складывались не лучшим образом; кроме того, у миссис Симпкинс было уже трое детей и, конечно, появятся еще. Три недели они за ним присмотрят, писал Майкл, дав тем самым Луизе время найти ему другое место. Эти новости Луиза передала Уикхему, а он – миссис Янг. Луиза была в отчаянии. Ей предстояло за короткое время найти дом для малыша; последовавшее вскоре предложение миссис Янг казалось разрешением всех проблем.

Уикхем рассказал миссис Янг о моем участии в деле, об обещанных тридцати фунтах, которые я в действительности уже передал Уикхему. Ей было известно, что я обязательно буду на балу, как неукоснительно поступаю всегда, когда нахожусь в отпуске: ведь Уикхем считал своей обязанностью знать, что происходит в Пемберли, – в основном из донесений своей жены, которая часто гостит в Хаймартене. Миссис Янг написала на мой лондонский адрес, что хотела бы усыновить ребенка, и остановится в «Кингз-Армс» на два дня, чтобы обсудить эту возможность со мной, понимая, что я заинтересованная сторона. Встречу назначили на девять часов вечера в день перед балом леди Энн, когда, по ее предположению, все будут настолько заняты, что не заметят мое отсутствие. Не сомневаюсь, Дарси, что ты счел мое поведение странным и невежливым, когда я неожиданно ушел из музыкального салона под предлогом, что хочу совершить верховую прогулку. Я не мог уклониться от встречи, хотя догадывался, что у дамы на уме. Ты ведь помнишь, какой привлекательной и элегантной она была в нашу первую встречу, да и теперь, восемь лет спустя, была по-прежнему красива, хотя с первого взгляда я ее бы не узнал.

Она была очень убедительна. Ты, наверное, помнишь, Дарси, что я видел ее лишь однажды, когда мы беседовали с ней как с возможной компаньонкой для мисс Джорджианы, и знаешь, какое впечатление она может производить, какой искренней может казаться. Видно, что она весьма состоятельна – прибыла в гостиницу в собственной карете, с собственным кучером и горничной. Миссис Янг продемонстрировала банковские счета, показывающие, что она в состоянии обеспечить ребенка, но прибавила – с легкой улыбкой, – что она женщина предусмотрительная и хочет, чтобы сумма за ребенка была удвоена, зато в дальнейшем не ждет никаких платежей. Если она усыновит мальчика, он навсегда исчезнет из Пемберли.

– Ты оказался во власти женщины, о которой известно, что она порочна и почти наверняка шантажистка, – сказал Дарси. – Откуда у нее такое богатство, если официально она получает только плату от жильцов? По нашему прежнему опыту ты знаешь, что она собой представляет.

– Прежний опыт – только твой, Дарси, не мой, – возразил полковник. – Признаю, взять ее в компаньонки к мисс Дарси – наше общее решение, но больше я с ней не виделся, вплоть до теперешней встречи. Возможно, у тебя позже были с ней какие-то дела, но я в них не посвящен, да и не имею такого желания. Выслушав ее и изучив привезенные документы, я убедился, что предложенное ею решение проблемы с ребенком Луизы – разумное и правильное. Миссис Янг явно полюбила малыша и хотела взять на себя ответственность за его содержание и образование; к тому же он навсегда покидает Пемберли и не будет иметь к поместью никакого отношения. Об этом я подумал в первую очередь, и, верю, ты на моем месте сделал бы то же самое. Я не хотел пойти против желаний матери в отношении ее ребенка, и не пошел.

– Ты считаешь, что Луиза обрадовалась бы, узнав, что ее дитя отдали шантажистке и содержанке? Ты действительно веришь, что миссис Янг не приходила бы к тебе за деньгами снова и снова?

Полковник улыбнулся:

– Дарси, я всякий раз удивляюсь твоей наивности, тому, как мало ты знаешь жизнь за пределами твоего любимого Пемберли. Человеческая природа не целиком черная или белая, как ты думаешь. Миссис Янг, без сомнения, шантажистка, но удачливая шантажистка, она расценивает шантаж как выгодный бизнес при условии, что он ведется благоразумно. Только неудачливые шантажисты кончают жизнь в тюрьме или на виселице. Она спрашивает столько денег, сколько могут заплатить ее жертвы, никогда не оставляет их банкротами, не доводит до отчаяния и держит слово. Не сомневаюсь, что ты заплатил ей за молчание, когда уволил. И разве она когда-нибудь заговорила о времени, когда отвечала за мисс Дарси? После бегства Уикхема и Лидии ты, должно быть, много отвалил ей денег за адрес беглецов, и что, разве она вспоминала о вашей сделке? Я ее не оправдываю – знаю, что она собой представляет, но считаю, что иметь с ней дело легче, чем с большинством праведников.

– Я не так наивен, Фицуильям, как ты думаешь, – сказал Дарси. – Я давно знаю стиль работы миссис Янг. Но какова судьба ее письма к тебе? Интересно, что она пообещала, чтобы заставить тебя не только поддержать ее план по усыновлению ребенка, но и увеличить гонорар? Ведь ты не такой доверчивый, чтобы рассчитывать, что Уикхем вернет тебе тридцать фунтов.

– Когда мы спали в библиотеке, я сжег письмо. Дождался, когда ты уснешь, и бросил его в огонь. Я не видел проку в том, чтобы его хранить. Даже если б мотивы миссис Янг были нечестны и она впоследствии нарушила слово, какие легальные меры я мог бы принять? Мое убеждение – надо уничтожать письма, которые содержат информацию, не подлежащую оглашению: все остальные меры безопасности никуда не годятся. Что касается денег, то я сознательно предложил миссис Янг убедить Уикхема передать фунты ей. Я не сомневался, что она добьется своего: у нее больше опыта и стимула, чем у меня.

– А твой ранний подъем, когда мы спали в библиотеке, и желание навестить Уикхема – тоже часть твоего плана?

– Если б он не спал, был трезв и у меня появилась возможность поговорить с ним, я постарался бы его убедить держать в тайне обстоятельства, при которых он получил тридцать фунтов, и твердо держаться этой тактики в любом суде. Только если я сам открою тайну, он может подтвердить мои слова. В полиции или суде я сказал бы, что одолжил эти деньги на погашение долга чести (и это правда), дав слово, что никогда не раскрою условия, сопутствующие этому долгу.

– Никакой суд не потребует, чтобы лорд Хартлеп, полковник, нарушил данное слово. Но им хотелось убедиться, не предназначались ли эти деньги для Денни.

– Тогда я ответил бы, что не предназначались. Для защиты важно, что это установлено в суде.

– Мне было интересно, почему, перед тем как отправиться на поиски Денни и Уикхема, ты поспешил повидаться с Бидуэллом и отговорил его поехать с нами к Лесному коттеджу. Ты опередил миссис Дарси, хотевшую дать поручения Стаутону и миссис Рейнолдс. Тогда меня поразило твое ненужное, даже навязчивое желание быть полезным, но теперь мне ясно, почему в ту ночь Бидуэллу нельзя было показаться дома и почему ты пошел туда предупредить Луизу.

– Да, я вел себя бесцеремонно, прими запоздалые извинения. Но было жизненно важно, чтобы две женщины знали, что нужно отказаться от плана передачи ребенка на следующий день. Я устал от постоянной лжи и решил, что пришло время сказать правду. Рассказал, что Уикхем и капитан Денни потерялись в лесу и что Уикхем, отец ребенка, женат на сестре миссис Дарси.

– Луиза и ее мать, должно быть, остались в состоянии сильной душевной смуты, – сказал Дарси. – Трудно вообразить, какой шок они испытали, узнав, что растят незаконного сына Уикхема, а он и его друг потерялись в лесу. Они слышали выстрелы и опасались самого худшего.

– Я не мог их успокаивать. У меня на это не было времени. Миссис Бидуэлл произнесла, задыхаясь: «Это убьет Бидуэлла. Сын Уикхема – в Лесном коттедже! Пятно на Пемберли, страшный шок для хозяина и миссис Дарси, позор для Луизы и для нас». Любопытно, что именно в таком порядке она всех перечислила. Хозяйка была на грани обморока, потом, еле передвигая ноги, дошла до стула у камина и села, ее била дрожь. Видя, что известие стало для нее потрясением, я ничем не мог помочь. Ты, Дарси, и Элвестон и так уже ждали меня достаточно долго.

– Бидуэлл, а раньше его отец и дед жили в этом коттедже и служили у нас, – сказал Дарси. – Их горе – результат преданности нашей семье. Останься ребенок в Пемберли или регулярно здесь появляйся, Уикхем получил бы доступ в нашу семью и дом, что для меня невыносимо. Ни Бидуэлл, ни его жена не видели Уикхема взрослым, но тот факт, что его не принимают в доме, хотя он стал моим родственником, сказал им, насколько глубок и неискореним наш разрыв.

– А потом мы нашли труп Денни, – продолжил полковник, – и к утру миссис Янг и все в «Кингз-Армс», да и во всей округе знали об убийстве в лесу Пемберли и аресте Уикхема. Кто мог поверить, что Пратт покинет «Кингз-Армс», не сказав никому ни слова? Не сомневаюсь, что миссис Янг тут же приняла решение немедленно вернуться в Лондон без ребенка. Это не означает, что она навсегда отказалась от мысли усыновить малыша, и, возможно, Уикхем просветит нас на этот счет. Мистер Корнбиндер приедет с ним?

– Думаю, да, – ответил Дарси. – Он очень поддержал Уикхема, и, надеюсь, его влияние сохранится, хотя я не оптимист. Возможно, у Уикхема он слишком ассоциируется с тюремной камерой, страхом перед казнью и долгими месяцами нотаций, чтобы ему захотелось находиться в его обществе дольше необходимого. Когда он приедет, мы услышим продолжение этой прискорбной истории. Мне жаль, Фицуильям, что ты оказался втянут в наши с Уикхемом отношения. В несчастный день ты встретился с ним и вручил ему тридцать фунтов. Я верю, что, поддерживая миссис Янг в ее стремлении усыновить ребенка, ты действовал в его интересах. И могу только надеяться, что бедняжка после такой пугающей встречи с миром обретет покой и надежность у Симпкинсов.

2

Вскоре после ленча в контору Элвестона прибыл клерк с подтверждением, что королевское помилование будет получено в середине следующего дня, и письмом для Дарси со словами, что скорый ответ не обязателен. Письмо было от преподобного Сэмюеля Корнбиндера из тюрьмы «Колбат»; Дарси и Элизабет прочли его вместе.

Преподобный Сэмюел Корнбиндер

Тюрьма «Колбат»

Благородный сэр!

Вы будете удивлены, получив в такое время сообщение от незнакомого человека, хотя, возможно, мистер Гардинер, с которым мы встречались, говорил Вам обо мне. Начну с принесения извинений за то, что вторгаюсь в Вашу личную жизнь в тот момент, когда Вы и Ваша семья собираются праздновать снятие с Вашего родственника несправедливого обвинения и спасение его от позорной смерти. Однако если Вы будете так добры, что внимательно прочтете это письмо, я думаю, Вы согласитесь, что дело, о котором я пишу, важное и срочное и касается Вас и Вашей семьи.

Но прежде представлюсь. Меня зовут Сэмюел Корнбиндер, и я один из капелланов при тюрьме «Колбат», где последние десять лет имею честь оказывать помощь как узникам в ожидании суда, так и уже осужденным. Среди первых был мистер Джордж Уикхем, который вскоре встретится с Вами и расскажет, какие обстоятельства привели к смерти капитана Денни, что Вы, конечно, имеете право знать.

Я посылаю письмо почтенному мистеру Генри Элвестону, который передаст его Вам с поручением на словах от мистера Уикхема. Он хотел, чтобы Вы прочли письмо прежде, чем он появится в Вашем доме: тогда Вам будет известна роль, которую я играю в его планах на будущее. Мистер Уикхем переносил заключение с удивительным мужеством, но, естественно, иногда его охватывал страх перед возможным обвинительным приговором, и тогда мой долг был направить его мысли к Тому, кто один может простить нас и помочь перенести то, что ждет впереди. Во время наших разговоров я узнал многое о его детстве и последующей жизни. Внесу ясность: как член евангелической церкви Англии, я не верю в тайну исповеди, но хочу заверить Вас, что все, рассказанное заключенными, дальше меня не идет. Я поддерживал в мистере Уикхеме надежду на оправдательный приговор, и в моменты оптимизма – с радостью сообщаю, что их было много – он обращался мыслями в будущее и думал о жене.

Мистер Уикхем сказал, что его самое сокровенное желание – покинуть Англию и поискать счастья в Новом Свете. К счастью, я могу ему в этом помочь. Мой брат-близнец, Джереми Корнбиндер, пять лет назад эмигрировал в Виргинию, бывшую колонию, где основал собственное дело по обучению и продаже лошадей, которое благодаря его знаниям и умению процветает. Компания расширяется, и сейчас он ищет помощника, который бы имел опыт обращения с лошадьми; около года назад он написал мне, желая заинтересовать проектом, и, по его словам, по моей рекомендации примет любого кандидата на эту должность с испытательным сроком в шесть месяцев. Когда мистера Уикхема поместили в тюрьму «Колбат» и я стал навещать его, то скоро понял, что он обладает как раз теми качествами и опытом, которые делают его самым подходящим кандидатом, если только, как он и надеялся, его не сочтут виновным в серьезном преступлении. Мистер Уикхем – прекрасный наездник и доказал свою храбрость. Я обсудил с ним этот вариант, и он загорелся желанием попробовать себя в новом деле, и хотя я не разговаривал с миссис Уикхем, он убедил меня, что она, как и он, мечтает покинуть Англию и воспользоваться возможностями, предоставляемыми Новым Светом.

Однако, как Вы можете предположить, все упирается в деньги. Мистер Уикхем надеется, что Вы будете настолько добры, что дадите ему взаймы нужную сумму, в которую войдет стоимость проезда и деньги, достаточные для проживания в течение четырех недель – до первого жалованья. Ему предоставят дом, освобожденный от арендной платы, а сама конная ферма – так можно назвать предприятие брата – расположена в двух милях от Уильямсберга. Таким образом, миссис Уикхем не будет оторвана от общества и от утонченного обращения, в котором воспитана благородная леди.

Если Вы одобрите мои предложения и готовы помочь, я с радостью встречусь с Вами в любое удобное для Вас время, в любом месте и расскажу подробно, из чего составлена нужная сумма, какое будет предложено жилище, покажу рекомендательные письма – они расскажут Вам о статусе брата в Виргинии и о его исключительном характере. Он справедливый человек и честный предприниматель, но не из тех, кто будет терпеть нечестность или лень. Если мистер Уикхем сможет принять предложение, которое он встретил с энтузиазмом, оно избавит его от всех искушений. Освобождение и репутация бравого солдата опять превратят его в национального героя, и, даже если эта слава будет недолгой, боюсь, она вряд ли будет способствовать тем изменениям, которые он, по его словам, намерен внести в свою жизнь.

Меня можно застать в любое время дня и ночи по вышеуказанному адресу; заверяю Вас в моей доброй воле в указанном деле и желании ознакомить Вас с любой интересующей Вас информацией по этому вопросу.

Остаюсь искренне Ваш,

Сэмюел Корнбиндер.

Дарси и Элизабет прочли письмо в полном молчании, затем Дарси, не говоря ни слова, передал его полковнику.

– Думаю, я должен повидаться с его преподобием, и очень хорошо, что мы узнали об этом плане до приезда Уикхема, – сказал Дарси. – Если предложение подлинно и так хорошо, каким кажется на первый взгляд, это решит если не проблемы Уикхема, то уж точно наши с Бингли. Нужно узнать, во сколько это обойдется, хотя если Уикхем и Лидия останутся в Англии, они вряд ли смогут существовать без регулярной помощи.

– Подозреваю, что миссис Дарси и миссис Бингли подпитывали это семейство из собственных средств, – предположил полковник Фицуильям. – Откровенно говоря, его отъезд снимет с ваших семей финансовые обязательства. Что до исправления Уикхема, трудно разделить уверенность отца Сэмюеля в возможность его перерождения, но мне кажется, что Джереми Корнбиндер найдет более верный подход к его исправлению. Я с удовольствием приму участие в сборе необходимых средств, и, мне думается, это не потребует больших затрат.

– Нет, ответственность лежит на мне, – сказал Дарси. – Я сейчас же отвечу мистеру Корнбиндеру в надежде, что мы встретимся завтра утром до приезда Уикхема и Элвестона.

3

Преподобный Сэмюел Корнбиндер, получив с нарочным ответ от Дарси, приехал к нему на следующий день, сразу после церковной службы. По стилю письма Дарси ожидал увидеть человека в возрасте или даже преклонных лет и был удивлен, когда оказалось, что мистер Корнбиндер либо намного моложе, чем заставляет предположить его стиль, либо, несмотря на сложность и ответственность работы, сохранил внешний вид и энергию молодости. Дарси поблагодарил его преподобие за все, что тот сделал для Уикхема, помогая тому пережить дни заточения, не упоминая, однако, о желании бывшего заключенного изменить образ жизни, потому что не знал, насколько оно искреннее. Мистер Корнбиндер – не надменный, но и не вкрадчивый – понравился ему; тот принес письмо от брата и всю необходимую финансовую информацию, с тем чтобы Дарси мог принять обоснованное решение, в какой степени он может помочь обустройству мистера и миссис Уикхем в новой жизни, о которой они, похоже, действительно мечтали.

Письмо из Виргинии пришло три недели назад. В нем мистер Джереми писал, что полностью доверяет выбору брата, и, не преувеличивая тех преимуществ, которые может предложить Новый Свет, приводил убедительную картину жизни, ожидающую рекомендованного кандидата:

Новый Свет не пристанище для лентяев, преступников, неудачников или стариков, но молодой человек, признанный невиновным в особо тяжком преступлении, наказуемом смертной казнью, показавший стойкость в ниспосланном испытании и к тому же продемонстрировавший чудеса геройства на поле брани, несомненно, обладает качествами, которые здесь приветствуются. Мне нужен человек, сочетающий практическое умение, предпочтительно в выучке лошадей, хорошо образованный, и тогда у меня нет сомнений, что его примет общество, которое по интеллекту и широте культурных интересов не уступает обществу ни одного цивилизованного европейского города и может предоставить поистине неограниченные возможности. Думаю, что могу с уверенностью предсказать, что потомки тех, к кому он сейчас надеется присоединиться, будут гражданами страны такой же, если не более могучей, чем та, которую они собираются покинуть, и она даст всему миру пример свободы и независимости.

– Как брат полагается на мою рекомендацию, так и я полагаюсь на его добрую волю: он сделает все, чтобы молодые супруги чувствовали себя в Новом Свете как дома и преуспели там, – сказал преподобный Сэмюел Корнбиндер. – Он особенно заинтересован в том, чтобы привлечь из Англии женатые пары. Я рекомендовал мистера Уикхема за два месяца до суда, будучи оптимистично настроен: во-первых, верил, что его оправдают, и, во-вторых, не сомневался, что он именно тот человек, который нужен брату. У меня довольно быстро складывается суждение о заключенных, и до сих пор я не ошибался. Относясь с уважением к доверию мистера Уикхема, я вскользь упомянул в письме, что некоторые стороны его жизни могут вызвать сомнения, но смог убедить брата, что мистер Уикхем изменился и намерен впредь не совершать прошлые ошибки. Его достоинства, несомненно, перевешивают недостатки, а мой брат не так неразумен, чтобы искать идеал. Все мы не без греха, мистер Дарси, и нельзя ждать милосердия, не оказывая его самим. Если вы готовы оплатить проезд и выделить скромную сумму, необходимую мистеру Уикхему для поддержания себя и жены в первые месяцы работы, они могут отплыть из Ливерпуля на «Эсмеральде» через две недели. Капитан мне знаком, и я уверен как в нем, так и в надежности судна. Полагаю, вам потребуется некоторое время на раздумья и на подробный разговор с мистером Уикхемом, но было бы хорошо, если б вы приняли решение до девяти часов вечера завтрашнего дня.

– Мы ждем Джорджа Уикхема и его адвоката мистера Элвестона сегодня днем, – сообщил Дарси. – В свете того, что вы сказали, я не сомневаюсь, что мистер Уикхем примет предложение вашего брата с благодарностью. Думаю, что в первоначальные планы мистера и миссис Уикхем входила поездка в Лонгборн и пребывание там, пока не решится их дальнейшая судьба. Миссис Уикхем не терпится повидаться с матерью и подругами детства; если супруги эмигрируют, вероятность, что они встретятся вновь, маловероятна.

Сэмюел Корнбиндер встал, собираясь уходить.

– Вы правы – маловероятна, – подтвердил он. – Трудно отважиться на путешествие через Атлантику, и мало кто из моих знакомых в Виргинии пускался в обратное плавание или подумывал о нем. Благодарю вас, сэр, за то, что так скоро приняли меня, и за то, что великодушно согласились на мое предложение.

– Ваша благодарность приятна, хотя и незаслуженна, – сказал Дарси. – Вряд ли я пожалею о моем решении. А вот мистер Уикхем может.

– Не думаю, сэр.

– Не хотите дождаться его здесь?

– Нет, сэр. Я не понадоблюсь ему до вечера.

С этими словами он энергично пожал руку Дарси, надел шляпу и вышел.

4

В четыре часа дня послышались шаги, голоса, сомнений не было: наконец приехали долгожданные гости из Олд-Бейли. Поднявшийся навстречу Дарси испытывал жуткое неудобство. Он знал, насколько успех в обществе зависит от твоего соответствия принятым правилам поведения, ему с детских лет внушали, как должен себя вести джентльмен. Надо сказать, что мать иногда высказывала более человечную точку зрения, говоря, что хорошие манеры предполагают внимание к чувствам других людей, особенно если те принадлежат к более низкому кругу; такой взгляд на вещи его тетка леди Кэтрин де Бер совершенно не разделяла. Но сейчас ни традиционные правила, ни совет матери не могли помочь. Как нужно принимать человека, которого по традиционным канонам он должен звать братом и который совсем недавно был приговорен к повешению? Конечно, он радовался чудесному избавлению Уикхема от виселицы, но не потому ли в первую очередь, что спасена его, Дарси, репутация, восстановлено душевное спокойствие, а уже во вторую, что сохранена жизнь Уикхема? Требования приличия и участия заставляли его обменяться с бывшим узником рукопожатием, однако этот жест казался сейчас Дарси и неуместным, и нечестным.

Как только раздались первые шаги, мистер и миссис Гардинер поспешили навстречу гостям, и теперь он слышал их голоса, громко приветствующие прибывших, однако ответа слышно не было. Затем дверь распахнулась, и вошли Гардинеры, вежливо пропуская вперед Уикхема и шедшего с ним рядом Элвестона.

Дарси надеялся, что его лицо не выдаст потрясения и изумления, которые он испытал при виде Уикхема. Не верилось, что мужчина, бестрепетно стоявший перед судом и твердым голосом объявивший о своей невиновности, и тот Уикхем, который сейчас предстал перед ним, один человек. Он как бы усох, и одежда, которую он надел в день суда, теперь болталась на нем – вульгарная, непотребная дешевка, ее долго не проносишь. Нездоровый цвет лица говорил о тюремном заключении, но, когда их взгляды встретились, задержавшись на мгновение, Дарси увидел в глазах Уикхема проблеск прежнего выражения – расчетливого и, возможно, презрительного. Он выглядел измученным: шок от смертного приговора и последующее облегчение от помилования – переживание, которое трудно выдержать человеку. Но прежний Уикхем все же чувствовался, и Дарси видел напряжение и отвагу, дающие ему силу стоять прямо и смело ждать того, что ждет его впереди.

– Мой дорогой, вам нужно поспать, – предложила миссис Гардинер. – Возможно, и поесть, но спать важнее всего. Я отведу вас в комнату, где вы сможете отдохнуть, туда принесут и еду. Не лучше ли поспать или хотя бы полежать часок перед разговором?

Не отводя глаз от собравшейся компании, Уикхем сказал:

– Спасибо, мадам, за вашу заботу, но если я засну, то просплю не один час, и, боюсь, я привык к тому, что могу и не проснуться. А мне надо поговорить с джентльменами, и это не ждет. Я в полном порядке, мадам, но, если можно, я выпил бы крепкий кофе и что-нибудь съел…

– Конечно, – с готовностью отозвалась миссис Гардинер, переглянувшись с Дарси. – Я уже распорядилась и позабочусь обо всем. Мы с мистером Гардинером оставим вас здесь, беседуйте спокойно. Насколько я понимаю, преподобный Корнбиндер, предложивший вам кров, где вы спокойно проведете ночь и хорошо выспитесь, приедет за вами перед ужином. Как только он появится, мы дадим вам знать. – С этими словами хозяева выскользнули из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь.

Дарси, отбросив нахлынувшую нерешительность, шагнул вперед, протягивая руку, и произнес голосом, который ему самому показался сухим и формальным:

– Поздравляю, Уикхем, со стойкостью, показанной тобою в заключении, и с благополучным снятием ложного обвинения. Устраивайся удобнее, а после того как ты поешь и выпьешь с дороги, мы поговорим. Нам есть что обсудить, но проявим терпение.

– Я предпочел бы объясниться сразу, – сказал Уикхем. Он опустился в кресло, остальные последовали его примеру. Последовало неловкое молчание, и, когда отворилась дверь и вошел слуга с большим подносом, на котором стояли кофейник и блюдо с хлебом, сыром и холодным мясом, все почувствовали облегчение. Как только слуга вышел, Уикхем налил себе кофе и выпил залпом.

– Прошу меня извинить, – сказал он, – но я только что из такого места, где мало уделяют внимания хорошим манерам.

Несколько минут он жадно ел, а потом отодвинул поднос и заявил:

– Наверное, стоит приступить к рассказу. Полковник Фицуильям может многое подтвердить. Меня и так уже записали в негодяи, так что новые проступки вас вряд ли удивят.

– Не оправдывайся, – сказал Дарси. – Ты уже стоял перед жюри, а мы не присяжные.

Уикхем рассмеялся резким, пронзительным, хриплым смехом:

– В таком случае надеюсь, что у вас нет предвзятого мнения. Полковник Фицуильям, вероятно, посвятил вас в суть дела.

– Я рассказал только то, что знаю, а это не так уж много, и подозреваю, что никто из нас не верит, будто на суде истина полностью открылась. Мы ждали вашего возвращения, чтобы узнать все, полагая, что имеем на это право.

Уикхем некоторое время молчал. Он сидел, глядя на сцепленные пальцы рук, потом вдруг с усилием заговорил; голос его звучал монотонно, словно он знал текст наизусть.

– Вам сказали, что я отец ребенка Луизы Бидуэлл. Мы познакомились позапрошлым летом, когда жена гостила в Хаймартене, в летнее время она обычно проводит там несколько недель; меня в этом доме не принимают, и я взял за правило жить в самой дешевой гостинице, где, если повезет, можно устроить встречу с Лидией. Ступи я на землю в Хаймартене, она считалась бы отравленной, поэтому я предпочитал гулять в лесу Пемберли. Там в детстве я провел счастливейшие часы, и в обществе Луизы ко мне возвращалась радость юных лет. Я встретил ее случайно, гуляя в лесу. Она тоже была одинока. Почти все время Луиза проводила дома, ухаживая за смертельно больным братом, и редко видела своего жениха – чувство долга и трудолюбие заставляли того без устали трудиться в Пемберли. Из того, что она рассказала, я составил представление о нем как о скучном человеке, значительно ее старше, чьи стремления ограничиваются работой, а воображения недостает, чтобы представить, как тоскливо и тревожно невесте. К тому же она умна, это качество он не оценил бы, даже если б у него хватило ума его распознать. Да, я соблазнил ее, но, уверяю, я ее не принуждал. Ни с одной женщиной я не прибегал к насилию, и никогда ни одна из них так не жаждала любви.

Когда Луиза поняла, что беременна, это стало ударом для нас обоих. Она с болью в сердце дала понять, что никто не должен знать о ребенке, кроме матери, от которой скрыть ее состояние было невозможно. Луиза не хотела омрачать последние месяцы жизни брата, но, когда он обо всем догадался, она не отпиралась. Больше всего она боялась причинить боль отцу. Она знала, бедная девочка, что для него пятно на репутации Пемберли страшнее всего, что может случиться с дочерью. Я не понимал, почему дитя любви является таким уж позором: в больших хозяйствах это достаточно частое явление, но она твердила свое. Луиза сама придумала, что, когда скрывать ее положение будет нельзя, она поедет с согласия матери к замужней сестре и останется там до родов. Смысл был в том, чтобы выдать новорожденного за ребенка сестры; я предложил ей, как только силы вернутся, приехать с малышом, чтобы показать его бабушке. Мне хотелось убедиться, что ребенок жив и здоров, прежде чем что-то предпринимать. Договорились, что я достану денег, а она упросит Симпкинсов взять ребенка и воспитать как своего. Именно тогда я отправил призыв о помощи полковнику Фицуильяму, и, когда Джорджи подошло время возвращаться к Симпкинсам, полковник вручил мне тридцать фунтов. Это, полагаю, вам известно. Полковник сказал, что поступает так в память о служившем под его началом офицере, но, несомненно, у него были другие причины: по доходившим до Луизы слухам, полковник искал себе в Пемберли жену. Гордый и предусмотрительный человек, особенно богатый аристократ, не желает, чтобы его имя упоминалось в связи со скандалом – тем более таким заурядным и жалким. Он, как и Дарси, не желал, чтобы мой ублюдок играл в лесу рядом с Пемберли.

– Вы, конечно, никогда не называли Луизе свое настоящее имя? – спросил Элвестон.

– Это было бы глупостью и принесло бы ей дополнительное страдание. Я поступил так, как поступает большинство мужчин в подобной ситуации. Моя история была убедительной (чему я радовался) и могла вызвать сочувствие у любой чувствительной молодой женщины. Я назвался Фредериком Деланси (мне всегда нравились эти инициалы), сказал, что был ранен в Ирландской кампании (что во многом правда), а вернувшись домой, узнал, что любимая жена умерла при родах, а с ней и сын. Эта несчастная сага вызвала прилив любви и привязанности Луизы, и мне пришлось приукрасить рассказ, сказав, что я поеду в Лондон, найду работу, а потом вернусь, женюсь на ней, и тогда наш сын сможет жить с нами. Мы вместе – так настаивала Луиза – вырезали мои инициалы на деревьях как символ любви и верности. Признаюсь, я это делал не без озорства. Деньги Симпкинсам я обещал послать, как только найду и оплачу лондонское жилище.

– Бесчестный обман доверчивой и, по сути, невинной девушки, – сказал полковник. – Через какое-то время после рождения ребенка вас и след бы простыл – тут и конец истории.

– Обмана я не отрицаю, но финал казался мне вполне счастливым. Луиза вскоре забыла бы меня и вышла замуж за своего жениха, ребенка растили бы родные люди. О внебрачных детях рассказывают истории и похуже. Но, к несчастью, все пошло не так. Луиза вернулась домой с ребенком, и когда мы встретились, как обычно, у могилы собаки, она передала мне письмо от Майкла Симпкинса. Он не хотел брать к себе малыша даже за щедрое вознаграждение. У них уже росли три дочери, они не собирались на этом останавливаться, и Майклу была неприятна мысль, что, родись у него сыновья, Джорджи будет старшим. Похоже, что и сестры не ладили между собой перед родами Луизы. Подозреваю, что так часто бывает, когда на кухне крутятся две хозяйки. Я доверился миссис Янг, сказав, что у Луизы ребенок, и она захотела его увидеть, попросив, чтобы ей организовали в лесу встречу с Луизой и малышом. Джорджи ее покорил, и она вознамерилась его заполучить. Я знал, что она хочет детей, но не представлял, что до такой степени. Конечно, Джорджи – очаровательный ребенок, и к тому же он мой.

Дарси почувствовал, что не может больше молчать. Он должен во многом разобраться.

– Полагаю, женщина в черном, которую мельком видели в лесу горничные, и была миссис Янг? Как мог ты привлечь к участию в будущем твоего ребенка женщину, чье поведение, насколько нам известно, ставит ее в ряды самых низких и презренных представительниц ее пола?

При этих словах Уикхем чуть не подпрыгнул на стуле. Суставы его пальцев побелели, лицо побагровело от ярости.

– Теперь ты можешь знать правду. Элинор Янг – единственная женщина, любившая меня; все остальные, включая мою жену, не дали мне той заботы, нежности, поддержки, сознания собственной значительности, какую дала сестра. Да, она моя единокровная сестра. Понимаю, ты удивлен. У моего отца была репутация самого квалифицированного, самого преданного, самого превосходного управляющего покойного мистера Дарси, да таковым он и являлся. Мать была строга с ним, как, собственно, и со мной; в нашем доме никогда не звучал смех. Но он ведь тоже был мужчиной и, уезжая в Лондон на неделю-другую по делам мистера Дарси, вел там другую жизнь. Мне ничего не известно о женщине, с которой у него была связь, но на смертном одре он признался мне, что имеет дочь. Отдавая отцу должное, скажу, что он, чем мог, помогал ей, но о детстве сестры мне известно мало; знаю только, что ее определили в лондонскую школу, которая мало чем отличалась от сиротского приюта. В двенадцать лет она оттуда сбежала, и тогда отец утратил с ней контакт; возраст и ответственная работа в Пемберли не давали возможности предпринять полноценные поиски. Но до конца своих дней он мучился этим и умолял меня сделать все возможное, чтобы ее отыскать. За прошедшее время школа прекратила существование, владелец был неизвестен, но мне удалось наладить отношения с людьми из соседнего дома, которые дружили с девушкой из этой школы и не прервали с ней связь. Именно она подсказала, где можно найти Элинор. В конце концов я ее отыскал. Она совсем не нуждалась. Недолгое время сестра была замужем за человеком намного ее старше, оставившим ей некоторую сумму, на которую она купила дом в Марилебоне и сдавала комнаты молодым людям из хороших семей, приехавшим работать в Лондон. Любящие матери были бесконечно благодарны респектабельной даме, по-матерински относившейся к их отпрыскам и не допускавшей, чтобы молодые женщины снимали у нее комнаты или приходили в гости.

– Это мне известно, – сказал полковник. – Но вы ничего не говорите об образе жизни вашей сестры, о тех несчастных, которых она шантажировала.

Уикхем с трудом справился с гневом.

– В своей жизни она принесла меньше вреда, чем многие уважаемые матроны. Муж не оставил недвижимости, и ей пришлось жить своим умом. Мы сразу полюбили друг друга, ведь у нас много общего. Она была умна и сказала, что мое основное и, возможно, единственное ценное качество в том, что я нравлюсь женщинам и владею секретом обольщения. Чтобы покончить с бедностью, мне нужно всего лишь жениться на богатой женщине, и она не сомневалась, что у меня есть все для этого. Как вам известно, мои самые ранние и многообещающие надежды разрушились, когда Дарси неожиданно объявился в Рамсгите и сыграл роль возмущенного брата.

Полковник вскочил прежде, чем Дарси успел пошевелиться:

– Существует имя, которое вы не смеете произносить – ни здесь, ни в любом другом месте, если дорожите своей жизнью, сэр.

Во взгляде, который метнул в его сторону Уикхем, сверкнула прежняя самоуверенность.

– Я не новичок в этом мире, сэр, и знаю, что имя леди никогда не может быть запачкано скандалом, ее репутация священна, и я также знаю, что существуют женщины, чей стиль жизни помогает сберечь эту чистоту. Моя сестра – одна из них. Но вернемся к нашей истории. К счастью, желание Элинор решало нашу проблему. Теперь, когда сестра Луизы отказалась взять ребенка, ему надо было подыскивать новый дом. Элинор поразила воображение Луизы блестящими картинами будущего нашего сына, и Луиза согласилась утром, в день бала, передать нам в коттедже ребенка с тем, чтобы мы увезли его в Лондон, где я буду искать работу, а сестра временно, до нашей свадьбы, позаботится о малыше. Конечно, мы не собирались давать ей адрес сестры.

А затем все пошло не так. Должен признать, тут во многом вина Элинор: она не привыкла иметь дело с женщинами, такая у нее особенность. С мужчинами проще, она умела их убедить и умаслить. Даже после того, как мужчины расставались с денежками, они никогда не испытывали к ней неприязни. Сентиментальная нерешительность Луизы выводила ее из себя. Для сестры это был вопрос здравого смысла: Джорджи срочно нужен родной дом, она может его дать – и намного лучше, чем дом Симпкинсов. Но Луизе не понравилась Элинор, она ей не доверяла; сестра слишком часто упоминала о том, что обещанные Симпкинсам тридцать фунтов нужно дать ей. Наконец Луиза согласилась передать ребенка, как планировалось, но оставался риск, что, когда дойдет до дела, она может заупрямиться. Вот почему я хотел, чтобы при передаче Джорджи присутствовал Денни. Я не сомневался, что Бидуэлл останется в Пемберли, все остальные слуги тоже будут заняты, и карета сестры беспрепятственно проедет через северо-западные ворота. Удивительно, как один-два шиллинга решают такие мелкие затруднения. Элинор накануне устроила встречу с полковником в «Кингз-Армс» в Ламтоне, чтобы рассказать ему об изменениях в плане.

– Я не видел миссис Янг с того времени, когда мы беседовали с ней как с возможной гувернанткой, – сказал полковник Фицуильям. – И, как и в прошлый раз, она вновь очаровала меня. Миссис Янг рассказала о состоянии своих финансов. Я говорил Дарси, что, по моему убеждению, ее предложение для ребенка было самым лучшим, и сейчас я по-прежнему верю, что и для миссис Янг было бы самым лучшим усыновить Джорджи. Когда же мы отправились на поиски, узнав о выстрелах, я решил зайти в Лесной коттедж, считая, что будет правильно сказать Луизе, что ее любовник Уикхем, что он женат и вместе с товарищем пропал в лесу. После этого миссис Янг, друг и наперсница Уикхема, никогда не получила бы ребенка.

– Но у Луизы никогда не было выбора, – сказал Дарси и, повернувшись к Уикхему, спросил: – Ведь ты принял решение при необходимости забрать ребенка силой?

– Я сделал бы все, абсолютно все, чтобы малыш перешел к Элинор, – подтвердил Уикхем с подчеркнутым равнодушием. – Это мой сын, и его судьба важна для нас обоих. Со дня нашей встречи я ничем не мог ответить на ее любовь и поддержку. И вот представился шанс дать ей то, чего она отчаянно хотела, и я не мог позволить, чтобы нерешительность и глупость Луизы мне помешали.

– И каким бы вырос ребенок, воспитанный такой женщиной? – спросил Дарси.

Уикхем не ответил. Взгляды присутствующих были устремлены на него, и Дарси видел, испытывая одновременно ужас и сострадание, как он изо всех сил старается сохранить самообладание. Та самоуверенность, почти беззаботность, с какой он рассказывал свою историю, исчезла. Дрожащей рукой он потянулся за кофе, но глаза его заволокли слезы, и он уронил кофейник на пол. Все молчали, никто не пошевелился, пока полковник не нагнулся, поднял кофейник и поставил на стол.

Наконец, взяв себя в руки, Уикхем сказал:

– Этого ребенка любили бы, любили больше, чем меня в детстве или тебя, Дарси. У сестры не было детей, но теперь она могла бы заботиться о моем малыше. Не сомневаюсь, что она действительно просила денег – так уж она привыкла, – но все они были бы потрачены на ребенка. Она его видела. Он прелестный. Мой сын – чудо. И теперь я больше не увижу ни его, ни ее.

Раздался суровый голос Дарси:

– Ты не смог противостоять искушению и все рассказал Денни. Тебе предстояло встретиться только с пожилой женщиной и Луизой, но ты боялся, что Луиза впадет в истерику и в последний момент откажется отдать ребенка. Надо было все проделать тихо, чтобы не потревожить больного брата. Тебе был нужен еще один мужчина, друг, на которого можно положиться, но Денни, узнав, что в случае необходимости ты заберешь ребенка силой, и то, что ты обещал жениться на девушке, отказался принимать в этом участие и потому вышел из коляски. Мы не могли понять, почему он свернул с дороги, которая привела бы его обратно в гостиницу, или не остался в коляске до приезда в Ламтон, где мог бы расстаться с тобой без объяснений. Он умер, потому что шел предупредить Луизу Бидуэлл о твоих намерениях. Слова, произнесенные тобой над его трупом, – правда. Ты убил своего друга. Все равно что пронзил мечом. Умирающий Уилл считал, что защищает сестру от соблазнителя, а убил того, кто пришел помочь.

Но мысли Уикхема сосредоточились на другой смерти.

– Когда Элинор услышала приговор «виновен», ее жизнь кончилась. Она знала, что через несколько часов меня не станет. Если б это могло помочь, она стояла бы у подножия виселицы, глядя на мои последние содрогания, но некоторые ужасные сцены даже любовь не способна выдержать. Не сомневаюсь, что сестра заранее продумала свою смерть. Она потеряла обоих – и меня, и ребенка, но по крайней мере знала, что будет лежать, как и я, в неосвященной земле.

Дарси собирался сказать, что от последнего унижения ее можно избавить, но Уикхем взглядом заставил его замолчать, сказав:

– Ты презирал Элинор, когда она была жива, не пытайся покровительствовать ей в смерти. Преподобный Корнбиндер сделает все необходимое без твоей помощи. В некоторых вещах он обладает правами, которых лишен даже мистер Дарси, владелец Пемберли.

Все молчали.

– А что с ребенком? Где он сейчас? – спросил Дарси.

Ответил полковник:

– Я взял на себя обязанность это выяснить. Ребенок опять у Симпкинсов, у своей матери, как все думают. Убийство Денни внесло страх и тревогу в жизнь обитателей Пемберли, и Луиза легко убедила родственников взять малыша обратно, чтобы уберечь от опасности. Я анонимно послал им значительную сумму, и, насколько мне известно, ребенка пока никуда отправлять не собираются, хотя в будущем проблемы могут возникнуть. У меня нет никакого желания и дальше заниматься этим делом; скорее всего, в ближайшее время мне придется приступить к решению более серьезных проблем. Европе никогда не покончить с Бонапартом, если не бить его одновременно и на суше, и на море, и я надеюсь быть среди тех, кто удостоится чести участвовать в этой великой битве.

К этому времени мужчины устали, и никто не знал, о чем еще говорить. Поэтому все с облегчением вздохнули, когда раньше, чем ожидали, мистер Гардинер открыл дверь и объявил, что приехал мистер Корнбиндер.

5

После получения известия о помиловании Уикхема у супругов от сердца отлегло, но ликования не было. Они слишком много пережили и могли только благодарить судьбу за его освобождение и готовиться к радостному возвращению домой. Элизабет знала, что Дарси разделяет ее мучительную потребность как можно скорее вернуться в Пемберли, и думала, что они уже завтра утром пустятся в путь. Однако это оказалось невозможным. У Дарси оставались кое-какие дела с юристами в связи с переводом денег преподобному Корнбиндеру и через него Уикхему; кроме того, вчера они получили письмо от Лидии, сообщавшей о своем намерении приехать в Лондон к любимому мужу при первой же возможности и организовать ему триумфальное возвращение в Лонгборн. Путешествовать она будет в семейной карете в сопровождении лакея и считала само собой разумеющимся, что остановится она на Грейсчерч-стрит. А место для лакея Джона можно найти в местной гостинице. Приезжала она завтра, но точного часа не сообщала, и потому миссис Гардинер немедленно занялась подготовкой комнаты и умудрилась даже отыскать местечко в конюшне для третьей кареты. Элизабет ничего не чувствовала, кроме огромной усталости, и только усилием воли сдерживала желание разрыдаться и тем самым облегчить душу. На первом месте было желание как можно скорее увидеть детей, она знала, что и Дарси желает того же, и супруги решили отправиться в дорогу послезавтра.

Утро следующего дня началось с того, что в Пемберли послали с нарочным уведомление для Стаутона, когда ждать их возвращения. Нужно было еще покончить со всеми необходимыми формальностями, упаковать вещи – словом, дел было столько, что Элизабет почти не видела Дарси. Их сердца были слишком переполнены, чтобы они могли говорить, и Элизабет не столько чувствовала, сколько знала, что счастлива или будет счастлива, как только окажется дома. Существовала опасность, что слухи о королевском помиловании широко распространятся и горластая толпа доброжелателей найдет дорогу на Грейсчерч-стрит, но, к счастью, ничего такого не произошло. Семья, у которой преподобный Корнбиндер нашел приют для Уикхема, была очень скромной, местонахождения ее никто не знал, и толпы крикунов кучковались около тюрьмы.

На следующий день в родительской карете приехала Лидия, но и это событие не привлекло никакого интереса. К обоюдной радости и Дарси, и Гардинеров, Лидия вела себя гораздо благоразумнее, чем можно было ожидать. Волнения последних месяцев и сознание того, что мужу грозит смертная казнь, сделали ее тише и покладистее, она даже поблагодарила миссис Гардинер за оказанное гостеприимство почти с искренней признательностью и сознанием того, насколько они добры и великодушны. В отношении к Элизабет и Дарси она переменилась не так сильно и никакой особенной благодарности не выказала.

Перед ужином преподобный Корнбиндер вызвался проводить ее к жилищу Уикхема. Она вернулась спустя три часа под покровом темноты и в отличном расположении духа. Уикхем был все тем же красивым, галантным, неотразимым мужем; о будущем она уверенно сказала, что грядущая поездка принесет им обоим богатство и почет. Лидия всегда отличалась беспечностью, и было видно, что ей, как и Уикхему, не терпится поскорее расстаться с Англией. Она поселилась у мужа, пока он восстанавливал силы, но долго не смогла выносить утренние богослужения хозяина и молитвы перед каждой едой, и уже через три дня экипаж Беннетов покатился с грохотом по лондонским улицам, направляясь к знакомой дороге, ведущей на север, к Хартфордширу и Лонгборну.

6

Предполагалось, что путешествие в Дербишир займет два дня: Элизабет чувствовала себя уставшей и не находила в себе достаточных сил, чтобы ехать в карете в течение долгого времени. В первый понедельник после суда, ближе к полудню, экипаж подъехал к парадным дверям дома Гардинеров, и после изъявлений благодарности, для которой было трудно подобрать подходящие слова, супруги Дарси пустились в обратный путь. Большую часть времени они дремали, но оба оживились, когда экипаж пересек границу графства Дербишир, и с нарастающей радостью приветствовали знакомые деревушки и повороты на изъезженные вдоль и поперек дороги. Вчера они только знали, что счастливы, сегодня чувствовали, как радость наполняет все их существо. Возвращение в Пемберли совсем не напоминало отъезд. Весь штат слуг в выстиранных и накрахмаленных униформах выстроился для приветствия, а у миссис Рейнолдс выступили на глазах слезы, когда она делала реверанс и молча, не в силах произнести ни слова от нахлынувших эмоций, пригласила Элизабет войти в дом.

Первым делом супруги направились в детскую, где их визгом и восторженными прыжками приветствовали Фицуильям и Чарльз, и там какое-то время слушали новости миссис Донован. За неделю, проведенную в Лондоне, произошло так много всего, что Элизабет показалось, будто они отсутствовали несколько месяцев. Затем пришел черед докладывать миссис Рейнолдс.

– Не думайте, мадам, что я собираюсь сообщить нечто ужасное, – сказала она, – но есть одно важное дело, о котором вам нужно знать.

Элизабет предложила экономке пройти в ее личную гостиную. Миссис Рейнолдс позвонила в колокольчик и попросила, чтобы им туда принесли чай, они сели у камина, сложенного больше для уюта, чем для практических целей, и миссис Рейнолдс начала свой рассказ:

– Мы, конечно, слышали о признании Уилла в связи со смертью капитана Денни и очень жалели миссис Бидуэлл, хотя находились люди, которые упрекали его за то, что он не сообщил обо всем раньше и тем самым уберег бы от лишних страданий и горя мистера Дарси, вас и мистера Уикхема. Несомненно, он нуждался во времени, чтобы испросить прощение у Господа, но некоторые думают, что оно было получено дорогой ценой. Его похоронили на церковном кладбище; мистер Олифант произнес проникновенную речь, многие пришли почтить его память и порадовать миссис Бидуэлл своим присутствием, приехали люди и из Ламтона. Цветы были особенно прекрасны; мистер Стаутон и я заказали от мистера Дарси и вас венок в церковь. Мы не сомневались, что вы этого хотели бы. Но я должна рассказать вам о Луизе.

На следующий день после смерти капитана Денни в дом пришла Луиза и спросила, может ли она мне довериться. Я отвела ее в мою комнату, где она не выдержала и горько разрыдалась. Когда мне с большим трудом удалось ее успокоить, она рассказала свою историю. Пока в ту трагическую ночь полковник не пришел в коттедж, она не знала, что отец ребенка мистер Уикхем, и, боюсь, мадам, он жестоко обманул ее, выдумав лживую историю. Она не хотела больше его видеть и к ребенку тоже испытывала неприязнь. Мистер Симпкинс и ее сестра отказались от малыша, а Джозеф Биллингс, узнавший обо всем, не собирался жениться на Луизе, если это подразумевало также заботу о чужом ребенке. Луиза рассказала ему обо всем, но не назвала имя мистера Уикхема – его нельзя разглашать, чтобы уберечь Бидуэлла от стыда и горя. Луиза полна желания найти сыну любящих родителей, поэтому она и пришла ко мне, и я с радостью ей помогла. Возможно, вы помните, мадам, как я говорила вам о вдове моего брата, миссис Годард, которая вот уже несколько лет возглавляет известную школу в Хайбери. Одна из ее пансионерок, мисс Харриет Смит, вышла замуж за местного фермера, Роберта Мартина, и живет счастливо. У них три дочери и сын, но доктор сказал, что больше детей у них, скорее всего, не будет, а ей и мужу хочется еще мальчика, чтобы у сына был товарищ для игр. Мистер и миссис Найтли из Донвелл-Эбби – самая влиятельная пара в Хайбери, а миссис Найтли – подруга миссис Мартин и принимает большое участие в ее детях. Она была так любезна, что написала мне письмо помимо того, что прислала миссис Мартин, уверяя в своей помощи и непреходящем интересе к Джорджи, если его привезут в Хайбери. Мне показалось, что лучшего места для малыша не найти; договорились, что ребенка как можно скорее отвезут к Симпкинсам: лучше его забрать из Бирмингема, чем из Пемберли, где карета миссис Найтли привлечет всеобщее внимание. Все прошло гладко; последующие письма подтвердили, что ребенок устроен хорошо; этого веселого и очаровательного малыша обожает вся семья. Я, конечно, сохранила для вас всю корреспонденцию. Миссис Мартин огорчило, что ребенок не крещен, но теперь его уже окрестили в церкви Хайбери, и он носит имя Джон в честь отца миссис Мартин.

Мне жаль, что я не могла рассказать вам этого раньше, но я обещала Луизе все сохранить в тайне, хотя не скрывала от нее, что вам придется рассказать. Но на Бидуэлле правда отозвалась бы тяжело, и потому он думает, как все в Пемберли, что Джорджи вернулся к матери, миссис Симпкинс. Надеюсь, я все сделала правильно, мадам, ведь я знала, как Луиза не хочет, чтобы отец когда-нибудь нашел сына, ее единственное желание, чтобы он рос в любящей и заботливой семье. Видеть сына и получать регулярные отчеты о его развитии она не собирается и даже не знает, где он живет.

– Вы поступили как нельзя лучше, и я высоко ценю ваше доверие, – сказала Элизабет. – Но буду вам благодарна, если мы сделаем одно исключение – расскажем все мистеру Дарси. Дальше него это не пойдет, я знаю. А Луиза возобновила помолвку с Джозефом Биллингсом?

– Да, мадам, и мистер Стаутон сократил его обязанности с тем, чтобы он мог больше проводить времени с Луизой. Мистер Уикхем нарушил ее спокойствие, но былые чувства обратились в ненависть, и теперь, кажется, она предвкушает с удовольствием мирную жизнь с Джозефом в Хаймартене.

Несмотря на все недостатки, Уикхем был умным, красивым и обаятельным мужчиной, и Элизабет подумала, что за проведенное с ним вместе время Луиза, которую преподобный Олифант считал умной девушкой, не могла не почувствовать проблеск другой, более волнующей жизни. Впрочем, все сложилось наилучшим образом и для ребенка и, возможно, для нее. Ее назначение – быть горничной в Хаймартене, женой дворецкого, и через некоторое время Уикхем перейдет в разряд полузабытых воспоминаний. При этой мысли у Элизабет тоскливо сжалось сердце, что показалось ей весьма странным и неразумным.

Эпилог

В начале июня утром Элизабет и Дарси завтракали вдвоем на веранде. День был чудесный, и еще они предвкушали дружескую встречу. Вчера вечером приехал Генри Элвестон, ему удалось ненадолго вырваться из лондонской текучки, а к обеду и ужину ждали Бингли.

– Мне бы доставило удовольствие, Элизабет, если б ты погуляла со мной у реки. Нужно сказать тебе кое-что, о чем я давно думаю, – наверное, стоило раньше поговорить с тобой.

Элизабет молча выразила согласие, и уже через пять минут они шли по зеленой лужайке к тропе вдоль реки. Оба молчали, пока не перешли мост, где поток, сужаясь, приводил к скамье – удобному месту для отдыха, – построенной, когда леди Энн ждала первого ребенка. Отсюда через реку открывался прекрасный вид на Пемберли; Дарси и Элизабет любили это место – ноги сами привели их сюда. Утром от реки поднимался легкий туман, из чего неизменно предсказывающий погоду главный садовник заключил, что день будет жаркий; деревья, утратившие бледно-зеленый цвет нежных весенних побегов, пребывали в ореоле роскошной листвы, а берега, утопающие в летних цветах, и сверкающие воды реки завершали живой праздник красоты и совершенства.

Было большим облегчением получить сегодня утром копию долгожданного письма из Америки, пришедшего в Лонгборн и переписанного Китти для Элизабет. Уикхем прислал лишь краткий отчет, и к нему несколько небрежных строчек приписала Лидия. Отзывы о Новом Свете были самые восторженные. Уикхем писал в основном о превосходных лошадях и об их с мистером Корнбиндером планах разводить скаковых лошадей; а Лидия – о преимуществах Уильямсберга перед скучным Меритоном, о том, что она успела познакомиться кое с кем из офицеров и их жен, живущих в армейском гарнизоне неподалеку от города. Возможно, Уикхем наконец нашел дело, за которое будет держаться, а вот сумеет ли он удержать жену – вопрос, и супруги были рады, что от этого вопроса их отделяют три тысячи миль океана.

– Я думал об Уикхеме и о путешествии, предпринятом им и твоей сестрой, и впервые искренне пожелал ему добра. Верю, что пережитое испытание может привести к нравственному перерождению, в котором так убежден преподобный Корнбиндер, и Новый Свет исполнит все его мечты, но прошлое глубоко сидит во мне, и мое единственное желание – никогда его больше не видеть. Его попытка обольстить Джорджиану так отвратительна, что я не могу думать о нем без раздражения. Я пытался выбросить эту историю из головы, как будто ничего не было, этот прием, я думал, удастся легче, если мы с Джорджианой никогда не будем вспоминать прошлое.

Некоторое время Элизабет молчала. Уикхем не омрачал их счастья и не мог нарушить полного – молчаливого или выраженного словами – доверия между ними. Если это не счастливый брак – то какой тогда счастливый? О прошлой дружбе Уикхема с Элизабет ни один из них не упоминал из деликатности, оба разделяли нелицеприятное мнение о его характере и образе жизни, и Элизабет поддерживала мужа в решимости никогда не принимать его в Пемберли. Из той же деликатности она никогда не упоминала о предполагаемом тайном бегстве Джорджианы, в котором Дарси видел желание Уикхема наложить лапы на наследство сестры и отомстить за прошлые воображаемые унижения. Ее сердце было настолько полно любви к мужу и веры в его суждения, что в нем не находилось места для критики; она не могла допустить, чтобы в отношении Джорджианы он действовал бездумно или беззаботно, но, возможно, пришло время, когда брату и сестре надо откровенно поговорить и взглянуть в глаза прошлому, каким бы болезненным оно ни было.

– Дорогой, а что, если это молчание между тобой и Джорджианой ошибка? – мягко сказала Элизабет. – Не будем забывать, что ничего ужасного не произошло. Ты вовремя приехал в Рамсгит, Джорджиана открылась тебе и почувствовала облегчение. Мы даже не можем быть уверены, что она на самом деле бежала бы с ним. Ты должен научиться смотреть на нее, не вспоминая о том, что болью отзывается в вас обоих. Я знаю, она мечтает чувствовать себя прощенной.

– Прощать надо меня, – сказал Дарси. – Смерть Денни, наверное, впервые привлекла мое внимание к собственной безответственности, и не одна Джорджиана пострадала от моей небрежности. Уикхем никогда не бежал бы с Лидией, не женился на ней и не вошел в вашу семью, если б я смирил гордость и рассказал о нем правду, как только он появился в Меритоне.

– Ты вряд ли мог это сделать, не выдав секрета Джорджианы, – сказала Элизабет.

– Одно предупреждение в нужном месте – вот и все. Но зло началось еще раньше, когда я принял решение забрать Джорджиану из школы и передать ее заботам миссис Янг. Как мог я быть так слеп, так невнимателен, так пренебрегать элементарными мерами предосторожности, я, ее брат, ее опекун, кому мать и отец доверили заботу о ней и ее благополучии? Тогда ей было всего пятнадцать, и в школе она страдала. В этом модном и дорогом заведении отсутствовала забота, там прививали гордость и условности светского общества, не давали качественного образования, не воспитывали здравомыслие. Джорджиана не могла там оставаться, это правда, но она не была готова и ни к чему другому. Она, как и я, робкая и неуверенная в обществе; ты сама это видела, когда вместе с мистером и миссис Гардинер впервые сидела за столом в Пемберли.

– Я видела также то, что вижу постоянно, – доверие и любовь между вами.

Дарси продолжал, как будто она ничего не сказала:

– Я поместил ее в лондонскую частную школу, а потом одобрил переход в Рамсгит! А ей хотелось в Пемберли, в родной дом. И я мог привести ее сюда, найти подходящую леди в компаньонки, возможно, гувернантку, чтобы продолжить образование, которым в основном пренебрегли, находиться здесь самому, даря ей братскую любовь и поддержку. Вместо этого я отдал ее под опеку женщины, которую даже теперь, когда она мертва и неподвластна земным законам, я буду всегда считать олицетворением зла. Ты никогда не спрашивала, но, должно быть, недоумевала, почему Джорджиана не осталась со мной в Пемберли, единственном родном ей месте.

– Признаюсь, иногда недоумевала, но после того, как увидела вас вместе, уже не могла поверить, что у тебя были другие мотивы, помимо ее счастья и благоденствия. Что касается Рамсгита, то находиться там и дышать морским воздухом могли посоветовать врачи. Возможно, Пемберли, где умерли ее родители, пронизывала печаль, а твоя забота о делах поместья оставляла для Джорджианы меньше времени, чем ты хотел бы. Я видела, как она рада жить с тобой, и не сомневалась, что ты всегда был для нее любящим братом. – Элизабет замолчала, а потом продолжила: – А что полковник Фицуильям? Ведь он тоже был опекуном. Наверное, вы и с миссис Янг разговаривали вместе?

– Да, действительно. Я послал за ней карету, чтобы спокойно побеседовать в Пемберли, а потом пригласил ее остаться на обед. Оглядываясь назад, я вижу, как легко она манипулировала двумя впечатлительными молодыми людьми. Она казалась идеальной воспитательницей для девушки. Прекрасно одета, ведет себя как леди, хорошо образована, симпатизирует молодым, безукоризненные манеры, ни в чем не упрекнешь.

– У нее были рекомендации?

– Еще какие! Конечно, все поддельные. Мы поверили в их подлинность, потому что были очарованы ее внешностью и посчитали, что она больше других подходит нам, и хотя следовало списаться с так называемыми прежними работодателями, мы этого не сделали. Только один отзыв оказался подлинным – от ее сообщницы, и был такой же лживый, как и ее собственное резюме. Я думал, что рекомендациями займется Фицуильям, а он не сомневался, что это я буду держать все под контролем; Фицуильяма отозвали в полк, и он приступил к своим непосредственным обязанностям. Вся тяжесть вины падает на меня. Я никого не оправдываю, но тогда виноват был я.

– Это была трудная задача для двух молодых неженатых людей, даже если один из них брат девушки. Неужели не нашлось какой-нибудь родственницы или близкой подруги семьи, которую леди Энн определила бы вам в помощь?

– Тут сложная ситуация. Очевидная кандидатура – леди Кэтрин де Бер, старшая сестра матери. Любая другая привела бы к разладу между ними. Но сестры никогда не были близки – слишком уж они разные. Мать всегда уважали за строгость взглядов и чувство гордости, присущее ее классу, но к тем, кто попадал в нужду или оказывался в беде, она проявляла чудеса доброты, а ее суждения никогда не были ошибочными. Ты знаешь, какова леди Кэтрин, вернее, каковой она была. Только твоя доброта после ее огромной потери способствовала смягчению ее сердца.

– Думая о недостатках леди Кэтрин, я первым делом вспоминаю ее визит в Лонгборн и ее решимость вызнать, была ли у нас помолвка, и, если была, разрушить то, что нас соединило.

– Когда она проговорилась, как ты отреагировала на ее вмешательство, я понял, что у меня есть надежда, – сказал Дарси. – Но ты была уже взрослая женщина, и гордости у тебя хватало, чтобы вынести оскорбительное высокомерие леди Кэтрин. Для пятнадцатилетней девочки такая опекунша – провальный выбор. Джорджиана всегда ее побаивалась. В Пемберли часто присылали приглашения для сестры погостить в Розингсе. Леди Кэтрин предлагала, чтобы гувернантка ее дочери занималась и с кузиной, – пусть они воспитываются как сестры.

– Она надеялась породниться еще ближе. Леди Кэтрин дала мне понять, что ты предназначен для ее дочери.

– Это была ее идея – не матери, и еще один повод не делать ее опекуншей. Но как ни осуждаю я вмешательство тети в дела других, в данном случае она продемонстрировала бы больше здравого смысла, чем я. Миссис Янг не сумела бы ее обмануть. Я ставил на карту счастье Джорджианы, а по сути, и жизнь, отдавая ее во власть этой женщины. Миссис Янг с самого начала знала, чего хочет, и Уикхем всегда был частью ее замысла. Считая своим долгом знать все, что происходит в Пемберли, он рассказал ей, что я ищу компаньонку для Джорджианы, ну а она, не теряя времени, предложила свою кандидатуру. Зная способность брата очаровывать женщин, миссис Янг понимала, что для него лучший способ добиться того положения, на которое он претендовал, – это женитьба на богатой, и в жертвы выбрали Джорджиану.

– Значит, ты думаешь, к моменту вашей первой встречи они уже замыслили эту коварную интригу?

– Несомненно. Побег планировался с самого начала. Уикхем сам признал это при нашей встрече на Грейсчерч-стрит.

Некоторое время они сидели в молчании, глядя, как поток завихряется в водовороте и крутится поверх плоских речных камней. Потом Дарси заговорил вновь:

– Но есть еще кое-что, о чем нужно сказать. Как мог я быть таким бесчувственным, таким самонадеянным, когда старался отдалить Бингли от Джейн? Если б я потрудился поговорить с ней и узнал, как она добра и благородна, то понял бы, что Бингли будет счастливейшим человеком, если завоюет ее любовь. Наверное, я боялся, что если Бингли и твоя сестра поженятся, мне будет труднее побороть любовь к тебе, страсть, все набиравшую силу, которую, однако, я должен был победить. Из-за той тени, которую жизнь моего прадеда набросила на нашу семью, меня с детства приучили, что большое состояние накладывает большую ответственность и что когда-нибудь забота о Пемберли и многих людях, чье благополучие и счастье зависят от него, ляжет на мои плечи. Собственные желания и личное счастье должны всегда отступать на второй план перед этой почти священной обязанностью.

Эта уверенность в том, что я совершаю неправильный поступок, привела к тому первому, позорному предложению и к еще более постыдному письму, последовавшему за ним, в котором я пытался хоть частично оправдать свои действия. Делая предложение, я сознательно подбирал слова, которые ни одна женщина, относящаяся преданно к своей семье и наделенная гордостью и самоуважением, не могла принять, и после твоего презрительного отказа и моего оправдательного письма я был убежден, что все мысли о тебе навсегда похоронены. Но не тут-то было. Мы расстались, но ты по-прежнему царила в моем сердце, а после того как ты с дядей и тетей посетила Дербишир и мы неожиданно встретились в Пемберли, я уже твердо знал, что люблю тебя и всегда буду любить. Именно тогда я стал без особой надежды показывать тебе, что изменился и могу стать мужчиной, которого ты сочтешь годным себе в мужья. Я походил на маленького мальчика, который хвастается игрушками, мечтая, чтобы его похвалили.

Помолчав, он продолжил:

– Внезапная перемена – после того позорного письма, которое я вручил тебе в Розингсе, после дерзости, немотивированного чувства обиды, высокомерия и оскорбительного пренебрежения к твоей семье – последовала слишком скоро, как и моя встреча с тобой и мистером и миссис Гардинер; потребность исправить нанесенный ущерб, добиться твоего уважения, надежда на более теплые отношения была так настоятельна, что заставила забыть об осторожности. Но разве ты могла поверить, что я изменился? Да и какой разумный человек поверил бы? Должно быть, даже мистер и миссис Гардинер знали о моей репутации гордеца и самонадеянного зазнайки и были поражены произошедшей переменой. И конечно, ты сочла предосудительным мое отношение к мисс Бингли. Ты заметила это, когда пришла в Недерфилд навестить больную Джейн. У меня не было никаких матримониальных намерений по отношению к Каролине Бингли, так почему я подавал ей надежду, постоянно приезжая в их дом? Временами моя грубость в обращении была для нее унизительной. И сам Бингли, честный парень, должно быть, рассчитывал на наш союз. Я вел себя не как друг и джентльмен. На самом деле меня настолько переполняло отвращение к себе, что я уже не годился для человеческого общества.

– Не думаю, что Каролину Бингли, преследующую определенную цель, легко унизить, – возразила Элизабет, – но если ты полагаешь, что разочарование Бингли из-за несостоявшегося союза важнее неудачной женитьбы на ее сестре, я не стану тебя выводить из этого заблуждения. Тебя нельзя обвинить в обмане, потому что никто никогда не сомневался в твоих истинных чувствах. А что до моей перемены к тебе, ты должен помнить, что я постепенно узнавала тебя и наконец влюбилась. Может быть, я поверила, что ты изменился, потому что всем сердцем желала этого. И если мной скорее руководил инстинкт, чем разум, разве в результате я не оказалась права?

– Еще как права, любовь моя!

– Мне тоже есть в чем раскаиваться, – продолжила Элизабет, – и твое письмо принесло реальную пользу: оно впервые заставило меня задуматься, не ошибаюсь ли я в Джордже Уикхеме; ведь не мог лучший друг мистера Бингли вести себя так, как описывает мистер Уикхем, – не выполнить волю отца и таить злой умысел. Так что письмо, которое ты так осудил, принесло какую-то пользу.

– Слова об Уикхеме были единственно правдивыми во всем письме, – сказал Дарси. – Странно, не правда ли, что я, сознательно стараясь унизить тебя и сделать больно, не мог, однако, вынести мысль, что ты будешь всегда видеть во мне человека, каким изобразил меня Уикхем.

Элизабет придвинулась ближе к мужу, и некоторое время они сидели в молчании.

– Мы оба уже не те люди, какими были тогда, – сказала она. – Давай вспоминать только хорошее, а в будущее смотреть с верой и надеждой.

– Я размышлял о будущем. Меня трудно выманить из Пемберли, но разве не приятно будет вновь посетить Италию, побывать в тех местах, где мы провели наш медовый месяц? Поедем в ноябре и избежим английской зимы. Если не хочешь надолго оставлять сыновей, можно сократить путешествие.

Элизабет улыбнулась:

– Под присмотром Джейн с сыновьями все будет хорошо; ты знаешь, как она любит о них заботиться. Вернуться в Италию было бы счастьем, но с этим придется повременить. Я как раз хотела рассказать тебе о своих планах на ноябрь. В начале месяца, дорогой, я надеюсь держать на руках нашу дочь.

Дарси не мог говорить, но слеза, блеснувшая в глазах мужа, и крепкое пожатие были достаточно красноречивы. Вновь обретя дар речи, он сказал:

– Ты хорошо себя чувствуешь? Надо бы набросить шаль. Может, лучше вернемся домой, и ты отдохнешь. Стоит ли сидеть здесь?

Элизабет рассмеялась.

– Я прекрасно себя чувствую – как и всегда. И где лучше сообщать такие новости, как не здесь? Ведь это та самая скамья, где леди Энн отдыхала, когда ждала тебя. Конечно, я не могу обещать тебе именно дочь. Кажется, мне предназначено быть матерью сыновей, но если родится мальчик, мы ведь найдем для него местечко?

– Найдем, моя любовь, – в детской и в наших сердцах.

Сидя в молчании, они видели, как Джорджиана и Элвестон спускаются из Пемберли по ступеням к лужайке у реки. Дарси с показной суровостью спросил:

– Что я вижу, миссис Дарси? Наша сестра и мистер Элвестон идут, держась за руки, на глазах у всех обитателей Пемберли. Разве это допустимо? Что это значит?

– Оставляю это решать вам, мистер Дарси.

– Я могу только предположить, что мистер Элвестон собирается сообщить нечто важное; возможно, он хочет просить у меня что-то.

– Не просить, дорогой. Мы должны помнить, что Джорджиана больше не нуждается в опеке. Они все решат сами и идут не просить, а рассказать. А нуждаются они в одной вещи – в твоем благословении, и надеются его получить.

– От всего сердца дам его. Не представляю никого, кого бы я с большим удовольствием назвал братом. А вечером я поговорю с Джорджианой. Никаких больше умолчаний между нами.

Поднявшись со скамьи, они стояли, глядя, как Джорджиана и Элвестон, чей счастливый смех заглушал музыку струящейся воды, по-прежнему держась за руки, бежали к ним по блестящей траве.

Невинная кровь

Все герои этой книги являются плодом художественного вымысла и не имеют ничего общего с реальными людьми

Книга первая. Удостоверение личности

1

Социальная работница оказалась старше, чем она ожидала; видимо, безвестный чиновник, занимавшийся делами подобного рода, решил, что седеющие волосы и округлости с намеком на приход менопаузы внушат спокойствие усыновленным некогда взрослым, которые приходили за непременной консультацией. В конце концов, они и впрямь нуждались в определенном утешении, эти перемещенные лица с приказом суда вместо родительской пуповины, иначе с какой же стати одолевать волокиту чиновников ради клочка бумаги?

Соцработница ободрила клиента профессиональной улыбкой.

– Меня зовут Наоми Хендерсон, а вы – мисс Филиппа Роуз Пэлфри. Боюсь, для начала придется попросить какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность.

«Филиппа Роуз Пэлфри – это всего лишь имя, – едва не слетело с уст посетительницы. – Я для того и явилась, чтобы…»

К счастью, девушка вовремя опомнилась. Не хватало еще сорваться в самом начале беседы. Обе прекрасно знали, зачем она пришла. И разговор обязательно должен потечь, как хочется Филиппе… Но вот как именно? Посетительница расстегнула пряжку наплечной кожаной сумочки, молча протянула паспорт и новенькие права.

Усилия настроить клиентов на благодушный лад сказались даже на обстановке кабинета. В комнате был громоздкий, казенного вида стол, однако мисс Хендерсон вышла из-за него, как только услышала о приходе Филиппы, и тут же пригласила ее к виниловым креслам, размещенным по обе стороны от низкого столика. Представьте себе: на его поверхности даже стояли цветы. Синяя вазочка с надписью «Подарок от Польперро» и пестрый букет роз. Причем не какие-нибудь лишенные аромата и шипов тугие бутоны из витрины флориста, но хорошо знакомые девушке по садам Кальдекот-Террас, «суперзвезда», «альбертина». Полностью раскрытые, они роняли яркие лепестки, и лишь в глубине букета затерялось несколько твердых почек с потемневшими краями, которым уже не суждено было распуститься. Филиппе пришло в голову: а не принесла ли их сама хозяйка кабинета? Что, если дама давно удалилась на пенсию и вызвана сюда исключительно ради такого случая? В этих грубых башмаках и рабочем костюме из твида ее нетрудно вообразить склонившейся над грядкой с тяжелыми розами, которые и без того не пережили бы короткий лондонский день. Кто-то явно перестарался при поливе. Между желтыми лепестками блестела молочная капля, по крышке стола расползалось пятно. Впрочем, поддельный махагон от воды ничуть не пострадал. Вместо садовой свежести розы благоухали приторной влагой. Уютные виниловые кресла никак не располагали к уюту. Улыбка, что призывала к покою и доверию, заметно отдавала официальной любезностью – раздел двадцать шестой, год тысяча девятьсот семьдесят пятый, акт об усыновлении.

Поутру девушка изрядно потрудилась над своим внешним видом, переделывая себя по собственному же образу и подобию. Прежде всего посетительнице хотелось показать миру, что предстоящая беседа ничуть не обеспокоила ее, не выбила из колеи. Подумаешь, очередной визит в чиновничью контору!.. Пышные волосы, успевшие выцвести на солнце так, что пряди переливались разными оттенками золота, Филиппа зачесала с высокого лба и завязала тяжелым узлом. Широкий рот с крупной, изогнутой верхней губой и чувственно опущенными уголками остался без помады, зато тщательно наложенные тени на веках подчеркивали самую выразительную черту лица – сверкающие, слегка навыкате, зеленые глаза. Медовая кожа блестела капельками пота. Не желая прибывать слишком рано, девушка задержалась в садах на набережной, и в конце концов пришлось торопиться. Сандалии, вельветовые брюки, бледно-зеленая хлопковая блуза с широким воротом – дескать, ни деньги, ни положение в обществе меня не особенно трогают – двусмысленно сочетались с украшениями, которые посетительница надела как талисманы: золотыми часами на цепочке, большими викторианскими кольцами (топаз, оливин, сердолик) – и кожаной итальянской сумочкой на левом плече. Подобная странность бросалась в глаза. Восьмые именины стали самым ранним воспоминанием Филиппы, к тому же она была незаконнорожденной, что избавляло девушку от необходимости ханжески поклоняться предкам, оглядываться на чье-либо мнение, сдерживать собственные творческие порывы при уходе за внешностью. В итоге она порождала своеобразное, даже странноватое, но уж никак не заурядное впечатление.

Перед мисс Хендерсон лежала раскрытая папка посетительницы – новенькая и аккуратная. Бегло взглянув через стол, Филиппа признала часть содержимого: оранжевый и коричневый листки правительственной информации, копии которых она получила в бюро консультации населения северного Лондона – там, где у девушки не было знакомых, – и свое письмо пятинедельной давности, отправленное в генеральную регистратуру сразу же после восемнадцатого дня рождения: в нем она запрашивала анкету заявления, первый документ на пути к получению желанного удостоверения личности. Копия самого заявления, разумеется, тоже прилагалась. Белоснежное письмо, пришпиленное к бюрократической папке, резало глаза. Его-то и взяла двумя пальцами мисс Хендерсон. Интересно, что ее смущает? – подумала Филиппа. Адрес? Отменное качество бумаги, на которой напечатана копия? Скорее всего – фамилия приемного отца, Пэлфри. Учитывая неутомимую саморекламу Мориса, поток социологических публикаций из его ведомства, соцработница просто не могла не слышать этого имени. Любопытно, прочла ли она его «Теорию и приемы консультирования: пособие для практикующих»? И если да, помогает ли повышать самооценку клиентов – этих священных коров социальной работы – его остроумное истолкование разницы между развивающим консультированием и гештальттерапией?

– Пожалуй, – произнесла мисс Хендерсон, – для начала следует оговорить границы, в которых я смогу помочь. Многое вам наверняка известно, однако не мешает сразу все прояснить. Детский акт семьдесят пятого года внес ощутимые поправки в закон о правах усыновленных. Теперь по достижении восемнадцатилетнего возраста они при желании могут обращаться в генеральную регистратуру за настоящим свидетельством о рождении: ведь при удочерении вы получили новое, на имя Филиппы Роуз Пэлфри, в то время как первоначальный документ надежно хранился в наших сейфах. Сейчас закон позволяет выдавать подобную информацию. Но упомянутый акт также гласит, что все усыновленные до двенадцатого ноября семьдесят пятого года, то есть до выхода поправки, обязаны прежде пройти собеседование с консультантом. Понимаете, парламент неохотно менял существующее положение, при котором одни родители отдавали, а другие брали детей на воспитание, естественно, подразумевая, что тайна рождения приемного ребенка навсегда останется тайной. И вот сегодня вы приходите за сведениями, получить которые имеете полное право, но мы должны обсудить, как это повлияет на вашу жизнь и судьбы других людей. В конце беседы, если вы все еще будете настаивать, я сообщу ваше первоначальное имя, а также, возможно – хотя не обязательно, – имена ваших биологических родителей и адрес суда, в котором был подписан акт о вашем удочерении. Кроме того, вы получите анкету, по заполнении которой вправе обратиться в генеральную регистратуру за копией свидетельства о рождении.

Все это Филиппа уже слышала, и не раз.

– Да-да, – вмешалась она. – Это обойдется мне в два с половиной фунта. Довольно дешево, не находите? Я читала вашу брошюрку.

– Значит, все ясно. Разрешите спросить, когда вы впервые задумали выяснить свое происхождение? Судя по указанной дате, заявка была подана сразу же, как только вам исполнилось восемнадцать. Что это – внезапный порыв или вы размышляли об этом некоторое время?

– Акт семьдесят пятого вышел в свет, когда мне едва исполнилось пятнадцать. Я как раз оканчивала среднюю школу и, понятное дело, не слишком забивала себе голову юридическими подробностями. Но про себя решила: вырасту – и все узнаю.

– Вы обсуждали это с приемными родителями?

– Нет. У нас не очень-то разговорчивая семья.

Мисс Хендерсон пропустила замечание мимо ушей.

– А что именно вы собираетесь делать? Всего лишь выяснить, кто ваши родители, или же заняться их поисками?

– Прежде всего – надеюсь узнать, кто я такая. От имен, проставленных на бумажке, не много толка – может статься, оно там вообще одно. Ясно, ведь я незаконнорожденная. Прежние поиски ни к чему не привели. Известно, что моя мама скончалась, ее уже не отыскать. И все равно хотелось бы выяснить, кем она была. Вдруг я найду своего отца? Он, конечно, тоже мог умереть, но я почему-то уверена, что это не так. Внутренний голос подсказывает: он еще жив.

Филиппе нравилось мечтать; правда, обычно ее грезы хоть немного основывались на реальности. Но эта – отрицала законы времени, поэтому была совершенно особенной, невероятной, а главное, обладала притягательной силой, словно древняя религия, допотопные ритуалы которой, усыпляюще знакомые и бессмысленные, все же странным образом свидетельствуют о вечных истинах. Девушка уже и не помнила, почему вопреки логике упорно продолжала рисовать себе сцену из девятнадцатого века, хотя сама родилась в тысяча девятьсот шестидесятом году. Вот ее мать в костюме горничной Викторианской эпохи, под гофрированным кокошником, юная, бледная, как тень, замирает у высокой ограды в розовом саду. А вот отец в элегантном фраке, похожий на римского бога, нисходит с террасы, шагает по широкой аллее под тихий плеск фонтанов. По роскошному травяному склону, залитому медовыми лучами предзакатного солнца, важно расхаживают павлины. Две тени сливаются в одну. Черноволосая голова страстно склоняется над сияющими золотыми кудрями.

– Любимая, любимая! Выходи за меня.

– Не могу. Ты же знаешь, что я не могу.

Со временем Филиппа привыкла воображать наиболее дорогие сердцу сцены перед сном, и грезы слетали на нее в метели благоухающих розовых лепестков. Поначалу отец являлся ей в красно-золотом мундире, со знаками отличия на груди и звонкой шпагой на боку. С возрастом девушка решила, что это уже чересчур. Бравый солдат и любитель гончих превратился в образованного аристократа, однако суть картины не изменилась.

По лепестку желтой розы тихо сползала крупная капля; посетительница зачарованно засмотрелась на нее: неужели сорвется, упадет?.. Ой, надо бы послушать, что там говорит мисс Хендерсон.

– А ваша мать, чем она занимается?

– Моя приемная мать готовит еду.

– Так она повариха? – переспросила соцработница с оттенком пренебрежения в голосе. – Это ее профессия?

– Нет, готовит еду для мужа, гостей и для меня. Еще она заседает в суде по делам несовершеннолетних, но, по-моему, это все так, чтобы доставить удовольствие моему приемному отцу: он всегда считал, что у женщины должна быть работа, если это не в ущерб его собственному комфорту. А вот еда – ее настоящий конек. Думаю, мать могла бы стать профессионалкой, хотя и не кончала ничего, кроме вечерней школы, а до свадьбы работала секретаршей у моего отца. Я хочу сказать, кухня – увлечение всей ее жизни.

– О, ваша семья от этого только выиграла, верно?

Филиппа смерила соцработницу холодным взглядом. Долго же, должно быть, дамочка отрабатывала свой ненавязчиво-покровительственный тон: уж слишком легко он ей давался. Ничего, посетительнице это даже на руку.

– Да, мы с приемным отцом просто обжоры. Хорошо хоть, вес не набираем.

Девушка гордилась своим аппетитом – за столом и в жизни. Неразборчивостью здесь и не пахло, ведь они с отцом выбирали только лучшее, а кроме того, подобное потворство собственным прихотям не заставляло краснеть или извиняться. В отличие от секса чревоугодие не затрагивает интересы других людей и не связано с насилием, разве что над собственным телом. Требовательность в еде и питье доставила Филиппе немало приятных минут, ибо, кроме всего прочего, не была простым подражанием Морису (даже он, отъявленный гурман, едва ли сумел бы с такой легкостью распробовать восхитительный букет кларета), ведь утонченный вкус можно лишь унаследовать. Вот, например, на семнадцатый день рождения… На столе три бутылки, этикетки скрыты под оберткой. А Хильда – сидела она за столом или нет? Наверняка сидела, все-таки семейное торжество, однако в воспоминаниях девушки они с Морисом праздновали вдвоем. И он промолвил:

– Скажи, что тебе ближе. Только не надо пышных дифирамбов, вырази это своими словами. Я хочу знать, что ты думаешь.

Филиппа снова попробовала вина, смакуя во рту каждый глоток и запивая «образцы» водой. Глаза приемного отца вызывающе блестели. Кажется, она все делает правильно.

– Вот это.

– Почему?

– Не знаю, просто понравилось.

Но нет, он ожидает более развернутого суждения. Хорошо же.

– Вероятно, потому, что здесь вкус неотделим от запаха и того, что чувствует язык. Единство трех наслаждений.

Она поняла сразу, что нашла верный ответ. Еще один тест успешно пройден, девушка поднимается на новую ступень. По закону Морис не вправе совсем отвергнуть ее, отослать обратно. Тем важнее доказать, что он не ошибся с выбором, оправдать его крупные денежные вложения, все до пенни. Хильда, сама работавшая на кухне часами, ела и пила скудно. В основном она с жадной тревогой смотрела, как муж и приемная дочь уплетают приготовленное. Таков наш мир: один дает, другие принимают. В этом есть определенный порядок.

– Вы обижены за то, что они вас взяли? – спросила мисс Хендерсон.

– Напротив, очень благодарна. Мне повезло. Вряд ли я ужилась бы в бедной семье.

– Даже если бы они вас любили?

– С какой это стати? Не такой уж я приятный человек, чтобы заслуживать любви.

Ну нет, с бедняками было бы гораздо хуже. Да и с любой из прежних приемных семей. Какие-то запахи: собственных испражнений, гниющих объедков за рестораном, ребенка в засаленных тряпках, крепко прижатого к материнской груди в автобусе, – заставляли ее на миг содрогнуться от ужаса, который не имел ничего общего с отвращением. Воспоминания, точно вспышки прожекторов, проникали в потаенные закоулки ее души, выхватывая давние сцены, яркие, словно детский журнал, с четкими, как у кубиков, гранями, способные месяцами прятаться на глубине подсознания, не связанные в отличие от обычных подростковых воспоминаний с определенным временем или местом, а уж тем более с любовью.

– Вы их любите? Любите приемных родителей?

Филиппа задумалась. Любовь. Какое избитое слово. Самое затасканное в мире. Элоиза и Абеляр, Рочестер и Джейн Эйр. Эмма и мистер Найтли. Анна и граф Вронский. Даже если брать в расчет одно лишь банальное разнополое чувство, и тогда каждый придает этим звукам такое значение, какое захочет.

– Нет. И они меня – тоже. Зато мы вполне подходим друг другу. На мой взгляд, это гораздо удобнее, чем жить с людьми, которые тебя любят, но совершенно не устраивают.

– Пожалуй, я понимаю, о чем вы говорите. А много ли вам известно про обстоятельства удочерения? Вам когда-нибудь рассказывали о биологических родителях?

– Приемная мать кое-что говорила. Морис – никогда. Отец преподает в университете, он социолог. Его первая жена однажды поехала куда-то с ребенком, и оба погибли в дорожной аварии. Спустя девять месяцев Морис Пэлфри заключил брак с моей приемной матерью. Оказалось, она не может иметь детей, и тогда они нашли меня. Я жила с другой семьей, так что им пришлось меня забрать. Через полгода отец обратился в суд за распоряжением об удочерении. Обо всем условились в частном порядке. Ваш новый акт объявил бы такой договор незаконным. Хотя и не представляю почему. По-моему, это единственно здравое решение. Мне-то уж точно жаловаться не на что.

– Да, подобный подход сработал для тысяч детей, однако в нем кроется определенная опасность. Мы не желаем возвращаться к тем временам, когда будущие приемные родители прохаживались между рядами колыбелек и выбирали малыша по своему вкусу.

– А что здесь такого? Дети еще маленькие, им все равно. Щенят или котят мы только так и покупаем. На мой взгляд, к ребенку надо проникнуться хоть каким-то чувством, понять, желаешь ли ты его растить, сможешь ли полюбить. Если бы я надумала взять приемыша, стала бы я полагаться на мнение соцработников? А вдруг мы друг другу не подойдем? Я даже не смогла бы вернуть навязанное сокровище. Ваш департамент немедленно вычеркнул бы меня из списков как неблагонадежную истеричку, которая заводит детишек только ради удовольствия. Интересно, а зачем еще это делать?

– Для того, чтобы дать ребенку лучшие возможности в жизни.

– Вы хотели сказать, чтобы убаюкать свою совесть и думать о себе с уважением? По-моему, это одно и то же.

Ну, с подобной ересью мисс Хендерсон и спорить не станет. Теория социальной работы непогрешима. Женщина всего лишь улыбнулась и продолжила:

– Так вам известно что-нибудь о вашем прошлом?

– Только то, что я незаконнорожденная. Первая жена приемного отца была из аристократического рода, дочь графа из Уилтшира. Думаю, мать работала у них горничной и забеременела, но никто не знал, от кого. Вскоре после родов она умерла. Вряд ли ее возлюбленный прислуживал с остальными: уж такой-то секрет наверняка выплыл бы наружу. Скорее всего, это был какой-нибудь гость их поместья. Я мало что ясно помню до восьмилетнего возраста. Разве что розовый сад в Пеннингтоне. И библиотеку. Вроде бы мой отец, мой настоящий отец, бывал там со мной. А приемного отца, наверное, свел со мной кто-нибудь из дворецких. Он никогда не говорит об этом. Вот и все, что я узнала от приемной матери. Полагаю, Морис не взял бы меня, будь я мальчиком. Он бы нипочем не дал свою фамилию чужому сыну, нипочем. По-моему, для него это всегда ужасно много значило.

– Оно и понятно, правда?

– Конечно. Вот почему я здесь. Для меня тоже важно знать своих родителей.

– Хорошо, для вас это важно.

Мисс Хендерсон опустила глаза на папку. Зашуршали бумаги.

– Итак, вас удочерили седьмого января тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, в возрасте восьми лет. То есть довольно большой девочкой.

– Наверное, это им показалось проще, чем нянчиться бессонными ночами с младенцем. И потом, приемный отец мог уже не сомневаться, что я здорова и неглупа. Разумеется, детей часто осматривают врачи, но с грудничками никогда нельзя быть уверенным, особенно в отношении ума. Не станет же Морис обременять себя ребенком, отсталым в развитии.

– Он вам это сказал?

– Нет, я сама так рассудила.

Лишь одно посетительница знала твердо: она из Пеннингтона. Память отчетливо рисовала ей розовый сад и еще красочнее – библиотеку Рена[13]. Когда-то в детстве Филиппа стояла под роскошным потолком огромной комнаты, любовалась лепными гирляндами и херувимами семнадцатого столетия, разглядывала резьбу Гринлинга Гиббонса[14], богато украшавшую бесчисленные полки, рассматривала бюсты работы Рубильяка[15] на шкафах: Данте, Гомер, Шекспир, Мильтон. Девушка видела себя у письменного стола с раскрытой книгой. Увесистый том оттягивает руки, так что ноют от боли запястья; она читает вслух, а сама боится, как бы не уронить фолиант. Отец – настоящий отец – наверняка был там с ней. Филиппа настолько поверила в свое родство с этой библиотекой, что иногда воображала себя дочерью самого графа. Но нет, лучше уж хранить верность грезам о заезжем аристократе. Граф непременно узнал бы, что стал отцом. И разумеется, ни в коем случае не бросил бы родную кровь на произвол судьбы окончательно, не попытавшись разыскать свое дитя за долгих восемнадцать лет. Девушка ни разу не возвращалась в поместье, а с тех пор, как арабы купили его и превратили в мусульманскую крепость, и вовсе не собиралась этого делать. Но однажды, когда ей исполнилось двенадцать, Филиппа взяла в читальном зале Вестминстера книгу о Пеннингтоне, прочла описание библиотеки и даже нашла иллюстрацию. Сердце заколотилось от радости: лепной потолок, резьба Гринлинга Гиббонса, бюсты – все совпадало с картинкой, давно и любовно хранящейся в памяти. Значит, маленькое дитя с тяжелой книгой в руках и в самом деле существовало.

Остаток собеседования Филиппа пропустила мимо ушей. Ясно, что без этого нельзя, и социальная работница явно старалась выполнять свой долг. Разве она виновата, что законодатели насоздавали досадных проволочек ради успокоения собственной совести? Однако ни один из доводов, добросовестно выдвинутых перед Филиппой, не умерил ее решимости найти родного отца. Почему, собственно, он должен быть против их встречи? Дочь ведь не явится с пустыми руками, а положит к его ногам завидный трофей: диплом Кембриджа…

Она заставила себя вернуться к реальности.

– Честно сказать, я не вижу смысла в этом собеседовании. Вы что же, намерены переубедить меня? Либо чиновники считают, что я имею право знать своих родителей, либо нет. Но позволять, а потом отговаривать – здесь что-то не сходится.

– Парламент всего лишь хочет, чтобы каждый усыновленный серьезно подумал о последствиях, которые навлечет подобное знание не только на него, но и на родителей обоего рода.

– Я уже подумала. Моя мать умерла, так что ей ничего не грозит. Отца я пугать не собираюсь. По-вашему, я хочу ворваться в дом во время семейного праздника и объявить себя незаконнорожденной? Просто интересно: где он сейчас, жив ли, чем занимается? Вот и все. А приемные родители тут вообще ни при чем.

– Как же, разве не было бы мудрее и человечнее сначала поговорить с ними?

– А что обсуждать? Закон дает мне право, и я намерена им воспользоваться.

Вечером, прокручивая в голове порядок собеседования, Филиппа так и не вспомнила, когда именно получила желаемое. Должно быть, в какой-то момент социальная работница произнесла что-нибудь вроде: «А вот и сведения, за которыми вы пришли». Хотя нет, для сухаря в юбке это слишком театрально. Но ведь что-то же она сказала, прежде чем достать из папки нужную бумагу и вручить посетительнице?

Как бы там ни было, документ оказался у нее в руках. Она недоверчиво уставилась на него. Здесь вкралась какая-то ошибка. На бумаге стояло два имени вместо одного. Мэри Дактон и Мартин Джон Дактон. Филиппа пробормотала имена вполголоса. Ничего: ни единого воспоминания, хотя бы смутного, даже сердце не екнуло. Что же произошло? Ах да… Незаметно для себя девушка принялась рассуждать вслух:

– Значит, когда стало известно, что мама забеременела, ее быстро выдали замуж. Скорее всего, за кого-нибудь из прислуги. В Пеннингтоне часто так поступали. Раньше мне и не приходило в голову, что она отдала меня еще при жизни. Видимо, понимала, как мало ей осталось, и желала обеспечить единственную дочь всем самым лучшим. Естественно, если свадьбу сыграли до моего рождения, супруга и записали в отцы. По бумагам я законная. Хорошо, что у мамы был муж. Он должен был узнать обо мне перед женитьбой. А вдруг на смертном одре Мэри назвала ему имя настоящего отца? Значит, первым делом надо разыскать этого Мартина Дактона.

Филиппа накинула на плечо кожаную сумочку и протянула руку. Мисс Хендерсон проговорила что-то на прощание: дескать, посетительница всегда может рассчитывать на ее посильную помощь, и, дескать, пусть она все же обсудит случившееся с приемной семьей, ну и не стоит самой заниматься поисками отца, лучше довериться посредникам. Девушка слушала вполуха. Впрочем, несколько слов проникли в ее сознание:

– Все мы порой живем за счет воздушных замков. Бывает, что, избавляясь от них, мы только причиняем себе мучительную боль: не возрождаемся к новой восхитительной жизни, а в некотором роде умираем.

Филиппа и мисс Хендерсон пожали друг другу руки. Девушка впервые со смутным интересом посмотрела в лицо собеседнице и заметила мимолетный взгляд, который при слабом знании жизни по ошибке можно было бы принять за жалость.

2

Тем же вечером, четвертого июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, Филиппа отправила начальнику службы регистрации актов гражданского состояния запрос и чек на нужную сумму, приложив, как и в прошлый раз, конверт с адресом и маркой. Ни Морис, ни Хильда никогда не любопытствовали по поводу ее переписки, однако, если бы в ящике появилось послание с официальной печатью, это могло бы вызвать лишние расспросы. Следующие дни она чувствовала себя как на иголках и, чтобы скрыть свое состояние от Хильды, часто уходила из дому. Разгуливая по берегу озера в Сент-Джеймском парке, она бесконечно прикидывала в уме, когда же должно прийти свидетельство о рождении. Правительственные чиновники просто обожают тянуть резину, да ведь вопрос-то пустяковый. Что им стоит заглянуть в прежние записи?

Ровно через неделю, во вторник одиннадцатого июля, на коврик у двери лег знакомый конверт. Она тут же помчалась с ним к себе, уже с лестницы крикнув Морису, что ему ничего не пришло. Как будто внезапно ослабев глазами, Филиппа подошла к окошку. Новенькая, хрустящая бумага, гораздо более солидная по содержанию, чем та урезанная форма, которой Филиппа довольствовалась прежде, на первый взгляд не имела ничего общего с судьбой адресата. Документ удостоверял рождение младенца женского пола по имени Роза Дактон, дата: двадцать второе мая тысяча девятьсот шестидесятого года, место: Банкрофт-Гарденс, сорок один, Севен-Кингз, Эссекс, отец: Мартин Дактон, клерк, мать: Мэри Дактон, домохозяйка.

Выходит, супруги покинули Пеннингтон еще до появления Филиппы на свет. Если вдуматься, это неудивительно. Поражало другое – то, как далеко они уехали от Уилтшира. Наверное, хотели покончить со старой жизнью раз и навсегда. Кто-то из знакомых нашел Мартину работу; или он просто вернулся в родные края. Интересно, какой он человек и хорошо ли обращался с матерью? Филиппа надеялась, что сможет проникнуться к нему если уж не приязнью, то хотя бы уважением. А вдруг он до сих пор живет по тому же адресу? Возможно, со второй женой и собственным ребенком. Прошло ведь каких-то десять лет…

Она позвонила на вокзал, не выходя из комнаты. Оказалось, что Севен-Кингз – это на Восточной пригородной линии. В часы пик поезда отправляются туда каждые десять минут. Филиппа не стала ждать завтрака, собралась и вышла из дома. Если будет время, она выпьет кофе на вокзале.

В девять часов двадцать пять минут от станции «Ливерпуль-стрит» тронулся почти пустой состав. Филиппа заняла удобное место и устремила взгляд в окно. Мимо потянулись восточные предместья Лондона: длинные ряды обшарпанных, закоптившихся кирпичных домов, над залатанными крышами которых торчали, путаясь проводами, антенны, будто тоненькие скрюченные амулеты против сглаза; дальние шеренги многоэтажек, тускло-серые сквозь пелену мелкой измороси; двор, набитый останками разбитых машин, в символической близости от единообразных кладбищенских крестов; красильная фабрика, сборище газовых резервуаров; пирамиды щебня и угля, сваленные вдоль дороги; пустыри, заросшие сорной травой; покатая земляная насыпь, на гребне которой теснились пригородные сады с их бельевыми веревками, сараями для инструментов и детскими качелями среди алых и розовых роз. Восточные трущобы, чьи благозвучные имена: Мэриленд, Форест-Гейт, Манор-Парк – никак не вязались с их видом, казались Филиппе чуждыми и незнакомыми землями: за последние десять лет она столь же мало наведывалась сюда, как и, скажем, в пригород Глазго или Нью-Йорк. Никто из школьных друзей Филиппы не жил восточнее Бетнал-Грин. Хотя, судя по слухам, у некоторых были дома в неиспорченных кварталах в стороне от дороги Уайтчепел, на застенчивых островках культуры и радикального шика среди каменных башен-высоток и заводских пустырей – правда, их не навещали. Однако унылые каменные джунгли, сквозь которые с грохотом летел поезд, пробуждали странные воспоминания, казались незнакомыми – и узнаваемыми, тоскливо одинаковыми – и неповторимыми одновременно. А ведь Филиппа в жизни не ездила по этой линии. Должно быть, угрюмый пейзаж, мелькающий за окном, был слишком уж предсказуем и настолько похож на окраину любого большого города, что позабытые описания, пожелтевшие иллюстрации в книгах, газетные фото и обрывки фильмов, перемешавшись в ее воображении, вызвали это необъяснимое чувство родства. Если вдуматься, каждый человек бывал в подобных местах – по крайней мере хмурые ничейные земли оставляют след на карте всякой души.

На станции Севен-Кингз не стояло ни единого такси. Филиппа спросила у контролера путь и пошла вниз по Хай-стрит. По правую руку тянулась железная дорога, по левую – крохотные лавки с жилыми квартирами наверху, прачечная, газетный киоск, магазин зеленщика и универсам, у дверей которых уже толпились очереди.

Запах и звуки улицы наполнили сердце щемящей болью – и вдруг не то оживили в памяти, не то породили в вымыслах ужасную, невероятную сцену. По такой же, как эта, дороге женщина катит коляску с младенцем. Филиппа едва научилась ходить, но уже ковыляет следом, ухватившись за ручку. Булыжники мостовой, испещренные пятнами света, все быстрее и быстрее бегут под узенькие колеса. Ладошка соскальзывает с горячего, мокрого от пота металла. Девочке отчаянно страшно: теперь ее позабудут, бросят, она упадет и будет раздавлена колесами ярко-красных автобусов. Но вот – крики, ругань. Щеку обжигает оплеуха. Резкий рывок едва не выдергивает руку из плечевого сустава, и женщина снова кладет ее ладонь на ручку коляски. Кажется, Филиппа звала даму тетей. Да, тетей Мэй. Поразительно, как она только вспомнила это имя. А на младенце красная вязаная шапочка. Личико вымазано слюной и шоколадом. Девочка ненавидит этого ребенка. И еще на улице зима. Мостовая залита огнями, над лавкой зеленщика болтается гирлянда разноцветных шаров. Женщина останавливается купить рыбы. Перед глазами ярко вспыхивает витрина, блестят чешуйки красноглазых селедок, в нос ударяет жирный аромат копченостей… Филиппа взглянула на мостовую с крапинами дождя. Неужели она стоит на той же улице, на тех же камнях, о которые так отчаянно спотыкалась когда-то? Или у нее снова разыгралось воображение?

Поворот налево, на Церковную аллею, – и хмурая торговая суета уступила место жилому уюту. Узкая улочка с плавными изгибами шумела кронами платанов. Возможно, до Первой мировой войны это и впрямь была целая аллея, которая вела к старой деревенской церквушке, теперь уже давно снесенной или погибшей в бомбежках во время Второй мировой. Сейчас же в отдалении маячил приземистый шпиль из бетонных блоков с облицовкой каменной крошкой, увенчанный флюгером вместо креста, и было неясно, что именно там находится.

И вот наконец – Банкрофт-Гарденс. По обе стороны от улицы – ряды одинаковых домов на две семьи. Ни калиток, ни оград, одни лишь низкие кирпичные стены вокруг палисадников. Все имело чинный, солидный и, можно сказать, одинаковый вид. Впрочем, кое-какие различия жители вносили в силу собственных наклонностей и талантов: в одном палисаднике неукротимо бушевали яркие летние цветы, второй зеленел дотошно выстриженными газонами, на каменных дорожках третьего стояли цветочные горшки с геранью и плющом.

Филиппа нашла табличку с номером сорок один – и замерла в изумлении. Дом резко выделялся на фоне прочих странностью вкуса своих владельцев. Желтый лондонский кирпич оказался выкрашен в ярко-алый цвет с белыми крапинами, отчего напоминал гигантские детские кубики. Зубцы на фасаде сияли попеременно синим и красным. Тюль на окне перехватывали широкие бархатные ленты с пышными бантами. Обычную входную дверь заменила новая, сочного желтого оттенка, с непрозрачной стеклянной панелью. В передней части палисадника располагался искусственный прудик, окруженный синтетическими скалами, на которых торчали три гнома с удочками и радостно щерились, как ненормальные.

Еще прежде, чем нажать кнопку звонка и услышать его мелодичную песенку, девушка ощутила, что дом совершенно пуст. Должно быть, хозяева ушли на работу. Устояв перед искушением подсмотреть сквозь узкую щель для писем, Филиппа решила попытать счастья у соседей: хотя бы узнать, живет ли здесь по-прежнему мистер Дактон или он куда-нибудь переехал. Звонка у них не оказалось, а стук молоточка прозвучал неестественно громко и повелительно. Никакого ответа. Девушка прождала целую минуту и снова подняла руку, но тут в доме зашаркали ноги. Дверь приоткрылась на цепочке, в щели появилась пожилая дама, в переднике, с сеткой на волосах, и смерила нежданную утреннюю посетительницу подозрительным взглядом.

– Прошу прощения за беспокойство, – промолвила Филиппа. – Не могли бы вы мне помочь? Я разыскиваю мистера Мартина Дактона, который жил в этом доме, через стенку от вас, десять лет назад. Сейчас там никого нет. Вот я и подумала, вдруг вы подскажете, где он?

Женщина замерла, будто пораженная молнией; смуглая, похожая на птичью лапу рука застыла на цепочке, а единственный видимый глаз озадаченно уставился на гостью. Послышались другие шаги, более тяжелые и уверенные, хотя и по-прежнему приглушенные ковром.

– Кто там, мам? – произнес мужской голос. – В чем дело?

– Пришла какая-то девушка, спрашивает Мартина Дактона, – почему-то прошипела сквозь зубы пожилая дама.

Мужчина плотного телосложения откинул цепочку. По сравнению со своим сыном женщина показалась настоящей карлицей. На нем были слаксы, теплый жилет и красные домашние тапочки. «Наверное, кондуктор или водитель автобуса, – подумала девушка. – И сегодня у него выходной. Значит, я не вовремя».

– Еще раз извините за беспокойство, – примирительным тоном сказала она, – мне нужно разыскать Мартина Дактона. Он когда-то жил рядом с вами. Вы, случайно, не знаете, что с ним стало?

– Дактон? Так он же помер, разве нет? Уже лет девять тому назад. В тюрьме Вандсворт.

– Как – в тюрьме?

– А где ж ему еще быть, убийце траханному? Сначала изнасиловал ребеночка, потом придушил вместе со своей ненаглядной. Вам-то он на кой сдался? Журналистка, что ли?

– Нет-нет, ничего такого. Должно быть, я спутала имя. Это не тот Дактон.

– Или кто-нибудь вас не туда направил. Здешний-то был Мартин Дактон. А ее звали Мэри Дактон. И теперь зовут.

– Она что, жива?

– Вроде бы да. Не сегодня завтра выходит. Десять лет-то уже минуло. Только сюда ей соваться смысла нет. После них тут четыре семьи побывало. Полгода назад молодая пара въехала. И цена-то плевая, да не лежит у людей душа оставаться, когда в этих самых стенах ребеночка убили. На втором этаже, со стороны улицы. – Он кивнул на сорок первый дом, старательно избегая смотреть на Филиппу.

– Лучше бы их повесили, – вдруг промолвила женщина.

И Филиппа неожиданно для себя ответила:

– Вы правы. Виселица – вот что им полагается. И больше ничего.

– Точно, – кивнул мужчина и обернулся к матери: – В лесу ее, что ль, закопали? Вроде бы так, мам? В лесу Эппинг-Форест. А бедняжке двенадцать едва стукнуло. Ты помнишь, мам?

Последние слова ему пришлось нетерпеливо выкрикнуть. Возможно, женщина была туга на ухо. Наконец, пристально глядя на гостью, она проговорила:

– Ее звали Джули Скейс. Теперь я припоминаю. Они убили Джули Скейс. Но только до леса не добрались. Полиция изловила их раньше, с трупом в багажнике. Джули Скейс.

– А… дети у них были, не знаете? – еле вымолвила Филиппа непослушными губами.

– Откуда нам знать? Когда мы переехали из Ромфорда, парочка уже сидела. Ходили слухи про какую-то девочку, вроде бы ее удочерили. Лучше не придумаешь для бедняжки.

– Значит, я точно ошиблась, – произнесла Филиппа. – У того Дактона детей не было. Видимо, адрес неправильный. Простите, что потревожила.

И она двинулась прочь по дороге. Потяжелевшие ноги онемели и шевелились как бы отдельно от всего тела, однако продолжали нести ее вперед. Филиппа пристально смотрела на камни тротуара, чтобы не сбиться, точно пьяница, пытающийся добраться домой.

Взгляды недоверчивой пары прожигали ей спину; пройдя два десятка ярдов, она не выдержала, остановилась и заставила себя обернуться с бесстрастным видом. Мать и сын тут же скрылись за дверью.

Оставшись одна на безлюдной улице, избавившись наконец от наблюдения, Филиппа поняла, что не может идти. Она протянула руки к ближайшей кирпичной стене и присела. Голова болезненно закружилась, Филиппа опустила ее между колен и ощутила, как кровь приливает ко лбу. Слабость отпустила, зато началась тошнота. Девушка выпрямилась, прикрыла веки, чтобы не видеть качающихся домов, и глубоко вдохнула свежего воздуха, пропитанного цветочными ароматами. Открыв глаза, решила сосредоточиться на вещах, которые могла трогать и чувствовать. Пальцы прошлись по шершавой стене. Когда-то над кирпичами тянулась железная ограда; теперь от нее остались дыры, заполненные грубым цементом. Должно быть, во время войны металл переплавили на оружие.

Она по-прежнему не сводила взгляда с булыжников мостовой. Те ярко сверкали бесчисленными точками слепящего света, словно усеянные алмазами. Среди волн золотой пыльцы лежал одинокий розовый лепесток, алый, точно капля крови. Любопытно, как чудесно способны преобразиться обычные камни, если смотреть на них долго и пристально. По крайней мере они были реальны, как и она сама – более уязвимая, менее долговечная, чем кирпич или эти булыжники, но все же настоящая, зримая личность.

Из соседнего дома вышла моложавая женщина с коляской; ребенок чуть постарше младенческого возраста шагал рядом, неловко держась за ручку. Когда его мать покосилась на незнакомку, он замедлил шаги, обернулся и тоже уставился на девушку широко распахнутыми, нелюбопытными глазами. Пухлые ладошки соскользнули с надежной ручки. Филиппа с огромным трудом попыталась встать, потянулась к малышу, словно хотела предупредить или уберечь его. Женщина замерла, окликнула ребенка, и тот заторопился назад, к спасительной коляске.

Филиппа провожала их глазами, пока пара не скрылась за углом. Настало время идти. Нельзя же все время сидеть, буквально приклеившись к стене, точно к единственному прочному убежищу среди непостоянного мира. В памяти отчего-то всплыли слова Буньяна, и девушка неожиданно произнесла их:

– Другие тоже мечтали, чтобы кратчайший путь к отчему дому лежал прямо здесь и не был наполнен препятствиями более серьезными, чем холмы или горы, но только путь есть путь, и он не имеет конца.

Филиппа и сама не знала, почему произнесенные слова утешили ее. Раньше она не слишком увлекалась Буньяном. Неясно, с какой стати этот небольшой отрывок теперь затронул ее душу, смущенную страхом, разочарованием и тревогой. Однако, шагая обратно к вокзалу, она вновь и вновь повторяла каждое слово, словно те обладали собственной, основательной и непреложной природой, такой же, как и булыжники под ногами. «Путь есть путь, и он не имеет конца».

3

С тех пор как Морис Пэлфри занял место старшего преподавателя, социологическое отделение сильно разрослось, поднявшись на гребне волны оптимизма и мирской веры шестидесятых, и перебралось в удобное здание на Блумсбери-сквер, возведенное в конце восемнадцатого века. Дом приходилось делить с отделением востоковедения, известным своей скрытностью и количеством посетителей. Процессии невысоких темнокожих мужчин в очках и женщин в сари каждодневно проникали через переднюю дверь, растворяясь в жуткой тишине. Морис постоянно сталкивался с ними на узких лестницах; посетители отступали, кланялись, улыбались; при этом глаза их превращались в щели. Порой на верхнем этаже загадочно скрипели половицы. Дом казался зараженным какой-то таинственной деятельностью, словно был населен мышами.

Комната мистера Пэлфри когда-то являлась частью элегантного кабинета с тремя высокими окнами и кованым балконом, выходящим на площадные сады, но со временем ее поделили, чтобы освободить место для секретарши. Красота пропорций оказалась нарушена, а изящное резное украшение камина, полотно Джорджа Морленда[16] над ним и пара кресел в стиле ампир стали выглядеть претенциозно и нелепо. Морису вечно хотелось объяснить посетителям, что это не подделки. Секретарша проходила к себе через кабинет начальника и к тому же так громко стучала по клавишам, что металлическое облигато[17] сквозь перегородку мешало проводить совещания; мистер Пэлфри вынужден был запретить Молли печатать, когда к нему приходят.

Теперь он не мог сосредоточиться на разговоре, зная, что она сидит за дверью и тупо смотрит на машинку, не ведая, чем заняться. Пожертвовав элегантностью и красотой, хозяин кабинета не выгадал ничего. Побывав здесь впервые, Хелена обронила только: «Не люблю совещания» – и больше не появлялась. Хильда, которую вроде бы никогда не интересовала внешняя обстановка, покинула отделение после свадьбы и уже не возвращалась сюда.

Привычка работать вне дома начала вырабатываться сразу после брака с Хеленой, как только та приобрела шестьдесят восьмой дом на Кальдекот-Террас. Когда они, точно дети, угодившие в сказочную страну, шагали рука об руку по пустым гулким комнатам и распахивали ставни, впуская с улицы мощные потоки света, которые большими яркими лужами ложились на неполированный паркет, – уже тогда совместное будущее молодых стало вырисовываться перед ними довольно отчетливо. Жена сразу же дала понять, что не допустит вмешательства работы в домашнюю жизнь. Стоило Морису заикнуться об отдельном кабинете, она тут же указала на маленькие размеры купленного здания. Дескать, на верхнем этаже, рядом с детской, поселится няня (странно: чего ради нанимать прислугу и повара, если она не собиралась сама присматривать за младенцем?). А потом еще понадобятся гостиная, столовая, две спальни для супругов и одна про запас. И вообще, зачем обзаводиться подобной роскошью, которой не было даже в Пеннингтоне? О личной библиотеке Хелена тоже не желала слышать, ибо что это за библиотека, если она не выдержана в шикарном стиле отцовского имения? Комната, забитая книжками, да и только.

Теперь, по прошествии времени, которое ослабило горечь утраты, – ах, как досконально его коллеги описывали этот увлекательно болезненный психологический процесс! – когда наконец Пэлфри мог судить о прошлом как бы со стороны, не испытывая ни боли, ни прежнего унижения, он лишь изумлялся извращенной морали этой женщины, способной – причем явно без зазрения совести – навязать ему чужого ребенка. Морису припомнился их первый разговор о ее беременности.

– Как ты намерена поступить? – спросил он. – Сделаешь аборт?

– Вот еще! – возмутилась она. – Не будь пошляком, дорогой.

– Что же здесь пошлого? – удивился Пэлфри. – Некрасиво, нежелательно, опасно – да; пожалуй, неправильно с точки зрения нравственности, – однако чтобы пошло?

– И то, и другое, и третье, все вместе. Как ты мог вообразить, что я на такое пойду?

– Ну… Возможно, ребенок покажется тебе обузой.

– Моя старая нянька – вот обуза. И отец тоже. Не убивать же их за это.

– И что ты решила?

– Выйти за тебя, разумеется. Ты же свободен, правда? Или припрятал где-нибудь свою женушку, а я о ней просто не слышала?

– Жены у меня нет. Но, милая, дорогая, ты ведь говоришь несерьезно? Разве ты хочешь этого?

– Откуда мне знать, чего я хочу. Я уверена только в том, чего не хочу. И все-таки лучше бы нам пожениться.

Это была зауряднейшая, примитивнейшая ложь, а Морис пал ее наивной жертвой. Понятно, его сжигала первая и единственная любовь, которая, как известно, никому еще не помогала ясно думать. Поэты не зря называют страсть безумием. Уж его-то чувство явно было нездоровым, ибо умудрилось нарушить все: мыслительные процессы, отношение к реальности, даже аппетит, пищеварение и сон оказались расстроены. Неудивительно, что Пэлфри и не заметил, с какой головокружительной быстротой эта девушка выбрала его среди многих во время памятных выходных в Перудже, какой короткий срок пролетел между первым оценивающим взглядом через стол и разделенной на двоих постелью.

Одно верно: Хелена действительно знала только то, чего не хотела. Ее желания выглядели скромно и безобидно, а вот нежелания пугали мощной направленной страстью. Изумительно, как скоро молодые нашли тот дом на Кальдекот-Террас. Все остальные районы Лондона, казалось, вообще не подходили ей. Хэмпстед? Чересчур модно. Мейфэр? Слишком дорого. Бейсуотер – вульгарно, Белгравия – невыносимо чисто. Выбор ограничивало и ее категорическое нежелание даже думать о закладной. Сколько бы муж ни говорил ей о преимуществах и сниженных налогах, все напрасно. В девятнадцатом столетии граф однажды заложил Пеннингтон, на беду своих наследников. Нет уж, закладная – это слишком по-мещански. В конце концов молодые отыскали в районе Пимлико Кальдекот-Террас, и здесь возлюбленная подарила Пэлфри, хотя и походя, ненароком, четыре счастливейших года в его жизни. Ее и Орландо гибель научила Мориса всему, что он знал о страданиях. К счастью (как он думал теперь), преждевременное открытие не омрачило первые месяцы чистого горя. Ведь только через два года после женитьбы на Хильде, когда супруги обратились к врачам, чтобы выяснить причину своей бездетности, мистеру Пэлфри сообщили ужасную правду: он и жена не могут завести ребенка. Итак, все это время несчастный тосковал по женщине, которой никогда не существовало, и по сыну, которому не был отцом. Ну что ж, долг оплачен, причем с лихвой.

Правду сказать, кончина Орландо принесла страдальцу больше душевных мук, чем гибель самой Хелены. Наверное, их супружеское счастье всегда казалось ему незаслуженным, несбыточным, ускользающим, словно мечта, которую Морис почти не надеялся удержать. Некая часть его разума приняла потерю как неизбежность. Если вдуматься, смерть не могла разлучить их больше, чем это делала жизнь. Но мальчик – вот чей уход Пэлфри оплакивал со всей силой первозданной печали, которую не облечь в слова. Прекрасное, умное, счастливое дитя, его родное дитя – как оно могло умереть? Безутешный отец чувствовал себя частью вселенского братства скорби. Нет, он никогда не возлагал на мальчика необычайных надежд, не раздувал своих родительских амбиций. Только бы длилась эта красота, эта полная любви доброта, эта своеобразная, чуть неправильная грация – вот и все, чего Морис невольно просил у судьбы.

Именно из-за смерти Орландо Пэлфри женился на Хильде. Друзья считали их брак загадкой, которая, однако, решалась очень просто. Хильда единственная из окружения Мориса плакала по ушедшему мальчику. На следующий день после погребения (поместив останки жены и сына в семейной гробнице, он окончательно понял, что расстался с ними навек) девушка вошла в кабинет Пэлфри с утренними письмами. Мужчина до сих пор помнил, как она выглядела в тот день: белая блуза, точно у школьницы, тщательно выглаженная юбка – перед его глазами так и стоял отпечаток утюга на передней складке. Хильда замерла у порога, глядя на Мориса, и вдруг промолвила:

– Ваш мальчик… Ваш маленький…

Лицо ее напряглось, потом исказилось от горя, и по щекам покатились две слезы.

Хильда не часто видела Орландо с няней, когда та ненадолго приносила его в рабочий кабинет, и все же искренне плакала. Сослуживцы выражали соболезнования, отводя взгляды от страданий, которых не могли смягчить. Смерть – событие неблагопристойное. Сочувствие коллег носило привкус настороженности, как если бы Пэлфри страдал не очень приятной болезнью. А эта девушка почтила память Орландо невольными слезами.

И это стало началом. Затем было первое приглашение на обед, и походы в театр, и странное ухаживание, которое лишь усилило взаимное недопонимание между ними. Морис убедил себя, что Хильда поддается обучению, что у нее добрый и незамысловатый нрав, способный удовлетворить его собственные сложные запросы, и что за ласковым, покорным лицом скрывается разум, только и ждущий нежной заботы, чтобы расцвести. Кроме того, новая избранница разительно отличалась от Хелены. Впервые Пэлфри узнал, как лестно принимать, а не давать, быть любимым, а не любить самому. И вот, с неприличной, по мнению друзей, быстротой, пара очутилась в загсе. Бедняжка Хильда мечтала о белоснежном церковном обряде. Скромный обмен контрактами не соответствовал и представлениям ее родителей об истинном браке. Невеста перенесла унижение со стойкостью мученицы. Казалось, больше всего ее ранили подозрительные взгляды работницы загса, возомнившей, что молодая просто-напросто беременна.

Внезапно Морисом овладело беспокойство. Он подошел к высокому окну и посмотрел на площадь. Дождик уже прекратился, успев потрепать кроны платанов и усеять мягкую траву мокрыми листьями. Лето тихо ускользало прочь, словно могло понимать, что творится у зрителя на душе. Пэлфри всегда недолюбливал затишья между академическими годами: останки прошлого учебного периода едва-едва были убраны прочь, а следующий уже нависал над ним грозной тенью. Морис уже не помнил, когда восторг ученого заместило добросовестное исполнение долга, на смену которому в конце концов пришла заурядная скука. В последнее время он с тревогой замечал, что приближение нового учебного года вызывает в сердце даже не уныние, а нечто вроде досады и дурных предчувствий. Пэлфри уже не видел в студентах личностей, общался с ними лишь на уровне преподаватель – обучаемые, но и тогда между ними не возникало доверия. Стороны будто нечаянно поменялись ролями. Молодежь в неизменной своей униформе – джинсах и свитерах, громадных неуклюжих ботинках, в расстегнутых у ворота рубашках и грубых хлопчатобумажных куртках – следила за ним с дотошностью инквизиторов, ожидающих ошибки еретика. Впрочем, нынешнее поколение студентов ничем не отличалось от прошлых: испорченные, не слишком умные, даже не очень образованные, если под образованием понимать способность изящно и правильно писать на собственном языке и ясно мыслить, они едва скрывали гнев людей, захвативших для себя довольно привилегий для того, чтобы осознать, как мало благ им, в сущности, достанется в жизни, и не желали учиться, ибо уже твердо решили, чему собираются верить.

Со временем Пэлфри становился все более желчным, придирался к любым мелочам. К примеру, его раздражало, как обучаемые сокращают свои имена. Ну что это за Билл, Берт, Майк, Джефф, Стив? Порой преподавателя так и подмывало спросить: неужто приверженность марксистским идеям несовместима с двусложными прозваниями? А их убогий словарь! На последних семинарах, посвященных правам малолетних граждан, студенты постоянно толковали о каких-то «ребятах». Морис же методично и строго к месту употреблял термины «подростки» или «дети». Группу это бесило. И все-таки, не в силах удержаться, он выговаривал студентам, будто нашкодившим третьеклашкам: «В ваших работах я исправил кое-какие грамматические и орфографические ошибки. Считайте меня буржуазным педантом, однако тому, кто намерен учинить общественный переворот, придется убеждать не только наивных невежд, но и образованных, ученых людей. Для этой цели не помешает выработать собственный стиль вместо жутковатой смеси социологического жаргона и словаря, скорее подходящего троечникам из школы для особо одаренных. Между прочим, прилагательное «непристойный» означает «распутный», «неприличный», «грязный» и вряд ли подходит для описания политики правительства, отказавшегося воплотить в жизнь закон о льготах для неполных семей, какого бы порицания ни заслуживал подобный шаг».

Майк Бил, главный подстрекатель группы, получив свое последнее эссе, пробормотал нечто неразборчивое. Кажется, это были слова «урод недорезанный», хотя не похоже: ругательства Майка неизменно включали в себя что-нибудь связанное с фашистами. Теперь Бил уже окончил второй курс. Если повезет, к новой осени он оставит учебу и получит от местных властей какую-нибудь социальную работу, где, без сомнения, примется вбивать в головы юным бунтарям, что иногда мелкий грабеж с применением насилия – всего лишь ответ бедноты на тиранию капиталистов и стимул для владельцев недвижимости, подыскивающих отговорки, чтобы не платить ренту. Но его место займут другие, и старая академическая машина продолжит скрипеть как ни в чем не бывало. Самое забавное в том, что, в сущности, Морис и Майк придерживались одних и тех же взглядов. Социалист и социолог, Пэлфри чувствовал себя старым воином, давно разуверившимся в идее, за которую борется, однако знать, что идет сражение, и знать свою сторону на поле боя – для него уже было достаточно. И потом, не отступать же после стольких лет!

Он сунул в портфель несколько писем, которые нашел поутру на столе. Одно было от члена парламента, социалиста, желающего заручиться поддержкой на всеобщих выборах в начале октября. Не будет ли Морис так любезен принять участие в партийных теледебатах? Пожалуй, почему бы нет; «ящик» сам по себе освящает личность, попавшую в кадр, дарует известность, а с ней, разумеется, и доверие. Второе письмо содержало очередной призыв подать заявку на кафедру социальной работы в северном отделении университета. Ясно, почему они так носятся с этой кафедрой. В последнее время было много назначений вне поля соцработы. Те, кто возмущался, не понимали одного: главную роль играет качество академической работы и научных исследований, а не предмет, за который взялся кандидат. Учитывая современную борьбу за кафедры, социологам придется предъявить академическую респектабельность вместо того, чтобы гоняться за дешевым и нелепым профессионализмом. Пэлфри все больше раздражала болезненная чувствительность коллег, их неуверенность, вечные жалобы на общество, требующее, чтобы они немедленно исцелили все его недуги, тогда как Морис мечтал излечиться от своего собственного.

Он отложил еще несколько бумаг и запер ящик стола. Вспомнилось, что вечером на ужин зайдут Клегорны. Клегорн был опекуном нового фонда, исследующего причины подросткового бунтарства и способы борьбы с ними, а одна из бывших студенток Мориса как раз подыскивала подобную работу. Вот почему полезно давать ужины почаще: тогда и приглашение «нужного» человека не выглядит явной попыткой к нему подольститься. Закрывая за собой дверь, Пэлфри подумал без особого любопытства, куда это Филиппа могла уйти так рано и не забудет ли вечером украсить цветами стол.

4

Наконец она вернулась на Ливерпуль-стрит и провела остаток дня, гуляя по городу. Дождь почти уже перестал, и только легкая изморось покалывала разгоряченное лицо Филиппы ледяными иголками. Хотя мостовая сверкала, точно после сильного ливня, и в сточных канавах собралось несколько мелких луж, тяжелых и серых, точно створоженное молоко, дом шестьдесят восьмой выглядел так же, как и в любой скучный летний вечер. Со стороны это возвращение не отличалось от прочих. В кухне, как обычно, горел яркий свет, остальные комнаты были погружены в полумрак, не считая огня, что мерцал из коридора сквозь элегантную фрамугу парадной двери.

Кухня располагалась на нижнем этаже, окнами на улицу, столовая же выходила двустворчатыми стеклянными дверями в сад. Всю верхнюю часть дома занимала гостиная. Оттуда тоже можно было спуститься к саду по изящным литым ступенькам. Летними вечерами семья пила кофе во внутреннем дворике, сидя на стульях под смоковницей. Огороженный сад в три десятка футов длиной наполняли ароматы роз. Выкрашенные в белый цвет кадки с геранью кроваво багровели в предзакатные часы и бледнели, когда во дворике зажигались огни.

В кухне свет никогда не выключался, однако Хильда и не думала задергивать занавески. Возможно, ей не приходило в голову, что для внешнего мира она – точно актриса под лучами сценических прожекторов. Филиппа присела на корточки, обхватив перила, и принялась подсматривать за ней. Супруга Мориса уже начала колдовать над ужином. Готовила она с особой торжественностью, словно верховная жрица, исполняющая священный обряд. Устремив в поваренную книгу немигающий, оценивающий взгляд художника, который примеряется к модели, Хильда быстро коснулась ладонью каждого из продуктов, разложенных заранее, словно дары для благословения. Ежедневно она вычищала и тщательно убирала весь дом, но так, будто бы тот не имел к ней никакого отношения. И только здесь, в организованной путанице кухни, она ощущала себя в своей стихии. Отсюда, из-под двойной защиты зарешеченных окон и зубчатой ограды над ними, миссис Пэлфри взирала на мир – и видела лишь обрывочный поток чьих-то спешащих ног. Ее светлые длинные волосы, обычно распущенные по плечам, на сей раз были убраны со лба двумя пластмассовыми гребенками. В неизменном белоснежном фартуке она казалась юной и беззащитной, точно школьница на практическом экзамене или новая кухарка перед первым ответственным ужином. Кстати, служанку Хильда напоминала не потому, что сама готовила, – многие богатейшие дамы от скуки делали то же, это стало модным ремеслом, едва ли не культом. Должно быть, дело в ее вечно смятенных глазах, которые словно ждали – да нет, почти напрашивались на упрек и тем самым придавали сходство с женщиной, зарабатывающей на жизнь прилежным трудом.

Филиппа совсем забыла о званом ужине. Ага, теперь ясно, что будет на первое. Шесть больших красивых артишоков возлежали посреди стола, ожидая, когда их опустят в кастрюлю. Залитая светом двойной флуоресцентной лампы, кухня выглядела родной и знакомой, словно картинка на стене в детской. Плетеное кресло с потрепанной лоскутной подушкой стояло в одиночестве. Второе так и не потребовалось: ни Морис, ни Филиппа не имели привычки отдыхать на кухне, пока Хильда готовила. На полке теснились помятые книги рецептов в засаленных обложках. Рядом с настенным телефоном висел календарь с крикливой голубой фотографией гавани Бриксхэма[18]. Работал переносной черно-белый телевизор: цветной находился в гостиной. Девушка не могла припомнить, чтобы миссис Пэлфри когда-нибудь сидела там. Да и зачем? Ведь это была не ее гостиная. Все в ней напоминало о прежней жене Мориса или соответствовало его личному вкусу.

Филиппа не слышала, чтобы приемный отец хоть раз заговорил о Хелене, однако подозревала, что чувства Хильды или неисцеленные сердечные раны здесь ни при чем. Она давным-давно поняла: Морис не из тех, кто выплескивает эмоции наружу, делится своей внутренней жизнью с другими. Время от времени Филиппа вяло интересовалась личностью Хелены, окруженной из-за ранней смерти печальным очарованием и благородством. Лишь однажды девушке довелось найти ее портрет. Это случилось на распродаже в Оксфорде, устроенной в помощь благотворительной организации «Оксфам». Кто-то из родителей пожертвовал целую стопку старых светских журналов. Они расходились особенно быстро. Люди охотно тратили один или два пенни ради мимолетных радостей ностальгии. Пролистывая глянцевые страницы, покупатели довольно хихикали: «Смотри-ка, Молли и Джон в Хенлей-на-Темзе. Бог мой, неужели мы носили такие юбки?»

Копаясь в журналах на лотке, Филиппа с изумлением наткнулась на лицо Мориса. До боли знакомый, он смущенно и бессмысленно улыбался, как человек, захваченный врасплох вспышкой камеры и не успевший выбрать для себя нужное выражение. Фото сделали на свадьбе. Подпись гласила: «Мистер Морис Пэлфри и леди Хелена Пэлфри беседуют с сэром Джорджем и леди Скотт-Харрис». Но молодые ни с кем не беседовали; они просто глазели в объектив с бокалами шампанского в руках, словно готовились произнести тост в честь краткого мига их новой жизни, увековеченного с помощью эфемерных точек газетной фотографии. Леди Хелена Пэлфри с улыбкой возвышалась над мужем в широкополой шляпе и удивительно короткой юбке. Темные локоны обрамляли уже не юное, костистое, почти страдальческое лицо с густыми бровями.

Филиппа оставила вырезку себе, спрятала в одной из книг и хранила почти год. Иногда она доставала портрет при свете лампы в своей спальне и долго, пристально вглядывалась, силясь разгадать тайну этой женщины, их любви, если та когда-нибудь существовала, их разделенной жизни с Морисом. В конце концов разочаровалась, порвала фото и спустила клочки в унитаз.

И вот теперь с таким же вниманием Филиппа всматривалась через решетки в живую жену приемного отца. Та склонилась над столом и аккуратно разворачивала узкие полоски мясного филе. Похоже, гостей ожидала телятина под винно-грибным соусом. Клегорны непременно похвалят угощение – куда они денутся. Девушка где-то читала, что последняя война окончательно убила сдержанность англичан в отношении пищи. Теперь большинство женщин и порой даже мужчины восхищались блюдами, любопытствовали, обменивались рецептами. Правда, в случае Хильды комплименты становились неумеренными, натянутыми, неискренними чуть ли не до тошноты. Гости будто бы считали своим долгом успокоить, а то и утешить хозяйку, хоть как-то повысить ее самооценку. За все время их брака друзья и знакомые мужа обращались с ней так, словно кухня была ее единственной страстью, первой и последней темой, которая могла ее затронуть. И вот, пожалуй, этим и кончилось.

На улице послышались шаги. Она поднялась и резко вздрогнула: как затекли ноги! Голова закружилась, пришлось ухватиться за длинные шипы ограды, чтобы не упасть. Только сейчас Филиппа вспомнила, что семь часов бродила по улицам, паркам, церквам и лондонской набережной, но ни разу не остановилась перекусить. Превозмогая слабость и боль, она поднялась по ступеням и повернула ключ в замке парадной двери.

Она миновала прихожую с двойными витражными панелями и, очутившись в перламутровой тиши холла, вдохнула знакомый запах лаванды и свежей краски – слабый, еле уловимый, почти что плод воображения. Полированные перила из бледного красного дерева, опираясь на элегантные балюстрады, полукругом уходили кверху и увлекали взгляд к витражам лестничной площадки. Обе панели продолжали тему, заданную еще в холле: справа – женщина в гирлянде из цветов осыпала землю спелыми плодами осени, слева – седой, как сама зима, старец с тяжелым посохом нес вязанку хвороста. В прежние времена неловкий эстетизм и старомодный шарм сих творений заслужили бы одну лишь презрительную ухмылку; Морис и теперь недолюбливал витражи, однако и в страшном сне не расстался бы с ними, зная с точностью до фунта их огромную стоимость. Зато часть холла была обставлена по его личному вкусу и предпочтениям первой жены. Низенькую полку блестящего белого дерева украшали исторические групповые статуэтки из Стаффордшира[19]: вот бледный, чуть удлиненный Нельсон в начищенных до блеска ботинках умирает на руках у своего адъютанта Харди; вот Веллингтон с фельдмаршальским жезлом взгромоздился на боевого коня по кличке Копенгаген; Виктория и Альберт[20] красуются на фоне здания Великой Выставки[21] со своими белокурыми, ангелоподобными детками; маяк высится над бурным морем из шершавых волн, и Грейс Дарлинг[22] налегает на весла. Прямо над полкой висели, казалось бы, безо всякой связи со скульптурами, произведения японских художников восемнадцатого века в изогнутых рамках из розового дерева: Нобукацу, Кикугава, Токохуми. Впрочем, они не разрушали главной идеи – сочетания силы с изяществом. И к тому же подобно стаффордширским поделкам, с которых Филиппе уже в ранние годы доверяли смахивать пыль, эти свирепые воины с кривыми мечами, бледные луны среди цветущих кустарников, нежно-розовые женщины с узкими глазами в светло-зеленых кимоно были неотъемлемой частью ее детства. Неужели они знакомы каких-то десять лет? Где же тогда коридоры иные – забытые, но приходящие к ней в ночных кошмарах? Где черные панели, длинные грязные плащи на дверных крючках, пропахшие капустой и рыбой, где сжимающий сердце ужас чуланчика под лестничной клеткой?

Девушка не раздеваясь прошла на кухню. Хильда вынесла из кладовой коробку с яйцами.

– Хорошо, что ты дома, – обронила она, не взглянув на приемную дочь. – На ужин придут Клегорны. Поможешь со столом и цветами, дорогая?

Девушка ничего не ответила. Ее охватило какое-то странное онемение чувств; гнев улетучился, осталась лишь слабость. Может, оно и к лучшему: лишний раз не сорвется, не дрогнет голос. Да, теперь она полностью овладела собой. Филиппа притворила дверь и закрыла ее своим телом, как бы отрезала приемной матери путь к отступлению. Когда, не получив ответа, Хильда удивленно подняла глаза, девушка проговорила:

– Почему вы скрыли, что моя мать – убийца?

Все-таки надо было получше держать себя в руках. Филиппу едва не пробрал нервный хохот, когда женщина в фартуке беззвучно захлопала ртом и широко раскрыла глаза, точно само воплощение ужаса; руки ее раздались в стороны, и яйца, как при замедленной съемке, полетели на пол. Одно, естественно, выпало из упаковки. Из расколотой скорлупы вытек целый желток и застыл крохотным куполом посреди дрожащей клейкой лужицы.

Филиппа невольно шагнула вперед.

– Не наступай! Не наступай! – взвизгнула Хильда.

А сама со стоном схватила тряпку и, опустившись на колени, принялась размазывать желтое пятно по черно-белым плиткам.

– Скоро придут Клегорны, – бормотала она, – а у меня до сих пор не накрыто. Я знала, что ты докопаешься. Я его предупреждала. Кто тебе сказал? Где ты пропадала весь день?

– Для начала я потребовала свидетельство о рождении, на которое уже имею право. Затем наведалась на Банкрофт-Гарденс, сорок один. Хозяев не было; мне все рассказали соседи. Потом я долго гуляла по городу, а теперь вот вернулась домой. Вернее, пришла сюда.

По-прежнему оттирая плитки от грязи, миссис Пэлфри яростно выпалила:

– Не хочу говорить об этом, по крайней мере сейчас! На ужин придут Клегорны. Это важно для твоего отца.

– Не вижу, что здесь такого. Если они от него чего-то хотят, значит, вряд ли станут ругать твою стряпню. А если папаша вздумал нагреть на них руки… Зачем тратить время на людей, расположение которых зависит от того, где вкуснее телятина: у нас или в какой-нибудь забегаловке в Дордони… Послушай, – терпеливо продолжала девушка после паузы, – поговорим обо мне. Почему вы не сказали?

– Разве же можно? Такие ужасы! Они ведь убили ту девочку. Сначала изнасиловали, потом прикончили. Двенадцатилетнюю! Зачем тебе было знать? Разве ты виновата? И думать не хочу! Кошмар, настоящий кошмар! Не обо всем же можно говорить при детях! Это слишком жестоко.

– Жестоко? Я бы все равно узнала!

Хильда вскинулась и чуть ли не прокричала, защищаясь:

– Да, жестоко и неправильно! Сейчас ты вон какая спокойная. Большая выросла. У тебя была собственная жизнь, сложился свой характер. Прошлое тебе уже не навредит. Если б ты взаправду переживала – не говорила бы так. Вижу, вижу, ты взвинчена и злишься, а все-таки боли не чувствуешь. Для тебя это как бы нереально. Ты – посторонний зритель на этом спектакле. Думаешь, я не видела, как ты подсматривала из сада? Вот так и всю жизнь. Тебе же плевать, что она сделала с той малышкой. Великолепную Филиппу это не трогает. И ничто другое – тоже.

Девушка изумленно уставилась на приемную мать, сбитая с толку внезапным приступом ее сообразительности. Потом воскликнула:

– Но я хочу, чтоб меня это трогало! Хочу что-то чувствовать!

«Так и будет, – пролетело у нее в голове. – Я просто не успела поверить. Все мое прошлое – только миф. Надо смириться, привыкнуть к новой точке зрения. Потребуется время. Потом я опять вернусь к придуманной сказке, к тому таинственному отцу, что шагал рядом со мной по лужайке Пеннингтона. Чужакам Дактонам уже не занять его место в моем сердце».

Хильда полоскала тряпку под краном и бормотала сквозь плеск воды:

– Ну вот, смотри, когда ты вошла, то уже знала, что сказать. Верно? Небось репетировала в поезде. Только не говори, что ты в самом деле несчастна. А если да, то могло быть и хуже. Например, ты могла бы не поступить в Кембридж. Вся в отца: вы оба не выносите провалов.

– В Мориса, ты хотела сказать. Я понятия не имею, похожа ли на родного отца. Но собираюсь выяснить.

– Дурацкий парламент, дурацкий акт об усыновленных! Это настоящее предательство по отношению к приемным родителям. Когда мы брали тебя, то думали, ты никогда ничего не узнаешь.

«Когда мы брали тебя». Значит, вот как Хильда воспринимала ее все время: как обузу, ответственность, бремя? Может, она вовсе и не хотела приемную дочь? Действительно, зачем? Беспомощный, зависимый, отзывчивый младенчик еще мог бы ублажить разбитое материнское чувство. А что за радость от взбалмошной, обиженной восьмилетней девчонки, родители которой внезапно исчезли? Конечно, ученый-социолог нуждался в материале для экспериментов, но идея наверняка принадлежала Хильде. Должно быть, она переживала из-за своей бездетности. Мориса вряд ли занимали подобные вопросы. Однако, раз уж супруга надумала взять себе игрушку, пусть это будет ребенок с развитым интеллектом, зато из самой ужасной семьи. По крайней мере мистер Пэлфри получит возможность воспитать его во славу социологической теории. Так он, скорее всего, рассуждал. Странно, что любящий папа не выбрал еще одну особь женского пола, похожего возраста и умственного уровня, чтобы проследить их совместный прогресс. В конце концов, любому опыту не повредит проверка. Ах, как они, должно быть, наслаждались общим секретом! Не это ли возбуждение заговорщиков, ожидающих разоблачения, скрепляло столько лет нелепый брак?..

Девушка прикусила губу и сказала только:

– Закон и раньше позволял усыновленному ребенку по достижении совершеннолетнего возраста получить свидетельство о рождении. Просто не все об этом знали.

– Но ты бы этого не сделала! И даже если бы надумала, нас бы предупредили. Мы не допустили бы… А пусть и узнала бы – все не так страшно, как в детстве, маленькой-то!

– А сколько вы мне нарассказывали?! Дескать, мать была служанкой в Пеннингтоне и умерла при родах… Вместе сочиняли?

– Нет, я одна. Морис предлагал говорить, мол, знать ничего не знаем, а я… Надо было что-то отвечать. Ты постоянно спрашивала. Как-то само придумалось.

– А письмо, которое мама просила мне вручить в двадцать один год?

Хильда широко раскрыла глаза.

– Письмо? Какое письмо?

Выходит, это уже ее собственная фантазия. Вдвоем они измыслили для Филиппы новое прошлое, приукрасили как могли: тут мелкой подробностью, там – живописным мазком местного колорита, обрывками воображаемых бесед, пейзажами, описаниями… Случалось, девочка так доставала приемную мать вопросами, что та с раздражением замыкалась в себе, но Филиппа списывала ее досаду на нежелание вспоминать Пеннингтон и прежнюю жену Мориса. Впрочем, следует отдать Хильде должное: история получилась правдоподобная, без сучка без задоринки. Горничная в Пеннингтоне произвела на свет внебрачное дитя и вскоре после родов умерла. Младенца выкормила деревенская жительница, которая тоже внезапно скончалась, и девочку передали приемным родителям в Лондон. Морис прослышал о ней во время очередного визита в имение. Схоронив свою первую супругу, он условился с Хильдой взять ребенка на воспитание. Через полгода малышку удочерили официально.

Опровергнуть выдумку было некому. Девять лет назад граф продал Пеннингтон, а сам сбежал на юг Франции, подальше от гнета налогов и притязаний бывших жен. В деревне из прежних слуг почти никого не осталось, а уж в особняке и подавно. Имение перешло к одному арабу и с тех пор было закрыто для широкой публики. Действительно, не подкопаешься. Мало того: девочке и не приходило в голову сомневаться. Россказни Хильды слишком хорошо вязались с ее личными грезами. Мы верим тому, чему желаем верить. Даже теперь какая-то часть ее разума упорно не хотела отрекаться от красиво сплетенной истории.

Филиппа с горечью произнесла:

– Не ожидала от тебя такой бурной фантазии. Тебе бы только присяжных в суде обманывать. Я-то думала: почему она увиливает от разговоров о моем прошлом? Наверно, не любит вспоминать Пеннингтон… А оказалось… Приятно было столько лет водить меня за нос, да? Хоть какое-то удовольствие от общения с ребенком, которого тебе навязали на шею!

– Неправда! – закричала приемная мать. – Я хотела тебя! Мы оба хотели! Когда я поняла, что не смогу родить Морису ребенка…

– Подумаешь! Как будто оргазм не сумела доставить. Если это все, ради чего он на тебе женился – а иначе для чего же еще? – то я вообще удивляюсь, как он прежде не потребовал справку от гинеколога…

Парадная дверь негромко стукнула.

– Твой отец! – с отчаянием, со слезами на глазах воскликнула Хильда, перепуганная, словно ждала домой пьяного мужа-громилу. – Морис вернулся!

И она метнулась к подножию лестницы, взывая:

– Морис! Морис! Иди сюда!

Шаги затихли, потом осторожно двинулись вниз. Мистер Пэлфри встал на пороге, вопросительно глядя на обеих.

– Она знает! – вскричала Хильда. – А я предупреждала! Филиппа раздобыла свидетельство о рождении. Она ходила на Банкрофт-Гарденс.

– И сколько тебе известно? – промолвил Морис.

– Разве мало того, что я дочь насильника и убийцы?

«Хорошо хоть, они не любят меня, – подумала девушка. – А то бы, чего доброго, принялись жалеть, полезли обниматься, утолили бы мою злость и обиду».

– Извини, Филиппа, – ровным голосом произнес отец. – Полагаю, рано или поздно этот день все равно настал бы.

– Ты должен был рассказать мне.

Пэлфри спокойно подвинул артишоки и положил портфель на стол.

– Даже если я соглашусь с тобой – а это не так, – нам просто не подворачивалась подходящая минута. Сама посуди, когда ты предпочла бы услышать правду? Сразу после удочерения? Пока привыкала к нашему дому? Пока боролась с подростковыми проблемами? Или когда сдавала экзамены? Десять лет пролетают очень быстро, особенно если у тебя сплошные детские кризисы. Бывают новости, с которыми лучше не спешить.

– Где она сейчас?

– Твоя мать? В Мелькум-Гранж, тюрьме открытого типа неподалеку от Йорка. Почти через месяц ее выпускают.

– И ты знал!..

– Разумеется, меня интересовало, когда эта женщина выйдет. Но и только. Я за нее не отвечаю. И не могу ничего для нее сделать.

– Зато я могу. Напишу, приглашу к себе. У меня накоплены деньги на поездку в Европу. Сниму квартиру в Лондоне, буду присматривать за матерью хотя бы месяца два, пока не отправлюсь в Кембридж.

Внезапные слова слетели с губ девушки помимо ее воли, однако мысль показалась Филиппе единственно правильной. Так она и поступит. Так она и собиралась поступить с той минуты, когда услышала, что мать жива. Сердце, конечно, подсказывало, что истерический жест породило не столько сострадание к неведомой родственнице, сколько злость на Мориса, беспомощность и запутанные, полуосознанные желания. Однако не время думать о причинах, подвигнувших ее на этот поступок, оправдывать собственный эгоизм.

Морис отвернулся и неожиданно жестко произнес:

– Опасная и глупая затея. Опасная для вас обеих. Ты ничем ей не обязана. В день удочерения она утратила все права на тебя. Эта женщина ничего не сможет тебе дать.

– При чем здесь обязательства? И ты ошибаешься. Я получу от нее то единственное, чего желаю. Знания. Информацию. Прошлое. Эта женщина, как ты выражаешься, поможет выяснить, кто я такая. Неужели не понятно? Она моя мать! От этого никуда не деться, как и от ее преступления. Не могу же я не искать встречи с мамой! Чего ты хочешь? Чтобы я все забыла? Будто ничего и не случилось? Сочинила себе новую сказочку? Вы с Хильдой довольно кормили меня баснями.

Хильда не то всхлипнула, не то фыркнула. Отец развернулся и медленно взял портфель со стола. Судя по виду и голосу, Мориса вдруг охватила усталость.

– Потолкуем после ужина. Досадно, что гости придут именно сегодня, но за какой-нибудь час мы от них отделаемся. Я же говорю, для подобных вестей вечно не хватает времени.

5

Филиппа наряжалась очень тщательно. Не ради каких-то там Клегорнов и Габриеля Ломаса, которого пригласили для ровного счета, но для себя самой выбрала она любимую вечернюю юбку из тонкой плиссированной шерсти и закрытую блузку бирюзового цвета. В такой одежде можно ощущать себя актрисой на сцене, кроме того, она не требует чересчур осторожного обращения и на ощупь очень приятна. Чего еще желать? Потом девушка старательно уложила волосы: расчесала их, затянула тугим узлом на затылке и накрутила влажным пальцем две тонкие пряди у щек. Постояла, придирчиво изучая свою внешность в большом зеркале. «Вот как я себя вижу». Ну а другие?

Сердце на удивление ровно билось; продолговатое, худощавое лицо с резкими скулами сохраняло ясный медовый оттенок, а взгляд оставался безоблачным. Честно говоря, Филиппа почти ожидала, что зеркало закачается и поплывет перед глазами, словно изображение на волнах озера. Девушка протянула руку, и пальцы осторожно коснулись холодного стекла.

Потом Филиппа медленно прошлась, пытливо глядя вокруг, точно чужая. Когда-то здесь располагались два смежных чердака с низкими потолками, затем верхний этаж перестроили под ее комнату, которую Морис обставил целиком по вкусу приемной дочери. В отличие от остального дома тут была современная обстановка: ничего лишнего, сплошная легкость, простор и чувство парения. Окна с обеих сторон заливали пространство светом. Южное выходило на огороженный садик, на каменный внутренний двор и платаны, за ними пестрели бесчисленные крыши Пимлико… Вот за этим столом Филиппа учила уроки, готовилась поступать в Кембридж. А на этой кровати светлого дерева они с Габриелем на ощупь, извиваясь, впервые неудачно пытались заниматься любовью. Впрочем, какое нелепое выражение. Чем бы они там ни занимались, но только не любовью. Пару раз он сказал, сначала нежнее, потом уже сквозь зубы: «Не думай ты о себе. Хватит беспокоиться о своих чувствах. Отпусти себя на волю».

Именно этого она никогда не умела. Можно ли отпустить то, в чем до конца не уверен, то, чем, по сути, толком и не владеешь? Она боялась даже на миг утратить контроль над собственным «я».

Странно, что первое интимное фиаско не привело к отчуждению. Габриель подобно Филиппе не признавал поражений. Разочарованная, недовольная, когда все кончилось, она даже не пыталась притвориться из соображений целесообразности или великодушия. Поздновато, не ко времени вспомнилось предупреждение его сестры. Сара как-то раз изрекла холодно, почти со злорадством: «Видела розетки с переменным током? Вот и братишка у нас такой. В принципе мелочь, а все-таки знать не мешает. Прежде чем кофеварку врубать».

Надевая халат, Филиппа поинтересовалась:

– Чего тебя разобрало? Хотел доказать, что можешь и с девушками?

– А тебя? – огрызнулся парень. – Хотела доказать, что вообще можешь?

Хотя, если уж на то пошло, после кошмарного вечера молодой человек вел себя по-другому: нежнее, заботливее. Девушка в ответ отлично играла отведенную ей роль, подозревая, что вряд ли скроет от ухажера истинные причины своего поведения. Просто в списке нужных и красивых вещей, которые пригодятся в Кембридже, он занимал одну из верхних строчек. Разве будущей студентке помешает прихвастнуть в компании ровесников столь завидным приобретением, как богатый, остроумный, несравненный Габриель Ломас?

Комнату переделали, когда ей исполнилось двенадцать. Утро следующего дня – это была суббота – навсегда врезалось в память Филиппы, ибо научило ее важному жизненному уроку: за незаслуженное счастье тоже нужно платить. Она садилась за новый стол писать историческое эссе, когда Хильда поднялась вместе с прислугой, миссис Купер, чтобы та разделила ее восторги по поводу детской. Миссис Пэлфри посвящала ее во все домашние события, отчаянно притворяясь, что у них прекрасные отношения. А Купер неколебимо продолжала называть хозяйку «мадам», словно желала показать: мол, за десять шиллингов в час и бесплатный обед можно купить раболепие, но не дружбу. Она, конечно, поглазела вокруг и привычным бесстрастным тоном изрекла:

– Очень мило, мадам, это уж точно.

Зато, как только Хильда вышла из комнаты, служанка бросилась к девочке и, дохнув на нее какой-то кислятиной, прошипела:

– Подкидыш! Надеюсь, ты хоть скажешь им спасибо. Что же такое творится? Приличные дети ютятся по четверо чуть не в сарае, а ты, безродная, – в хоромах прохлаждаешься, когда твое место в детдоме! – И тут же, без паузы, любезным тоном окликнула хозяйку: – Я сейчас, мадам!

Потрясенную Филиппу охватила ярость. Она готова была взорваться, однако уже научилась держать себя в руках. Простые слова, как выяснилось, бьют больнее кулака, больнее истеричного визга.

– Нечего было столько рожать, раз не можете прокормить, – промолвила девочка ледяным голосом. – Желаю вашим детям всю жизнь просидеть в сарае, особенно если они похожи на вас.

В тот же день миссис Купер уволилась без объяснений, и Хильда записала на свой счет еще один провал.

Книжные полки. Филиппа провела рукой по многочисленным корешкам. Классическая библиотека семьи, живущей выше среднего достатка. С таким набором немудрено сдавать на пятерки литературу, а если повезет, и поступить в Кембридж. По этим томикам трудно было бы определить вкусы хозяйки, разве только понять, что Тургенева она предпочитает Толстому, Пруста – Флоберу, а Генри Джеймса – Диккенсу. Правда, здесь никто не нашел бы потрепанных обложек, любимых книжек детства, передаваемых из поколения в поколение, – все выглядели купленными специально для привилегированного ребенка.

Полки, уставленные знаниями, мудростью, мечтами, которых достаточно для целой жизни… Для какой жизни? Странное дело: Филиппа ни строчки, ни слова не написала на этих страницах, и все же именно к ним, к собранию чужих мыслей и переживаний, прибегает она в поисках своего «я».

«Даже наряжаясь, – подумала она, – мы надеваем себя же. Вот, например, нагая, в ванной, кто я есть? Тело можно взвесить, описать, измерить, изучить каждый физический процесс в отдельности, дать ему имя, настоящее или вымышленное, разложить жизнь по полочкам… А как же я-то? Ведь во мне ничего нет от Мориса или Хильды. Они тут ни при чем, они лишь предоставили подсказки для шарады: одежду, книги, творения искусства. И даже этот внутренний монолог – плод выдумки, не более. Какая-то часть меня, та, что однажды начнет писать книги, внимательно следит за мною же, подыскивающей нужные слова, выбирающей, что чувствовать и как себя вести».

Она распахнула дверцы стенного шкафа и с грохотом сдвинула вешалки. Платья и юбки заколыхались, донесся знакомый слабый аромат – должно быть, ее собственный. Филиппа любила дорогие наряды. Покупки она делала редко, но выбирала весьма старательно. Синтетике предпочитала шерсть и хлопок.

Она подошла к пробковой, угольного цвета, доске для записок, повешенной над столом. Пестрые открытки, купленные во время поездок или в художественных галереях, учебное расписание, газетные заметки о предстоящих выставках, aides-memoire[23], два приглашения на праздники. Филиппа присмотрелась к открыткам-репродукциям. Утонченный портрет Сесилии Герон[24] работы Ганса Гольбейна[25]; У. Б. Йитс[26] на гравюре Огастеса Джона[27]; обнаженная фигура кисти Ренуара из музея Же-де-Пом[28]; акватинта[29] Фарингтона[30] «Лондонский мост. Тысяча семьсот девяносто девятый год»; ну и картина Джорджа Брехта[31]. Какой капризный, причудливый выбор! Он ровным счетом ничего не говорил о вкусах хозяйки: обычный перечень галерей, в которых она побывала.

В этих самых стенах десять с лишним лет Филиппа сочиняла мифологию своего прошлого; и вот отживший, уличенный во лжи мир ускользает от нее. «А ведь, по большому счету, ничего не изменилось, – сказала себе девушка. – Я все та же, что и вчера. Да, но кем я была вчера?»

Комната напоминала творение дизайнера в мебельном магазине, где каждая вещь должна намекать на то, что ее никогда не существовавший, созданный фантазией автора владелец якобы с минуты на минуту вернется домой.

Перед глазами всплыло лицо Хильды, склонившейся, чтобы подоткнуть приемной дочери одеяло.

– Куда я деваюсь, когда сплю?

– Ты по-прежнему здесь, в своей кроватке.

– Почем ты знаешь?

– Потому что вижу тебя, глупенькая. И даже могу потрогать.

Хотя вот этого Хильда как раз не любила. Троица жила как бы в отдалении друг от друга, и вина лежала отнюдь не на миссис Пэлфри. По вечерам девочка застывала в постели, будто деревянная, и всегда уворачивалась от обязательного поцелуя. Филиппа не выносила прикосновения влажных губ, после которого Хильда непременно вытаскивала из-под простыни колючее одеяло и совала его приемной дочери под подбородок.

– Это ведь ты знаешь, где я. А я не могу потрогать себя во сне.

– Никто не может. И все-таки ты здесь, в постели.

– А если мне сделают операцию под наркозом? Где я буду тогда – не тело, а я сама?

– Спроси лучше папу.

– А когда умру?

– Попадешь к Иисусу на небеса, – восставала Хильда против атеистических воззрений мужа; впрочем, без особой убежденности.

Девушку снова потянуло к книжному шкафу. Если она и отыщет ответ, то лишь на этих полках. Вот и они, обложка к обложке, – первые экземпляры книг Мориса, подписанные его рукой на имя, навязанное приемной дочери против ее воли. Странно, что при такой трудоспособности ни один из университетов до сих пор не предложил ему кафедру. Возможно, прочие, кто разбирался в науке, чуяли в нем притворщика-дилетанта, не сумевшего полностью отдаться своему предмету. Или все гораздо проще? Их попросту раздражало и отталкивало резкое высокомерие некоторых его публичных заявлений? Студентов наверняка отталкивает. Однако свежие плоды интеллектуальных трудов обладали безупречным – по мнению критиков – стилем, довольно элегантным для социолога, и хотя бы частично объясняли Мориса. А заодно, как оказалось, и его приемную дочь. «Природа и воспитание: взаимодействие наследственности и среды в развитии языковых навыков», «Вредное окружение: социальный класс, язык и интеллект», «Гены и среда: влияние окружения на понятие неизменности объекта», «Обученные неудачниками: классовая бедность и образование в Великобритании». Пора бы ему прибавить еще кое-что: «Усыновление: социологическое исследование взаимодействия среды и наследственного фактора».

В конце концов, чтобы слегка успокоиться, Филиппа присела и долго любовалась самым дорогим, что у нее было: холстом Генри Уолтона[32], изображавшим преподобного Иосифа Скиннера вместе с семейством. Она лично выбрала себе этот подарок на восемнадцатый день рождения – за необыкновенную привлекательность и мастерство, а главное, за полное отсутствие налета сентиментальности, присущего более поздним работам великого мастера. Картина воплощала собой всю изысканность, порядок, уверенность и манеры ее любимой поры в английской истории. Преподобный Скиннер и трое его сыновей сидели верхом, супруга с двумя дочерьми – в коляске. Позади располагался их приличный, бесстрастный дом, а впереди тянулась подъездная аллея, тенистая лужайка, усаженная дубами. Вот уж кто вряд ли затруднялся с определением самих себя. Вытянутые лица Скиннеров, их носы с горбинкой не оставляли сомнений в чистоте родословной. И все же герои, запечатленные великой кистью, словно говорили девушке: «Мы жили, страдали, терпели, умерли. Тебе, как и нам, не уйти от общей доли».

6

Гарри Клегорну стукнуло сорок пять, и он уже начинал лысеть, однако по-прежнему сохранял за собой славу многообещающего политического деятеля. Филиппе он так напоминал успешного тори-заднескамеечника, что будущая карьера гостя казалась ей просто неизбежной. Рельефные мышцы, гладкая смуглая кожа, иссиня-черные волосы – не крашеные ли? Влажный, чуть надутый рот; губы красные, словно обведены помадой. Оставалось только гадать, что связывало столь непохожих мужчин, кроме участия в одних и тех же телевизионных программах. Впрочем, разве требовалось еще что-нибудь? Всякая разница в происхождении, темпераменте, интересах, даже приверженность противоположным политическим философиям тут же блекла в ярких лучах студийных прожекторов, экран крепко спаивал своих избранников воедино.

Боевую раскраску Норы Клегорн немного скрадывали мягкие блики свечей. Лет этак в двадцать она, должно быть, кружила головы тем, кому по душе фарфоровая кукольная прелесть и кто не сумел распознать, что та слишком быстро увянет, ибо держится не на изящных пропорциях, а лишь на свежести юной кожи и бойкой косметике. Глупая женщина безумно гордилась своим супругом, однако это мало кого раздражало: было нечто подкупающе наивное в ее убеждении, что членство в палате общин и есть вершина человеческих устремлений. По своему обыкновению, ради неофициального ужина гостья разоделась в пух и прах. Безрукавка над пышной бархатной юбкой сверкала металлическими блестками. А запах этой дамы вызывал в воображении Филиппы образ мешка золотых монет, утонувшего в море духов.

Кстати, Габриель Ломас тоже вырядился не по случаю: он единственный из мужчин додумался надеть смокинг. По крайней мере молодой человек сознательно ошеломлял своим видом. Морису он явно нравился – не то вопреки, не то благодаря бурным восторгам по поводу проявлений крайне правого торизма. Это хотя бы отличало Габриеля от большинства студентов мистера Пэлфри. С другой стороны, девушку всегда удивлял чрезмерный интерес парня к ее отцу. Именно от Габриеля она услышала львиную долю того, что знала о Хелене. В памяти Филиппы, словно в архиве, хранились почти дословные записи всех интересующих ее разговоров. Например, обрывок такой беседы:

– Твой отец похож на всех богатых социалистов: в его душе прячется тори, которого он пытается загнать поглубже.

– Не думаю, что Морис подходит под твое описание, – возразила тогда девушка. – Тебя сбил с толку наш образ жизни. Особняк, почти вся мебель и картины унаследованы от первой жены. Папино происхождение безупречно с точки зрения товарищей. Он был почтовым инспектором, образцовым трудягой. Морис никогда не бунтовал, только приспосабливался.

– Взять за себя дочь графа – я бы не назвал такой поступок приспособленчеством. Правда, мы говорим о весьма своеобразном графе, можно сказать, белой вороне среди представителей этого класса, но по крайней мере династия и чистота породы вне подозрений. Хотя, конечно, зная леди Хелену, многие удивлялись их браку, пока спустя семь месяцев на свет не появилось дитя, единственный в своем роде недоношенный младенец восьми с половиной фунтов весом.

– Габриель, где ты нахватался таких подробностей?

– Пагубная привычка к мелочным сплетням. Это у меня с детства. Помню, как долгими вечерами в Кенсингтон-Гарденс я слушал няньку и ее дряхлых подружек. Расфуфыренная Сара едет в нашей семейной, видавшей виды коляске, я чинно шествую рядом… И мы все дружно наворачиваем круги вокруг старинного Круглого пруда. С ума сойдешь от тоски! Скажите спасибо, что ваши юные годы обошлись без этой отравы.

Ужин начался с артишоков и взаимного поддразнивания между Морисом и Габриелем, который прикинулся, что свято верит, будто бы последняя передача с участием лейбористов и группы молодых социалистов оказалась сорвана усилиями все тех же консерваторов.

– Ах, как невежливо. Впрочем, сомневаюсь, что лишнее выступление прибавило бы им новообращенных. И потом, если они собирались нагнать на кое-кого страху, то преуспели в своем намерении. На моей памяти даже молодые товарищи не потчевали слушателей настолько смехотворной смесью из нелепой философии, классовой нетерпимости и давно опорочившей себя экономической теории. И где, скажите на милость, они набрали актеров с такими гнусными рожами? Золотушные просто! Вот бы провести научное исследование на тему «Прыщавость и левые убеждения». Получился бы занятный проект для одного из ваших бывших студентов, сэр, вы не находите?

– А я думала, выступать будут лейбористы, – удивилась Нора.

Клегорн рассмеялся.

– Хотите добрый совет, Морис? Припрячьте куда-нибудь молодых товарищей хотя бы до конца выборов.

За столом разгоралась неизбежная политическая дискуссия. Филиппа давно заметила, что не может запомнить подобные беседы: в них либо мусолились доводы, уже высказанные на последних теледебатах, либо же отрабатывались реплики для будущих. Поэтому она перестала слушать наскучившие споры и перевела взгляд на Хильду.

Едва успев подрасти, девочка стала смотреть на приемную мать как на поношенное, но еще крепкое зимнее пальто, требующее основательной переделки, изменений, улучшений: то и дело мысленно накладывала на ее лицо макияж, как будто бы краска способна придать выражение тусклым, невыразительным чертам. Даже теперь Филиппа не могла спокойно видеть Хильду, не изменив в воображении ее прическу или стиль одежды. Примерно год назад, когда миссис Пэлфри потребовалось вечернее платье, она робко предложила девушке пройтись по магазинам вместе. Должно быть, надеялась на эдакий дамский заговор, легкомысленную вылазку, хотела поиграть в дочки-матери. Все закончилось полным провалом. Хильда терпеть не могла витрин, заполненных чем-либо, кроме еды, тушевалась при виде других покупателей, щеголяющих более приличным платьем, и сюсюкала с продавцами; изобилие выбора сбивало ее с толку, а неизбежное раздевание вообще казалось целой трагедией. В последнем из магазинов, куда Филиппа в отчаянии затащила приемную мать, была длинная общая примерочная. Интересно, что за реальный или надуманный телесный недостаток загнал несчастную в самый дальний угол, вынудив переодеваться под покровом собственного плаща, в то время как прочие девушки и женщины преспокойно обнажались до бюстгальтеров? Утратив надежду, Филиппа опустошала целые прилавки, но и это не помогало. На миссис Пэлфри ничто не смотрелось как подобает. В первую очередь потому, что та одевалась без малейшей уверенности в себе, не проявляла никакого удовольствия, стояла с видом бессловесной жертвы, украшаемой на заклание. В конце концов покупательницы остановили выбор на черной шерстяной юбке – она и висела сейчас на Хильде в сочетании с аляповатой кримпленовой блузкой дурного покроя – и больше уже никуда не ходили вместе. Теперь и не придется, поздравила себя девушка. Однажды попыталась разыграть из себя примерную дочь – и хватит.

Раскатистый, словно на трибуне, голос Гарри Клегорна грубо прервал привычные, по-своему даже уютные пренебрежительные размышления о Хильде, наделенной лишь двумя дарами: стряпать и лгать.

– Вот вы представляете так называемый рабочий класс, да? А ведь большинство членов вашей партии даже не догадываются об истинных чувствах тех, кого якобы защищают. Возьмем, к примеру, старушку с южного берега, коротающую век в одной из ваших блочных высоток; если она боится лишний раз выйти на улицу за покупками или чтобы забрать пенсию, опасаясь бессовестных грабителей, – кому нужна такая воля? Свобода без страха разгуливать по собственному городу, черт побери, гораздо важнее «гражданских свобод», о которых трещат на всех углах члены парламента.

– Будь любезен, разъясни нам, как это более длинные сроки заточения и более суровый тюремный режим сделают жизнь безопаснее?

Нора Клегорн слизнула с пальцев соус и между прочим обронила:

– Все-таки, я думаю, они должны вешать убийц, как раньше.

Слова прозвучали столь буднично, словно речь шла о праве горожан закрывать окна от любопытных соседских глаз. За столом наступила мертвая тишина, как если бы дама разбила что-нибудь очень ценное. Филиппе даже послышался тонкий звон стекла.

– Они? – невозмутимо повторил Морис. – Вы хотели сказать, мы должны. Лично я бы не взвалил на себя подобного рода обязанность и не представляю, кто бы выполнил за меня грязную работу.

– О, Гарри сделает все что угодно, не правда ли, дорогой?

– Ну, пару-тройку подонков я бы не задумываясь отправил на тот свет.

Разговор, как и ожидалось, перекинулся на самую знаменитую женщину-детоубийцу двадцатого века. Ее имя всплывало в каждой беседе, как только где-то заговаривали об отмене высшей меры наказания – этом камне преткновения для всех либералов. Филиппе казалось, что ее родную мать нарочно продержали в заключении дольше обычного, лишь бы не возбуждать общественное волнение по поводу той печальной знаменитости. Девушка покосилась через стол на Хильду. Миссис Пэлфри низко склонилась над тарелкой, прикрыв лицо двумя прядями волос. Артишоки – удачное начало для досадного обеда, они требуют столько внимания.

– Решив, что казнить убийц неправильно, – разглагольствовал Клегорн, – мы только теперь осознали: оказывается, они не умирают потихоньку в камерах и не испаряются неизвестно куда. Вдобавок кто-то должен о них заботиться, и очень скоро никто не возьмется выполнять неблагодарную работу задешево. А ведь рано или поздно эту женщину придется выпускать. По мне, чем позже, тем лучше.

– Да ведь, говорят, она жутко ударилась в религию? – вмешалась Нора. – Вроде в газетах писали, ее потянуло не то в монастырь, не то ухаживать за прокаженными.

– Бедные прокаженные! – хохотнул Габриель. – Вечно подворачиваются под руку желающим раскаяться! Как будто им своих бед не хватает.

Влажные губы Клегорна облепили сочную сердцевину артишока, точно большой палец младенца. Голос прозвучал приглушенно сквозь льняную салфетку:

– Мне все равно, о ком она заботится, лишь бы держалась подальше от детей.

– Но если эта женщина так переродилась, – вставила Нора, – ей незачем рваться из тюрьмы, верно?

– Да уж, – нетерпеливо поморщился Клегорн. Филиппа не раз обращала внимание, с какой легкостью он прощал жене любые глупости, зато разумных речей из ее уст просто не переносил. – Это последнее, что теперь волнует нашу героиню. В конце концов, камера – самое подходящее место на земле, чтобы творить добро, которого вдруг возжаждала ее душа. Все эти толки о раскаянии – сущий бред. Она с любовничком замучила насмерть ребенка. Если когда-нибудь детоубийца поймет, что натворила… Не знаю, как можно это пережить. Тем более строить планы на будущее.

– Тогда пожелаем ей не каяться, ради собственного же блага, – усмехнулся Габриель. – Однако меня забавляет весь этот шум по поводу преступной души. Понятно, общество вправе наказать убийцу, дабы припугнуть остальных или постараться как-нибудь обезвредить ее после выхода, но разве можно требовать сожаления, мук совести? Этот вопрос останется между ней и ее богом.

– Вот именно, – сказала Филиппа. – Не будучи еврейкой, я не вправе заявить, что прощаю нацистам холокост. Это была бы пустая, высокомерная болтовня.

– Не более, чем утверждение о том, что покаяние касается лишь преступницы и ее бога, – сухо промолвил мистер Пэлфри.

– Уймись, Морис! – усмехнулся Клегорн. – Оставь теологические споры до теледебатов с епископом. К слову, сколько тебе сейчас платят за выступления?

Разговор обратился к новым контрактам и порокам телевизионных продюсеров; детоубийцу благополучно забыли. Хозяева и гости расправились с телятиной, потом – с лимонным суфле, затем перебрались в сад неторопливо пить кофе и бренди. Филиппа уже не верила, что этот безумный день когда-нибудь закончится. Утром она проснулась внебрачной дочерью и вот за какие-то часы стала законной, зато окунулась в пучину кошмара и бесчестья. Девушка словно пережила разом рождение и смерть – две по-своему болезненных стороны одного неумолимого процесса. Теперь же она, опустошенная, сидела за столом на освещенном дворике и мысленно проклинала засидевшихся гостей.

Даже утомление имеет свои границы. Мозг Филиппы вдруг сделался неестественно чистым и ясным, а разум начал цепляться за какие-то мелочи, придавая невероятную важность лямке бюстгальтера, спустившейся с плеча Норы Клегорн, тяжелому перстню с печаткой, впившемуся в толстый мизинец ее супруга, кроне персикового дерева, серебряной при свете лампы; если протянуть руку и тряхнуть ствол как следует, на всех полился бы дождь из блестящих листьев.

К половине двенадцатого беседа стала бессвязной, поверхностной. Морис и Гарри уладили свои академические дела, и Габриель с полунасмешливой учтивостью откланялся. Однако Клегорны с упорством, достойным лучшего применения, продолжали сидеть за столом. По саду стелилась сырая ночная свежесть, багровое небо покрыли сетью вспухшие вены умирающего дня. Около полуночи назойливая семейка вспомнила, что живет не в этом доме, и потом еще долго-долго прощалась, медленно шагая по тропинке к своему «ягуару». Наконец Филиппа могла свободно пойти к себе.

7

Ни одно из школьных сочинений не давалось девушке с таким трудом, как это письмо. Поразительно: короткий отрывок прозы потребовал на свое составление столько времени, что самые заурядные слова вдруг обрели бесчисленное множество смысловых оттенков, отяжелели от снисходительных намеков, резали ухо бестактностью. Уже само обращение заставило Филиппу серьезно задуматься. «Дорогая мама»? Чересчур навязчиво и отдает самонадеянностью. «Уважаемая миссис Дактон»? Обидная, почти жестокая любезность. «Уважаемая Мэри Дактон»? Ни то ни се, затасканный оборот, признание в собственном бессилии. По долгом размышлении она остановилась на «Дорогой матери». В конце концов, именно такой и была связь между ними, основанная на первичных, незыблемых биологических узах. Открыто признать ее не означало напрашиваться на большее.

Первые строчки сложились относительно легко. «Надеюсь, – начала она, – это письмо не причинит вам боли. Дело в том, что я воспользовалась своим правом и получила подлинное свидетельство о рождении, после чего отправилась на Банкрофт-Гарденс, где и узнала от соседа, кто вы такая».

К чему говорить лишнее? Кровавое прошлое поднято лишь на миг и с отвращением отброшено.

«Я бы очень желала встретиться, если у вас нет серьезных возражений, и приеду в Мелькум-Гранж, как только вы сообщите удобные день и время для визита».

Вычеркнув прилагательное «серьезных», Филиппа задумалась над определением «удобные», но потом решила оставить его. Предложение не совсем устраивало ее, зато по крайней мере верно и коротко передавало суть.

Со следующей частью письма опять возникли загвоздки. «Освободиться», «выпуститься», «выйти», «вернуться на волю» – все эти выражения казались бранными, а без них обойтись было бы сложно. Девушка решилась и быстро набросала черновой вариант:

«Не хочу навязываться, однако если вам некуда будет… негде будет… если вы еще не определились с планами на будущее после того, как покинете Мелькум-Гранж, то можете переехать ко мне».

Какая холодная и надменная концовка! Словно приглашение для нежеланного гостя. Девушка попробовала снова:

«В октябре я поступаю в Кембридж и надеюсь до этого снять квартиру в Лондоне на пару месяцев. Если вы еще не определились с планами на будущее после того, как покинете Мелькум-Гранж, и хотели бы разделить со мной жилище, меня бы это устроило; впрочем, вы не обязаны соглашаться».

Филиппе вдруг пришло в голову, что мать может обеспокоиться по поводу оплаты. Много ли денег дают преступникам, отсидевшим свое и выходящим на свободу? Надо бы разъяснить: мол, деньги не потребуются. Она взялась было писать, что ее предложение не связывает мать никакими обязательствами, но безликая коммерческая нота, прозвучавшая в этой фразе, напоминала рекламу из торгового каталога. И потом, как же совсем без обязательств? Родная дочь действительно кое-чего желает от матери, просто деньги здесь ни при чем. Ладно, подробности подождут до личного разговора.

Филиппа закончила абзац:

«Это будет небольшая двухкомнатная квартира с кухней и ванной, хотя, конечно, я поищу что-нибудь удобное, поближе к центру».

Удобное для чего? И как понимать центр? Королевский оперный театр «Ковент-Гарден», магазины Уэст-Энда, рестораны, театры? Какого рода жизнь она предлагает, в каком окружении представляет себе незнакомку, которая скоро выйдет на волю, если только отмену смертной казни за убийство и вечное бремя воспоминаний о мертвом ребенке можно назвать волей?

Она переписала все набело, поставила подпись: «Филиппа Пэлфри» – и внимательно перечла каждую строчку. Лицемерие, сплошная фальшь. Докопается ли мать до правды сквозь эти неискренние слова? Выбора у нее нет. Мэри Дактон снова в розыске – и ей не увернуться. Встреча неизбежна: не сейчас, так после.

Наверное, можно было проявить больше честности, а вместе с тем и человечности. Выложить жестокую, голую правду, например:

«Если тебе некуда деться, не хочешь ли разделить со мной квартиру в Лондоне? Только до октября, пока я не отправлюсь в Кембридж? Я ведь не собираюсь менять ради тебя всю свою жизнь. Тебе нужно жилье, а мне – информация. По-моему, честный обмен. Для начала дай знать, когда можно будет наведаться в Мелькум-Гранж и потолковать».

За дверью послышались шаги: кто-то поднимался по лестнице. Раздался негромкий стук. Значит, это Хильда. Морис никогда не стучался – должно быть, перенял привычку Хелены.

На пороге стояли оба. Смущенные, робкие, точно делегация просителей, только в халатах. Она – в цветастом нейлоне, он – в тонкой шерстяной ткани багряного оттенка. Девушке вспомнились детские купания, запах мыла и присыпки.

– Филиппа, нам надо поговорить, – сказал приемный отец.

– Я устала. Уже давно за полночь. И что здесь обсуждать?

– По крайней мере не принимай никаких решений, пока вы не увидитесь, не пообщаетесь…

– Я уже написала ей. Завтра отправлю – то есть уже сегодня. Приглашение сразу обесценится, если не сделать его до нашей встречи. Мы же не на рынке, а она – не товар, чтобы ее заранее осматривать.

– Получается, ты способна взять на свою шею незнакомую женщину, которая ничего для тебя не сделала, которая превратится в обузу и, возможно, даже не понравится тебе, – и это на недели, на месяцы, а то и на целую жизнь? Я уже молчу о том, что она своими руками убила ребенка. Не донкихотствуй, Филиппа. Не капризничай, точно маленькая.

– Я вовсе не хочу сажать ее себе на шею.

– Именно хочешь. Ты ведь не секретаршу нанимаешь. Ту хоть, когда не угодит, можно выгнать, а здесь увольнительной запиской не обойдешься. И как это, по-твоему, называется?

– Разумным подходом. Я всего лишь помогу ей устроиться на первые месяцы. К тому же это просто предложение. Может, она и не захочет меня видеть, не то что делить квартиру. Может, у нее другие планы. А если нет, я все равно свободна до самого октября. Пусть у нее хотя бы будет выбор.

– Думаешь, ей и правда некуда податься? Не беспокойся, государство заботится о бывших заключенных; без крыши над головой их никто не оставит.

– Да и есть ведь общежития! – нервно вмешалась Хильда. – Я слышала, они довольно приличные. Что, если ей поселиться там, пока не устроится на какую-нибудь работу?

«Говорит так, как будто мою мать раньше времени выписывают из больницы», – мелькнуло в голове Филиппы.

– Еще она может въехать к подруге по камере, – вставил Морис. – Вряд ли все эти годы она провела в полном одиночестве.

– Ты имеешь в виду – к любовнице? Лесбиянке?

– Это общеизвестный факт, – раздраженно бросил отец. – Ты ровным счетом ничего о ней не знаешь. Позволив тебе исчезнуть из своей жизни, твоя мать, несомненно, решила, что так будет лучше. Сделай для нее то же самое. Тебе не приходило на ум, что ты – последний человек, которого этой женщине хотелось бы снова увидеть?

– Ей достаточно сказать лишь слово. Я потому и написала сначала: не хочу появляться в тюрьме без предупреждения. Кроме того, она рассталась со мной из-за того, что не было другого выбора.

– Ты не смеешь просто так уйти! – всхлипнула Хильда. – Что подумают люди? Что мы скажем твоим друзьям, Габриелю Ломасу?

– При чем тут он? Если спросит, говорите: путешествует за границей. Я ведь так и собиралась поступить.

– Но тебя непременно увидят в Лондоне! Увидят вместе с ней!

– И что? По-вашему, у нее на лбу пылает каинова печать? Я придумаю, как ответить вашим друзьям, если вас так беспокоит их мнение. Сами подумайте, это всего лишь на пару месяцев. Люди время от времени уезжают из дому.

Морис прошелся по комнате, остановился перед холстом Генри Уолтона и произнес, не оборачиваясь:

– Что ты читала об убийстве?

– Ничего не читала. Я знаю, она задушила девочку по имени Джули Скейс, изнасилованную моим отцом.

– Ты не просматривала газетные репортажи?

– Нет, мне некогда копаться в архивах.

– Тогда послушай совет: прежде чем совершить глупость, полистай вырезки той поры, изучи протокол, собери все факты…

– Факты мне уже известны. Их бросили мне в лицо не далее как сегодня утром. И я не намерена шпионить за собственной матерью. Она сама сообщит то, что сочтет нужным. А теперь извините, я очень устала и хочу спать.

8

Два дня спустя, в пятницу четырнадцатого июля, Норман Скейс отпраздновал одновременно свои пятьдесят седьмые именины и последний день на бухгалтерской службе. Коллегам он заявил, что скромное наследство, оставленное дядюшкой, позволяет ему безболезненно заморозить пенсию, дабы уйти с работы на три года раньше срока. Норману редко доводилось обманывать, и ложь его смущала. Однако нужно же было как-нибудь объяснить, почему обычный клерк, проходивший пять лет из восьми в одном и том же костюме, ни с того ни с сего оставил теплое место. Не выкладывать же сослуживцам правду: дескать, в августе убийца моей дочери выходит на свободу, и нужно сделать кое-какие приготовления, которые поглотят все мое время!

…Хотя, конечно, «отпраздновал» – не совсем подходящее слово. Больше всего Норману хотелось бы уйти незаметно, как после обычного рабочего дня; однако в отделе действовали свои правила, от исполнения которых не удавалось увильнуть даже самым необщительным и замкнутым сотрудникам. Любому, кто оставлял место, уходил на пенсию, шел на повышение или женился, полагалось позвать сослуживцев на чашку кофе или рюмку хереса, в зависимости от важности события. Для тех, у кого не было личной секретарши, приглашения любезно печатало машинописное бюро, а распространял какой-нибудь младший конторский помощник – заодно со служебными записками, циркулярами и свежими периодическими изданиями. Старшая секретарша мисс Милисент Йелланд, тут же начинала суетиться – с таинственным видом перемещалась из кабинета в кабинет с конвертом, куда все желающие клали деньги на подарок, и открыткой, где всякий расписывался под различными поздравлениями, пожеланиями или прощальными словами. Выбор открытки мисс Йелланд неизменно оставляла за собой. В свои пятьдесят четыре года она научилась сублимировать подавленные материнские чувства, взяв на себя роль мамаши всего отдела, и последние пятнадцать лет силилась, хотя и без успеха, создать на рабочем месте иллюзию крепкой и счастливой семьи.

Каждый раз поиски велись самым тщательным образом. Секретарша неспешно изучала прилавки «Магазина армии и флота»[33] и книжной лавки Вестминстерского аббатства. Для представителей старшего поколения мисс Йелланд обычно выбирала изображения собак – эти уважаемые, приятные животные вызывали у нее целую гамму смутных мыслей и чувств, ассоциируясь с верностью и преданностью, с неприкрытой мужественностью, с таинственными развлечениями элиты на охотничьих болотах, где среди вереска прятались куропатки, и, наконец, просто с умеренно хорошим вкусом. Поскольку деревенский особняк, намекающий на теплое семейное счастье, решительно не подходил вдовцу, а легкомысленные оленята и черные кошечки никак не вязались с образом мистера Скейса, в этот раз пришлось остановиться на лохматой псине неопределенной породы с фазаном в зубах.

Уже в офисе мисс Йелланд внимательно изучила открытку – и ощутила приступ сомнения. Фазан, или похожая на него дичь, выглядел чересчур жалким и уж очень мертвым из-за остекленевших глаз и неестественно выгнутой шеи. Да и собака, если приглядеться, смотрела недобро, почти злорадно. Оставалось надеяться, что завтрашнему пенсионеру не претят кровавые забавы. И вообще, дареному коню в зубы не смотрят. Секретарша и так потратила тридцать три пенса из собранных десяти фунтов – ничтожная сумма, конечно, хотя, с другой стороны, он сам никогда не стремился быть в центре внимания, так что покупать новую открытку, повеселее, было бы глупой и неоправданной тратой денег.

Впрочем, поиски карточки для этого мужчины всегда отнимали до обидного много усилий. Восемь месяцев назад, после смерти его жены, о которой скрытный мистер Скейс распространялся так же мало, как и о прочих личных делах, мисс Йелланд послала ему от имени отдела траурную открытку – серебряный крест, увитый фиалками и незабудками, – так потом извелась, гадая, понравился ли вдовцу ее выбор. Мужчина работал в отделе около девяти лет, и при этом сослуживцы практически ничего о нем не знали – разве только что хмурый молчун, как и старшая секретарша, добирался до Ливерпуль-стрит откуда-то из восточных предместий. Пару раз они случайно столкнулись на остановке; с тех пор мисс Йелланд ловила себя на мысли, уж не нарочно ли ее избегают.

Несколько лет назад, осмелев после двух бокалов дешевого хереса, выпитого на офисной рождественской вечеринке, секретарша спросила, есть ли у него дети. «Нет, – ответил мистер Скейс. И, помедлив пару секунд, неожиданно прибавил: – У нас была дочь, но рано скончалась». Потом залился краской и отвернулся, словно раскаиваясь в неуместном признании.

Мисс Йелланд не могла не почувствовать себя не в меру любопытной грубиянкой. Она неловко пробормотала слова извинения и удалилась – наполнять подставленные бокалы, отвечать на праздничную болтовню коллег. Однако чуть позже сказала себе, что это, пусть ненамеренное, признание слетело с губ несчастного лишь для нее одной. С тех пор секретарша ни разу не вспоминала о трагедии в разговорах, однако лелеяла разделенную тайну, которая, быть может, повысила ее ценность в глазах мистера Скейса. Кроме того, его личная драма заставила мисс Йелланд посмотреть на мужчину другими глазами: он стал интересен, выделился из общей массы, заинтриговал ее, а когда овдовел – и вовсе сделался предметом сокровенных грез. Теперь они оба остались одни. К тому же он такой добросовестный… Младшие сотрудники недолюбливали Скейса – тот настаивал на дотошном выполнении любого задания. Лишь опытная, зрелая женщина могла оценить его по достоинству. Что, если им подружиться, а потом… кто знает… Милисент еще не стара и вполне способна составить чье-нибудь счастье, а не только стирать и готовить для мамочки. Одно плохо: первый шаг придется делать самой.

Ее вдохновила колонка советов из женского журнала; какая-то читательница писала, что интересуется молодым сослуживцем, который не проявляет к ней ничего, кроме дружелюбия и вежливости, никуда не приглашает и не зовет на свидания. Ответ прозвучал вполне определенно: «Купите два билета на спектакль, который бы ему непременно понравился. Затем скажите, что неожиданно получили билеты в подарок, и как бы невзначай спросите, не составит ли молодой человек вам компанию».

Уловка оказалась не из легких. Потребовалось убеждать соседку присмотреть за больной матерью, а потом ломать голову над выбором подходящего мероприятия. В конце концов мисс Йелланд решила, что музыка – самый верный выход, и отстояла длинную очередь за дорогими билетами на концерт Брамса в крупнейшем концертном зале Лондона «Ройал-фестивал-холл» в пятницу вечером. В понедельник Милисент решилась заговорить об этом. Сдержанное приглашение так долго репетировалось, что в итоге прозвучало неловко и неискренне. Некоторое время вдовец молчал, уставившись в бухгалтерскую книгу; секретарша даже усомнилась, услышал ли он хоть слово. Затем мистер Скейс неуклюже поднялся со стула, коротко посмотрел на нее и пробубнил:

– Очень мило с вашей стороны, однако я никуда не хожу по вечерам.

В его глазах мисс Йелланд прочла досаду, чуть ли не панику. Покраснев как вареный рак от унижения из-за столь безусловного отказа, она бросилась искать уединения в дамской раздевалке, порвала ненавистные бумажки в клочья и спустила в унитаз. Бессмысленный и экстравагантный жест. Концерт пользовался большой популярностью, и в кассе билеты наверняка приняли бы обратно. Правда, поступок слабо утешил ее пострадавшую гордость. С тех пор секретарша не приближалась к отвергнувшему ее мужчине. Кстати, ей почудилось, что тихий, ответственный работник еще больше замкнулся, окружил себя еще более жестким панцирем. И вот он покидает отдел. Девять лет обходил ее любовь и заботу стороной, а теперь ускользает навсегда.

Официальное прощание назначили на половину первого, и к часу главный бухгалтер отдела мистер Уиллкокс, в чьи обязанности входило выступать с речами, уже заливался соловьем.

– Если бы кто-нибудь попросил меня, как старшего в нашем отделе, назвать самое выдающееся качество Нормана Скейса, проявленное им за годы работы, я бы ни секунды не медлил с ответом.

Тут он искусно выдержал полуминутную паузу, чтобы коллеги успели притвориться горячо любопытными, будто бы сей вопрос и впрямь вертелся у всех на устах; заместитель старшего бухгалтера мрачно возвел глаза к потолку, младшая секретарша хихикнула, а мисс Йелланд ободряюще улыбнулась Норману. Улыбка осталась без ответа. Мистер Скейс стоял у стола, сжимая в руке бокал, наполовину наполненный сладким африканским вином, и затуманенными глазами смотрел куда-то поверх голов. В этот день он позаботился о своей внешности не больше и не меньше обычного: надел синий костюм с изрядно потертыми рукавами, рубашку с помятым, но чистым воротничком и аккуратно завязал галстук неописуемой расцветки. Кого-то он напомнил мисс Йелланд, стоя вот так, поодаль от остальных, точно изгой. Правда, не знакомого человека, скорее героя картины, фотографии, кинохроники. И вдруг ее осенило. Норман поразительно смахивал на обвиняемого с Нюрнбергского процесса. Нелепое, оскорбительное сравнение потрясло секретаршу, женщина вспыхнула, точно ее застали врасплох у чужой замочной скважины, и устремила взгляд на свой бокал; воспоминание не отпускало. Тогда она вновь сосредоточила взор на мистере Уиллкоксе.

– Я бы ответил одним-единственным словом, – провозгласил тот и принялся перечислять: – Добросовестность, сознательность, честность, методичность, профессиональность, – тут он поперхнулся, и Милисент невольно удивилась: неужели в языке есть подобное существительное, – полная надежность. К чему бы ни приложил руку наш мистер Скейс, любое поручение он выполнял от начала до конца с чистоплотностью, четкостью и полной надежностью.

Заместитель залпом выпил бокал, поскольку вино было не из тех сортов, которые хочется смаковать подольше, и с тоской подумал, что если кто-нибудь и слышал более дурацкую, убийственно нудную прощальную речь, то сам он, во всяком случае, ничего хуже на своем веку не слышал. Однако почему Скейс решил так рано удалиться от дел? Легендарное наследство, о котором ходило столько слухов, наверняка принесло ему очень солидную сумму, чтобы на три года раньше… Разве что этот тихоня нашел себе новое место и помалкивает. Хотя вряд ли. Кому в наши дни захочется брать пятидесятисемилетнего работягу без особой квалификации?

А самодовольный оратор все бубнил и бубнил. Словно из рога изобилия, на слушателей сыпались заковыристые намеки, как распорядится преждевременный пенсионер своей будущей жизнью, полушутливые поздравления с отчетливой ноткой плохо скрываемой зависти, последние традиционные пожелания долгой, благополучной и счастливой старости и надежды на то, что скромный подарок отдела пригодится для покупки какого-нибудь предмета роскоши, который напоминал бы мистеру Скейсу о привязанности и уважении теперь уже бывших сослуживцев.

С этими словами Уиллкокс протянул чек и присоединился к жидким хлопкам, на удивление мерно и беззвучно смыкая и разводя ладоши, точно вялый капитан болельщиков.

Все взгляды обратились на мистера Скейса. Тот поморгал на конверт, который сунули ему в руку, но даже не открыл. Как будто бы не знал, что полагается по обычаю: сначала сделать вид, словно не может расклеить конверт, потом благодарно выгнуть бровь при виде чека, восхититься рисунком открытки, внимательно изучить все подписи… Норман зажал подарок в ладони, точно маленький ребенок, неуверенный, что это принадлежит ему, и произнес:

– Благодарю вас. Во многих отношениях мне будет не хватать моего отдела после примерно девяти лет…

– Ровно девяти лет! – со смехом воскликнул кто-то.

– После примерно девяти лет, – невозмутимо повторил мистер Скейс. – На любезно подаренный вами чек я куплю бинокль, пусть напоминает о старых друзьях и сослуживцах. Еще раз большое спасибо.

Тут он улыбнулся. Но так мимолетно, вскользь, что видевшим оставалось лишь ломать голову, а не померещилось ли им чудесное преображение. Норман поставил на стол недопитый бокал, пожал руки одному или двум ближайшим коллегам и вышел.

В крохотном кабинете, который он делил еще с парой служащих, лежали в хозяйственной сумке нехитрые, заранее приготовленные пожитки, которые следовало забрать: чайная пара, завернутая во вчерашний выпуск «Дейли телеграф», арифметические таблицы, словарь и мыло. Скейс осмотрелся в последний раз. Вроде ничего не забыл. Шагая к лифту, он на минуту вообразил себе, как вытянулись бы лица бывших товарищей по работе, если бы Норман просто взял и сказал то, что у него на сердце:

«Видите ли, я решил уйти заранее из-за одного важного дела, которое требует серьезной подготовки и займет несколько ближайших месяцев. Понимаете, мне надо найти и прикончить убийцу дочери…»

Фальшивые улыбочки так и замерзли бы у них на губах, превратившись в недоверчивые гримасы, а потом, наверное, все разразились бы деланым смехом. Или еще сюрреалистичнее: коллеги продолжали бы кивать, учтиво скалиться, потягивать за его здоровье дешевый херес, придавая жуткой исповеди не больше значения, чем напыщенным разглагольствованиям Уиллкокса. Именно в конце его пустопорожней речи Скейса и охватило бессмысленное желание выложить правду-матку. Не то чтобы искушение было неодолимым, но все-таки. Мистер Скейс и сам удивился собственной дерзости. До сих пор его не находили способным на поступок или яркий жест, хотя бы даже и в мыслях. Убийство Мэри Дактон не в счет: это была обязанность, от которой Норман попросту не хотел, да и не смог бы уклониться. Разумеется, он желал себе удачи – в том смысле, чтобы ловко уйти от расплаты за преступление: несчастный отец искал правосудия, а не венца мученика. Досадно, что именно сегодня Скейса посетила мысль, как отнеслись бы к его намерению сослуживцы. Едва появившись, мелодраматическая мыслишка на миг опошлила, если не обесценила, в его глазах грядущую трагедию.

9

Как обычно, Скейс возвращался к себе по Вестминстерскому мосту, через Парламентскую площадь, Грейт-Джордж-стрит и Сент-Джеймский парк. До восточного пригорода можно было добраться и более коротким путем, по городской линии, однако Норман предпочитал пройтись вечером по набережной и уже у парка сесть на метро. С тех пор как умерла Мэвис, он никогда не спешил домой. Не видел в этом смысла.

В парке было многолюдно, но Скейс ухитрился найти свободную скамейку. Пристроив сумку на земле между ног и глядя на озеро сквозь ветви плакучих ив, он вспомнил, как сидел на этом самом месте восемь месяцев назад, в свой первый обеденный перерыв после смерти жены. Тогда стояла необычайно холодная ноябрьская пятница. Солнце в зените казалось большой, размазанной по облакам луной. Ивы медленно роняли на воду тонкие бледные листья. На грядках с розами оставались лишь крепкие алые бутоны, побитые заморозками; колючие стебли шуршали мертвыми листьями. Озеро блестело морщинистой бронзой, и только посередине будто бы сверкал гладкий поднос чеканного серебра. Какой-то старик шаркал ногами по тропинке, усеянной опавшими листьями. В парке печально веяло запустением: с перил голубого моста вытерли краску бесчисленные руки туристов, фонтан молчал, чайная была закрыта на зиму. Теперь в воздухе гудели голоса гуляющих, звенел детский смех. В тот день, как припомнилось Норману, по дорожке брел один-единственный мальчик, и когда он грубо, надтреснуто хохотнул, над озером взметнулись с жалобными криками пухлые чайки. Вдали, у корней деревьев, между пучками травы белели пятна раннего снега.

На Скейса даже дохнуло забытым ноябрьским холодом, и он прикрыл веки, чтобы не видеть залитой солнцем зелени парка над зеркалом голубой воды, отрешился от призывных ребячьих криков и приглушенной музыки оркестра и мысленно перенесся в больничную палату, где скончалась Мэвис.

Надо же было выбрать такой неудачный день, напряженный четверг, да еще и четыре пополудни – самое горячее время. Уж лучше бы ночью: большинство пациентов спят или просто угомонились, персонал может отдохнуть от ежедневной битвы за жизнь и уделить внимание тем, кто ее проиграл. Утомленная медсестра объяснила, что по правилам полагалось, конечно, переместить больную в отдельную боковую палату, но, к несчастью, все они заняты. Может, завтра… В общем, кто доставляет в последние минуты меньше хлопот персоналу, тот и заслуживает больше комфорта. Норман сидел рядом с женой за шторами, узор которых навсегда отпечатался в его памяти: маленькие розовые бутоны на фоне гвоздик. Очень мило и уютно. Как будто бы можно приукрасить смерть. Сквозь щель между занавесками Скейс видел, как суетятся медсестры в длинных халатах, с безразличным видом подкатывая к постелям столики на колесах, закрепляя капельницы… Чья-то голова просунулась и радостно спросила:

– Чаю?

Норман принял чашку и блюдце из белого фарфора; в буроватой жидкости уже таяли два куска сахара.

Руки жены лежали поверх одеяла. Норман держал ее левую ладонь, гадая, какие грезы царят в долине теней.

Разумеется, им далеко до кошмаров, которые мучили Мэвис долгими ночами после гибели единственной дочери, так что Норман то и дело просыпался от истошного визга, задыхаясь от горячего, сладковатого запаха пота и страха. Мир, куда она унеслась, наверняка добрее, иначе почему бы ей лежать столь тихо? Скейс отстраненно наблюдал, как пробегали по лицу умирающей смутные тени чувств, уже недоступных ей: то капризно сдвигались брови, то мелькала коварная, неискренняя улыбка. Мужу она почему-то напомнила маленькую Джули в те дни, когда девочка страдала газами и строила похожие серьезные мины. Вот ее веки задрожали, а губы слабо зашевелились. Норман наклонился.

– Лучше ножом. Так надежнее. Не забудешь?

– Нет, не забуду.

– Письмо с собой?

– Да, письмо с собой.

– Покажи.

Скейс достал бумажник. Мутные глаза Мэвис с трудом сосредоточились на клочке помятой бумаги, трясущиеся пальцы жадно потянулись к нему, словно к мощам святого-целителя, а челюсть отвисла и задрожала от натуги. Муж прижал ее иссохшую ладонь к конверту и произнес:

– Я не забуду.

Ему на ум пришел тот день, когда письмо появилось на свет. Примерно год назад Мэвис впервые услышала, что больна раком. Вечером супруги сидели на диване – рядом, но порознь – и смотрели передачу о птицах Антарктики. Как только Норман выключил телевизор, жена промолвила:

– Если не вылечусь, придется тебе действовать в одиночку. Это нелегко, понимаю. Чтобы ее разыскивать, понадобится убедительная отговорка. И потом, после убийства, вдруг тебя заподозрят, надо будет внятно все объяснить. Я напишу письмо, напишу, что простила ее. Скажешь: дескать, исполнял мою последнюю волю, хотел передать конверт из рук в руки.

Когда она это придумала? Должно быть, размышляла во время передачи. Скейс ощутил болезненный укол разочарования и страха. В глубине души он надеялся, что уход Мэвис каким-то образом избавит его от тяжкой ноши, непосильной для одного. Однако выбора не оставалось. Тогда же за кухонным столом и родилось роковое письмо. Жена не стала запечатывать конверт: мало ли кто пожелает ознакомиться с его содержимым, прежде чем сообщить Норману местонахождение убийцы. Скейс так и не прочел письма – ни тогда, ни позже, но всегда носил его в своем бумажнике. До самой предсмертной минуты Мэвис ни разу не заговаривала об этом послании.

Потом она впала в забытье. А Норман сидел прямо, словно проглотил аршин, накрыв ладонью сухую руку, похожую на лапку ящерицы – недвижную, с противно скользящей кожей. Он напомнил себе, что эта самая рука долгие годы готовила для него, стирала, убирала дом, и попытался вызвать прилив жалости. Сердце немного дрогнуло, хотя это было не сострадание, скорее смутное чувство еще одной невозвратимой утраты. И медсестра – зачем она так хлопочет? Столько шума, суеты, а ведь все бесполезно. Зарыдать бы сейчас – не о Мэвис, обо всех сразу, о больных и здоровых, а главное – о себе самом. Слезы не подступали. Вместо них появилось желание брезгливо отдернуть ладонь. Скейс пересилил его. Что, если медсестра заглянет за штору? Наверняка она ожидает увидеть верного мужа покорно сидящим у смертного ложа, склонившимся над своей любимой в тщетной попытке утешить угасающую плоть. Любимой… Нет, любовь умерла. Мэри Дактон удавила ее своими руками, когда вытрясла душу из их ребенка. Если вдуматься, настоящее чувство не должно так легко погибать. Но когда-то оно казалось очень даже настоящим. Да, они любили друг друга, как и всякое живое существо на планете – в меру сил. А чем это кончилось? И кто из них больше виноват? Та, которую прежде переполняла энергия, или тот, который, наверное, мог бы помочь своей половине преодолеть кошмар и начать жить? К чему теперь гадать на кофейной гуще? Важно не подвести Мэвис хотя бы в последний раз. Для этого остался единственный путь: их общая цель отныне должна стать его собственной. Кто знает, может быть, смерть убийцы искупит и оправдает потраченные впустую бесконечные годы ожидания.

Жена лелеяла горькую жажду мести, словно чудовищного младенца, который день ото дня рос в утробе, ни на миг не позволяя забыть о себе. Со временем даже личный врач утомился выписывать рецепты и направления к местным светилам психиатрии, даже он признал, что несчастная горюет слишком долго. В конце концов, горе – непозволительная роскошь в современном обществе, выделяющем сочувствие скупыми монетками, точно милостыню, так что многие гордецы и вовсе не протягивают за ней руки. Норману подчас приходило в голову, что викторианские обычаи показного траура не лишены смысла. По крайней мере они четко определяли границы общественной терпимости. Вдове, например, полагалось провести год в черном, полгода в сером и потом уже ходить в лиловом. Так рассказывала Скейсу бабушка, с уважением отзываясь о богатых провинциальных домах, где ей довелось служить горничной. Интересно, сколько черного причиталось родителям изнасилованного и убитого ребенка? В те времена подобная потеря возмещалась не позже чем за год.

«У вас впереди целая жизнь», – твердили Мэвис. В ответ она широко распахивала непонимающие глаза: какая еще жизнь? «Подумайте о муже», – советовал доктор. И она думала. По ночам, напряженно и безмолвно лежа в двуспальной кровати, Норман смотрел в черный потолок и явно видел еще более беспросветные тучи ее мыслей: невысказанные упреки злокачественной опухолью запускали щупальца в его мозг. Жена ни разу так и не повернулась к нему. Разве только иногда протягивала руку, но стоило Скейсу коснуться ее, отдергивала. Та самая плоть, что некогда заронила в нее семя жизни, теперь отталкивала Мэвис. Как-то раз, чувствуя себя последним предателем, Норман робко поднял деликатную тему в беседе с врачом, и тот, ни секунды не сомневаясь, выдал: «Физическая близость ассоциируется у вашей супруги с бедой и утратой. Терпение, подождите немного». Он и терпел. До самой ее смерти.

…Кажется, снова заговорила? Скейс наклонился ниже, уловил кисловато-сладкий запах тления – и еле справился с искушением закрыть рот платком, чтобы не заразиться. Вместо этого он задержал воздух и постарался не дышать. Потом не выдержал и все-таки втянул в себя часть ее дыхания. Несколько нескончаемых минут Норман не мог разобрать, что шепчут дрожащие губы, но вот послышался неожиданно ясный, резкий, глубокий голос, какой был у нее до болезни.

– Сильная, – произнесла умирающая. – Сильная.

О чем это? Может, она имела в виду сильную волю, которая понадобится ему, чтобы исполнить задуманное? Или хотела напомнить об огромной силе убийцы, о том, что не следует легкомысленно приближаться к ней без оружия?

Тогда, на скамье подсудимых, Мэри Дактон не показалась ему ни слишком высокой, ни крепкой. Хотя, должно быть, сам зал суда – столь неожиданно тесный, безликий, обитый бледным деревом – приуменьшал всякое человеческое существо, виновное и невиновное, попавшее в его стены. Даже прокурор, облаченный в багряную мантию с королевским гербом, съежился до крылатой марионетки. Однако долгие годы, проведенные за решеткой, вряд ли ослабили преступницу. О, за узниками хорошо присматривают, чтобы никто не перерабатывал, не голодал, делал по утрам зарядку. Заболевшим предоставляется наилучший медицинский уход. Прежде, замышляя убийство, супруги мечтали удавить Мэри Дактон голыми руками, ведь именно так погибла Джули, но… Мэвис права. Мистер Скейс остается один. И без оружия ему не обойтись.

Видит Бог, он совсем не желал, чтобы жена умирала в горькой злобе. Преступница навеки отняла у них любовь – утешение каждого смертного, дружбу, смех, планы, надежды. И конечно, Джули. Порою Скейс недоуменно ловил себя на том, что почти забыл о ней. А Мэвис утратила своего Бога. Как всякий из верующих, она мысленно творила Его по собственному образу и подобию, представляя себе эдакого добряка-методиста с провинциальными вкусами, любителя радостных песен и умеренно-академических обрядов, не требующего больше, чем она в состоянии дать. В церковь по воскресеньям жена ходила по привычке, скорее из соображений удобства, чем ради страстного желания восславить Творца. Воспитанная в семье методистов, она была не из тех, кто отвергает понятия, привитые в детстве. Однако так и не простила Богу гибели маленькой дочери. Скейсу часто казалось, что Мэвис и его не простила. Наверное, потому и умерла их любовь: из-за вины. Жена укоряла его, а он терзал сам себя.

Снова и снова она вспоминала:

– Зачем только мы ей разрешили? Наша дочь не пошла бы в скауты, но ты так хотел этого…

– Я просто не желал ей одиночества. Я помнил, каково это в детстве…

– Ты должен был заезжать за ней по четвергам. Тогда ничего бы не случилось.

– Ты же знаешь, она не позволяла. Говорила, что ходит через площадку с подружкой, с Сэлли Микин.

Нет, Сэлли не провожала ее. Никто не провожал. Девочка просто стыдилась просить родителей о помощи. Вообще она ужасно походила на отца в юности: столь же непривлекательная, нелюдимая, замкнутая, дочь стремилась бороться с неуверенностью и неразумными детскими страхами в одиночку. Норман отлично понял, почему она никогда не ходила через игровую площадку: та, верно, казалась ей огромной и темной пустыней. Подвязанные на ночь цепочные качели страшно скрипели на ветру, гигантская горка хищной кошкой изгибалась на фоне закатного неба, из глухих укромных мест веяло угрозой, у скамеек, на которых днем сидели мамы с колясками, пахло мочой. И Джули делала огромный крюк по незнакомым улицам, схожим с ее собственной и потому не таким пугающим. Приятные, уютные дома-пятистенки с освещенными окнами внушали чувство покоя и уверенности. На одной из таких ничем не примечательных улиц девочке и повстречался насильник. Без сомнения, он, как и его дом, должен был выглядеть донельзя заурядно, чтобы заманить жертву, не вызывая подозрений. Родители постоянно твердили ей, как опасно разговаривать с незнакомцами, брать у чужих людей сладости, а тем более куда-то с ними ходить. Надеялись, что природная застенчивость будет ей защитой. Однако ничто не уберегло от беды: ни родительская опека, ни предупреждения.

Впрочем, чувство вины в сердце Нормана потихоньку таяло. Время не исцелило, но по крайней мере обезболило рану. Видимо, всякому человеческому страданию положен предел. Скейс где-то читал, что самые страшные пытки терзают жертву до определенного момента, за которым уже нет боли, когда град ударов спокойно воспринимается сознанием и даже приносит некое удовлетворение. Норману припомнилась первая чашка чая, выпитая после смерти дочери. Он по-прежнему не мог и смотреть на еду, но безумная жажда застала его врасплох, и он не смог противиться. У крепкого сладкого чая оказался восхитительный вкус. Никогда, ни до, ни после, мистеру Скейсу не приходилось испытывать подобного. Джули умерла считаные часы назад, а его коварная, прожорливая плоть уже бессовестно вкушала удовольствия этого мира.

И вот, сидя под солнцем с пожитками, брошенными под скамейку, Норман опять ощутил всю тяжесть бремени, которое взвалила на него жена перед смертью. Итак, ему нужно разыскать и прикончить убийцу дочери. Лучше бы сделать это со всей осторожностью: бывшего клерка пугала мысль о тюрьме; однако, если не удастся, он совершит задуманное любой ценой. Сила убеждения поразила его самого. Откуда взялось такое страстное желание? Неужто все дело в мести? Нет, она давно уже ослабла. Тоска по Джули? И это чувство, поначалу столь же пронзительное, как у Мэвис, со временем выгорело, оставив в душе пустоту. Отец едва помнил ее лицо. Жена уничтожила все фотографии до единой. Хотя перед глазами Скейса еще стояли некоторые из них – точнее, изредка всплывали, для поддержания мрачных мыслей. Вот он впервые взял дочь на руки: такое крохотное, запеленатое тельце, слипающиеся глазки, бессмысленная улыбка. А вот Джули топает по берегу озера, крепко ухватившись за отцовский палец. Или она же в форме скаута накрывает на стол – очень старается, хочет заработать лишний значок… Что же теперь делать? Как бы он ни расправился с убийцей, девочку не вернуть.

Может быть, Норман хотел сдержать слово, данное жене? Но как можно хранить или не хранить верность покойнице, которая самим актом умирания поставила себя вне досягаемости любого предательства и обмана? Никакие поступки супруга уже не тронут ее, не повредят ей и не разочаруют. Ведь не вернется же недовольный призрак Мэвис терзать его укорами за проявленную слабость? Нет-нет, она здесь ни при чем. Мистер Скейс сделает это ради себя. Это же надо: прожить пятьдесят семь лет полным ничтожеством – и вдруг пожелать доказательств, дескать, я тоже способен на отчаянный поступок, настолько ужасный и непоправимый, чтобы после, как бы ни обернулась судьба, уже никогда не сомневаться в себе… Норман перебирал в уме одну причину за другой, и все они казались правдоподобными, хотя нимало не трогали сердце. Просто он чувствовал, что сделает это, что убийство неизбежно и даже предопределено роком.

Солнце заходило. С озера потянуло прохладой, ивы зябко задрожали на ветру. Нашарив сумку под скамейкой, Норман зашагал к метро.

10

В четверг двадцатого июля, спустя три дня после того как от матери пришел ответ, Филиппа купила билеты в оба конца до Йорка и села на девятичасовой поезд от вокзала Кингз-Кросс. Краткий информационный листок, прилагавшийся к письму вместе с пропуском на посещение, сообщал, что автобус до Мелькум-Гранж отправляется из Йорка ровно в два пополудни. При том душевном беспокойстве, которое обуревало девушку, ей показалось легче провести несколько часов, гуляя по городку, нежели нервничать в Лондоне, ожидая более позднего поезда.

По прибытии она купила в киоске путеводитель и пустилась бродить по узким мощеным улицам, среди старинных, укрепленных тяжелыми брусьями домов и роскошных особняков в стиле Георгианской эпохи, по укромным зеленым аллеям, прошлась по магазинам, пропахшим иноземными пряностями, заглянула в зал для приемов, построенный в восемнадцатом веке, наведалась в средневековый зал странствующих купцов, увешанный пышными флагами гильдий и портретами их покровителей, посетила развалины римских бань, осмотрела старинные церкви. Город представился гостье сказочным сном, и все его красоты, воплощенные в светотени, красках, формах или звуке, глубоко отпечатались в ее сознании, настроенном на отстраненно-возвышенный лад. И вот, миновав статую святого Петра, Филиппа вошла через западные врата в прохладу главного собора, где наконец-то решила присесть и отдохнуть. Тут она вспомнила, что захватила с собой сырно-томатный рулет, и впервые поняла, как сильно проголодалась. Однако не устраивать же пикник прямо в церкви. Это оскорбило бы, пожалуй, чувства верующих. Ничего, она еще потерпит. Запрокинув голову, посетительница обратила взор на ослепительно прекрасные средневековые витражи огромного восточного окна, туда, где Бог-Отец царственно восседал надо всем творением. Перед Ним была раскрытая книга. «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец»[34]. Как проста должна быть жизнь тех, кто потерял и обрел себя в подобном величественном утверждении. Увы, для нее этот путь закрыт. Символ веры Филиппы более суров и самонадеян: для нее все начинается и завершается ею же.

Она пришла на остановку чуть раньше положенного и не пожалела, что пожертвовала ради этого вторым завтраком: двухэтажный автобус уже стремительно заполнялся. «Интересно, – подумала Филиппа, – сколько людей едут туда же, куда и я? Многим ли из них месяцами приходится проделывать знакомый маршрут?» На табличке автобуса тюрьма не значилась. «В Мокстон через Мелькум» – только и говорилось там. Некоторые пассажиры выкликивали имена знакомых, пробирались, чтобы занять места рядом. Большинство везли с собой корзины и объемные мятые сумки. Как ни странно, здешнее общество не выглядело мрачным, подавленным, отмеченным особой печалью. Возможно, каждого и тяготило собственное бремя, но в этот безоблачный день оно казалось немного легче. Солнце припекало сиденья через стекло. Автобус, пропахший нагретой кожей, телами, свежеиспеченным печеньем, летним ветерком и луговыми травами, беззаботно покатил мимо редких деревушек, тенистых зеленых долин, где тяжелые ветви конского каштана царапали высокую крышу, потом со скрежетом взобрался вверх по узкой тропе между каменных стен, и теперь по обе стороны тянулись сжатые поля, на которых паслись стада белоснежных овец.

Лишь трое пассажиров на первом этаже не разделяли общего настроения: поседевший мужчина средних лет в безупречном костюме, занявший место рядом с Филиппой перед самым отъездом (всю дорогу он смотрел в окно, отвернувшись ото всех, и беспокойно крутил золотое кольцо на среднем пальце), и две немолодые женщины, что сели позади.

– Требует и требует, все время чего-то требует, никак не угомонится, – ворчала первая. – Теперь ей шерсть подавай! Я говорю, тебе-то хорошо, но нельзя же так. Я не могу. Я и так твоим ненаглядным деткам не даю помереть с голодухи, а ты все губы раскатываешь. Два десятка клубков! Вязать она, видите ли, удумала, хочет себе что-то вроде курточки! Джордж к ней больше не ездит. Он этого не выносит, нет, только не наш Джордж.

– Я видела на распродаже в Паджете хорошую шерсть, – заметила товарка.

– Хорошую? Черта с два! Ей-то надо новую, французскую. По восемьдесят пенсов за унцию, не хочешь? Могла бы обойтись и пуловером. Хоть бы о детях подумала! У ней ведь трое, все мал мала меньше, никому и восьми нет. Мне и повязать некогда. Я говорю, мол, это я в тюрьме, а не ты. Жаль, таких не выпускают из камеры, чтобы сами глядели за своей малышней. А то и неясно, кого из нас приговорили…

Седоволосый мужчина продолжал пялиться в окно и нервно вертеть кольцо.

Время от времени Филиппа проводила рукой по сумке, нащупывая конверт с письмом от матери. Ответ пришел в понедельник семнадцатого июля. Судя по штемпелю, его доставили за два дня. Послание было сжатым и деловым, напоминая стиль самой Филиппы. Девушка помнила его наизусть.

«Благодарю за письмо и любезное приглашение, но, вероятно, сначала нам стоит увидеться. Я пойму, если ты передумаешь, и сочту такое решение разумным. В конверте ты найдешь месячный пропуск на посещения. Приезжай, когда тебе будет удобно. Само собой, я всегда на месте. Мэри Дактон».

Вот так – просто Мэри Дактон. Насмешливый тон последней фразы слегка заинтриговал девушку. Впрочем, это могла быть и попытка немного снизить накал, заранее разрядить обстановку перед их первой встречей, нечто вроде самозащиты.

Двадцать минут спустя водитель замедлил ход и свернул влево, на узкую дорогу. Указатель гласил, что до Мелькума осталось две мили. За окнами ползли каменные дома, щит с местным гербом, универсальный магазин, почта, потом автобус пересек по горбатому мостику неглубокий быстрый поток и поехал вдоль городской стены высотой в восемь футов. Несмотря на явно почтенный возраст, каменная ограда была в отличном состоянии. Когда она вдруг закончилась, двухэтажный автобус с грохотом встал перед огромными воротами. Кованые створки оказались открытыми. На стене была строгая надпись черной и белой краской: «Тюрьма Мелькум-Гранж».

«А что, – отметила Филиппа, – не такое уж неподходящее здание. Хотя возводили его точно не для этих целей». Это был кирпичный особняк шестнадцатого века: два далеко выдающихся в стороны крыла, центральный блок и две строгие зубчатые башни. На солнце полыхали ряды высоких сводчатых окон в перекрестье решеток. Внушительных размеров крыльцо с тяжелым портиком скорее наводило на мысли о грозной силе и неколебимости, чем о радушном гостеприимстве. Более поздние переделки сразу бросались в глаза. К примеру, подъездную площадку перед парадной дверью расширили, чтобы дать место для парковки полудюжине служебных автомобилей, а по правую руку от каменного здания выстроились бараки сборного типа – мастерские, должно быть, или дополнительные спальные помещения. На лужайке слева от главной дорожки три женщины в рабочих комбинезонах лениво паяли поломавшуюся газонокосилку. При виде потока посетителей они обернулись, но без особого воодушевления.

Сплошная открытость, отсутствие сторожей и нестареющая красота средневекового замка, раскинувшегося перед ней во всем своем величественном покое, неприятно смутили Филиппу. Автобус тронулся, увозя немногих оставшихся пассажиров дальше по маршруту. Девушка спохватилась: она так и не спросила, когда возвращаться назад. На миг ее обуял необъяснимый с точки зрения разума ужас: а вдруг придется застрять здесь, в этой темнице, так пугающе непохожей на место, где должны содержать заключенных? Между тем прочие посетители невозмутимо устремились вперед по дорожке, усыпанной гравием. Каждый из них сутулился под тяжестью сумок. Даже мужчина в костюме нес под мышкой большую стопку книг, перевязанных бечевкой. И только Филиппа явилась с пустыми руками. Девушка вздохнула и медленно пошла вслед за остальными, чувствуя, как громко колотится сердце. Одна из пассажирок автобуса, негритянка примерно ее возраста, с тонкими аккуратными косичками, переплетенными желто-зеленым бисером, обернулась и подождала Филиппу.

– Новенькая, что ли? Видела тебя в автобусе. Ты к кому?

– Я приехала навестить миссис Дактон… Мэри Дактон.

– Мэри? Она в том корпусе, где конюшни, вместе с моей подружкой. Иди за мной, я покажу.

– Разве не надо где-нибудь отметиться…

– Отметишься у надзирателя. ПП-то с собой?

Филиппа непонимающе выгнула брови.

– Ну, ПП. Пропуск на посещение.

– А, да, с собой.

И новая знакомая повела ее вокруг основного здания, по вымощенному булыжниками двору к перестроенным конюшням. Открытая настежь дверь приглашала войти в маленький кабинет. Женщина в форме приняла у негритянки пропуск, в мгновение ока обшарила ее сумку с передачей и наконец проговорила с мелодичным шотландским акцентом:

– Честное слово, Этти, ну ты и лапочка сегодня. С ума сойти, как у тебя терпения хватает наводить всю эту красоту.

Этти ухмыльнулась и тряхнула косичками. Бусинки с тихим звоном заплясали-запрыгали на свету. Надзирательница повернулась к Филиппе. Та протянула свой пропуск.

– А, вы и есть мисс Пэлфри. Первый раз, да? Комендант подумал, что вам не помешает пообщаться наедине, так что я застолбила комнату свиданий. Около часа вас точно не будут беспокоить. Этти, покажешь мисс Пэлфри, где это? А то мне сейчас нельзя отлучаться.

Комната оказалась совсем близко. На двери висела картонная табличка с надписью «Занято». Негритянка легонько толкнула ее, но открывать не стала.

– Ну вот, пришли. Свидимся в автобусе.

Оставшись одна, Филиппа осторожно отворила дверь. Внутри никого не было. Она захлопнула за собой створку и прислонилась к ней спиной. Прикосновение надежного дерева придало уверенности. Помещение чем-то напомнило кабинет мисс Хендерсон – должно быть, ощущением поддельного уюта. Ничто не цепляло взгляд. Ни дать ни взять привокзальная комната отдыха: использовать и забыть навсегда. Покидая такую, никто не обернется с сожалением. Здесь никому не придет в голову по-настоящему расслабиться, хотя бы на время отрешиться от скорбей и несбыточных надежд. Голые стены пестрели какими-то пятнами, словно их недавно отмыли от граффити. На каминной полке стояла стеклянная ваза с искусственными цветами, сверху висела репродукция с картины Констебля[35] «Подвода, везущая сено». С полдюжины маленьких, отполированных до зеркального блеска столов окружали стулья неодинаковых размеров и формы – похоже, скупленных задешево в разных домах. Вообще тут нагромоздили слишком много мебели. Посреди комнаты, выделяясь на фоне довольно свободной, неформальной обстановки, торчал квадратный столик с парой обращенных друг к другу стульев. Сразу чувствовалось, что здешние обитатели рассматривают каждый визит как официальную беседу сквозь невидимую, но от этого не более проницаемую решетку.

Минуты ожидания показались долгими часами. Порой за дверью звучали шаги. Снаружи стоял оживленный гул, как в школе во время переменки. Душу Филиппы обуревали самые разные эмоции: волнения, тревоги, обиды и в конце концов даже гнев. Ради чего, с какой стати занесло ее в эту безлюдную комнату, где все не так: мебель излишне чистая, стены чересчур неопрятные, цветы – и те ненастоящие? Неужели им трудно было нарвать свежих, когда вокруг такой пышный сад? Право, лучше бы уж ее заперли в камеру. Та по крайней мере не прикидывается тем, чем никогда не станет. И где, интересно, пропадает мать? Она что, не знала о приезде дочери? Не видела автобуса? Или нашла себе занятие поважнее, чем появиться здесь? Воображение рисовало самые причудливые образы: девушке представлялось, будто некогда золотые локоны матери поблекли, высохли, точно пакля, и увешаны танцующими бусинами; лицо заштукатурено слоями косметики, изо рта уныло свисает замусоленная сигарета, и длинные размалеванные ногти жадно тянутся к ее горлу… «Пусть она мне не понравится. – Филиппа упрямо закусила губу. – Пусть даже невзлюбит меня. Все равно нам придется прожить эти месяцы вместе. Я не отступлю. Не возвращаться же к Морису с повинной: дескать, простите, ошиблась».

Девушка подошла к окну, поглядела на мощеный двор и бывшие конюшни. Можно скоротать время, размышляя об архитектуре. Морис научил ее внимательно присматриваться к зданиям. Так, Филиппа без труда заметила, что в хозяйственном блоке напротив когда-то размещался дом, возможно, даже в неогеоргианском стиле. А вот башня с часами и золоченым флюгером выглядела гораздо старше. Наверное, ее восстановили, перестраивая конюшни. Да, пришлось им потрудиться… Однако где же мать? Почему не идет?

Филиппа обернулась на скрип двери. Первым делом девушке померещилось – впрочем, она тут же отвергла эту глупую мысль, – будто Мэри прислала вместо себя подругу, чтобы передать, что передумала встречаться. Странно, почему она вообще ждала увидеть женщину почтенного возраста. И потом, на первый взгляд вошедшая смотрелась так заурядно: стройная, миловидная, в серой плиссированной юбке, блузке из светлого хлопка и с тонким зеленым шарфом, повязанным на шее. Все прежние уродливые представления рассеялись, точно злые духи от запаха ладана. Это было все равно что узнать саму себя. Вернее, тот миг стал началом узнавания. Без сомнения, где бы ни состоялась встреча, в любом краю, среди любой толпы Филиппа сразу же поняла бы: они – одна плоть и кровь. Не сговариваясь, женщины заняли места у квадратного столика напротив друг друга.

– Прости, что заставила ждать, – промолвила Мэри. – Автобус пришел раньше обычного. И я не хотела смотреть: боялась, что ты не приедешь.

Теперь-то Филиппа знала, от кого унаследовала свои пшеничные локоны. Вот только шапочка золотистых волос и челка над глазами матери смотрелись куда нежнее и легче – возможно, из-за частых серебряных нитей. Рот, чуть шире, чем у дочери, имел такой же изгиб, но выглядел увереннее, и уголки опускались мягко, правда, менее чувственно. Зато очерченные скулы и нос с едва заметной горбинкой повторялись как в зеркале. А вот глаза отличались: на сияющем сером фоне будто вспыхивали зеленые вкрапления. Во взгляде, повидавшем слишком многое, сквозила напряженная осторожность и, пожалуй, стойкость пациента, которого ждет еще одна неминуемая и очень болезненная процедура. Некогда медовая кожа со временем приобрела чуть ли не бескровный вид. Постоянные тревоги отняли краски у этого все еще привлекательного, молодого лица.

Посетительница и та, к кому она пришла, намеренно не касались друг друга. Ни одна не решилась протянуть руку первой.

– Как мне вас… тебя называть? – спросила Филиппа.

– Мамой. Разве не поэтому ты здесь?

Она промолчала. Ей хотелось извиниться за то, что явилась без гостинца, но вдруг мать возьмет и ответит: «Главное, ты сама пришла»? Невыносимо начинать их первый разговор с подобной пошлости.

– Ты понимаешь, что я сделала? – проговорила Мэри. – Почему тебя удочерили?

– Не понимаю, но знаю, да. Мой отец изнасиловал девочку, а ты ее убила.

Если до этого Филиппе казалось, будто бы они говорят сквозь толщу вязкой мерцающей жидкости, то последние слова заставили океан содрогнуться и закачаться расходящимися волнами. Какое-то время собеседница смотрела в пустоту, словно утратив хрупкую связь с реальностью. Затем промолвила:

– Преднамеренно и злоумышленно убила некую Джулию Мэвис Скейс. Истинная правда, за исключением того, что подобные выражения уже не в ходу и никакого злобного умысла у меня не было. Хотя ей это уже без разницы. Смерть есть смерть. И потом, все преступники так говорят. Можешь не верить. Сама не знаю, зачем я это сказала. Наверное, разучилась общаться с людьми. Ты моя первая гостья за девять лет.

– С какой стати я не буду тебе верить?

– Да это не важно. Ты не похожа на фантазерку, начитавшуюся детективных романов. Ты ведь не мечтала доказать мою невиновность?

– Я не читаю детективных романов, кроме Диккенса и Достоевского.

Голоса за дверью звучали все громче, все настойчивее. В коридоре грохотали шаги.

– Шумновато здесь, да? – сказала Филиппа. – Словно в каком-нибудь интернате.

– Точно. В интернате, куда забирают скверных девочек из плохих семей и где железная дисциплина – закон жизни. Раньше тут была старая конюшня, теперь вот селят нас перед выходом на волю. Нам даже дают работу. В Йорке нашлось несколько либерально настроенных нанимателей, заинтересованных в трудоустройстве бывших заключенных. Моя зарплата и карманные деньги лежат пока в банке. Все двести тридцать фунтов сорок восемь центов. Полагаю – если ты еще не передумала, – этого хватит на квартплату.

– За квартиру я заплачу. Две сотни фунтов тебе самой пригодятся. А чем ты занимаешься? Я имею в виду – где работаешь?

«Прямо как на собеседовании», – мысленно поморщилась девушка, но мать отвечала просто:

– Я горничная в отеле. Выбор был не очень большой. Вообще-то убийц берут охотнее, чем воров или мошенников, однако при нынешней безработице нужно радоваться и этому.

– Гостиница? Не скучновато ли?

– Нет, не скучно. Скорее трудно. Но я не боюсь тяжелой работы.

Последняя фраза, на взгляд Филиппы, прозвучала фальшиво, патетично, почти униженно. В ней слышался до изумления наивный призыв: «Забери меня отсюда!» Ни дать ни взять стряпуха Викторианской эпохи, чья единственная отчаянная мечта – выйти замуж за богача. Девушке припомнилась Хильда, склонившаяся над кухонным столом. Отмахнувшись от неуместной мысли, гостья произнесла:

– А нам обязательно тут сидеть? На улице так солнечно… Может, пройдемся?

– Если хочешь. Обычно охрана не разрешает, но для тебя – для нас двоих – сделали исключение. Меня предупредили, что не будут против.

Мать и дочь не спеша пошли по обсаженной липами дорожке, что окружала огромный газон. Нагретый гравий блестел на солнце, прожигая, как уголь, тонкие подошвы Филиппы. Впереди белели нагие скелеты вязов, пораженных какой-то болезнью, похожих на изуродованные виселицы на фоне пестрой зелени дубов, берез и каштанов. Кое-где их темные тени прорезала полоска света, и сквозь кроны мелькали дразнящие виды на круглый розовый сад с пухлыми херувимами из камня. Остов сухого березового листа затрепетал на ветру и превратился в прах под ногой девушки. В разгаре лета почему-то уже хватало облетевшей листвы. Откуда-то даже по-осеннему тянуло сладковатым, едким дымком костра. Не рано ли для таких забав? В лондонских парках никто не палил шуршащие желтые вороха. Запах напоминал о загородной жизни, о забытых осенних днях в Пеннингтоне. Впрочем, Филиппа никогда не бывала там, к чему себя обманывать?.. По-летнему тяжелые кроны дубов и каштанов, мертвый лист под ногой, острый аромат дыма и хрупкая, весенняя прелесть цветов на мгновение смешали чувства, и девушке почудилось, будто все времена года наступили разом. Похоже, два предстоящих месяца перед Кембриджем пройдут вот так же – словно в ином измерении. Когда-нибудь она оглянется на этот день и не вспомнит, что это было: весна или осень, лишь смутная игра запахов и звуков нежно всколыхнет воображение… И мертвый лист под ногой…

Они шагали молча. Филиппа пыталась разобраться в собственных ощущениях. В самом деле, что у нее на душе? Замешательство? Да нет. Дружеские чувства? Неподходящее название для нарождающейся связи. Осуществленная надежда? Мир? Ну уж нет. Хрупкое равновесие между волнением, восторгом и мрачными опасениями не имело ничего общего с душевным спокойствием. Удовлетворение, наверное. «Теперь мне хотя бы известно, кто я. Худшее уже знаю, осталось выяснить лучшее». А главное – уверенность, что она должна быть именно здесь и что эта самая прогулка вместе, но на расстоянии, с умыслом: так чтобы первое прикосновение не стало случайным – подлинный ритуал, исполненный невыразимого смысла, начало и конец чего-то важного.

В первый же миг, услышав первые же нотки, она влюбилась в ее голос – глубокий, неискусный, будто у иностранки, хорошо изучившей английский язык. Словно символы, рождаясь в глубине разума, не спешили наружу. Филиппа удивилась открытию: выходит, ей труднее было бы ужиться с обладательницей писклявого или хрипучего голоса, чем с убийцей ребенка.

– А чем ты собираешься заниматься? – поинтересовалась мать. – В смысле работы? Ой, прости. Подросткам вечно надоедают подобными вопросами.

– Ну, это я знала с десятилетнего возраста. Буду писать книги.

– А, так ты собираешь материал? Вот почему предложила свою помощь? Я не против. Хоть какую-то пользу принесу. Ведь больше я тебе ничего не дала.

Последние слова прозвучали просто и без тени самоуничижения.

– Кроме моей жизни. Кроме моей жизни. Кроме моей жизни.

– «Гамлет»… Странно вспоминать: я почти не знала Шекспира до того, как села в тюрьму. А потом дала себе зарок прочесть каждую пьесу, в хронологическом порядке. Их всего двадцать две. По одной за полгода – как раз на весь срок. Слова иногда отвлекают от мыслей.

Вот оно, неразрешимое противоречие поэзии.

– Понимаю, – кивнула Филиппа.

Гравий больно колол ноги.

– Пройдемся по саду?

– С дороги сходить нельзя. Такие правила. Иначе на всех охраны не хватит.

– Да там же ворота открыты. Хоть все уходите.

– Куда? Из одной тюрьмы в другую?

Две женщины, явно из охраны, неуклюже торопились по траве, неотступно держась поблизости.

– Как с вами тут обращались? – полюбопытствовала Филиппа.

– Одни принимали за диких животных, другие – за непокорных детей, третьи – за душевнобольных. Легче всего было с теми, кто видел в нас узников.

– А те двое, они как?..

– Подруги. Все время просятся работать в одну смену. Живут вместе.

– То есть любовницы, лесбиянки? – Девушке припомнился низкий намек Мориса. – И много здесь таких?

Мать усмехнулась:

– Как будто про болезнь говоришь. Разумеется, и это бывает. И даже часто. Люди хотят, чтобы их любили. Чтобы кто-то в них нуждался. Если ты сомневаешься насчет меня – сразу скажу: нет. В любом случае у меня и возможности такой не было. Человеку нужен тот, кого можно презирать больше, чем себя. Даже в тюрьме место детоубийцы – на самом дне. Привыкай к одиночеству, держись незаметно, только так и выживешь. А твой отец не сумел.

– Каким он был, мой отец?

– Учитель, не окончивший университета. Твой дед работал клерком в маленькой страховой компании. Пожалуй, в их роду никто не мог похвастать высшим образованием. Когда Мартин поступил в педагогическое училище, это расценили как великое достижение. Он работал со старшеклассниками в лондонской общеобразовательной школе, пока не надоело. Потом устроился на службу в газовую компанию.

– Да, но каким он был человеком? Чем интересовался?

– Маленькими девочками, – безжизненным голосом промолвила Мэри.

Филиппу передернуло; она вдруг ясно вспомнила, почему находится здесь и мерит шагами усыпанную гравием дорожку. Девушка помолчала, пока не почувствовала, что сумеет говорить спокойно.

– Это не интерес, а одержимость.

– Прости, не стоило так… Я даже не уверена, что это правда. Похоже, ты вряд ли получишь то, за чем пришла.

– Мне ничего не нужно. Я здесь не за этим.

Однако Филиппа смутно подозревала: вопрос об отце – лишь первая строчка в длинном списке ее желаний. «Я хочу знать, кто я. Хочу одобрения, успеха, любви». В воздухе повисло невысказанное: «Тогда почему ты здесь?» Девушка не знала ответа.

Некоторое время они шли молча. И вот мать задумчиво произнесла:

– Он любил посещать старинные церкви, бродить по городским улицам, гулять целый день по пирсу. Еще предпочитал подержанные книги, исторические, биографии, никакой беллетристики. Мартин жил своим воображением, а не чужим. Работу терпеть не мог, а уйти не хватало смелости. Он вообще боялся что-то менять. Говорят, именно такие наследуют землю. Ты ему нравилась.

– Как он заманил ту девочку к себе?

Филиппе пришлось постараться, чтобы фраза прозвучала вежливо, в духе светской беседы. «Как мой отец пил чай – с сахаром или без? А спортом он занимался? Да, чуть не вылетело из головы: что у них там произошло, с этим ребенком?»

– Правая рука у него была в гипсе. На самом деле была: поцарапался в саду о ржавые грабли, подцепил какую-то заразу. Он как раз вернулся с работы, а девочка в форме скаута шла домой после собрания. Муж сказал, что собрался поужинать и не может сам заварить себе чай.

Ах, вот оно что. Умно, ничего не скажешь. Дитя беззаботно шагает по провинциальной улочке, не догадываясь об опасности собственной чистоты и невинности. Девочка в форме скаута. Наверняка только и ждет возможности совершить доброе дело. Столь хитрая уловка обманет и более подозрительного или послушного ребенка. Девочка не почуяла угрозы, потому что узнала чужую беду, которой могла помочь. Филиппа так и видела: вот она бережно наливает в чайник холодную воду, зажигает газ, заботливо ставит на стол чашку и блюдце… Насильник сыграл на лучших струнах детской души – и уничтожил ее. Нет, если только зло существует, если эти три буквы, поставленные в нужном порядке, имеют какой-то смысл, то, несомненно, перед ней воплощение истинного зла.

До посетительницы будто сквозь пелену донесся голос матери:

– Он не хотел причинять ей боль.

– Правда? Чего же он хотел?

– Поговорить, наверное. Поцеловать. Потискать… Не знаю. Что угодно, только не насилие. Муж был очень мягким, кротким, слабым. Пожалуй, потому его и тянуло к детям. А ведь я могла бы помочь. Мне бы достало сил. Но ему не нужна была сила – он не знал, что с ней делать. Мартина привлекала в людях уязвимость, детскость. Он ей не сделал больно, по крайней мере не физически. Понимаешь, это было насилие, но не жестокость. Думаю, если бы я не убила ее, родители заявили бы, что мы сломали девочке жизнь и теперь она не сможет построить счастливую семью. И наверное, были бы правы. Психологи утверждают, будто бы дети не способны изжить последствия сексуальных надругательств до конца своих дней. Впрочем, я не оставила ей шанса. Не то чтобы я оправдывала его поступок, просто не надо воображать все хуже, чем на самом деле.

«Куда уж хуже?» – хмыкнула про себя дочь. Ребенок изнасилован и убит. Подробности не сложно представить. Что она и сделала. Но ужас и одиночество жертвы, особенно в последний миг перед уходом, – проникнуться ими еще более трудно и невозможно, чем постичь усилием воли чужую боль. Страх и страдание, после которых человек навеки остается одиноким.

В конце концов, Морис предупреждал ее во время одного из коротких, бессвязных разговоров за те четыре дня, пока Филиппа ожидала ответа от матери:

– Никто из нас не в силах перенести слишком много правды. Каждый творит собственный мир, в котором только и способен выжить. Ты затратила на него чуть больше воображения, чем прочие. Так ради чего все рушить?

И девушка самоуверенно бросила в ответ:

– Может, я и решу, что приятнее было бы мириться с грезами. Но теперь уже слишком поздно. Тот мир погиб навсегда. Придется искать себе новый. Этот хотя бы вырастет из реальности.

– Разве? Откуда тебе знать, что ты не променяешь одну иллюзию на другую, гораздо менее удобную?

– Факты всегда лучше фантазии. Ты же ученый… ну, или псевдоученый. Я думала, для тебя истина – это святое.

И Морис промолвил:

– «Что есть истина?» – усмехнулся Пилат и даже не ждал ответа. Факты – вещь упрямая, но сначала их нужно разыскать. И не перепутать с вымыслом.

Между тем собеседницы обошли газон кругом и зашагали обратно к тюрьме.

– У меня остались еще какие-нибудь родственники? – спросила Филиппа.

– Отец был единственным ребенком в семье. Его двоюродная сестра эмигрировала вместе с мужем в Канаду, когда начался суд, – боялась лишней огласки. Полагаю, они еще живы, хотя в то время им перевалило за сорок. А вот детей заводить не стали.

– Ну а по твоей линии?

– У меня был младший брат Стивен. Погиб на армейской службе, в Ирландии. Ему не исполнилось и двадцати.

– Значит, мой дядя умер, а других не было?

– Нет, – хмуро покачала головой мать. – Прочей кровной родни у тебя не осталось.

Солнце жарко пекло девушке спину. Они продолжали неторопливо шагать.

– Если хочешь, у нас посетителей угощают чаем, – предложила Мэри.

– Хочу, но не здесь. Выпью потом, в Йорке. Сколько еще?

– До автобуса? Полчаса.

– Что надо сделать? – спросила Филиппа, не отрывая взгляда от дорожки. – То есть ты просто переедешь ко мне или существуют какие-то формальности?

Она избегала смотреть в глаза матери. Настал решающий миг: предложение озвучено, будет ли оно принято?

Женщина помолчала, потом, взяв себя в руки, невозмутимо заговорила:

– Предполагалось, что я поживу в женском общежитии для условно освобожденных в Кенсингтоне. Терпеть не могу общаги, но выбирать не приходилось, по крайней мере в первый месяц. Вряд ли возникнут какие-то трудности, если я поселюсь у тебя. Понадобится официальное обращение в Министерство внутренних дел, потом кого-нибудь пришлют убедиться, что нам обеим будет где жить… И все-таки не лучше тебе подумать пару недель?

– Уже подумала.

– А как бы ты провела эти два месяца, если бы…

– Пожалуй, так же. Сняла бы квартиру в Лондоне. Не тревожься, я не меняла свои планы ради тебя.

Мать проглотила невинную ложь, только вздохнула:

– Я очень беспокойная соседка. К тому же как ты объяснишь мое появление друзьям?

– Мы не собираемся к ним ходить. Наверное, скажу, что ты моя мать. Зачем кому-то знать больше?

– Тогда спасибо, Филиппа, – учтиво произнесла Мэри Дактон. – Буду рада пожить с тобой пару месяцев.

После этого они уже не говорили о будущем, а просто шагали рядом, погрузившись каждая в свои мысли, пока не подошло время девушке присоединиться к нестройному потоку посетителей, идущих к воротам и автобусу по раскаленной солнцем дорожке.

11

Приемные родители не стали задавать вопросов, когда около половины восьмого вечера Филиппа вернулась домой. Морис придерживался политики невмешательства, и обычно ему удавалось прикинуться незаинтересованным. Хильда же поминутно вспыхивала, надувала губы и решительно хранила молчание. Спросила лишь, будто невзначай, как прошло путешествие. При этом боязливо покосилась на мужа и, казалось, не услышала ответа. Голос прозвучал натянуто, словно в доме появился незваный гость.

За поздним ужином все сидели как чужаки – впрочем, это было недалеко от правды. За столом царило тяжелое, мрачное молчание. Наконец, отодвинув свой стул, Филиппа неестественно громко и воинственно произнесла, будто бросая вызов:

– Кажется, мама совсем не против разделить со мной квартиру на пару месяцев. Завтра начну искать что-нибудь подходящее.

Ее раздосадовал собственный тон. Как же так, целый вечер про себя репетировала, и все равно слова дались ей с огромным трудом. Прежде Морис ее не пугал, с чего бы начинать теперь? Восемнадцать уже исполнилось – официальное совершеннолетие, можно ни перед кем не отчитываться, разве что перед собой. Никогда еще девушка не обладала такой свободой, как сейчас, и не собиралась оправдывать каждый свой шаг.

– Знаешь, – промолвил приемный отец, – нелегко найти приличное жилье за твои деньги, а в центре Лондона – и подавно. Если не хватит, скажи мне. В банки не обращайся. При нынешнем курсе не стоит связываться с кредитами.

– Как-нибудь справлюсь. Я отложила на поездку в Европу.

– В таком случае желаю удачи. Ключ оставь у себя: вдруг придется вернуться. Ну а если захочешь съехать насовсем, дай нам знать побыстрее. Мы подумаем, как распорядиться твоей комнатой.

«Словно постояльца спроваживает, – усмехнулась про себя Филиппа. – Да такого, который не всегда платил». Хотя, наверное, Морис и рассчитывал на подобный эффект.

12

В понедельник семнадцатого июля, примерно в девять утра, мистер Скейс позвонил по тому же номеру, который набирал каждые три месяца в течение последних шести лет. Вот только на сей раз ему не сообщили нужные сведения и не предложили перезвонить через несколько дней. Вместо этого Илай Уоткин пригласил его заглянуть к себе в офис при первом удобном случае. Вскоре Норман ехал на встречу с человеком, которого видел шесть лет назад. Тогда с ним была Мэвис; теперь же он в одиночку миновал кладбище Святого Петра и углубился в темную, узкую аллею.

Супруги выждали три года после судебного разбирательства, прежде чем обратиться в частное бюро расследований Илая Уоткина. Название фирмы они обнаружили на желтых страницах телефонного справочника среди дюжины прочих детективных агентств, после чего потратили целый день, проверяя одну контору за другой. Им предстояла нелегкая задача: определить по адресу и внешнему виду здания, можно ли положиться на его работников. Мэвис намеревалась заранее исключить все конторы, занимающиеся бракоразводными процессами, однако муж убедил ее не сужать без надобности круг поисков. Обоим и так хватало трудностей. Даже твердая решимость и взаимная поддержка не мешали чувствовать себя чужаками на вражеской территории. Офисы крупных концернов отпугивали безличной стерильностью, мелкие конторы отталкивали своей запущенностью. В конце концов решили остановиться на «Расследованиях Илая Уоткина». Супругам пришелся по нраву и адрес: проезд Аллилуйя, и диккенсовский дух здорового любительского азарта, пропитавший здание. К тому же Мэвис приглянулся подоконный ящик для цветов, в котором проклюнулись ранние нарциссы. Почтенная секретарша приветствовала посетителей и проводила их на второй этаж, к мистеру Уоткину.

В крохотном, тесном кабинете хозяин сидел на корточках перед шипящим газовым камином и накладывал еду в миски, меж тем как пять разношерстных котов с голодными воплями терлись о его худые лодыжки. Солидная кошка восседала на книжном шкафу и, неодобрительно сощурив глаза, наблюдала за их суетой. Как только пища была разложена, полосатая матрона легко соскочила на пол и взмахом пушистого хвоста расчистила для себя место у третьей миски. Лишь после этого мистер Уоткин поднялся, чтобы поздороваться. Супруги увидели перед собой приземистого морщинистого мужчину с редкой седой шевелюрой и набрякшими веками, которые он имел привычку наполовину прикрывать во время разговора, а потом вдруг распахивать, точно делая над собой усилие, и тогда собеседник окончательно терял мысль, глядя в маленькие глаза необычайно яркой синевы. К великому облегчению мистера Скейса, детектив не встретил клиентов льстивой услужливостью и внешне ни капли не удивился, выслушав их поручение. Норман заранее отрепетировал то, что собирался сказать.

– Три года назад некая Мэри Дактон получила срок за убийство Джулии Мэвис Скейс, нашей дочери. Мы не хотим терять след этой женщины. Мы должны знать, куда ее переведут, чем она занимается и когда ее выпустят. Вы работаете с информацией подобного рода?

– В мире нет сведений, которые нельзя было бы получить, если не пожалеть денег.

– И дорого это нам обойдется?

– Не так уж дорого. Где сейчас ваша леди? В Холловее? Я так и думал. Позвоните мне вот по этому номеру через десять дней. Посмотрим, что тут можно сделать.

– А как вы добываете свои… данные?

– Как и все люди, мистер Скейс: плачу за них.

– Разумеется, разговор должен остаться между нами. Ничего незаконного, просто нежелательно, чтобы кто-то лез в наши дела.

– Само собой. За конфиденциальность – особая наценка.

С тех пор супруги звонили мистеру Уоткину четырежды в год. Всякий раз он связывался с ними через три дня и сообщал все, что удавалось выяснить. В течение недели по почте приходил счет «за профессиональные услуги». Сумма изменялась в пределах от пяти до двадцати фунтов. Таким образом Скейсы узнали, когда Мэри Дактон, отказавшись от самовольной изоляции, стала работать в тюремной библиотеке, проследили за перемещениями убийцы из Холловея в Дарем, потом из Дарема в Мелькум-Гранж, разведали, что после нападения троих или четверых заключенных она угодила на больничную койку, и наконец получили весть: дело рассматривают в комиссии по досрочным освобождениям. Полгода назад Норман выяснил от Илая Уоткина условную дату выхода преступницы: август тысяча девятьсот семьдесят восьмого.

Примерно в одиннадцать часов мистер Скейс был на месте. Ящик по-прежнему висел под окном, правда, теперь из высохшей земли ничего не росло. Дверь оказалась открыта, первый этаж заставлен упаковочными коробками. Пустые, закопченные от старости стены являли взгляду блеклые прямоугольники обоев там, где когда-то красовались картины. Дневной свет еле пробивался сквозь невероятно грязные окна, так что посетителю пришлось чуть ли не на ощупь искать дорогу к лестнице.

Илай Уоткин ожидал его наверху, как и шесть лет назад. Газовый камин по-прежнему шипел, и мебель осталась той же. Правда, котов уже не было, хотя в воздухе все еще стоял резкий, кисловатый запах их пищи. Или, может быть, неизлечимой болезни? Синие глаза детектива отливали знакомым блеском. Больше ничего знакомого мистер Скейс не увидел. Протянутая гостю рука смахивала на набор костей, обтянутых сухой кожей. Голова напоминала желтый череп, из глубоких глазниц которого и сверкали синие молнии.

– Я звонил насчет Мэри Дактон, – промолвил Норман. – Хотел узнать, когда ее выпускают на волю. Вы просили заехать лично.

– Верно, мистер Скейс. Есть вещи, о которых лучше говорить с глазу на глаз. Проходите, что же вы?

Хозяин выдвинул верхний ящик картотеки и достал из него единственную твердую папку – чуть выцветшую, но, судя по виду, почти новую. Хотя, конечно, ее открывали только четыре раза в году. Илай Уоткин отнес папку на письменный стол. Внутри лежали копии всех счетов, маленькие бумажки – вероятно, записи телефонных разговоров, и больше ничего.

– Субъекта выпускают из Мелькум-Гранж во вторник, пятнадцатого августа тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, – сообщил детектив.

– Куда она направится?

– Вот этого я уже не могу сказать, мистер Скейс. По правилам она должна была поселиться в испытательном общежитии на севере Кенсингтона, однако в тюрьме ходят слухи, что планы могут измениться.

– И когда вы дадите мне знать? Созвонимся через неделю?

– Меня здесь уже не будет, мистер Скейс. В следующем месяце это здание начнут перестраивать под кофейный бар. По-моему, далековато от оживленных улиц, но это не моя забота. Главное – цена, и меня она вполне устроила. Попробуйте перезвонить через полгода: если кого-нибудь застанете, вам сообщат о моей смерти. Пятнадцатого августа ваш покорный слуга ступит на землю Мексики. Всю жизнь мечтал увидеть плавучие сады Сочимилько. Так что вы мой последний клиент, мистер Скейс, и это последние сведения, которые вы от меня получите.

– Очень жаль, – только и смог сказать Норман.

Ничего другого в голову не приходило. Помолчав, он спросил:

– И вы не догадываетесь, куда она переедет?

– Полагаю, в Лондон. Чаще всего они так и поступают. Перед убийством женщина жила на Севен-Кингз в Эссексе, правильно? Тогда более чем вероятно, что это будет Лондон.

– И когда именно ее выпустят?

– Обычно это происходит по утрам. На вашем месте я бы рассчитывал на ранние часы.

«Рассчитывал»? На что он, интересно, намекает?

– Спасибо за информацию, – нашелся посетитель. – Мне необходимо увидеться с ней лично, чтобы вручить письмо моей жены. Видите ли, я обещал Мэвис передать его прямо в руки.

– А я всю жизнь обещал себе посмотреть на плавучие сады. Вы верите в переселение душ, мистер Скейс?

– Никогда не задумывался. Пожалуй, такие мысли утешают тех, кому важно сохранить чувство собственной значимости.

– А вы, конечно, и так убеждены в ней, безо всяких мифов?

Тяжелые веки хозяина резко взмыли кверху, пронзительные синие глаза насмешливо уставились на клиента.

– Убить человека не так уж просто, мистер Скейс. Даже государству пришлось отказаться от этой затеи, а ведь у него были все козыри: виселицы, обученный персонал, приговоренный в оковах под стражей… У вас достаточно опыта в таких делах?

Скрытая угроза странным образом не встревожила Нормана. Впрочем, один взгляд на этот череп, опутанный, как анатомическая модель, сетью голубых вен, на тонкую, как пергамент, кожу, натянутую на выпирающие кости, сказал ему все. Даже тени смерти достаточно, чтобы внешне обезвредить человека. Похоже, детектив оставил суетный мир живущих и перенесся душой в свои плавучие сады. Да и чем опасны его подозрения? После убийства Мэри Дактон отец Джули и так станет главным, если не единственным, подозреваемым. Важнее другое: чтобы Уоткин не предоставил сыщикам настоящих улик.

– Что ж, если вам угодно в это верить, – спокойно произнес клиент, – почему бы не предупредить полицию?

– Такой поступок против моих правил, мистер Скейс. По роду своей профессии я редко общаюсь с этой братией, хотя кое-кто мечтал бы со мной потолковать. Мы с вами долго и, смею надеяться, плодотворно сотрудничали. Вы аккуратно и своевременно платили за информацию. Как вы ей воспользуетесь, уже не мое дело. Для меня главное – не пропустить самолет через три дня.

– Ошибаетесь, – невозмутимо промолвил Норман. – Я должен лишь передать письмо. Жена очень хотела сказать ей, что мы все простили. Нельзя продолжать ненавидеть целых десять лет.

– Да уж. Вы читали Томаса Манна, мистер Скейс? Хороший писатель. «Во имя человечности, во имя любви не давайте смерти управлять своими мыслями». Может, и не дословно вспомнил, но вы понимаете, о чем речь. С вас пятьдесят фунтов.

– Простите, у меня только сорок. Раньше вы не брали больше тридцати.

– Это наша последняя встреча, и, согласитесь, сведения того стоят. Ладно, пусть будет сорок. Обойдемся без квитанций, да?

Норман отдал восемь пятифунтовых банкнот. Убирая их в бумажник, Илай Уоткин хмыкнул:

– Действительно, зачем нам лишняя бумажная возня. Теперь можно добавить вашу папку к прочему хламу. В этом вот мешке – обрывки чужих секретов и горя. Помогите, пожалуйста. Обложка жесткая, а у меня руки ослабли.

Скейс разорвал каждую бумажку в мелкие клочья, сбросил в протянутый мешок, наполненный останками малого частного бизнеса, и на прощание потряс детективу руку. Ладонь была сухая, очень холодная, однако рукопожатие получилось уверенным и сильным. При желании эти цепкие пальцы вполне могли бы управиться с любой жесткой обложкой. Во взгляде сыщика, сидящего за письменным столом, читалась не то насмешка, не то снисходительная жалость, зато последние слова прозвучали довольно бодро.

– Не споткнитесь там о мусорные ведра, мистер Скейс. А то неудобно выйдет: в такой волнующий период – и стать инвалидом…

Тем же вечером Норман связался с лучшими местными комиссионерами по недвижимости и велел выставлять свой дом на продажу. На следующее утро в десять часов от фирмы прибыл мистер Уэтли. Плутоватый, нездоровый на вид молодой человек (вопреки ожиданиям ему оказалось лет двадцать, не больше) разоделся с отчаянной респектабельностью, видимо, чтобы внушить мысль о честности и надежности своего начальства. Раздутые плечи дешевого синего костюма свободно болтались, как если бы тот был куплен на вырост. Едва успев зайти и осиять клиента уверенной, жизнерадостной улыбкой, Уэтли принялся шарить по сторонам острым оценивающим взглядом, тут же достал широкий блокнот для записей и устремился проворно измерять помещения рулеткой. Шагая за шустрым агентом из комнаты в комнату, мистер Скейс обратил внимание на прыщик на его шее. Тот недавно лопнул, забрызгав белый воротничок гноем и кровью. Норман чувствовал, что не в силах оторвать взгляд от неприятного зрелища.

– Ну что же, сэр, у вас очень миленькая недвижимость. И в хорошем состоянии. Думаю, по вашему желанию мы легко ее сплавим. Только имейте в виду: рынок уже не тот, что был полгода назад. На какую цену вы рассчитывали?

– А какую вы можете предложить?

Разумеется, он ее не завысит. Хотя комиссионные растут вместе со стоимостью дома, в этом деле главное – быстрота сделки и минимум хлопот. И нечего с важностью выпячивать губы, изображая напряженную работу мысли. В фирме точно знают, на сколько потянет полдома в приличной ухоженной пятистенке на Альма-роуд.

Молодой человек медленно прошелся от прихожей до гостиной, потом до кухни и наконец изрек:

– Девятнадцать с половиной, если повезет. Сад немного запущен, и гаражей в таких домах не бывает. Это существенно снизит цену. В наши дни гараж подавай всем и каждому. Предлагаю начать с двух десятков и быть готовыми поторговаться.

– Деньги нужны мне срочно. Называйте сразу девятнадцать с половиной.

– Как вам угодно, сэр. Теперь насчет будущих покупателей. Когда вы сможете показать им дом? Как насчет сегодняшнего вечера?

– Меня здесь не будет. Оставлю вам запасные ключи, проводите осмотры сами. Я не хочу ни с кем встречаться.

– Это немного затруднит дело, сэр. Видите ли, возможно, нам придется пускать сюда не одну, а несколько семей… Что, если нам договориться на ранние вечерние часы? Всего пару недель…

«Вот и отрабатывайте свои комиссионные», – подумал Скейс. А вслух произнес:

– Повторяю, мне не нужны никакие встречи. Давайте им ключи под расписку, только пусть запирают за собой. Воровать здесь все равно нечего.

– Предлагаю поступить иначе, сэр. Скажем, если запросить восемнадцать – восемнадцать с половиной тысяч, наши покупатели не станут тянуть с покупкой.

– Хорошо, пусть будет восемнадцать с половиной.

– Я знаю одну молодую пару, которых заинтересует подобное предложение. У них двое детишек, а тут и до школы рукой подать. Посмотрим, смогу ли я уговорить их на этот вечер.

– Надеюсь, им не понадобится закладная? Это займет время, а мне срочно нужны деньги.

– Не думаю, что здесь возникнут сложности, сэр. Сделка пройдет как по маслу; главное, чтобы дом понравился клиентам.

Смерив последним пренебрежительным взглядом тесную и неудобную гостиную, агент прибавил:

– Кто бы ни взял его, наверняка первым делом снесет эту среднюю стену и сделает одну большую комнату. Расширит пространство, так сказать. Да и кухню не мешает обновить.

Скейса это ничуть не трогало – лишь бы скорее набить кошелек. Без денег его затее грозил полный крах. Они с женой давно решили: продажа дома станет первым и необходимым шагом – казалось, Мэвис даже не задумывалась о следующих. На данный момент Норман и сам не ломал над этим голову. С другой стороны, мысль о том, чтобы покинуть надежный пригородный уют и устремиться в неведомый, устрашающий мир, наполняла его волнением и опасениями. Насколько легче было бы сохранить за собой путь к отступлению, привычное убежище на случай непредвиденных трудностей. Следуя за мистером Уэтли, глядя, как серебристая лента рулетки торопливыми скачками измеряет скудное пространство комнат, хозяин вдруг вообразил свой дом логовом скрытного ползущего хищника, где и бурые стены пропитаны запахом зверя. В кухне на линолеуме темнели длинные царапины – уж не от когтей ли? А в тени обеденного стола скрывались обглоданные кости с клочьями шкур.

13

Ищущих меблированную двухкомнатную квартиру в центре Лондона за разумную цену всегда хватало, но у Филиппы были неоспоримые преимущества; внешность, возраст, голос и особенно цвет кожи (хотя умудренные жизнью клерки не высказали бы последнего соображения вслух) – все работало ей во благо. По крайней мере в дюжине агентств, едва окинув посетительницу оценивающим взглядом, секретари и прочие служащие с ходу брали почтительный тон. К тому же их подкупал короткий срок аренды и нежелание девушки делить квартиру – а лучше сказать, плату – с другими семьями. Завершающие слова: «Это лишь для нас двоих, просто мы с матерью хотим пожить месяца три в Лондоне, после чего я отправлюсь в Кембридж, а она – за границу», произнесенные уверенным, отлично поставленным голосом, окончательно добивали своей надежностью и ответственностью. Любая фирма с охотой предоставила бы жилье подобному клиенту. Вот только меблированные квартиры в центре, да еще на короткое время, непомерно подскочили в цене за счет иностранных туристов. Робкое предложение в сорок – пятьдесят фунтов за неделю служащие встречали недоверчивыми улыбками, потом решительно мотали головами, бормотали о новых ограничениях ренты и, совершенно потеряв интерес, даже не обещали перезвонить по оставленному номеру. Порой девушка невольно ощущала себя последней обманщицей: будто нельзя войти в контору с видом процветающей богачки, а потом признаться в скудости кошелька.

Так прошла целая неделя; каждый день приносил одно и то же. Сразу же после завтрака Филиппа покидала шестьдесят восьмой дом по Кальдекот-Террас, чтобы долго и безуспешно бродить по агентствам. Стоило появиться в продаже выпускам вечерних газет, как девушка покупала свежие номера и отмечала подходящие объявления. Потом, запасшись изрядным количеством мелочи, проводила полчаса в телефонной будке, тщетно пытаясь связаться с их авторами. Обычно большинство номеров оказывались либо вечно заняты, либо недоступны. И вот наступало время осматривать предложенные варианты. Хмурые окна одних квартир выходили в глубокие каменные колодцы, куда не проникал ни единый луч света; другие «хвастали» совмещенными санузлами, расположенными вдали от жилых комнат и дошедшими до такого состояния, что с первого взгляда вызывали сильный запор; меблировка третьих состояла из вещей, выброшенных самими владельцами, – гардероба с постоянно болтающимися дверцами, плиты с отбитой эмалью и грязной духовкой, столов с обожженной поверхностью и неровными ножками, а также горбатых неряшливых кроватей; хозяева четвертых искали женщин-постоялиц вовсе не в расчете на относительную чистоту кухни, а будучи озабочены более примитивными нуждами.

Очень скоро Филиппе пришлось расширить круг поисков. Постепенно ее глазам открывался иной, незнакомый Лондон. Этот город мог стать чем угодно для кого угодно. Он, словно кривое зеркало, не создавал, а лишь отражал и преувеличивал ваше собственное настроение, делая бедного еще более бедным, погружая одиноких в еще более беспросветную бездну отчаяния, в то время как благополучные видели в волнах Темзы блистательное подтверждение своего заслуженного успеха. Уныние и досада девушки возрастали с каждым днем бесплодных недельных поисков. Когда-то, из надежного замка на Кальдекот-Террас, Филиппа взирала на бедные кварталы как на причудливые заставы чуждой культуры, неотъемлемую часть пестрой жизни любой настоящей столицы. Теперь ее разочарованному, предубежденному взору представали только грязь и безобразие: баки, из которых никто никогда не забирал мусор; мерзкий хлам, заполонивший сточные канавы и перекатывающийся по полу в метро; стены, испорченные каракулями, полными злобы экстремистов левого и правого толка; площадная брань, нацарапанная на афишах; вонь дезинфицирующих средств и мочи, пропитавшая запачканный бетон подземных переходов, и уродливые люди. Господи, да ведь тот, кто гадит там, где живет, и на зверя-то не похож.

Тела в лохмотьях, скорчившиеся у обочин, и нечесаные головы, выглядывающие из дверных проемов, пугали девушку своей чужеродностью, а едкие запахи приправ, пота и крашеных женских волос обостряли тоску: Филиппа чувствовала себя непрошеной гостьей в родном городе.

И вот утром пятницы двадцать восьмого июля, когда дочь Мэри Дактон брела по Эджвер-роуд после осмотра очередного жилья, в конце переулка показалось агентство, которого она прежде не видела. Самым загадочным в бюро «Ратерите аккомодэйшн» было то, что оно вообще существовало и вдобавок работало. Если даже более крупные, ухоженные и солидные агентства едва находили недвижимость, чтобы сдавать внаем, непонятно, каким образом это захудалое и невзрачное заведение привлекало предполагаемых домовладельцев. Немытое оконное стекло облепили карточки, написанные от руки; многие из них пожелтели от времени, на некоторых чернила поблекли, приобретя оттенок жидкой высохшей крови. Разнообразие почерков и капризная орфография этих записок свидетельствовали о частой смене персонала и нещепетильности начальства при наборе кадров. Редкие клочки свежей белой бумаги внушали слабую надежду, которую, впрочем, легко перечеркивало короткое словечко «сдано», размашисто начертанное поверх тех немногих объявлений, которые, судя по весьма разумной цене аренды, вряд ли провисели без дела более часа.

Филиппа толкнула дверь и шагнула в маленький кабинет, где размещались два письменных стола и вдоль стены стояли четыре стула, на одном из которых покорно сидел индеец. У окна рыжеволосая дама в огненно-красном платье и звонких браслетах курила сигарету, разгадывая кроссворд в утренней газете. Всем своим видом женщина показывала, что еще в детстве столкнулась с превратностями упрямой судьбы, однако в конце концов, не без жертв и усилий, сотворила из нее нечто более-менее приличное. Второй стол занимала блондинка помоложе, которая с нарочитым безразличием внимала разглагольствованиям багроволицего кривоногого мужчины, чей твидовый костюм в мелкую клетку и опрятная фетровая шляпа с пером смотрелись бы уместнее на брайтонском ипподроме, чем здесь, в неряшливом кабинете.

Блондинка перевела взгляд на вошедшую, как бы показывая, что готова заняться ее делом. Кривоногий понял намек и направился к двери.

– Ну, еще увидимся.

– До встречи, – хором отозвались женщины, обдав мужчину волной ледяного равнодушия.

Филиппа в который раз повторила заученную роль: дескать, ей нужна маленькая, частично меблированная двухкомнатная квартира в центре Лондона сроком примерно на два месяца.

– …Пока я не отправлюсь в университет. Мы с матерью будем жить вдвоем. Не стану возражать, если жилье придется немного подновить. Главное, чтобы это была не совсем развалина и располагалась поближе к центру.

– На какую цену рассчитываете?

– А какие вы можете предложить?

– Разные. Пятьдесят, шестьдесят, восемьдесят, сто и выше. Обычно мы не рассматриваем предложения дешевле пятидесяти фунтов в неделю.

– Я могла бы заплатить наличными вперед.

Дама за соседним столом подняла голову, но промолчала. Между тем блондинка продолжала:

– Два месяца, говорите? Большинство владельцев предпочитают сроки побольше.

– Я думала, им нравится пускать постояльцев на короткое время. Иначе зачем связываться с иностранцами? Обещаю, что мы съедем к осени.

Рыжеволосая произнесла:

– Обещаний мы не признаем. Придется заключить договор. Тут за углом живет адвокат, мистер Уэйд, он и составит бумагу. Так вы сказали, наличные?

Филиппа заставила себя твердо посмотреть в расчетливые глаза.

– За десять процентов скидки.

Блондинка рассмеялась:

– Шутите? У нас и так оторвут с руками любую меблированную комнату, безо всякой скидки.

Женщина за соседним столом подала голос:

– Может, двухкомнатную с Дэлани-стрит? С кухней и общей ванной?

– Ее уже взяли, миссис Билинг. Мужчина и беременная женщина с ребенком. Вчера они осматривали жилье.

– Дайте-ка карточку.

Блондинка выдвинула верхний ящик, быстро перебрала картотеку и протянула нужную бумагу. Рыжеволосая взглянула на Филиппу.

– Трехмесячная плата наличными вперед. Меньше он и связываться не станет. Хозяин просит сто девяносто в месяц. Скажем, пятьсот пятьдесят за три, наличкой, и никаких чеков. Будем считать, вас пустили пожить на каникулы. Так мы обойдем закон о ренте.

Она только что сняла тысячу фунтов со своего счета в банке – подарки на дни рождения плюс то, что она скопила, трудясь в свободное время. И хотя Филиппа никогда не тратила денег бездумно, для нее они значили очень мало. Заработать всегда можно, если потребуется.

Помолчав одно мгновение, девушка сказала:

– Хорошо. Но ведь жилье уже сдали?

– Это зависит от вас. Как пожелаете.

Блондинка покосилась на посетительницу с таким видом, будто бы давно уже не ждет от людей добрых поступков, хотя все еще получает некое удовольствие, видя их недостойные дела. Филиппа кивнула, и дама в возрасте сняла телефонную трубку.

– Мистер Бейкер? Я из агентства «Ратерите», по поводу квартиры. Да… Да… Да… Дело, видите ли, в том, что мистер Котс недоволен. Да, я знаю, но он звонил из Нью-Йорка. Владельцу не нужны постояльцы с детьми, коляска в прихожей и так далее… К тому же вашей жене опасно карабкаться по узким ступеням, в ее-то положении… Да, я в курсе. Вот только решения здесь принимаю я, а когда вы приходили, меня в конторе не было… Нет, пожалуй, не стоит ему писать. Бесполезно. Нам неизвестно, где он проведет следующий месяц или два… Мне жаль… Да, разумеется, мы с вами свяжемся… От пятидесяти фунтов неделя… Да-да. Знаю, мистер Бейкер. У нас все записано… Да. Да… Не советую к этому так относиться. В конце концов, мы ничего не подписывали.

Тут она снова взяла сигарету, вернулась к своему кроссворду и, не глядя на Филиппу, процедила:

– Можете осмотреть квартиру прямо сейчас. Дэлани-стрит, дом двенадцать. Две комнаты и кухня. Ванная общая, на первом этаже фруктовая лавка. Вам очень повезло. Дешевле не найти, по крайней мере в центре. На самом деле квартира должна стоить в два раза дороже, но мистеру Котсу спешно пришлось уехать в Нью-Йорк и сдать ненадолго жилье.

– Там есть мебель?

Блондинка ответила:

– Немного. Знаете, люди предпочитают завозить собственную. Но кое-что найдется.

– Пожалуй, я сейчас же и осмотрю жилье.

Филиппа получила ключи под расписку, однако не торопилась ехать по указанному адресу. Боясь принять поспешное решение, она задумала сначала прогуляться и привести в порядок мысли. Правда, тротуары были переполнены. Толкотня, неразбериха, детские коляски, тележки разносчиков… Неспокойное сердце повлекло ее подальше от суеты. Филиппа свернула в кафе и присела за огнеупорный столик у окна. Подошла сутулая официантка с гладкой прической, в запачканной униформе, и девушка попросила кофе. Напиток в пластмассовом стаканчике оказался бледным, чуть теплым, не имел вкуса и буквально вставал поперек горла. Оглядываясь по сторонам, на других посетителей, которые не только умудрялись, хотя и без особого удовольствия, цедить мерзкую жидкость, но и заказывали так называемую еду – пережаренные гамбургеры, подмоченный жареный картофель, яичницу с бурыми загибающимися краями, плавающую в грязном жире, – Филиппа не могла не согласиться: пожалуй, Морис действительно в чем-то прав, и в жизни бедным все без исключения перепадает худшего качества.

Подоконник украшали плетеные корзинки с искусственными цветами и виноградными лозами, покрытыми слоем пыли. На дороге сверкали, с шумом проносясь мимо, автобусы и машины, на тротуарах тоже кипела жизнь. То и дело сизое, черное или коричневое лицо на миг прижималось к оконному стеклу, чтобы изучить прейскурант. Казалось, они все глазели на девушку. Лица сменяли одно другое, словно безмолвные свидетели ее душевных колебаний.

Вспоминая свой жизненный опыт и все, чему ее учили, Филиппа вдруг поняла, что совершенно не готова к той ситуации, в которую угодила. Железное кольцо скользнуло на палец, так что два ключа – должно быть, от общей парадной двери и от самой квартиры – легли на ладонь, холодные и тяжелые, подчеркивая сюрреализм происходящего. Усвоенные девушкой нравственные уроки (Морис назвал бы их работой внушения и самодовольно улыбнулся бы при этом, упиваясь своей откровенностью) строились на семантике, на интеллектуализации привычного следования заезженным постулатам общества, которые предписывали хорошо относиться к другим во имя неких отвлеченных понятий: социального порядка, приятной жизни, естественной справедливости. Но чаще всего хорошее отношение к ближнему попросту обеспечивало подобное же поведение с его стороны. Подразумевалось, будто начитанные, остроумные, красивые или богатые не слишком нуждаются в такого рода уловках; им не очень-то шло подавать остальным пример.

Образование тоже не готовило ее к серьезным вопросам. Номинально Колледж южного Лондона считался христианским учреждением, однако совместное пятнадцатиминутное пение псалмов, с которого начинался обычный учебный день, казалось Филиппе не более чем удобным следованием традиции, способом удостовериться, что школа будет в сборе, пока директриса читает объявления. Кое-кто из девочек увлекался религией. Англиканство, в особенности официальное, воспринималось как разумный компромисс между мифом и реальностью, оправданный красотами литургии, как провозглашение сокровенной английской сущности; однако в действительности это была всеобщая религия либеральных гуманистов, приправленная ритуалами, дабы отвечать личному вкусу каждого, и Филиппа всегда подозревала, что для мнимого англиканца Габриеля она когда-либо имела больший смысл. Горстка представителей христианской теологии, католиков и нонконформистов выглядела белыми воронами, жертвами семейного уклада. Ни слова из того, что они исповедовали, не противоречило главной установке школы, основанной на поклонении человеческому разуму. Подобно собратьям из привилегированных частных средних школ Уинчестера, Вестминстера и Сент-Полз девочки воспитывались в духе всеобщего жесткого состязания интеллектов. Филиппа прониклась им еще в младших классах. Все они словно были отмечены особой, невидимой глазу печатью успеха. Этакий благословенный круг избранных, спасенных от проклятия рутины, безденежья, нелогичности, от провала. Университеты, куда они поступят, профессии, которые они изберут, и даже мужчины, за которых они выйдут, – все казалось подчиненным иерархии, хотя и трудно уловимой, не высказанной вслух. Конечно, для девушки их мир не был единственным, где она могла бы найти себе место: в груди Филиппы билось сердце писателя, поэтому ей открывались любые миры. Однако Морис долго стремился именно к такой обстановке, именно так он воспитывал приемную дочь, и до сих пор у нее не возникало трудностей по этому поводу. Даже после временного пребывания среди варваров цивилизация легко распахнет ей свои двери – не как чужачке, но как свободной личности.

Пожалуй, леди Беатрис – та, что раз в неделю преподавала девочкам моральную философию, – не затруднилась бы с ответом на терзания бывшей ученицы – если только новые вопросы и обсуждение того, имеют ли они вообще какой-то смысл, можно считать ответом. Девушке припомнилась тема последнего еженедельного эссе – задание, которое само по себе являлось признаком превосходства, ибо лишь лучшим шести ученицам дозволялось посещать лекции леди Беатрис.

«Действуйте исключительно в согласии с тем законом, который вы в то же время пожелаете возвести в ранг универсального». При обсуждении данной темы ссылаться требовалось на критицизм Гегеля и кантовскую систему нравственной философии.

Ну и какое отношение имели они к ситуации, когда на дешевую квартиру претендуют бывшая заключенная-детоубийца и беременная женщина с ребенком?.. В школьном вестибюле однажды вывесили записку: «Капеллан встречается с девочками в кабинете таком-то по предварительной договоренности или же в пятницу, с половины первого до двух, и в среду, с четырех до половины шестого, для божественных занятий». Ученицы долго хихикали над нечаянным каламбуром этого человека, начисто лишенного юмора. Зато у него наверняка нашелся бы ответ:

– «Се, заповедь новую даю вам: да любите друг друга»[36].

Но ведь это невозможно сделать одним лишь усилием воли. Разумеется, верующие оправдаются: «Господи, покажи нам, как?» Впрочем, и тогда Богочеловек, которого никто и не вспомнил бы в наши дни, умри Он тихо и смирно в своей постели, знал бы, что сказать: «Я показал».

Кафе оказалось не самым подходящим местом для решения моральной дилеммы. Вокруг стоял ужасный шум, да и столиков не хватало. Утомленная мамаша со складной коляской в руках и малышом, вцепившимся в ее юбку, нетерпеливо озиралась у входа. Что ж, Филиппа просидела здесь достаточно долго. Оставив под блюдечком со стаканом недопитого кофе пять пенсов чаевых, девушка наконец поднялась, опустила ключи в сумочку и твердым шагом направилась в нужном направлении.

14

Дэлани-стрит пересекала Мелл-стрит неподалеку от Лиссон-гроув. Это была узкая улочка, по левой стороне которой тянулась галерея из маленьких лавок. В самом конце располагался паб «Гренадер» с роскошной вывеской, за ним под крашеными стеклами таился тотализатор, гудящий, словно пчелиный улей. Далее размещалась витрина парикмахерской, обклеенная рекламными объявлениями производителей лосьонов, на заднем плане которой торчало четыре головы от манекенов. Безжизненные кукольные очи в зияющих глазницах смотрели куда-то вверх, а соломенные парики придавали моделям вид останков жертв гильотины. Для полноты иллюзии не хватало только красного зигзага по краю каждой отрубленной шеи. Через стекло Филиппа увидела двух посетителей, ожидающих своей очереди, и сухопарого старичка, что трудился над затылком клиента, высоко поднимая гребень.

Зеленая дверь с черным номером двенадцать, почтовым ящиком и железным молоточком в стиле Викторианской эпохи втиснулась между лавкой старьевщика и магазинчиком зеленщика, некогда занимавшим только первый этаж дома; со временем оба заведения выплеснулись еще и на тротуар. На фасаде зеленной красовалась надпись: «Фрукты и овощи Монти». Прилавок устилал мохнатый коврик грязновато-бурого цвета, на котором не без художественного вкуса были разложены груды всевозможных плодов. Затейливая пирамида из апельсинов таинственно мерцала из сумрака внутреннего магазина. Связки бананов и гроздья винограда живописно висели на перекладине за спиной продавца. Ящики с вытертыми до блеска яблоками, морковью и помидорами выстроились, образуя стройный узор, будто на празднике сбора урожая. Коренастый молодой человек со спутанными, давно не мытыми светлыми волосами до плеч, полноватым радушным лицом и огромными ладонями пересыпал томаты из чашки весов прямо в пакет, протянутый пожилым покупателем, немилосердно укутавшимся в этот летний день, так что под матерчатой кепкой почти сразу же начинались полосатые шерстяные шарфы, а руки защищали теплые рукавицы.

Теперь, когда Филиппа достигла цели, ее разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, ей не терпелось осмотреть квартиру, с другой – почему-то было страшновато взять и вставить ключ в замок. Не то желая поупражняться в самообладании, не то стремясь оттянуть минуту разочарования, девушка заставила себя еще немного поглазеть вокруг.

Лавка старьевщика вызвала у нее любопытство. Снаружи разместилась разнообразная старая мебель: четыре плетеных кресла, тяжелый кухонный стол, заваленный коробками забытых журналов и книжек, древняя швейная машинка с ножным приводом, эмалированный таз для стирки, заполненный керамикой с оббитыми краями, а также всяческой дребеденью из дерева. У ножек стола примостились гравюры викторианской эпохи вперемежку с любительскими акварелями в самых причудливых рамах. Прямо на тротуаре стояла большая картонная коробка с постельным бельем, в которой радостно рылись молоденькие женщины. На витрине нельзя было найти ни единого свободного дюйма. Казалось, произведения искусства просто сложили кучей, невзирая на их качество и, судя по всему, даже на цену. Потрескавшаяся статуэтка соседствовала с изящно расписанными чайными парами, подковы – с подсвечниками, китайское блюдо – с глиняной плошкой, а в центре восседала гордость лавки – антикварная кукла с утонченным личиком из фарфора и пухлыми ножками, набитыми соломой.

Чувствуя на себе любопытный взгляд зеленщика, Филиппа вставила первый ключ в замок и вошла в узкий коридор. Здесь пахло глиной и яблоками, причем довольно резко. Может, оно и к лучшему, поскольку это глушило прочие, менее приятные ароматы. Коридор оказался очень тесным – чересчур неудобно для детской коляски, отметила про себя девушка. К тому же проходу мешали мешки с картошкой и вместительная сетка с луком. Открытая дверь по правую руку вела в магазин, еще одна, со стеклянной панелью, – на задний двор. Филиппа решила наведаться туда после, хотя воображение уже рисовало ей вьющиеся растения и большие белые горшки с геранью. Взойдя по крутым ступеням, застеленным грубым шерстяным половиком, девушка очутилась на маленькой лестничной площадке и осторожно приоткрыла дверь. Глазам предстал санузел. Крупная старомодная ванна неожиданно поразила чистотой, разве что вокруг сточной трубы скопились ржавчина и слизь. Крохотная раковина покрылась коростой от грязи, из мыльницы торчала неизвестно как втиснутая туда жирная мочалка. Высоко над неподъемным коричневато-красным сиденьем унитаза находился сливной бачок с железной цепью, которую удлинили за счет обрывка веревки. Другой обрывок был натянут над ванной, провисая под тяжестью пары джинсов и двух замаранных полотенец.

Филиппа поднялась еще на один пролет – и вот уже перед ней дверь искомой квартиры. Ключ легко повернулся в замке. После подъездного сумрака небольшая прихожая показалась залитой ярким светом, возможно, потому еще, что все внутренние двери были распахнуты. Первым делом девушка пошла туда, где, по ее предположениям, находилась главная комната, которая занимала всю ширину дома. Через немытое окно с отдернутыми шторами падал на пол широкий луч света, и воздух светился от множества танцующих пылинок. Гостиная не впечатляла размерами – где-то пятнадцать на десять футов, зато ласкала глаз благородными пропорциями. Оба окна выходили на улицу, над ними тянулся резной карниз. Слева располагался викторианский камин, украшенный бордюром с изображением виноградных гроздьев, увитых лентами, а сверху была гладкая деревянная полка. Каминную решетку забили пожухшие газеты, вокруг на плитках валялись окурки. К счастью, в воздухе не осталось сигаретного запаха, витал один лишь смутный осенний аромат овощей и фруктов. В общем, комната имела запущенный вид. Краска на оконных рамах потрескалась и кое-где полностью облупилась. Бледно-зеленый ковер перед камином покрывали пятна и круги, как если бы хозяева ставили на пол горячие сковородки. Впрочем, обои с узором из букетиков роз на удивление хорошо сохранились, а некоторая блеклость придавала им нежный кофейный оттенок. И хотя потолок наверняка не белили годами, на нем не возникли угрожающие трещины, да и штукатурка нигде не отходила. Из центра свисал длинный шнур с единственной неприкрытой лампочкой, которая, цепляясь за крюк в стене, в итоге оказывалась над диваном.

Филиппа отдернула вязаное покрывало с рисунком в виде пестрых квадратов и с облегчением увидела свежий матрас. Подушки тоже смотрелись чуть ли не новыми; правда, любое другое постельное белье отсутствовало напрочь. В проеме между окнами стоял небольшой, но еще крепкий дубовый платяной шкаф с резными дверцами, которые отворились почти без усилия, при этом ножки даже не покачнулись. Внутри девушка обнаружила две пустые вешалки, а также три мятых армейских одеяла, источавших запах моли. Кроме того, в комнате нашлись плетеный стул с желтовато-коричневой подушкой, продолговатый стол с выдвижным ящиком и кресло-качалка.

Шершавые льняные шторы, подвешенные при помощи деревянных крючков на устаревшие карнизы из бамбука, выглядели так, будто их ни разу не задергивали; добротное, хотя и морщинистое полотно явно просило утюга. Филиппа окинула взглядом проулок. На другой стороне дороги, ярдах в тридцати слева от окна, располагался еще один паб, под названием «Слепой попрошайка». Это было здание в голландском стиле, под центральным фронтоном которого девушка разглядела овальную табличку с витиеватыми цифрами: «тысяча восемьсот девяносто шесть». Мастерски нарисованная висячая вывеска крайне сентиментального характера почти наверняка не являлась подделкой. Она изображала согбенного седовласого старца с невидящими глазами, которого вел под руку златокудрый ребенок. Довольно узкий проход вдоль стены отделял заведение от пустыря, огороженного забором из рифленого железа. Больше всего этот самый пустырь напоминал улицу после бомбежки, не тронутую со времен войны, – вероятно, был расчищен под стройплощадку и потом оставлен за недостатком денег. Бетон покрылся трещинами; среди пышно разросшихся сорняков припарковались фургон и два седана – с виду настоящие развалины на колесах. Рядом находилась лавка букиниста. Окно было наполовину закрыто, зато два лотка снаружи пестрели зелеными и рыжими обложками дешевой литературы. Дальше примостился универсам, витрину которого облепили объявления о скидках и распродажах. На углу Дэлани-стрит и Мелл-стрит стояла прачечная самообслуживания; из ее дверей вышла цветная женщина, горбясь под весом двух пластиковых пакетов – наверное, с выстиранной одеждой. В остальном улица словно вымерла, предавшись обеденной дреме.

Филиппа вновь огляделась со все возрастающим волнением. Здесь вполне можно кое-что сделать. В мыслях она уже видела квартиру преображенной. Каминную решетку почистить, рамы чисто побелить, постирать занавески… Со стенами возиться не стоит, девушке нравился их чуть потускневший рисунок. Вот с полом, пожалуй, придется сложновато. Филиппа отвернула угол ковра: крепкие дубовые доски выглядели грязными, но, к счастью, неповрежденными. Занятно было бы натереть их песком и затем отполировать так, чтобы на фоне темных стен старый дуб заблестел бесхитростной природной красотой. Правда, без собственного автомобиля это вряд ли осуществимо, ведь потребуется взять напрокат полотер. Раньше девушке не приходило в голову, как важно иметь средство передвижения. И все равно от ковра лучше избавиться, а взамен постелить дорожки. В конце концов, даже голый пол смотрелся бы привлекательнее, самобытнее, что ли. Не так смахивал бы на жуткий компромисс между жилым уютом и безличностью камеры – этого дочь Мэри Дактон и боялась больше всего.

Филиппа продолжила осмотр. Окна в кухне и маленькой спальне выходили на огороженный двор, за которым начинались палисадники следующей улицы. Один или два еще казались ухоженными, но все прочие давно превратились в неопрятные заросли, а точнее – в свалки разных обломков, разобранных мотоциклов, поломанных детских игрушек, бензиновых канистр и спутанных бельевых веревок. Впрочем, как раз напротив окна шумела крона платана, словно яркий зеленый щит, укрывающий от взгляда основную часть помойки. По крайней мере он придавал городскому пейзажу некую человечность.

Комнату побольше она решила отдать матери. Спальня чересчур напоминала пропорциями тюремную клетку. Присев на диван, Филиппа оценила свои возможности. Ее порадовали встроенные стенные шкафы по обе стороны от камина: не понадобится покупать второй платяной шкаф. Бумагу всю отодрали, осталось лишь нанести слой эмульсии. Украшение из сосны кто-то покрыл зеленой краской, но та уже отходила. Надо бы счистить ее и отполировать резное дерево. Подоконник достаточно широкий, чтобы разместить на нем цветы. Ах, как он засияет свежей белизной, отражая изумрудные листья и красные лепестки герани!

Наконец Филиппа заглянула в кухню. Там ее ожидал приятный сюрприз. Помещение было просторным, напротив двойного окна располагались раковина и даже сушилка из тикового дерева. Владелец и тут начинал косметический ремонт: покрасил стены в молочный оттенок. У деревянного стола стояли два стула с закругленными спинками, рядом – маленький холодильник. Девушка попробовала включить плиту – тоже, судя по виду, недавно купленную – и с радостью обнаружила, что газ не отключен. Похоже, хозяин квартиры действительно очень спешил уехать в Америку.

Филиппа затворила общую дверь и отправилась осмотреться на заднем дворе. Хорошо, что при взгляде из окон раскидистый платан скрывал от глаз бо́льшую часть его ужасов. Деревянным сортиром, очевидно, вот уже несколько лет никто не пользовался. Что ж, запаха не было – и ладно. У ограды стоял велосипед, а два его искалеченных товарища валялись среди прочего хлама – банок из-под масляной краски, заплесневелого ковра, свернутого когда-то в рулон, и устаревшей газовой плиты. Филиппа заметила два помойных бака, зловонных и сильно помятых. Видимо, каждую неделю их полагалось вытаскивать на улицу, чтобы городские службы забрали мусор. «С этим надо что-то делать», – прикинула девушка, однако решила, что всему свой черед.

Взглянув на часы, она поняла: пора возвращаться в агентство и подтвердить окончательное решение насчет квартиры. В кармане лежало тридцать фунтов наличными. Можно их оставить в залог, пока Филиппа наведается в банк и возьмет недостающую сумму. Жилье ни в коем случае упускать нельзя. Потом, как только будет подписано соглашение, девушка немедленно вернется и примется за работу. Впрочем, для начала не мешает познакомиться с будущим соседом.

Отпустив очередного покупателя, зеленщик аккуратно восстанавливал нарушенную пирамиду из апельсинов. Некоторое время Филиппа наблюдала за ним, причем мужчина явно догадывался о ее присутствии, просто ждал, когда она заговорит.

– Доброе утро. Вы – Монти?

– Не-а. Это мой дед. Только он помер двадцать лет назад. – Сосед замешкался и прибавил: – Меня Джорджем зовут.

– А я – Филиппа. Филиппа Пэлфри. Мы с матерью сняли квартиру наверху.

Девушка протянула руку. Продавец снова помедлил, вытер ладонь об одежду и пожал соседке пальцы. Та слабо поморщилась, услышав хруст собственных костяшек.

– А Марти чего, в Нью-Йорке? – спросил мужчина.

– Да, он куда-то уехал. Нас поселили всего лишь на два-три месяца. Я хотела договориться насчет ванной. В агентстве предупредили, что санузел общий. Убирать будем по очереди, через раз, или как?

Джордж непонимающе нахмурился.

– Раньше там подружки Марти чистоту наводили.

– Ну, я-то не его подружка. Хорошо, раз уж нас двое, а вы один, можем взять уборку на себя, если не возражаете.

– Да нет, я не против.

– Коридор и лестницу мы тоже легко помоем. Ничего, если я немного разберу во дворе? Хотела поставить пару горшков с геранью. Может, хоть что-нибудь вырастет, хотя, конечно, света здесь маловато.

– Велик пусть стоит, где стоял.

– Конечно. Я не собиралась его трогать. Но все эти банки, груда железа…

– А, тогда ладно. Кстати, сортир не работает.

– Я уже заметила. Похоже, чинить его бесполезно. Мы же не собираемся занимать ванную круглые сутки. Скажите, в какое время она вам нужна, и…

– Послушай, милая, откуда старина Джордж знает, когда ему приспичит отлить? Я ведь пивко уважаю.

– Извините. Я увидела мокрое полотенце и думала, что вы принимаете ванну после работы.

– А, нет, это Марти оставил. Я и дома помоюсь. Тут, наверху, у меня только два дела, и оба заранее не предскажешь. Понятно?

– Договорились.

Они молча посмотрели друг на друга. Мужчина сказал:

– Ну и как дела у Марти? Нормально там?

– Не могу вам сказать. Но судя по цене, которую он запросил, все хорошо.

Мужчина осклабился. Потом со скоростью факира подхватил огромной рукой четыре апельсина, ссыпал их в пакет и протянул Филиппе:

– Вот, попробуй. Лучшие фрукты от Монти. За счет магазина. Соседский гостинец, так сказать.

– Спасибо, вы очень любезны. Мне еще ни разу не дарили соседских гостинцев.

Она улыбнулась, растроганная столь неожиданной щедростью, и поспешно отвернулась, боясь расплакаться. Филиппа никогда не лила слез, но ведь за плечами осталась долгая неделя изнурительных поисков. Возможно, эта странная чувствительность к самому простому проявлению доброты объяснялась обычной усталостью и облегчением, пришедшим тогда, когда уже не было надежды?

Пакет опасно истончился под тяжестью фруктов, и Филиппа бережно поддержала их ладонью. Твердые рябые апельсины сияли сквозь целлофан. Девушка понесла их вверх по лестнице медленно и осторожно, словно страшилась разбить, и опустила на пол, пока открывала дверь. Во время осмотра Филиппа обнаружила в сушилке среди разной посуды и полупустых жестянок с чаем и какао узорчатое фаянсовое блюдо английской фирмы «Веджвуд». Теперь она поместила туда гостинец и поставила ровно посередине стола. Казалось, этим жестом она окончательно заявила свои права на квартиру.

15

На следующий день, в субботу двадцать девятого июля, Скейс отправился за ножом. Норман родился в Брайтоне, в маленьком привокзальном пабе, и вот впервые за долгие годы решил вернуться туда, однако поездка не имела ничего общего с ностальгией по детству. Приобретение холодного оружия – серьезный шаг; важно было не только сделать правильный выбор, но и удостовериться, что о покупке никто позже не вспомнит. А значит, следовало заниматься поисками в крупном городе, желательно удаленном от Лондона, и лучше в час пик. Вот почему Скейсу пришло в голову наведаться в родной мегаполис. Нелегко выполнять настолько серьезную задачу, плутая по незнакомым лабиринтам улиц.

Поначалу он думал зайти в туристический магазин, купить охотничий нож или кинжал, и даже, внимательно изучив витрину, заглянул внутрь. Ничего подходящего на виду не лежало. Мысль о том, чтобы обратиться к услужливому продавцу-консультанту – и получить вопрос о точной цели подобного приобретения, – вынудила его заколебаться. Побродив между горами теплых курток, спальных мешков и прочего походного снаряжения, Скейс наконец нашел целый набор складных ножей, которые, однако, показались ему чересчур короткими. К тому же Норман боялся, что в спешке не сумеет раскрыть лезвие. Нет-нет, здесь требовалось оружие попроще. Зато через некоторое время Скейс наткнулся на другую, не менее ценную вещь: он купил плотный брезентовый рюкзак цвета хаки с удобной лямкой и двумя железными пряжками.

В итоге он все-таки нашел то, что искал: в кухонном отделе новомодного бытового магазина, там, где на длинных стеллажах выстроилось несметное множество прелестных чайных пар, керамических мисок, простых и очень изящных столовых приборов и всевозможных принадлежностей для готовки. Вокруг царила настоящая толчея. Держа в уме свой кровавый умысел, мужчина бродил среди молодоженов, воркующих над каждой семейной покупкой, родителей с горластыми карапузами, невнятно лопочущих иноземных туристов и покупателей-одиночек, разборчиво приглядывающихся к баночкам с приправами, кофейным жестянкам и консервам. Молоденькие симпатичные продавщицы в летних платьицах увлеченно болтали между собой. Посетители сами выбирали то, что им нужно, клали товар в металлическую корзинку и несли к кассе. В такой обстановке никто не обратит внимания на очередного клиента в бесконечной, безымянной, подвижной веренице людей.

Норман провел долгое время у полки с ножами, проверяя каждый на тяжесть и равновесие, оценивая, насколько удобно рукоять умещается в ладони. В конце концов ему попался подходящий экземпляр – крепкий, для разделки мяса, с треугольным восьмидюймовым клинком и гладкой деревянной ручкой. Похожее на бритву лезвие защищал плотный чехол из картона. Особенно Скейсу понравилось отточенное острие. В самом деле, на первый глубокий удар придется основная сила. Повернуть и вытащить из раны – это уже не более чем рефлекторное действие. Стоя в короткой очереди, посетитель заранее приготовил деньги без сдачи, чтобы за несколько секунд миновать кассу.

Карта улиц Лондона у него уже была, купленный на подаренные сослуживцами деньги бинокль – тоже, оставалось приобрести в Брайтоне еще два предмета. В аптеке мужчина выискал на витрине тончайшие защитные перчатки, в универмаге – прозрачный непромокаемый плащ. Не желая возиться с примеркой, Норман выбрал самый крупный размер. Пусть себе свисает до пола, ведь, если кровь хлынет фонтаном, хозяину потребуется надежная защита. Скейс опустил перчатки в карман, после чего скатал макинтош вокруг бинокля и клинка, упрятанного в ножны. Сверток легко разместился на дне рюкзака, широкая лямка которого удобно легла на плечо.

Норман и сам не ответил бы, почему все-таки надумал заглянуть в «Козу и циркуль». Много подворачивалось причин. Действительно, раз уж он в Брайтоне… Да и паб находился по дороге на вокзал. Кроме того, новая стадия жизни еще дальше уводила от горестей детства; занятно было посмотреть, как сильно переменились знакомые края. Оказалось: ни капли. Темный, приземистый, тесный паб, привлекательный только для завсегдатаев, но отталкивающий своим видом случайного прохожего, все так же бесприютно жался в тень железнодорожного моста. По-прежнему внутри стояли длинные дубовые столы и скамьи, на стенах висели в кленовых рамках те же пожелтевшие снимки брайтонского пирса и рыбаков, выстроившихся группами перед лодками. В окнах угрожающе чернели пасти мостовых арок. В детстве Норман боялся их, почитая за логово чудовищ, не имеющих шей, зато плюющихся смертельно ядовитой слюной. Всякий раз он переходил на другую сторону дороги, при этом отводя глаза и страшась ускорить шаг, дабы не привлечь к себе внимания монстров. Правда, позже, в одиннадцать лет, мальчик заключил с ними негласный договор. Теперь он утаивал остатки еды – хвостик сосиски, ломтик помидора, хлебные шарики, чтобы класть их у входа под первую арку, словно некое приношение. Возвращаясь по вечерам, ребенок проверял, принята ли его жертва. В глубине души он догадывался, что здесь полакомились чайки, а все-таки отсутствие объедков успокаивало. А вот поезда никогда не пугали Нормана. Ночами, лежа в постели, он отмечал в уме каждое прибытие. Руки нервно мяли край одеяла, глаза недвижно смотрели в окно: сейчас послышится предупредительный гудок, и нарастающий гул почти мгновенно превратится в грохот и железное дребезжание, на потолке замелькают ослепительные рисунки, а кровать начнет содрогаться.

Мистер Скейс сиротливо уселся в сумрачном углу салона, обхватил ладонями кружку легкого пива и задумался, припоминая тот день, когда впервые узнал о своем уродстве. Тогда ему было одиннадцать лет и три месяца. Тетя Глэдис и дядя Джордж готовились принимать первых вечерних посетителей. Мать куда-то ушла с Тэдом, одним из бесконечной череды так называемых дядь, которые появлялись в их жизни так же быстро, как исчезали. Мальчик одиноко играл в маленьком темном коридоре между баром и гостиной: распластавшись на полу, выруливал модель биплана в точности на серый квадрат клетчатого линолеума. Уличная дверь распахнулась, послышался звон бутылок, загремели по полу стулья, и дядин голос произнес:

– Где Норм? Мардж сказала, он вроде бы не выходил.

– У себя в комнате, наверное. Джордж, у меня мороз по коже от этого ребенка. Вот ведь уродец! Вылитый маленький Криппен[37].

– Ладно тебе. Не такой уж он страшный, бедняжка. Папаша, конечно, подвернулся не Аполлон. Зато с пацаном нет никаких хлопот.

– Ну спасибо. Лучше б уж были. Мальчишкам положено шалить. А у этого повадки звериные: вечно прячется и не ходит, а точно за добычей крадется. Слушай, Джордж, ты не брал ключи от кассы?

Голоса понизились до шепота. Норман бесшумно выскользнул за дверь и бросился вверх по лестнице к своей спальне. Перед окном стоял шаткий комод, на котором покачивалось на шарнирах большое старомодное зеркало. Мальчик не помнил, когда последний раз смотрелся туда. Пришлось подтащить стул и забраться на него с ногами, прежде чем взгляду предстали худенькие скрюченные пальцы, добела вцепившиеся в дерево, и в потрескавшейся раме из красного дерева навстречу ребенку поднялось его собственное отражение. Норман долго и бесстрастно изучал выпученные глаза под искривленными стеклами дешевых очков в стальной оправе, прямую челку безжизненных каштановых волос, неспособную закрыть прыщи на лбу, нездоровую бледную кожу. И впрямь урод. Так вот почему его не любит мать. Открытие ничуть не удивило ребенка. Он и сам себя не любил. Осознание того, что он некрасив и, стало быть, недостоин нежной привязанности, всего лишь подтвердило давние, скрытые в сердце догадки. На самом деле оно пришло к нему не сегодня, а скорее проникло с первым глотком теплого молока, ибо еще тогда легко читалось на брезгливом, разочарованном лице матери и в ее ворчанье, не говоря уже об откровенных взглядах других взрослых. Что толку горевать или возмущаться? Он таков, и тут ничего не попишешь. Лучше было бы родиться одноглазым или без ноги. Возможно, люди жалели бы калеку, удивлялись бы его мужеству. Но выглядеть столь гадко – преступление, которое не заслуживает сочувствия, недуг, не оставляющий надежды.

Едва дождавшись возвращения матери, мальчик пошел к ней в спальню.

– Мама, кто такой Криппен?

– Ну и вопросы. Криппен? Тебе-то зачем знать?

– Ребята в школе что-то говорили.

– Жаль, что ребята не нашли более достойной темы для обсуждения. Криппен был настоящим злодеем. Убил жену, разрезал на куски, а потом закопал в саду. Давно это случилось, еще при твоем деде. Хиллдроп-Крисчент, точно, там они и жили! – Ее лицо внезапно прояснилось от гордости за свою память.

– Что с ним стало?

– Повесили, а ты как думал? И хватит об этом, ясно?

Так он не только некрасив, но и морально испорчен. Видимо, душевная и телесная уродливость таинственным образом связаны между собой.

Вспоминая детство, Скейс поразился тому, с какой готовностью взвалил на себя это бремя, навязанное капризной судьбой, в то время как уверенность в собственном бессилии когда-нибудь освободиться от ужасной ноши едва ли облегчала его положение.

Мальчика спасли мелкое воровство и шахматы. Первое началось как бы само собой. Как-то ранним субботним утром Норман незаметно пробрался в заведение перед открытием. Ему нравился пустой и молчаливый бар, круглые столы с их витиеватыми ножками и пятнами на крышках; стенные часы с цветочным узором на циферблате и маятником, отмеряющим тишину еле слышным тиканьем; замаранная скатерть на подносе со вчерашними сосисочными рулетами; запах пива, пропитавший все заведение, особенно сильный и ядовитый в этой закоптелой комнате с бурыми стенами; загадочный полумрак за стойкой, уставленной рядами темных мерцающих бутылок в ожидании волшебного мига, когда включенные огни бара озарят их яркими вспышками. Осмелившись наведаться на эту запретную территорию, мальчик увидел незапертый, чуть приоткрытый ящик кассового аппарата и слегка потянул его на себя. Вот они, самые настоящие деньги, символ взрослой власти. Не те измятые бумажки, которые мать осторожно вытаскивала из кошелька в супермаркете, и не та скудная мелочь, которую сын время от времени получал на карманные расходы, а две увесистые пачки банкнот, подхваченные резинками, неестественно яркое серебро, похожее на старинные дублоны, и блестящие пенсы кофейного оттенка. После Норман так и не вспомнил, как его угораздило взять один фунт, – видел лишь себя, перепуганного, сердце колотится, спина прижата к двери, пальцы вертят украденные деньги.

Бумажки никто не хватился, по крайней мере мальчика не заподозрили. В то утро он приобрел модель гоночного автомобиля «лотус», а в понедельник хвастливо достал его на переменке и принялся катать по парте. Сосед покосился с плохо скрываемой завистью.

– Это чего, новый «лотус», что ли? Где взял?

– Купил.

– Дай посмотреть.

Норман протянул ему гладкую, блестящую игрушку, ощутив на секунду боль потери.

– Оставь себе, если хочешь.

– А тебе что, не надо?

Мальчик пожал плечами.

– Говорю же, забирай.

Тридцать пар изумленных глаз повернулись воззреть на чудо. Известный задира сказал:

– Может, у тебя еще есть?

– Может, и так. А что, понравилось? Хочешь такую?

– Да мне все равно.

Однако ему не было все равно. Стоило взглянуть на это прежде пугающее лицо, в эти жадные глазки, чтобы это понять. Норман возликовал.

– Я тебе подарю на той неделе. В понедельник.

Настал конец преследованиям, и начался год высшего душевного торжества, прожитый на грани веселого возбуждения и ужаса; год, непохожий на все другие. Мальчик больше не запускал руку в кассу. Раза два он наведывался за стойку, но ящик всегда был заперт. Отчасти Норман даже радовался, что уберегся от очередного искушения. Совершить вторую кражу значило пойти на слишком большой риск. Зато с приходом лета и наплывом посетителей перед воришкой открылись иные, более безопасные возможности. Вечерами, во время одиноких прогулок по пирсу или побережью, его бесконечно моргающие глаза, обманчиво кроткие за стеклами очков в стальной оправе, не упускали ни единой из них: ни кошелька, легкомысленно брошенного поверх пляжной сумки, ни бумажника, торчащего из фланелевой спортивной куртки, ни сдачу, оттянувшую карман рубашки, что висела на спинке шезлонга. Школьник наловчился шарить по сумкам, запускать худые ручонки в задние карманы брюк и под пиджаки. Потом все шло по одной и той же схеме. Мальчик искал убежище, где можно было бы спрятаться от лишних глаз и проверить добычу. Обычно он забивался в мокрый, пропахший солью полумрак между огромными железными перекладинами пирса, вытряхивал деньги, а кошельки и бумажники зарывал в песок. Норман брал лишь монеты да фунтовые банкноты. Предъявить в магазине более крупную сумму значило навлечь на себя подозрения. Впрочем, такого никогда не случалось, ведь он работал в одиночку, а кроме того, выглядел очень заурядным, послушным и опрятным ребенком. За целый год мальчик лишь раз оказался на грани разоблачения – однажды, когда купил модель аварийного фургона и не удержался от соблазна покатать его в коридоре бара перед тем, как идти в школу. Подозрительно блестящая игрушка не могла не броситься в глаза матери.

– Это что, новое? Где взял?

– Один мужчина дал.

– Какой еще мужчина? – встревожилась Мардж.

– Просто мужчина, который выходил из бара. Посетитель.

– И что ты за это сделал?

– Ничего я не делал.

– Ну хорошо, а он просил?

– Да нет, просто дал, и все. Честно, мам. Я ничего такого не делал.

– Вот и не смей, понятно? И впредь не вздумай брать подарки у посторонних.

К счастью, с наступлением нового учебного года в его жизнь вошел мистер Миклрайт, новый учитель, помешанный на черно-белых фигурах. В школе сразу же открыли шахматный клуб, и Норман вступил туда одним из первых. Игра его завораживала. Мальчик упражнялся ежедневно, не имея нужды в напарнике, поскольку прорабатывал уже опубликованные баталии, ход за ходом развивал тайные стратегии, изучал по книгам из городской и школьной библиотеки хитрости всевозможных гамбитов. Вдохновляемый энтузиазмом и одобрением мистера Миклрайта, Норман очень скоро сделался лучшим игроком в классе. Потом были местные межшкольные состязания, Южный чемпионат и в конце концов – глянцевое фото в «Брайтон ивнинг аргус». Тетушка бережно вырезала снимок, и вечером в пабе его изумленно рассматривали. Это упрочило славу мальчика. С тех пор он ходил на уроки без страха. Нужда в мелком воровстве отпала сама собой. Даже плюющиеся чудовища покинули железнодорожные арки, оставив лишь мусор вроде пивных банок, мятых сигаретных пачек да бурой заплесневелой подушки, что понемногу теряла мокрые перья, привалившись к дальней стене.

Шагая к вокзалу и садясь в обратный поезд, Скейс размышлял о том, какая судьба ожидала бы его, не прекрати он заниматься кражами. Нельзя же было вечно уходить от правосудия. В один прекрасный день удача отвернулась бы. И что тогда? Несмываемое клеймо неблагонадежности, комиссия по делам несовершеннолетних, отверженность в глазах общества, крест на уважаемой карьере, ни встречи с Мэвис, ни рождения Джули. Надо же, как много решила в жизни минута, когда мистер Миклрайт впервые расставил перед восхищенным взором мальчишки мифических воинов, участь которых, подобно его собственной, определялась жесткими законами и чьей-то чужой волей.

Оказавшись дома, Скейс первым делом зашел в ванную комнату, примерил снаряжение убийцы и посмотрелся в длинное зеркало. Мерцающие складки плаща, повисшие на худых плечах, и обнаженный нож, зажатый в руке… Больше всего Норман походил на хирурга перед опасной операцией, а то и на жреца древнего мрачного культа, готового заколоть ритуальную жертву. И все же отражение в зеркале не внушало подлинного страха. Чувствовалось в нем что-то неправильное, почти жалкое. Одежда? Нет, здесь был полный порядок. И клинок сверкал отточенным лезвием, как полагалось. Что портило картину, так это смиренная, почти болезненная решимость в глазах – глазах не палача, но приговоренного.

16

Четвертого августа инспектор по делам условно освобожденных по предварительной договоренности зашла осмотреть квартиру. Филиппа готовилась к ее визиту с особой тщательностью: начистила и переставила скудную мебель, купила горшок с геранью и водрузила его на подоконник. Правда, до приезда матери оставалось еще море неоконченных дел и только десять дней, однако девушка искренне радовалась достигнутому. Она и не помнила недели, когда бы работала так много и с таким удовольствием. С самого начала Филиппа сосредоточила усилия на материнской комнате, и теперь та была почти готова. Труднее всего оказалось избавиться от ковра. Хорошо, что Джордж услышал, как соседка давится кашлем от пыли, воюя на лестнице с непокорным свертком, и не только помог отнести неподъемную тряпку вниз, но и убедил мусорщика – возможно, не без помощи небольшого подкупа – забрать ее прочь. Следующие два дня ушли на то, чтобы соскрести с досок пола старую краску и нанести новую. Девушка ничего не взяла из прежнего дома, кроме чемодана с одеждой и полотна Генри Уолтона, которое повесила над камином. И хотя картина не слишком совпадала по стилю, на взгляд Филиппы, она все-таки неплохо смотрелась над простой, но довольно изящной деревянной резьбой.

А главное, сохранились еще кое-какие деньги про запас. Девушка прежде не подозревала, сколько разных мелочей нужно для создания домашнего уюта и как они дорого стоят. Предыдущий владелец оставил в ящике под раковиной набор инструментов, так что после многих проб, ошибок, долгого перелистывания книги «Основы плотничного дела», взятой из филиала Вестминстерской библиотеки, и праведных трудов Филиппе удалось сколотить несколько дополнительных кухонных полок и новую вешалку для прихожей. Уцененную викторианскую плитку девушка укрепила на стене за раковиной. Особенно будущей хозяйке понравилось белить оконные рамы, чувствуя на руках жар летнего солнца, а также разыскивать в лавках старьевщиков и на ближайшем рынке необходимые предметы мебели. Самой удачной покупкой она считала пару маленьких плетеных кресел из камыша – в отличном состоянии, хотя и мерзкого зеленого цвета; перекрашенные, с яркими лоскутными подушками, кресла привнесли в обе комнаты дух свежести и веселья.

Стоило Джорджу заметить, что соседка опять возится с мебелью, как он оставлял на время свой магазин, чтобы оказать посильную помощь. Филиппе он нравился. Они почти не разговаривали, кроме тех случаев, когда девушка покупала фрукты на обед, зато этот мужчина и без слов излучал необыкновенное добродушие. Однажды он поинтересовался датой приезда миссис Пэлфри. «Пятнадцатого», – ответила соседка, но имя исправлять не стала.

Ночью она утомленно лежала с распахнутыми глазами у открытого окна, слушая рокот и шорохи Лондона, глядя, как меняют оттенок нависших облаков пятна света, порожденного ночной жизнью города, понемногу засыпая под тихий перестук поездов подземки, проносящихся между Марилебон и Эджвер-роуд.

Инспектор опоздала на десять минут. Наконец прозвучал звонок, и Филиппа открыла дверь высокой темноволосой женщине, немногим постарше ее самой. В руках у гостьи пучился пластиковый пакет из супермаркета на Эджвер.

– Филиппа Пэлфри? – смущенно спросила она. – Меня зовут Джойс Баджелд. Прошу извинить за опоздание. Только вчера вернулась из отпуска, и уже в полной запарке. Все восемь О’Брайенов разом попали под суд, словно сговорились. Можно подумать, они боятся, что начальство меня уволит: не успею отлучиться, обязательно устроят налет на магазин, лишь бы доказать мою незаменимость. Сидели себе рядышком на скамье подсудимых, довольные такие, и скалились, как обезьянки. Вы, случаем, не собирались пить чай? Горло будто наждак.

Вскоре Филиппа уже ставила на стол пару дымящихся керамических чашек. Все-таки первая гостья в ее доме. Филиппа изо всех сил старалась не думать об официальной цели такого визита, не обижаться и хотя бы прикинуться покорной.

Порывшись в пакете, инспектор извлекла коробку шоколадного печенья, открыла ее и предложила хозяйке. Вдвоем они принялись жевать его, запивая горячим чаем и сидя рядом на кухне.

– Я вижу, ваша мать будет жить в отдельной комнате? В этой, да? Мне нравится ваша картина.

«А чего она боялась? – возмутилась про себя девушка. – Что мы погрязнем в каком-нибудь инцесте? Если на то пошло, отдельная комната здесь не поможет».

– Хотите осмотреть ванную? Она пролетом ниже.

– Нет, спасибо. Слава богу, я не санитарный инспектор. Вы на месте, квартира тоже. Значит, вашей матери есть куда и к кому переехать. Вот и все, что меня интересовало. Завтра пошлю начальству отчет. Насколько я знаю, дата освобождения остается прежней – пятнадцатое число.

– Ну, все в порядке? – спросила Филиппа с плохо скрываемым волнением.

– Пожалуй. Конечно, все решает Министерство внутренних дел. А вы здесь долго пробудете? Я хочу сказать, у вас уже есть работа?

– Пока нет. Но мы что-нибудь отыщем. Можем устроиться в гостиницу, официантками в кафе, что-то в этом роде. – Филиппа помолчала и повторила с еле заметной усмешкой: – Мы ведь не боимся тяжелого труда.

– Тогда вам обеим место в музее… Простите, сегодня я не в духе. Гостиница – место недурное, когда бы не клиенты. Если не ошибаюсь, в октябре вы переезжаете в Кембридж? И что потом?

– Да ничего. Думаю, мать найдет себе квартиру подешевле, если не сможет платить за эту, или подыщет работу с проживанием. В конце концов, есть же приюты для условно освобожденных.

Казалось, инспектор как-то странно покосилась на нее.

– Значит, заботы Мэри Дактон всего лишь откладываются ненадолго… Впрочем, первые два месяца на воле всегда самые трудные. В это время бывшему заключенному требуется особая поддержка. К тому же ваша мать лично просилась переехать к вам. Большое спасибо за чай.

Хотя визит не продлился и двадцати минут, миссис Баджелд успела увидеть все, что хотела, и задать все нужные вопросы. Захлопывая уличную дверь и поднимаясь домой по ступеням, Филиппа воображала себе, что будет написано в отчете: «Дочь заключенной достигла совершеннолетнего возраста. Это здравомыслящая, образованная девушка. Квартира, трехмесячная плата за которую внесена заранее, выглядит вполне достойно. Заключенная поселится в отдельной комнате. Хотя жилье маленькое и скромное, к моменту моего посещения оно было чисто убрано. Мисс Пэлфри рассчитывает устроиться на работу вместе с матерью. Рекомендую дать утвердительный ответ на прошение о переезде».

Книга вторая. Приказ об освобождении

1

Во вторник пятнадцатого августа в половине девятого утра Скейс начал наблюдение. Накануне вечером он приехал в Йорк и снял номер в пыльной привокзальной гостинице. С тем же успехом Норман мог бы устроиться на ночь в любом заштатном городишке. Ему и в голову не приходило наведаться в кафедральный собор или побродить по мощеным улицам под городскими стенами. Никакая достопримечательность и на миг не заставила бы его забыть о цели приезда.

Он путешествовал налегке, с одним лишь рюкзаком, в который, кроме памятного свертка, положил только пижаму и несессер. Не то чтобы Скейс надеялся прикончить убийцу по дороге в Лондон, прямо в переполненном вагоне; просто для него это стало насущной необходимостью. Из предмета восхищения и ужаса оружие превратилось в привычное, мощное продолжение его самого: смыкая пальцы на рукояти ножа, Норман чувствовал себя по-настоящему целостным существом. Теперь он даже ночью ощущал некую обделенность без надежной лямки на плече, не имея возможности в любую минуту сунуть ладонь под клапан кармана и погладить пальцами ножны.

Вокзал оказался весьма удобным для слежки местом. Арочная галерея вела в главный вестибюль. Справа располагался женский зал ожидания. За открытой дверью виднелся тяжелый стол из красного дерева с резными ножками, горбатая тахта и ряд кресел у стены. Над незажженным газовым камином висела неописуемая гравюра современного автора. Зал ожидания был совершенно безлюден, не считая дряхлой старушки, которая мирно дремала среди чемоданов и узлов. Из главного вестибюля вел только один выход. Указатель сообщал, что поезда на Лондон отправляются с восьмой платформы, а огромная арочная крыша высилась над колоннами серовато-молочного оттенка с украшенными верхушками. В воздухе витали ароматы кофе и утренней свежести. Вокзал наполняла непривычная тишина. Здесь царил своего рода штиль перед наплывом движения, суеты и многоголосого гама. Конечно, в такую рань одиночка на вокзале выглядит несколько подозрительно, однако Скейс решил пренебречь риском. В конце концов, трудно отыскать более обезличенное место. И даже если кто-нибудь пристанет с расспросами, всегда можно сказать, мол, ожидаю друга из Лондона.

Книжный ларек был открыт. Норман купил «Дейли телеграф», чтобы мгновенно прикрыться, когда увидит убийцу, и присел на скамью. Он не сомневался в словах детектива насчет даты освобождения, теперь его начали одолевать иные страхи. Узнает ли он эту женщину? Десять лет в тюрьме могли переменить ее очень сильно. Норман достал из бумажника единственный снимок Мэри Дактон, вырезанный из местной газеты перед окончанием суда. Фотограф запечатлел ее с мужем во время прогулки где-то в Саутэнде. Молодые люди смеялись под солнцем, держась за руки. Любопытно, как репортерам удалось раздобыть подобное. Снимок ничего не говорил Норману, а когда он поднес клочок бумаги к лицу, рисунок превратился в россыпь неразличимых точек. Невозможно было связать эту картинку с женщиной, которую Норман видел на скамье подсудимых в Олд-Бейли[38].

Судебное разбирательство длилось три недели, к концу которых Скейс начисто утратил чувство реальности. Казалось, он провалился в ночной кошмар, ограниченный стенами чистенького, необычайно тесного зала, где царила иная логика, чуждая привычным условностям, господствовала неведомая система ценностей. В этой сюрреалистической преисподней никто, кроме слуг закона, не имел права на собственную жизнь. Все, кто присутствовал, были актерами, но только те, кому досталась мантия или парик, двигались и говорили с уверенностью или в крайнем случае знали свою роль. Обвиняемые сидели бок о бок и все же бесконечно далеко, не глядя друг на друга и вообще не поднимая глаз. Пронзительная ненависть, которой пылало сердце Скейса после смерти Джули – та, что выгоняла его на тихие улочки, заставляла без конца и без цели бродить, ничего не видя перед собой, отчаянно борясь с желанием разбить себе голову о стены уютных домишек или взвыть о мести, словно дикий пес, – улетучилась при первом же взгляде на эти пустые, мертвые лица, ибо как ненавидеть кого-то, кто на самом деле не существует, статиста, которому выпало по жребию просидеть на скамье всю пьесу? Будучи, казалось бы, главными персонажами, они почти ничего не говорили, даже не привлекали к себе внимания. Обыденность их вида жутким образом граничила с ненормальностью. Оба походили на пустые оболочки, лишенные души. Уколи – даже кровь не потечет. Присяжные избегали смотреть им в глаза, судья вообще не замечал. Невнятная, путаная пьеса будто и не требовала их присутствия.

В переполненном зале воздух почему-то не имел ни запаха, ни привкуса человеческого пота. Время растянулось до бесконечности, словно для того, чтобы вместить эту бессмысленную праздную шараду. Обвинитель говорил негромко и размеренно, подстраиваясь под скорость, с которой двигалось перо судьи. Время от времени возникала неловкая запинка, люди в париках устремляли взоры на оратора, а тот отрешенно пялился в пустоту. Потом замешательство проходило, перо скрипело дальше, обвинитель возобновлял монотонную речь, и все присутствующие едва заметно переводили дух.

Среди присяжных находилась одна дама, которая то и дело приковывала к себе взгляд Скейса. Позднее, думая о суде, он снова и снова вспоминал ту женщину; с годами образ становился все ярче, в то время как лица обвиняемых и судьи неотвратимо тускнели. Дородного сложения, седая, она была в поднятых очках, украшенных поддельными бриллиантами, шерстяной накидке в красно-зелено-желтую клетку и шляпе, водруженной на туго накрученные букли. Поля низко нависали на устрашающий лоб, гигантская тулья казалась набитой газетами, а сверху качался помпон из багровой шерсти. Подобно остальным дама сидела очень тихо в течение всего процесса, угрюмо смотрела из-под чудаковатой шляпы да изредка равнодушно, точно заводная кукла, поворачивала голову в сторону того, кто говорил.

Адвокат – один на двоих – вяло старался убедить присяжных, будто на самом деле имела место попытка изнасилования и непредумышленное убийство. Наконец дошло дело и до вердикта, но тот не принес ни кризиса, ни облегчения. Судья огласил приговор о пожизненном заключении, не прибавив ни слова больше положенного, затем неспешно поднялся, и все тоже встали с мест. Зрители зашаркали ногами, продвигаясь к выходу и бросая недоверчивые взгляды через плечо: что, потеха уже завершилась? Засновали клерки, готовясь к следующему разбирательству. Как буднично и недраматично! Будто конец заседания приходского совета. В прежние годы на парике судьи гротескно рисовался четырехугольный головной убор черного цвета. Когда-то на суд приглашали капеллана в торжественных одеяниях, и после смертного приговора – не бормотания о пожизненном сроке – звучало гулкое: «Amen».

Скейс испытывал острую нужду хотя бы в столь театральной, наигранной концовке формального торжества разума и возмездия. Он жаждал чего-то более значимого, запоминающегося, нежели невыразительный голос, произнесший в ответ на бесстрастные вопросы судьи два слова: «виновен, виновна». На краткий безумный миг им овладело искушение вскочить на скамью и заорать, что ничего не кончено и не может быть кончено. Какой же это суд? Скорее утешительная формальность, после которой всем стало спокойнее и легче на душе. Зрители разбрелись по делам, Джули ушла навеки, судья и присяжные поставили точку. Но для Мэвис и Нормана все лишь начиналось.

Стрелки вокзальных часов отсчитывали время резкими скачками. К одиннадцати у Скейса пересохло во рту. Зайти бы в буфет, купить себе кофе и булочку!.. Но как покинуть место, как оторвать глаза от выхода?

Когда без десяти двенадцать убийца наконец появилась, Норман горько посмеялся над прежними сомнениями. Он тут же узнал ее – и ощутил всем телом такую боль, что невольно отвернулся, боясь, как бы прибывшая не почуяла его присутствие. Невозможно было поверить, что Мэри Дактон способна выдержать всесокрушающую волну этого узнавания; сама любовь не послала бы столь призывного, громогласного клича. Скейс ничего не видел, кроме лица да еще, пожалуй, маленькой сумочки в руках женщины. Годы рассеялись как дым; Норман опять сидел в здании суда с обитыми деревом стенами, неотрывно глядя на преступницу. Разве что на этот раз в отличие от прошлого мужчина с ужасом понял: их встреча была неизбежна, ведь они оба – жертвы. Скейс быстро шагнул за книжный ларек, согнулся пополам, точно у него заболел живот, и прижал к себе рюкзак, надеясь, что дрожащие пальцы заглушат мощный зов ножа. Какой-то человек с дипломатом озабоченно покосился на него. Норман выпрямил спину и заставил себя посмотреть на убийцу. Только теперь он заметил девушку. Поистине в такую минуту прозрения ничто не могло от него укрыться. Девчонка – ее родственница, не иначе. Даже не успев разглядеть подобие преступницы на мрачном юном лице или задуматься о том, что молоденькая спутница не годится женщине в сестры и вряд ли окажется ее племянницей, Скейс с абсолютной уверенностью знал: девушка – дочь Мэри Дактон.

У барьера она предъявила билет и какую-то бумагу, наверное, что-то вроде проездного, а мать отошла в сторонку, точно послушное дитя, путешествующее со взрослым человеком. Норман последовал за ними на восьмую платформу. Там уже толпилось около двадцати человек. Убийца с дочерью отошли ото всех ярдов на пятьдесят и молча встали. Скейс не рискнул выйти из общей группы, дабы не привлекать к себе внимания. Теперь, когда времени у них предостаточно, а заняться решительно нечем, та или другая могут узнать его, и тогда все пропало. Он развернул газету, повернулся к обеим вполоборота и стал прислушиваться к отдаленному шуму поезда. Первая часть плана была проста: неторопливо и незаметно сесть в тот же вагон, который выберут они. Это важно, если он не хочет потерять след на Кингз-Кросс. Какое везение, что современные междугородные поезда оборудованы длинными открытыми вагонами вместо прежних тесных купе. Вот где могли бы возникнуть сложности. Мало ему страха оказаться нечаянно узнанным даже после стольких долгих лет; мысль о том, чтобы сидеть с убийцей своего единственного ребенка буквально колено к колену, ловить на себе ее случайные, а то и любопытные взгляды, внезапно заинтересовавшиеся его некрасивым и незначительным видом, – подобная мысль была непереносима.

Поезд пришел точно по расписанию. Норман учтиво посторонился, пропуская семью с маленькими детьми, как вдруг перед его глазами возникли две стройные пассажирки со светлыми волосами. Женщины прошли в глубь купе и сели рядом. Скейс проскользнул на свободное место у окна, ближе к выходу, опустил рюкзак на столик и снова прикрылся газетой. Те, за кем он следил, пропали из вида, зато поверх «Дейли телеграф» он пристально следил за противоположной дверью на случай, если они пожелают сменить вагон. Впрочем, снаружи втискивались все новые пассажиры, и дамочки не поднимались со своих мест.

Почти сразу же Норман запоздало раскаялся, что сел у окна. Не успел прозвучать свисток отправления, как рядом со вздохами облегчения плюхнулись трое: грузная, потная пара с прыщавым отпрыском. Скейс неприметно сжался, когда жирное бедро соседки придавило его к стене. Стоило поезду набрать ход, как толстуха извлекла из сумки термос, три одноразовых чашки, пластмассовую коробку для пикников и принялась делить бутерброды. Над столиком распространился острый запах сыра и огуречного маринада. Не имея возможности раскрыть газету, Норман свернул ее пополам и с притворным интересом углубился в чтение последней страницы, где помещались объявления о рождениях и смертях. Оставалось надеяться, что по дороге его не потянет в туалет. Страшно было подумать о том, чтобы просить этого монстра в платье подвинуться. Хуже того, Скейс боялся застрять в ловушке в самый неподходящий момент, когда убийца с дочерью тронутся к выходу. А вдруг они выйдут прежде, чем он вырвется на свободу?

Скейс почти не чувствовал времени. В течение первого часа он сидел в своем углу, будто окаменевший, опасаясь в глубине души, что Мэри Дактон услышит отчаянный стук его сердца, ощутит его тревогу. В основном Норман смотрел из окна, как мокнут под дождем унылые поля, поникшие деревья, незнакомые городки с почерневшими домишками, деревни, похожие на заброшенные выселки погибшей цивилизации, как поднимаются и вновь опадают вдоль дороги блестящие провода. Спустя примерно час ливень кончился, из-за туч вынырнуло яркое знойное солнце, и над раскисшей землей выросли тонкие прозрачные струйки пара. В какую-то минуту вследствие причудливой игры света вагон отразился в собственных окнах, и Скейсу привиделись бледные тени пассажиров, летящих по воздуху в чинных и недвижных позах манекенов, с пустыми, серыми лицами трупов. Лишь единожды его взгляд сосредоточился и ненадолго ожил. Поезд притормозил в окрестностях Донкастера, и в краткое мгновение неестественного покоя Норман заметил у края травы высокие, сильные стебли цветов в белой пене тонких, нежных лепестков. Цветы напомнили о воскресных вечерах в методистской школе, куда мать отправляла его мальчишкой – видимо, чтобы не путался под ногами. В августе школа праздновала годовщину, и дети украшали ее луговыми букетиками. Однако грубое викторианское здание из громоздкого темного камня безнадежно душило хрупкую красоту цветов. Скейс так и видел керамический кувшин с лютиками, увядающими на краю скамьи, видел, как белоснежная пыль его осыпается на его лучшие парадные ботинки. Мальчик сидел тише воды, ниже травы – лишь бы только Бог не заметил маленького Криппена, затесавшегося в толпу избранных, – и отстранялся ото всего доброго, на что, по собственному убеждению, никогда не имел права, безумно боясь, чтобы кто-нибудь не заподозрил в столь нечистом существе неподобающие желания или мечты. Воскресная школа не изменила его жизнь, разве что в будущем в самые тяжелые минуты на ум непрошено приходили цитаты из Священного Писания, причем почти всегда неуместные. Скудная плата за долгие, наполненные тревогой выходные вечера.

Норман отвел глаза от окна и заметил юную спутницу Мэри Дактон, пробирающуюся мимо него к выходу. Девушка прошла, не обернувшись, и потянула на себя дверь. Он впервые задумался, как появление незнакомки повлияет на его планы. Норман вовсе не желал ей зла. Девушка была сейчас на два-три года младше Джули… Но та умерла, а эта продолжала жить, и любые другие сравнения теряли смысл. Хотя, конечно, Скейс не удержался от мысли: смогла бы его кроткая, ласковая дочь держаться с такой же уверенностью, смотреть на мир такими же спокойными, уверенными глазами, отражающими право на собственное, не зависимое ни от кого мнение. Вот она прошагала обратно в обтягивающих вельветовых брюках, небрежно накинутом жакете, с кожаной сумочкой на плече и волосами, заплетенными в тугую косу, – и мягкий блеск вельвета, туго облегающего бедра изнутри, передняя застежка-молния, подчеркнувшая плоский живот, и нежная припухлость внизу вызвали в нем нежданный укол давно уснувшего сексуального чувства, пробудили на миг позабытые тревоги с полустыдливыми радостями юношества.

Девушка стала для него настоящей загадкой. Как ни бился, Скейс не мог припомнить, чтобы о ней хотя бы вскользь упоминали в дни суда. С другой стороны, они с Мэвис не интересовались членами проклятой семейки, не считая насильника и убийцы, чье существование на белом свете уже казалось досадной и мерзкой ошибкой, которая когда-нибудь непременно будет исправлена. Любопытно, как она жила все эти годы, раз выглядит настолько сытой и благополучной. Гордая осанка, уверенная походка, ни следа страдания. Мэри Дактон и ее дочь наверняка держали связь в течение десяти лет, иначе как бы девушка здесь оказалась? И все же спутницы выглядели чуть ли не чужими людьми. Они едва перекинулись парой слов. А вдруг эта поездка – лишь исполнение родственного долга и в конце юная незнакомка с облегчением передаст мать на дальнейшее попечение властей? Впрочем, внезапное и необъяснимое появление девушки не вызовет особых трудностей. Кстати, когда она проходила мимо, ловко удерживая на весу две прикрытых пластиковых чашки и пирог со свининой, Норман приметил именной ярлычок на тонком шнурке, привязанном к ручке дорожной сумки. Вот только имя было прикрыто фигурным лоскутом кожи. В его голове родился волнующий замысел. Что, если пробраться поближе к ней, не привлекая к себе внимания – возможно, в сутолоке перед выходом, – отогнуть лоскут и прочесть надпись на карточке? Остаток пути Скейс невидящими глазами смотрел в окно, рисуя себе, как это случится.

В пятнадцать минут третьего, с опозданием на одну минуту, поезд прибыл на станцию Кингз-Кросс. Едва лишь он замедлил ход, Норман встал и потянулся за верхней одеждой и рюкзаком. Толстуха недовольно подвинулась, так что Скейс оказался в проходе первым. Убийца с дочкой уже продвигались к дальнему выходу. Он поспешил за ними, натыкаясь на пассажиров, которые тоже снимали с полок багаж и надевали плащи. Норман догнал женщин у самых дверей. Как всегда, создалась толчея, пока люди осторожно спускались со ступеней и забирали вещи. Мэри Дактон и девушка терпеливо ждали очереди, не озираясь по сторонам. Все оказалось просто. Улучив мгновение, Норман уронил рюкзак на пол, наклонился и сделал вид, что возится со шнурками. Когда заветный ярлычок очутился на уровне глаз, тонкие пальцы бывшего карманника с проворством отвернули тонкую кожу. Даже при скудном освещении он легко разобрал не напечатанное, как обычно, а написанное четким, элегантным почерком: «Ф. Р. Пэлфри».

Теперь главное, чтобы они не взяли такси. Нельзя же идти за дамами по пятам, да и как подслушать, куда они поедут? Бравые герои в библиотечных детективах из его детства запрыгивали в первую попавшуюся машину и требовали «гнать что есть мочи вон за тем автомобилем». Норман не заставил бы себя так поступить. К тому же это бессмысленный жест, учитывая оживленное движение у самой границы Лондона.

К счастью, как и рассчитывал Скейс, девушка повела спутницу в подземку. Мужчина тронулся за ними на расстоянии в два десятка футов, на ходу нащупывая в кармане мелочь. Все должно пройти как по маслу. Вот бы исхитриться услышать, куда они возьмут билеты. Или в худшем случае – подсмотреть, из какого автомата. Преследователя охватила радостная уверенность. До сих пор дела шли гораздо лучше, чем он надеялся.

Внезапно входной тоннель заполнили крики и топот бесчисленных ног. Очевидно, прибывший поезд извергнул часть пассажиров. Толпа молодых людей, сбежав по лестнице, с толкотней и гамом пробивалась наружу. Норман, которого прижало к стене, потерял женщин из виду. В отчаянии он ринулся сквозь вопящую орду. И вот перед ним опять показались две блондинки. Дамочки миновали входы на Северную линию, Бейкерлоо, тронулись дальше и наконец повернули прямо к широкой лестнице, ведущей в главный вестибюль метрополитена и на кольцевые линии. Здесь было особенно многолюдно, за билетами змеилась огромная очередь. Но девушка не встала в хвосте и не попыталась прорваться к автоматам. Мужчина с ужасом понял, что билеты были куплены заранее. У него на глазах убийца с дочерью преспокойно прошествовали через ограждение. Спорить с дотошным контролером – пустая затея, только привлечешь к себе внимание. Едва ли не разбросав соперников, Скейс достиг вожделенного автомата. Десятипенсовик никак не хотел отлипать от руки. Трясущиеся пальцы затолкали его в щель. Внутри что-то лязгнуло, и монета выскочила в приемник для сдачи. Норман повторил попытку. На этот раз машина выдала билет, однако в тоннеле уже грохотал приближающийся поезд. Пока мужчина проходил контроль, шум затих. Преследователь метнулся на платформу западного направления – как раз чтобы увидеть, как перед носом закрылись двери. Перрон остался пуст, если не считать двух индийцев в пестрых тюрбанах и бродяги, растянувшегося прямо на полу. Табло расписания щелкнуло, и надпись «Кольцевая линия» сменило объявление о прибытии поезда на Хаммерсмит.

2

Только на Ливерпуль-стрит Скейс почувствовал голод и, прежде чем ехать к себе, выпил кофе с булочкой. Было почти четыре, когда он вставил ключ в замочную скважину. Дом встретил хозяина таинственным молчанием, словно сообщник, все это время дожидавшийся худых или добрых вестей.

Несмотря на ранний час, Норман ужасно утомился и чувствовал боль в ногах. Хотя это была приятная усталость, непохожая на то вялое состояние, в котором он страдальчески плелся полмили по парку в конце каждого рабочего дня. Под ложечкой опять немилосердно засосало, и мужчина решил устроить себе ранний плотный ужин. Вскоре на гриле громко шипели сосиски, газ полыхал под сковородкой с жареными бобами, а на столе красовался размороженный пирог с вареньем. Норман жадно поглощал еду, ощущая не вкус, но лишь телесную потребность, которая требовала удовлетворения. Насыпав свежую заварку в бело-голубой чайник с розочками, что они с Мэвис купили на свой медовый месяц, Скейс впервые проникся смутной нежностью к дому и сожалением от предстоящей разлуки. Странно, супруги ни разу не испытывали к этим стенам теплых чувств, не были здесь «как дома». Когда из-за неотступных воспоминаний пришлось покинуть Севен-Кингз, здание на Альма-роуд устроило их по цене, только и всего. В пригороде, чтобы затеряться, достаточно переехать на три остановки метро или сменить работу. Норман припомнил, как они приехали осматривать новое жилье. Мэвис беспокойно расхаживала по комнатам, пока агент по недвижимости, тщетно пытаясь выжать из потенциальной клиентки хоть какой-нибудь ответ, расписывал все их достоинства, а потом без выражения обронила:

– Хорошо. Берем.

Должно быть, ни одна сделка не далась торговцу с такой легкостью.

За восемь лет супруги мало что изменили. Кое-где наложили свежую краску, переклеили обои в гостиной, куда почти не наведывались, – в общем, без нужды не расточали на уют ни денег, ни времени. Мэвис убирала на совесть, хотя и без удовольствия, но и без ее стараний дом выглядел чистым. Будто бы что-то в нем попросту отталкивало пыль и грязь, впрочем, как и близость, счастье, любовь. Отчего же теперь хозяин ощутил нечто вроде душевной связи, впервые осознал, что оставляет частичку сердца за аккуратно подстриженной оградой из лавра? Скейсу вдруг показалось страшно бросить дом на произвол судьбы, как боятся упустить из вида болтливого сообщника. Может статься, новые жильцы, распаковывая кастрюли со сковородками на этой самой кухне, нечаянно вслушаются в загадочную тишину, потянут воздух ноздрями – и с тревогой поймут, какие кровавые замыслы рождались в этих стенах… Однако съезжать все равно придется. Жертва скрывается в Лондоне, там он ее и выследит. А значит, нужно быть вольным, точно ветер, свободным от любых привязанностей, даже от воображаемого родства с домом, и от скудных пожитков, мешающих вести поиски, перемещаясь по городу безликим и неузнанным, легким, словно перекати-поле.

Скейс уже знал, с чего начать. Допив чай, он развернул карту Лондона и положил рядом с ней схему движения поездов метрополитена. Итак, женщины отправились по Кольцевой линии в западном направлении. Норман посчитал станции. Сент-Джеймский парк находился примерно посередине, и если бы кому-то потребовалась остановка подальше, он поехал бы в обратную сторону. До Виктории можно было добраться и напрямую, Саут-Кенсингтон и Глочестер-роуд исключались по той же причине. Оставалось восемь станций между Кингз-Кросс и Хай-стрит-Кенсингтон. Разумеется, дамы могли пересесть на другую линию на Бейкер-стрит или в Паддингтоне, а то и вовсе покинуть город. Но Скейс не волновался по этому поводу. Он твердо верил: убийца с дочерью не поедут жить в деревню. В столице легче затеряться. Лондон не задает лишних вопросов, умеет хранить секреты и готов без усилий восполнить нужды десяти миллионов обитателей. К тому же девушка явно не провинциалка. Только жительница Лондона с такой неколебимой уверенностью ориентируется в путаной системе подземки на Кингз-Кросс. Да и билеты купила заранее. Значит, заехала в Йорк рано утром. Ну нет, они остались в Лондоне, и точка.

Норман проследил маршрут по карте. Блумсбери, Марилебон, Бэйсуотер, Кенсингтон. Районы совсем незнакомые, но он их еще изучит. И кстати, день прошел не так уж и зря. Мужчина выяснил, что у Мэри Дактон есть дочь, и даже выведал ее имя. Интересно, почему девушка сменила фамилию: отказалась, вышла замуж или была удочерена? По крайней мере обручального кольца у нее не было, это Скейс точно помнил. Конечно, ему немного не повезло, что дочь убийцы взяла билеты заранее. Спрашивается, зачем? Наверняка девушка хотела избавить бывшую заключенную от лишней головной боли, связанной с толкотней, шумом и стоянием в очереди. Отсюда вытекало неожиданное предположение. Поскольку девушка так заботится о матери – может, они собираются жить вместе, хотя бы какое-то время? Это повысит шансы на успешный исход поисков. Если прочие нити оборвутся, дочь непременно выведет его на убийцу. Норман каллиграфическим почерком записал в свой дневник названия всех восьми станций и уставился на четкие буквы, будто на части головоломки, которые вот-вот перемешаются, встанут на места и выдадут готовый ответ – адрес Мэри Дактон.

Назавтра операция вступит в новую стадию. Нужно попробовать выследить женщину через ее дочь. Пусть даже они уже не вместе, нелишне разузнать, где проживает девушка. Скейс прошел в прихожую и достал телефонный справочник на буквы с «Л» по «Р». Ф. Р. Пэлфри там не упоминалась, но это не имело большого значения. Если ее удочерили, номер будет записан на имя приемных родителей. Первым делом следует обзвонить восьмерых Пэлфри, указанных в справочнике. Это самый логичный шаг – куда разумнее, чем целыми днями ездить по Кольцевой или прогуливаться по садам Кенсингтона и Блумсбери. Вот только надо бы придумать правдоподобную отговорку, достойный повод, чтобы беспокоить незнакомых людей, не вызывая подозрений. А если трубку снимет девушка, что тогда он скажет? Убийца ни в коем случае не должна почуять опасность. Стоит ей испугаться, сменить имя – и весь остаток жизни ему придется провести в отчаянных поисках, скорее всего бесплодных. Он ведь на двадцать лет старше преступницы. Смерть уже лишила Мэвис возможности насладиться возмездием, так что может лишить и его.

Скейс долго сидел в тишине кухни, обхватив ладонями чашку, и вдруг его осенило. Простая и верная идея пришла почти без усилий, как если бы давно ждала подходящей минуты, чтобы озарить разум. Чем дальше Норман размышлял, тем безупречнее она казалась. И как он не додумался раньше? Мужчина лег спать, в нетерпении призывая утро.

3

Мать вошла в комнату – и замерла, безмолвно озираясь и точно боясь промолвить хоть слово. Казалось, жилье безнадежно съежилось, пока здесь не было Филиппы. Перекрашенные подоконники, выцветшие половики, разные кресла – самоделка, дешевый компромисс, не правда ли? Девушка испугалась, что переоценила свои достижения.

– Нравится?

К чему эта нотка беспокойства? В конце концов, она сделала все, что могла. И ведь собственная комната лучше ночлежки. Тем более на каких-то два месяца…

– Очень.

Мать улыбнулась, но не так, как во время их первой встречи в тюрьме, а по-настоящему, от души.

– Здесь мило. Я даже не ожидала. Ты просто молодчина, что нашла такую красоту. Много пришлось потрудиться, да?

Голос женщины дрогнул, глаза подозрительно заблестели. Вид у нее был утомленный. Дорога и толчея наверняка явились тяжелым испытанием. Опасаясь, как бы подступившие слезы не прорвались на волю, Филиппа торопливо произнесла:

– Было весело. Я с удовольствием ходила по рынку, по магазинам. Кое-что помог найти Джордж, зеленщик из лавки. С той квартиры, на Кальдекот-Террас, я взяла лишь одну картину. Генри Уолтон, восемнадцатый век. На мой вкус, он, конечно, слегка сентиментален, почти викторианец, а все-таки полотно хорошее. По-моему, неплохо смотрится в этом свете и на этих обоях. Но тебе не обязательно оставлять его здесь.

– С радостью оставлю. Однако, если хочешь, возьми себе. Где твоя комната?

– Тут, рядом с кухней. У меня потише и вид из окна красивее. У тебя светлее, только очень шумно. Если что, можем обменяться.

И они прошли в заднюю комнату. Мать долго смотрела на дворик за окошком и узкие полоски садов. Через несколько минут она обернулась и посмотрела вокруг.

– Это несправедливо, у меня гораздо просторнее. Бросим монетку?

– Зато я наслаждалась простором целых десять лет. Настала твоя очередь.

Филиппе хотелось спросить: «Полагаешь, ты сможешь быть счастлива здесь?» Глупая и самонадеянная фраза. Как будто легко взять и подарить счастье другому человеку. Странное чувство: впервые в жизни ей надо осторожнее выбирать слова, думать о том, не ранят ли они чужую душу. Казалось бы, это должно было воздвигнуть преграду между девушкой и матерью, но так не случилось. Филиппа сказала:

– Давай покажу тебе кухню. Я там поставила телевизор. Захотим посмотреть – возьмем с собой кресла, они легкие.

Вспомнилось, как Хильда процедила сквозь зубы: «Бери уж сразу цветной. В камере-то быстренько отвыкают от черно-белых».

Возвращаясь в гостиную, Филиппа предложила:

– Я тут подумала, давай отдохнем дней десять, прежде чем искать работу. А пока можем прогуляться по Лондону или съездим куда-нибудь за город, как пожелаешь.

– Меня устроит и то, и другое. Только вот, знаешь, не хотелось бы в первую неделю ходить одной, особенно там, где много людей.

– Тебе и не придется ходить одной.

– И еще. Купим для начала какой-нибудь одежды? Пятьдесят фунтов из двухсот накопленных – небольшая трата. У меня ничего нет, кроме чемодана с тюремными вещами. От них бы надо избавиться.

– Замечательно. Люблю выбирать обновки. В Найтсбридже до сих пор распродажа, найдем что-нибудь приличное и недорогое. А твои вещи сплавим на рынке.

«Вместе с чемоданом», – чуть не прибавила Филиппа. Впрочем, за такую рухлядь не дадут и пенса. Утопить бы его в канале, и дело с концом.

Женщина опустила потертый чемодан на пол и, присев на корточки, принялась вынимать пожитки. Пару белых пижам положила на постель, вынула мешочек с туалетными принадлежностями, затянутый на шнурок, и большой конверт, который протянула дочери, глядя прямо в глаза.

– Здесь я описала все, что произошло с Джули Скейс. Пока не читай, подожди день-два. Знаю, у тебя есть право задавать любые вопросы о том случае, обо мне, о своем прошлом. Но лучше не надо. По крайней мере сейчас.

Филиппа взяла конверт. Морис предупреждал ее: «Люди, пролившие чужую кровь, вечно стараются обелиться. Я не говорю о политических преступниках, о террористах, эти не станут напрягать мозги: оправдание, как и философию, им подносят готовыми, на блюдечке. Речь о простом убийце, каких большинство. Жертве его злодеяния уже никто не возместит ущерба, поэтому общество испытывает к нему особое отвращение. И если он только не душевнобольной, то непременно хочет примириться со своим поступком. Многие настаивают на собственной невиновности, упрекают обвинителей в несправедливости. Некоторые и сами в это верят…»

«А некоторые действительно невиновны», – вставила тогда Филиппа.

«Разумеется. И это главный неопровержимый аргумент в пользу отмены высшей меры. Далее, многие ищут прибежища в религии, официально раскаиваются, так сказать. Просто и красиво – заявить, что ты уверен в Божественной милости. После этого братья-человеки уже вроде бы и не имеют права упрямо настаивать на непрощении. Попадаются и выдающиеся личности, всегда готовые сыграть на тайных грязных чувствах людей. Кроме того, приводятся такие причины, как опьянение, моральная неустойчивость, провокация со стороны жертвы, тяжелое детство и прочие «смягчающие вину обстоятельства», которые любой адвокат знает назубок. Преступники покрепче часто говорят о самозащите. Дескать, убитый получил не больше того, что заслуживал. Не забывай, твоя мать провела десять лет в тюрьме по такому обвинению, какого другие женщины не прощают. Значит, она достаточно сильна духом. И скорее всего неглупа. Должно быть, уже состряпала правдоподобную историю, осталось подогнать по твоей мерке, и дело в шляпе. Преступники – отличные психологи».

«Пусть говорит что хочет. Она моя мать, и никакие слова не изменят этого», – возразила девушка.

«Да, только для нее ваше родство может ровным счетом ничего не значить».

Филиппа выбросила неприятную беседу из головы. В самом деле, не стоит спешить с вопросами. Многое со временем прояснится и без них. В конце концов, впереди еще целых два месяца.

– Никакого права у меня нет. Мы вместе, потому что так захотели. Нам обеим это подходит.

Она помолчала и прибавила с кажущейся беззаботностью:

– Между нами не будет никаких обязательств. Главное – каждая моет за собой ванну, и в квартире убираемся по очереди.

Мать улыбнулась.

– С этой точки зрения ты удачно выбрала соседку.

О каком еще выборе она говорит? Мэри Дактон отправилась мыться, а девушка зашла к себе в комнату и спрятала конверт в ящик прикроватного комода. Ее просили подождать. Филиппа, конечно же, потерпит, но не слишком долго. Она ощущала себя победительницей, почти ликовала. «Ни жизнь, ни смерть уже не властны над нашими узами. Ты здесь, потому что ты моя мама. И это единственное, что я знаю о себе наверняка. Я развивалась в твоем чреве. Это твоя кровь омывала мое тельце, твои мускулы вытолкнули меня на свет, на твой живот меня впервые положили отдохнуть». Матери понравилось жилье, и она совсем не против остаться с Филиппой. Похоже, все складывается удачно. Девушке не придется идти к Морису, признавать свою ошибку и выслушивать его знаменитое: «Я же тебе говорил».

4

Единственное послание, оказавшееся в почтовом ящике на следующий день, сообщало в напыщенном стиле, пересыпанном профессиональными жаргонными выражениями, что контракт с покупателями уже находится в процессе подписания. Норман прочитал письмо без удивления или особой благодарности. Так или иначе, дом необходимо было продать. Не считая того, что Скейс нуждался в гораздо большей сумме, чем накопил за долгие годы со скромной зарплаты, он просто не мог представить, как возвращается сюда после убийства. В доме не осталось ничего ценного, памятного, что хотелось бы забрать, даже снимков Джули. Мэвис уничтожила их все до единого. Достаточно взять чемодан с одеждой. Прочие пожитки и мебель можно продать при помощи одной из фирм, которые дают объявления вроде: «Быстро очистим жилище». Скорее всего их представителей вызывают в дома умерших одиноких людей, чтобы в спешном порядке удалить обломки никому не нужной судьбы и сэкономить усилия судебным исполнителям. Норману щекотала душу мысль о том, что в неизвестное будущее он вступает столь необремененным и что, попади он сейчас под автобус, никому в целом мире не придется изображать печаль. Долго же пролежит холодное, обвитое саваном тело, пока полиция тщетно будет разыскивать ближайших родственников, хоть кого-нибудь, кто взял бы на себя труд предать его земле. Стать полностью никем – вот она, пьянящая, безграничная свобода!

Отваривая на завтрак яйцо и насыпая растворимый кофе в чашку с горячим молоком, Скейс подумал, что внезапно стал сам себе интересен с тех пор, как всерьез начал готовиться к исполнению кровавого замысла. Пока не умерла Мэвис, жизнь походила на монотонную поездку на эскалаторе: движение есть, а прогресса нет, мимо равномерно проплывают красочные картинки синтетического мира, увеличенные снимки, перемешанные, точно в калейдоскопе, и каждый требует совершить определенное ритуальное действие. На рассвете – встать и одеться, в семь тридцать позавтракать, к восьми часам выйти из дому, через двадцать минут сесть на поезд, в полдень съесть бутерброды за рабочим столом, в конце дня – домой, поужинать в кухне с женой. Потом она садилась за вязание, а он располагался рядом, посмотреть телевизор. Семейные вечера целиком зависели от сетки программ. В те унылые годы Мэвис могла даже слегка поухаживать за собой перед просмотром очередной серии «Вверху и внизу»[39], «Диксона из Док-Грин»[40] или «Саги о Форсайтах». Эта женщина давно уже не заботилась о своей внешности, чтобы понравиться мужу, зато меняла платье и красилась ради ярких призраков голубого экрана. Тогда и супруги ужинали прямо с подноса. Нельзя сказать, чтобы то было несчастливое время. О нет, несчастье – слишком настоящее чувство. Но теперь Норман прорвался в иные сферы, глотнул иного воздуха, который хотя и пощипывал ноздри, однако подарил иллюзию жизни.

И вот уже поезд мчит его мимо станций восточного пригорода с их нелепыми названиями, рюкзак привычно висит за спиной, и само это путешествие – затейливая причуда нового характера, ибо родившийся накануне план увенчался бы точно таким же успехом, если бы мужчина остался дома и обзвонил всех Пэлфри, сидя в собственной прихожей. Можно подумать, ложь, на которую он собрался пойти, прозвучит более правдоподобно, если будет подкреплена фальшивыми доказательствами. А все-таки каждая мелочь должна быть на своем месте, раз уж Скейс нацелился на удачу. Разумеется, Норман понимал: никто не станет проверять его историю, но внутренний голос настойчиво требовал действовать с огромной осторожностью и вниманием к любой, даже незначительной, детали, как если бы от этого зависела убедительность картины в целом.

От Ливерпуль-стрит мужчина проехал по Центральной линии до Тоттенхем-Корт-роуд и прогулялся пешком по Чаринг-Кросс-роуд. Магазин «Фойлз» показался ему наиболее подходящим, поскольку был самым крупным. Выбирая книгу, Скейс искал нечто достаточно ценное, чтобы стоить затраченных усилий, однако не чересчур дорогое, иначе лишь последний чудак честно сообщил бы о находке. Рассудив, что научно-популярное произведение сгодится для его целей лучше художественного, Норман по некотором размышлении взял первый томик Певзнера[41], посвященный зданиям Лондона. Кассирша едва взглянула на покупателя, отсчитывая сдачу.

После этого мужчина прошел до Шафтсбери-авеню, сел на четырнадцатый автобус до Пиккадилли и, чтобы наполнить карманы необходимой мелочью, протянул кондуктору фунтовую банкноту. На Пиккадилли он заперся в телефонной будке и достал свой ежедневник, на страницы которого занес карандашом все номера, помеченные фамилией Пэлфри – к счастью, она оказалась довольно редкой. Правда, ни один из телефонов не был записан на «Мисс Пэлфри», но Скейса это не смущало. Он где-то читал, что для женщины дать в официальной печати свой номер – значит напрашиваться на непристойные звонки. Просмотрев список еще раз, Норман карандашом пометил магазинный пакет на имя «Мисс Ф. Р. Пэлфри». Зная, что никто никогда не увидит этой надписи, он все же старательно вывел печатные неровные буквы, как можно сильнее изменив почерк. Затем прокрутил в голове подготовленную речь: «Прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Йелланд. На скамье в Сент-Джеймском парке лежала книга из магазина «Фойлз», принадлежащая, как написано на пакете, мисс Пэлфри. Я подумал: может быть, стоит разыскать по телефону владелицу, чтобы вернуть ей потерю?» – и поднял трубку.

На первый звонок ответил ворчливый мужской голос, который не терпящим возражения тоном заявил, что никакая мисс Пэлфри здесь не живет, велел отнести находку в полицию и тут же оборвал разговор. Но Скейс и сам уже понял, что попытка провалилась. Даже в его собственных ушах слова прозвучали неубедительно, натянуто. Должно быть, собеседник решил, что имеет дело с мошенником, гоняющимся за вознаграждением. Поставив крестик напротив первого номера, Норман принялся набирать следующий.

И чуть ли не с облегчением услышал долгие гудки. Второе имя осталось пока под знаком вопроса.

На третий звонок трубку сняла женщина, вероятно горничная или гувернантка, которая с сильным иностранным акцентом произнесла: «Мадам ушла за покупками в «Арродс». Скейс объяснил, что ищет не миссис, а мисс Пэлфри, но снова услышал: «Мадам нету дома. Она в «Арродс». Пожалуйста позвонить позже». Норман поставил еще один вопросительный знак, хотя почти не сомневался: это не тот номер, который ему нужен.

Еще одна проба. На этот раз телефон звонил двадцать секунд, и мужчина хотел уже сдаться, когда в трубке раздался детский визг, похожий на паровозный свисток, сквозь который с трудом пробился измученный женский голос. Должно быть, говорившая держала ребенка на руках. Еле дослушав рассказ незнакомца до середины, она нетерпеливо вмешалась: дескать, дочери всего шесть месяцев, а значит, рановато покупать книги и забывать их на парковых скамейках. «Но все равно, спасибо за беспокойство», – прибавила дама и повесила трубку.

Скейс вздохнул и набрал следующий по списку номер. Уж лучше было бы совсем его пропустить! Ответила снова женщина, только безумно старая, судя по скучному, писклявому и дрожащему голоску. Долгое время она вообще не понимала, чего желает собеседник, а потом завела бесконечную беседу со своей сестрой по имени Эдит, явно тугой на ухо, поскольку нудный разговор шел на повышенных тонах, в то время как мужчина вынужден был досадовать про себя и бросать в щель автомата все новые монетки. Эдит заявила, что знать не знает ни о какой книге, однако ее сестра по-прежнему не хотела вешать трубку, видимо, почувствовав личную ответственность за произошедшее.

Запасы мелочи заметно таяли, а Норман двигался дальше по списку. «М. С. Пэлфри, – стояло напротив очередного ряда цифр. – Кальдекот-Террас, шестьдесят восемь». К телефону опять же подошла женщина. Голос прозвучал тревожно, почти испуганно. Незнакомка неуверенно повторила вслед за мужчиной собственный номер, как будто слышала его впервые. Скейс без запинки повторил заученную тираду – и сразу же понял, что на сей раз не ошибся.

– Можно ли мне поговорить с мисс Пэлфри? – закончил он свою роль.

– Э-э-э… Нет. То есть я хотела сказать, дочери сейчас нет дома.

В это легко было поверить, услышав ее взволнованное придыхание. Мужчина ощутил уверенность, а потом и настоящий восторг.

– А вы не подскажете, как ее найти? Я мог бы написать или позвонить, если вы…

– Что вы! Адрес я дать не могу, а телефона у них все равно нет. Но я обязательно передам ей, когда увидимся. Правда, не знаю, когда это будет. А что за книжка, вы сказали?

Скейс повторил название.

– Похоже на Филиппу. Я хочу сказать, она любит читать о зданиях. А вы не могли бы послать ее нам? Ах да, ведь придется платить на почте. Дочь, конечно, возместит расходы, если вы оставите свой адрес. Хотя вдруг это вовсе не ее книга…

Собеседники помолчали. Несколько мгновений спустя Норман промолвил:

– Пожалуй, лучше я сдам ее назад в магазин. Девушка наверняка обратится туда первым делом.

– Ах да, конечно! – В голосе женщины послышалось облегчение, которое тут же сделало ее словоохотливой. – Это самый лучший выход. Если Филиппа заглянет или свяжется с нами по телефону, я непременно расскажу о вашем звонке. Спасибо, что так побеспокоились. Думаю, дочь сейчас показывает… э-э… подруге достопримечательности Лондона. Книга ей точно пригодится. Завтра пошлю открытку и все напишу.

На этом и порешили. Разговор был окончен, однако Скейс некоторое время стоял, не разжимая пальцев. Теплая, чуть липкая трубка в руке сообщала некую материальную надежность произошедшему. Итак, теперь ему известно, где проживает дочь убийцы – или по крайней мере ее приемная семья. Он знает, что Мэри Дактон и девушка до сих пор вместе, раз женщина употребила в беседе множественное число. И даже разведал, как зовут юную незнакомку. Филиппа, Филиппа Р. Пэлфри. Это имя казалось почему-то самым главным изо всего, что ему удалось выяснить.

5

Согласно карте, Кальдекот-Террас находилась на окраине Пимлико, к юго-западу от моста Эклстон. Норман прошелся пешком от подземной станции «Виктория» по дороге, огибавшей главный вокзал. Если судить только по расстоянию, это было не так далеко от места его прежней работы, но та располагалась на другом берегу реки, а следовательно, почти что в ином городе. Спокойный тупик, застроенный подновленными, но не испорченными домами восемнадцатого столетия, лежал в стороне от широкой и оживленной Кальдекот-роуд. Норман ступил на его территорию решительно, хотя и с беспокойством осознавая: здесь не послоняешься просто так, без дела; за незапятнанными занавесками в длинных высоких окнах могут таиться чьи-то внимательные глаза. Он чувствовал себя нарушителем границы, без права пробравшимся в царство порядка, культуры, уюта и благополучия. Скейс никогда не жил на подобных улицах и даже не знался близко ни с одним человеком, который имел бы тут собственный дом. Хотя разве трудно дать волю воображению и представить образ мыслей местных обитателей? Наверняка они прикидываются, будто чихать хотели на высшую чистоту Белгрейвии; на словах восторгаются преимуществами социально смешанного общества – правда, не до такой степени, чтобы послать своих отпрысков в местную школу; считают своим долгом покровительствовать хозяевам лавочек на Кальдекот-роуд, в особенности молочной и деликатесной; по выходным непременно затаскивают приятелей в ближайшую пивную, где очень любезно ведут себя с барменом и решительно на дружеской ноге – с прочими посетителями.

Норман заставил себя пройти по одной стороне улицы, затем, в обратную сторону, по другой. Чувство вторжения на чужую землю усиливалось с каждой минутой, и вскоре ему начало мерещиться, что на лбу у него полыхают огненные буквы: «виновен». Однако время шло, а никто не окликал Скейса, ни одна из дверей не распахнулась, и занавески на окнах не колыхались. И еще, улица производила какое-то странное впечатление… Наконец он понял, в чем дело: в отсутствии автомобилей у обочины и знаков о частных парковках. Похоже, в этих расчудесных домах есть и собственные гаражи, где-нибудь на задворках, на месте бывших конюшен, в которых когда-то храпели горячие скакуны.

Как же уследить за миссис Пэлфри, если та предпочитает водить машину, а не ходить пешком или пользоваться общественным транспортом? Этой возможности Норман совсем не учел. Впрочем, он тут же воспрянул духом. Как показывает опыт, целеустремленность приносит с собой не только выдержку и уверенность в своих силах, но и удачу. Главное, сейчас он на нужном месте и точно знает, где проживает семья девушки. Рано или поздно кто-нибудь из них выведет его на след Мэри Дактон.

Слегка успокоившись по поводу собственного права здесь находиться, Скейс осмотрелся вокруг повнимательнее. Улица впечатляла строгим единообразием; дома различались разве что узорами на полукруглых окошках над входными дверями да орнаментом кованых решеток на балконах. Оградки первых этажей украшали шипы и маленькие ананасы. Колонны парадного крыльца внушали благоговейный трепет, ящики для писем и молоточки блестели начищенной медью. На многих подоконниках располагались цветочные ящики, из которых среди мерцающих вразнобой красных и розовых лепестков герани тянулись пестрые лозы плюща, извиваясь на фоне старинных фасадов.

Достигнув конца террасы, Норман перешел на сторону с четными номерами. Шестьдесят восьмой дом находился в самом начале улицы. Это было одно из немногих зданий, сохранивших непогрешимую элегантность за счет отказа от цветочков на окнах или каменных ваз у двери, которая блестела черной краской. В кухне на первом этаже ярко горел свет. Скейс медленно прошел мимо и как бы невзначай покосился в окно. За столом обедала женщина. Перед ней на подносе стояла тарелка с омлетом. Дама поглощала еду и смотрела на мерцающий черно-белый экран телевизора. В доме явно содержали прислугу. Почему бы нет? Именно в таких условиях и должна была вырасти золотая блондинка из поезда, излучавшая надменность и одновременно сексуальность, которая словно говорила Норману и всем старым, всем бедным, некрасивым: «Глазеть глазейте, а руки прочь: я не для вас».

Скейс вернулся на Кальдекот-роуд, размышляя, как бы ему безопасно проследить за домом Пэлфри. Здесь мужчину встретил уже иной мир: неряшливое нагромождение лавок, пивных, кафе и всяческих заведений – словом, типичная для центрального Лондона улица торгашей, давно утратившая блеск и славу древности. На остановках по обе стороны дороги небольшие группки покупателей с нагруженными корзинами и тележками на колесиках ожидали с обреченным видом автобуса. Сплошной поток автомобилей и грузовиков лишь подтверждал предположение о том, что местный маршрут пользуется чрезвычайной популярностью. Вот где одинокий преследователь чувствовал себя в полной безопасности.

Тут на глаза ему попались две гостиницы. Они стояли на противоположном тротуаре – огромные здания викторианского стиля, пережившие смену эпох, войну, ветхость и разрушение. Сиротливые, обшарпанные, с пятнами облетевшей штукатурки, но уцелевшие, гостиницы чопорно высились между залом автомобильных аукционов и нарочито вульгарной вывеской супермаркета. Окна выходили на Кальдекот-Террас: направив оттуда свой бинокль, Норман без труда смог бы наблюдать за парадным крыльцом шестьдесят восьмого дома. К тому же гораздо легче обдумывать планы, когда не пугаешься посторонних глаз и не падаешь с ног от усталости, проведя целый день на улице.

Названия гостиниц будто нарочно подбирались, чтобы подчеркнуть: дескать, мы ничего не имеем общего с дельцами, пристроившимися у нас под боком. Та, что справа, именовалась «Уиндермер», а ее соседка – «Касабланка». Последняя, хоть и носила менее убедительное название, показалась мужчине более опрятной, благополучной и, судя по всему, давала более удобный вид на Кальдекот-Террас. Уличная дверь была раскрыта, и Скейс шагнул в подъезд, где с одной стороны его встретила карта метрополитена в раме, а с другой – зеркало с рекламой эля. Мужчина толкнул еще одну створку, разрисованную увеличенными копиями кредитных карточек, – и в ноздри ударил сильный запах еды, сигарет и мебельной политуры. Дежурных в полупустом вестибюле не оказалось, только за стойкой администратора сидела у крохотного телефонного коммутатора молодая женщина. У ее ног лежала коричневая гладкошерстная собака, слегка изогнув лапы и сонно распластавшись на клетчатом полу. При появлении Скейса она лениво прищурилась на него и ближе придвинулась к ножкам кресла. На крючке за коммутатором висела белая упряжь собаки-поводыря. Услышав скрип двери, дама живо обернулась и заморгала, уставившись невидящим взором куда-то поверх головы посетителя. В правой глазнице белело полуприкрытое веком, запавшее глазное яблоко, левое же подернула молочная пленка. Светлые каштановые волосы хрупкой женщины были зачесаны назад и скреплены парой круглых синих заколок. «Интересно, почему она выбрала этот цвет, если вообще выбирала, – не к месту пронеслось в голове мужчины. – Тяжело, наверное, жить, не имея даже возможности посмотреться в зеркало».

– Я ищу комнату, – промолвил он. – Вы можете мне что-нибудь предложить?

Дама подняла уголки губ, однако без искры тепла в мертвых глазах улыбка получилась пустой, бессмысленной.

– Мистер Марио сейчас придет. Нажмите звонок, пожалуйста.

Норман и сам заметил кнопку на стойке, но постеснялся воспользоваться ею, чтобы женщина не подумала, будто бы он торопится получить услугу, которой она не в силах ему оказать. Звук вышел резкий, неприятный. Минуту спустя из дверей появился невысокий смуглый мужчина в белом пиджаке.

– Я бы хотел узнать, – проговорил мистер Скейс, – нет ли у вас незанятой комнаты с видом на улицу. Мне так больше нравится. Видите ли, я на пенсии, в данное время продаю дом за городом и подыскиваю квартиру в этом районе.

Объяснение было выслушано без малейшего внимания. Вот если бы гость представился террористом Ирландской республиканской армии, подыскивающим надежное укрытие… Марио склонился над стойкой, раскрыл замусоленную регистрационную книгу, прикинулся, будто просматривает ее, и с явным акцентом кокни произнес:

– Есть одноместная, наверху. Десять фунтов за ночь, только ночлег и завтрак, деньги вперед. Ужины за отдельную плату, обедов не подаем.

– Мне нужно забрать из дома свои вещи. – Норман где-то читал, что в гостиницах с подозрением принимают постояльцев, прибывших без багажа. – Могу я занять номер завтра?

– До завтра найдутся другие желающие. Сейчас-то самый сезон. Вам и так повезло.

– Тогда разрешите сначала взглянуть?

Марио недоуменно пожал плечами, однако взял со стойки ключ и вызвал дребезжащий лифт. Они медленно поднялись бок о бок в тесной кабине на верхний этаж. Хозяин повернул ключ и быстро исчез, бросив напоследок: «Увидимся у стойки внизу». Едва лишь дверь затворилась, мужчина подошел к окну и с радостью отметил, что комната идеально соответствует его целям. Достанься ему этаж пониже, и вид постоянно загораживали бы грузовики с автобусами. Отсюда же, из-под нависающего карниза, можно без помех следить за обитателями Кальдекот-Террас. Марио унес ключ с собой, зато на двери осталась щеколда. Задвинув ее, Норман достал из рюкзака бинокль. Дверь шестьдесят восьмого дома заколыхалась в окуляре, точно сквозь полупрозрачную дымку в жаркий день. Скейс поставил поудобнее локти, настроил резкость – и вдруг изображение буквально бросилось на него, яркое, поразительно четкое: казалось, достаточно протянуть руку, и пальцы коснутся блестящей краски. Линзы бинокля двинулись дальше, от одного окошка, затаившегося под белоснежной пеленой занавески, к другому такому же. На балконе перекатывался смятый бумажный пакет – должно быть, его занесло с улицы ветром. Любопытно, как долго он пролежит, пока кто-нибудь не заметит этот единственный недостаток на фасаде безупречного дома?

Мужчина отложил бинокль и осмотрелся. Стоило, наверное, поторопиться, чтобы не вызвать у хозяина каких-нибудь подозрений. А впрочем, этот Марио вряд ли начнет волноваться. Что тут воровать, в этой унылой, безликой, неудобной камере? Он и сбежал-то с такой поспешностью, дабы избежать объяснений и не извиняться.

На ободранном желтовато-коричневом ковре каждый из жильцов оставил свою метку: кто-то расплескал у кровати чай или кофе, другие брызгали мылом и пастой под раковину. У окна темнело и более серьезное пятно, в точности повторяясь на потолке – там, где когда-то во время дождя протекла крыша. Кровать имела простое деревянное изголовье – должно быть, ради того, чтобы удержать постояльцев от искушения удавиться на кованой решетке. Гигантский, отделанный под орех туалетный столик с мутным зеркалом в пятнах занимал самый темный угол. Были, впрочем, и кое-какие плюсы. Постель оказалась неожиданно мягкой и удобной, а простыни, хотя и скомканные под покрывалом, – все же чистыми. Норман повернул горячий кран, и через несколько минут сопения, бульканья и ворчанья в раковину хлынула довольно теплая струя.

Скейса только слегка порадовали эти маленькие преимущества. С тем же успехом он мог бы спать на досках и мыться в ледяной воде. В комнате он обнаружил все, чего искал, а именно – вид из окна.

И вот ему на глаза попалась прикроватная тумбочка – тяжелый продолговатый ящик из полированного дуба с полкой, дверцей и боковым роликом для полотенца. Это был старый больничный предмет мебели, сданный на распродажу администрацией какой-нибудь клиники после обновления палат. Норман узнал его, поскольку видел однажды такой же. Ну конечно, что еще вписалось бы так естественно в это помещение, предназначенное для человеческих отбросов и обставленное хламом? Мужчина распахнул дверцу. В ноздри ударил едкий запах дезинфицирующего средства, и на Скейса нахлынули воспоминания. Мать наконец умирает и, зная об этом, мечется на подушке. Крашеные волосы – последняя прихоть самолюбования – поседели у корней, жилы на исхудалой шее натянуты, словно струны, тонкие, словно у хищной птицы, пальцы нервно мнут одеяло. В ушах заскрежетал ее недовольный голос: «Эх, черт, как же мне не везло в жизни, Боже ты мой. Черт, как не везло».

Норман пытался неловко утешить ее, поправить подушки, но мать с нетерпением оттолкнула его руку. Горько было сознавать, что и он – всего лишь знак ее невезения и ни единым словом или поступком не угодит ей, как бы ни старался. Интересно, что бы она сказала, если бы увидела сына здесь, если бы он поделился с ней своими планами? Скейс явственно услышал язвительное: «Убийца? Ты? Кишка тонка, не смеши меня!»

Мужчина вышел из номера, осторожно и беззвучно закрыв за собой дверь. Ему чудилось, будто изнуренное тело матери в неудобной позе осталось лежать на постели. Жаль, что в гостинице не нашлось другой тумбочки. А в целом комната ему подойдет.

6

Филиппа всегда верила, что проще жить под одной крышей с чужим человеком, нежели с другом. Впрочем, новая соседка оказалась даже лучше их обоих, поскольку была покладистой без раболепности, помогала по квартире с радостью и в то же время не была одержима чистотой. Поразительно, с какой легкостью мать и дочь поделили между собой домашние обязанности. Просыпаясь, Филиппа слышала одни и те же запахи и звуки, с которыми так быстро свыклась, что уже и не верила в их новизну. Утро начиналось тихим шелестом материнского халата и чашечкой чая, беззвучно поставленной на прикроватный столик. Случалось, и Морис приносил девушке чай по воскресеньям – правда, то было совсем в других краях, и девушка, о которой шла речь, уже умерла. Филиппа вставала, готовила на завтрак овсяную кашу и яйца вкрутую, Мэри наводила порядок, потом они вместе садились за стол и, выпив кофе, раскладывали карту, чтобы распланировать экскурсии на день. Порой ей казалось, будто бы она показывает Лондон уроженке иной страны, иной культуры, да что там – иного времени, достаточно умной и любознательной туристке, чей взор хотя и осматривал предлагаемые достопримечательности с нескрываемым удовольствием, а иногда и с восторгом, однако часто силился проникнуть куда-то сквозь них, пытаясь воссоединить свежие впечатления с нездешней, полузабытой жизнью. Мнимая приезжая держалась настороже с местными, остерегаясь как-нибудь нечаянно нарушить приличия и навлечь на себя осуждающие взгляды, при этом она сбивалась при денежных расчетах, путала десятипенсовики с пятидесятипенсовиками, мгновенно утрачивала чувство расстояния и направления. Филиппе представлялось, что мать одновременно страдает боязнью как замкнутого, так и открытого пространства. Но прежде всего – ее мир, должно быть, не мог похвастать плотностью населения, ибо женщина действительно пугалась толчеи. Хотя мать и дочь вставали очень рано и намеренно сторонились самых многолюдных мест, в переполненном туристами Лондоне бессмысленно было бы надеяться избежать сутолоки на остановке автобуса или метро, в магазине или подземном переходе. Оставалось либо замкнуться в своей скорлупе и жить отшельниками, либо смириться и терпеть жаркую, шумную, грязную давку, терзая легкие воздухом, отравленным зловонными испарениями из тысяч ртов.

Выяснилось, что Мэри Дактон не только любит живопись, но и наделена чутьем, позволяющим разбираться в полотнах. Неожиданное открытие порадовало обеих и особенно польстило Филиппе. Выходит, ее собственная тяга к великим картинам перешла к ней по наследству, а не навязана стараниями Мориса, хотя и развилась благодаря его попечению. Увлеченные туристки покидали свой дом как можно раньше, запасшись упакованным обедом, который съедали потом на парковой скамейке, на борту речного парохода, на верхнем этаже городского автобуса, в уединенном скверике или под сенью зеленого сада.

Она сердцем почувствовала минуту, когда мать наконец-то приняла на плечи непривычное бремя счастья. Это случилось вечером третьего дня, проведенного вместе, – на берегу канала Гранд-Унион, куда они выбросили старые тюремные вещи. Немногим ранее Мэри с дочерью заглянули на распродажу в Найтсбридж. Вокруг плотно теснился народ; время от времени Филиппа смотрела на страдальческое лицо матери – и ей становилось тревожно от собственной жестокости. Можно ведь было без особых хлопот накупить одежды в магазине «Маркс и Спенсер» на Эджвер-роуд, где-нибудь в половине десятого, пока его не заполонили туристы. Что же потянуло девушку именно сюда, в людской водоворот? Единственно желание увидеть Мэри Дактон в дорогих обновах или мысль устроить нечто вроде проверки на смелость? Не испытывала ли дочь смутного постыдного удовольствия, с отстраненным интересом наблюдая за физическими проявлениями боли и молчаливого страдания? Как знать, как знать! В самый трудный миг, в суматохе у подножия эскалатора, испугавшись, что мать потеряет сознание, девушка подхватила ее под локоть и протолкнула вперед. Однако намеренно не взяла за руку. За все время ни разу, даже случайно, их пальцы не касались друг друга, не впитывали тепло родной плоти.

Филиппа с гордостью несла добычу домой: широкие коричневые брюки в полоску, подходящий жакет из мягкой тонкой шерсти, пару хлопковых блузок. По возвращении мать еще раз примерила обновки; вид у нее при этом был странный. Покорный, жалобный взгляд словно спрашивал: «Так вот как ты меня видишь? Привлекательная, умная, все еще молодая женщина – этого ты хотела? Между тем до скончания века у меня не будет ни мужа, ни любовника. Тогда к чему красивые тряпки? И зачем нужна я сама?»

Потом Филиппа, сидя на кровати, наблюдала, как мать собирает потрепанный чемодан. Внутри разместилась каждая вещь, напоминавшая о тюрьме: костюм, в котором женщина приехала в Лондон, перчатки, нижнее белье, сумочка, спальная пижама и даже ванные принадлежности. В общем-то расточительный жест: выбрасывать столь необходимые мелочи, каждую из которых придется покупать заново, но девушка не возражала.

Мать и дочь отправились на канал за полчаса до того, как бечевник[42] закроют для посетителей, и молча пошли бок о бок, отыскивая подходящее место. Вот они достигли безлюдного участка, затененного кронами деревьев. Стоял теплый, душный вечер, облачное небо жалось к самой земле. Воды канала, медлительные, точно струя вязкой жидкости, ныряли под низкие мосты и потихоньку въедались во влажные края берегов. По воде, над которой танцевали стайки мошкары, неторопливо проплывали одинокие темно-зеленые листья, таинственно поблескивая патиной знойного лета. Воздух наполняли горьковатые запахи реки и суглинка, приправленные ароматами срезанной травы и роз, доносящимися из глубины прибрежных садов. Птицы молчали. Только изредка из вольеров далекого зоопарка доносились тоскливые, зловещие вскрики.

По-прежнему не произнося ни слова, Филиппа взяла у матери чемодан и бросила в середину потока. Разумеется, она осмотрелась по сторонам, дабы удостовериться, что тропинка пуста. Однако всплеск прозвучал точно пушечный выстрел, и заговорщицы в испуге переглянулись. Впрочем, ни голосов, ни торопливых шагов не последовало. Чемодан вяло всплыл, заскользил по сальной глади канала, поднялся на дыбы, словно тонущий корабль, перевернулся и наконец исчез из вида. По воде разбежались круги.

Мэри Дактон тихо вздохнула. Ее лицо в пятнах зеленых теней выглядело необычайно просветленным, словно у молельщицы, отринувшей земную суету и проникшейся небесной благодатью. Девушка испытала почти физическое облегчение, как если бы отшвырнула от себя частицу прошлого, но не того, которое знала и помнила, скорее смутное бремя безнадежно забытых лет и детских горестей, ничуть не менее пронзительных от того, что разум отказывался их воскрешать. Теперь они ушли, покинули ее навсегда, чтобы погрязнуть в илистом дне канала. Не нужно больше страшиться, что когда-нибудь их призрак оживет и восстанет из подсознания, смутит и запугает ее. Филиппе сделалось любопытно, о чем же думает мать, чье прошлое, подкрепленное сотнями живых воспоминаний, упрятанное в толстые папки с протоколами, нельзя было просто так уничтожить. Молчаливая пара долго стояла у края воды. И вот колдовские чары сами собой разрушились. Мэри Дактон повернулась к дочери, блаженно улыбаясь – да нет же, ухмыляясь во весь рот, как человек, отпущенный из подземелья на волю, и скупо промолвила:

– Дело сделано. Пошли домой.

7

Той ночью Филиппа решила, что и так довольно ждала и что пора прочесть материнский рассказ об убийстве. Правда, стоило ей об этом подумать, как нетерпение достать из ящика и раскрыть рукопись куда-то улетучилось. Филиппа уже почти жалела о полученном подарке. Душа ее разрывалась на части. Девушка желала знать все – и в то же время страшилась этого. Разумеется, ничто не мешало взять и попросту сжечь пугающие страницы, но разве у нее поднялась бы рука? Нет, если уж конверт существует, Филиппа должна выяснить, что там. Девушка спросила себя, почему она, собственно, дрогнула в последний решающий миг? Мать уже выложила голую правду во время встречи в Мелькум-Гранж. Никакие слова не в силах изменить случившегося, послужить оправданием или хотя бы смягчить краски.

Ночь выдалась теплая; она недвижно лежала под тонким одеялом, неотрывно глядя на бледную дымку за открытым окном. В комнате матери тоже были распахнуты ставни, за которыми невнятно шумела в отдалении проезжая дорога да изредка разражались воплями подвыпившие гуляки, выходя из дверей «Слепого попрошайки». Спальню же наполняли знойные летние ароматы цветов и прогретой земли, как если бы снаружи располагался пышный деревенский сад. Мэри не подавала ни звука, и все же Филиппа не спешила зажигать у кровати лампу, выжидая, пока умолкнут пьяные голоса и улица совершенно затихнет. Дочери почему-то не хотелось читать, не будучи уверенной, что мать крепко спит. Наконец Филиппа щелкнула выключателем и достала заветный конверт. Твердые, прямые и все-таки довольно неразборчивые буквы убористо покрывали толстые разлинованные листы с очерченными красным полями. Старательный почерк, лощеная бумага и особенно поля придавали рукописи вид школьного выпускного сочинения. Рассказ оказался изложен от третьего лица.

«Однажды в тюрьме Холлоуэй заключенная, получившая срок за проституцию и вымогательство, подкралась к ней в библиотеке и прошипела, злорадно блеснув глазами из-под прищуренных век:

– Ты – та самая Дактон, верно? Я про тебя читала в энциклопедии «1920–1970: полвека убийств». Там только прогремевшие случаи. Ты была на букву «Д», в разделе «Детоубийцы».

Вот когда женщина впервые поняла, что не является больше личностью. Теперь она – Дактон, одна из преступной парочки, отверженная, покрытая несмываемым позором. Забавно, почему вообще составитель счел их случай достойным страниц энциклопедии. Судебный процесс прошел без лишнего шума, растяпы-юристы кое-как расправились с делом, да и газетчиков больше волновало самоубийство поп-звезды и сексуальная неразборчивость министра короны. Автор должен был долго чесать в затылке, чтобы наскрести материала на короткую статью. Женщина приблизительно догадывалась, что там написано. В свое время она и сама читала подобные труды, посвященные смерти.

«Мартин и Мэри Дактон, осуждены в мае тысяча девятьсот шестьдесят девятого года за убийство двенадцатилетней Джулии Мэвис Скейс. Оба происходили из благополучных семей. На момент совершения преступления Дактон работал служащим, а его жена вела врачебные записи в одной из больниц. В свободное время училась экстерном в университете; не обошлось и без притязаний на культурное образование. Считается, что именно она сыграла главную роль при убийстве ребенка».

Никто не вспомнит об иных ее притязаниях: на счастье, на успех, на другую жизнь для себя и для мужа. Что верно, то верно: решающая роль принадлежала этой женщине. Всегда и во всем, даже в полном крахе их совместной судьбы.

После той встречи наша героиня решила изложить на бумаге истину о случившемся. Пусть даже неустойчивую, словно чувства, и ненадежную, как память. Можно, конечно, поймать мотылька и пригвоздить его к стене, сохранив каждый оттенок цвета, каждую чешуйку на тонком крыле, – но ведь это будет уже не тот мотылек. Немного высокопарное сравнение, но для убийцы с претензиями – в самый раз.

На суде она поклялась говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, чуть было не прибавив: «…и да поможет мне Бог», однако вовремя заметила, что этих слов нет в записке. Пожалуй, лишь в дешевых детективах свидетели произносят нечто подобное. Человек, одетый как церковный служитель, выбрал из маленькой стопки священных книг Библию и протянул ее женщине. «Интересно, – подумала та, – что, если бы он ошибся и дал мне, к примеру, Коран? Неужели пришлось бы повторять показания заново?» Она с отвращением коснулась черной обложки, запачканной по́том бесчисленных преступных рук и вряд ли хоть раз вытертой дочиста. Вот и все, что осталось в памяти преступницы после суда. И это правда.

Еще наша героиня помнила, как возвращалась домой тем вечером – чуть позже обычного, поскольку в гинекологической клинике выдался особенно трудный день. На улице было морозно, даже для середины января. Бледные струйки тумана змеились вокруг фонарей и заползали в сады, как бы отрезая нижние части стволов, так что деревья, казалось, торжественно парили в белоснежной дымке, чудесным образом оторвавшись от земли. Не успев открыть дверь, женщина услышала детский плач – тоненький и безутешный, не то чтобы громкий, но долгий и пронзительный. Сначала ей даже почудилось, будто в дом забрался кот. Странное предположение для той, которая не спутала бы вопль ребенка ни с чем на свете.

Потом она увидела мужа. Тот беспомощно стоял на ступенях и смотрел на вошедшую. Роковое мгновение отпечаталось в ее разуме до мелочей: тоненький детский плач, знакомый запах теплой прихожей, обои с рисунком, который заметно не совпадал на стыке в том месте, где при последнем ремонте хозяйке изменила аккуратность, и, наконец, глаза супруга. Их наполнял мучительный стыд. Ужас – да, отчаянный призыв о помощи – да, но прежде всего жене запомнился стыд. А вот какие слова при этом прозвучали?.. Впрочем, была ли нужда в разговорах? Вошедшая поняла все и так.

Допросы убийцы не репетируются. Либо сказал как надо, либо нет. Никаких объяснений, лишь обманчиво-невинные вопросы, на которые опаснее всего отвечать правдиво. В голове обвиняемой застрял лишь один из них – и сорвавшиеся с губ слова, которые, должно быть, и решили ее участь.

– С каким намерением вы поднялись по лестнице к пострадавшей?

Женщина потом уже догадалась, как следовало говорить: «Хотела убедиться, что с ней все в порядке. Хотела сказать, что я здесь и отведу ее домой. Хотела успокоить ее». Никто из присяжных не поверил бы, однако нашлись бы те, кто в глубине души пожелал бы поверить. Вместо этого женщина выдала правду:

– Нужно было, чтобы она замолчала.

Детство – тюрьма, из которой нет исхода, и некому подать апелляцию. Каждому из нас достался свой срок. В одиннадцать лет наша героиня осознала твердо: не водка заставляла отца избивать ее и брата. Наоборот, он напивался, чтобы набраться храбрости и насладиться проявлением собственной силы. Стоило ему вернуться домой, как мальчик начинал хныкать, еще не успев услышать на лестнице тяжелые неверные шаги. Сестра забиралась к нему в постель и зажимала рот ладонью. А мать уже голосила, пытаясь утихомирить мучителя. К одиннадцати годам девочка утратила надежду, оставалось только терпеть. И она терпела. Разве что на всю жизнь возненавидела звук детского плача.

Убийцы часто пытаются оправдаться провалом в памяти. Возможно, они не лгут. Что, если разум самовольно уничтожает сцены, которых не в состоянии вынести? Да, но ведь наша героиня видела столько ужасного. Почему же именно эти минуты навеки остались белым пятном? Пожалуй, ее вывела из себя тупая девчонка, которая, в конце концов, не так уж серьезно и пострадала, которую наверняка предупреждали не связываться с незнакомцами, которой попросту не хватило мозгов заткнуться и молча убраться восвояси. В суде патологоанатом зачитывал результаты посмертного заключения. Девочка скончалась от удушья. На шее нашли синяки, оставленные человеческими пальцами. Женщина не сомневалась, что пальцы – ее собственные. Чьи же еще? Вот только из памяти начисто изгладилось как первое прикосновение к ребенку, так и все, произошедшее потом, пока она не осознала, что трясет уже неживое дитя.

Да и после память работала с перерывами, как испорченная пленка в кинотеатре: картинка то пропадала, то безнадежно теряла фокус. Муж оказался в кухне. Перед ним стояли две чашки, заварка и молочник. «Чайку захотел», – невпопад подумала женщина. Вслух же сказала:

– Я убила ее. Теперь надо избавиться от тела.

Муж принял ее слова без удивления, словно иначе и быть не могло. Хотя, возможно, он окаменел от ужаса, не в силах испугаться или разволноваться еще сильнее.

– А как же родители? – прошептал он белыми губами. – Ее нельзя прятать. Они станут искать, надеяться, молиться о здоровье дочери…

– Это ненадолго. Отвезем ее в лес и бросим где-нибудь у самого края. Тело быстро найдут. Главное, чтобы там, а не здесь.

– Что ты собираешься делать?

Страх обострил ее разум. Итак, необходим хитроумный план. Нельзя упустить ни единой мелочи. Мысли рождались, отбрасывались за ненадобностью, их место занимали следующие. Очевидно, без автомобиля не обойтись. Девчонка легко поместится в багажнике. Только надо ее завернуть. В случае чего судебному эксперту не составит большого труда найти улики: волос ребенка, грязь с ее подошв, волокна из одежды. Простыня вполне подойдет. В шкафу целая кипа чистого постельного белья из хлопка. К счастью, хозяйка никогда не сдавала вещи в прачечную, и на них нет даже клейма, чтобы вывести на след. А все же тряпку оставлять на месте рискованно; придется забирать ее и стирать вручную. Безопаснее использовать целлофан, длинный такой пакет, в котором вернулось пальто из химчистки. Затем ничего не стоит свернуть его и затолкать в мусорный бак. Да, ведь им потребуется алиби! А значит, пора спешить.

– Мы пойдем в библиотеку, – промолвила она. – Сдадим книги, заодно запишусь в очередь на новый том Апдайка. Тогда меня точно вспомнят, если придет полиция. После отправимся в кинотеатр на Мэнс-Хилл. Надо бы и там как-нибудь засветиться. Может, притворюсь, что у меня закончились деньги, попрошу тебя прибавить, и мы поругаемся? Или нет, лучше поцапаться с кассиршей по поводу сдачи. У тебя найдется что-нибудь покрупнее?

Муж кивнул:

– Кажется, да.

Он попытался вытащить бумажник. Руки дрожали, как у паралитика. Женщина сама полезла к нему в пиджак и нащупала то, что нужно. Новенькая пятифунтовая банкнота и несколько смятых по одному фунту. Достаточно.

– В кино просидим полчаса, – продолжала она. – Как только минуем фойе, тотчас разделимся. В случае чего полицейские спросят, не видел ли кто-нибудь выходящую пару. Никто не ждет, что мы покинем заведение поодиночке. Сядем на разные ряды, не рядом. Это просто, сейчас там не так много народа. Но ты с меня глаз не спускай. Встану – пробирайся следом. Воспользуемся боковым выходом, который ведет на парковку, – и в лес.

– Я не хочу сидеть отдельно, – промолвил муж. – Не надо. Не бросай меня.

Его по-прежнему била дрожь. Услышал ли он хоть слово? Если бы можно было проделать все самой! А мужа – уложить бы в постель с горячей грелкой и приласкать, как обиженное дитя. Но это невозможно. Бедолага нуждается в алиби в первую очередь, и дома его одного не оставишь. Супругов должны видеть вместе. Тут ей припомнилась миниатюрная бутылочка бренди, память о рождественской вечеринке в больнице. Женщина берегла подарок про запас, ради какого-либо непредвиденного случая. Недурная мысль! Она поспешила к буфету и налила стаканчик. Вдохнула запах – и поняла, как сильно жаждет спиртного. Однако нескольких глотков из бутылочки нипочем не хватило бы на обоих.

– Выпей, дорогой. Постарайся согреться. Сиди спокойно, я тебя позову, когда все подготовлю.

Наша героиня включила газ пожарче. Мозг работал с поразительной ясностью. Прежде чем подняться наверх, она вышла на улицу, чтобы отпереть багажник автомобиля. Ближайший фонарь смотрелся расплывчатым желтым пятном среди морозной пыли. В доме номер тридцать девять все занавески были задернуты; пустые темные комнаты ждали новых обитателей. В сорок третьем горело нижнее окно, из-за штор которого доносились приступы хохота из телевизионного комедийного шоу.

Целлофановый мешок висел в стенном шкафу. От зимнего пальто все еще тянуло чистящим средством. А вдруг знакомый едкий запах навсегда свяжется в ее сознании с ужасными событиями этой ночи?.. Тут женщина вспомнила про перчатки. Парочка подходящих, достаточно тонких – она терпеть не могла плотные, – обнаружилась в кухне над раковиной. Только теперь наша героиня отправилась наверх, не забыв закрыть входную дверь на задвижку.

Над двухместной кроватью горел светильник. Занавески были задернуты. Женщина словно увидела ребенка впервые. Девочка лежала на постели, выпростав левую руку со скрюченными пальцами, голубые панталончики спущены до колен, лицо – умиротворенное. Отброшенные в сторону очки валялись на стеганом покрывале. Вошедшая подобрала их и пошарила в кармане детского пальто. Футляра там не было. Женщина занервничала; почему-то ей показалось необычайно важным сохранить в целости это хрупкое, до странного крохотное приспособление из проволоки и стеклышек. Но вот она заметила на полу маленький черный рюкзак из полиэтилена, с виду совсем новый. Должно быть, его покупали к форме. Внутри нашелся аккуратно сложенный носовой платок, дневник девочки-скаута, карандаш, кошелек с мелочью и красный футляр, куда наша героиня бережно спрятала очки. Затем раскрыла ежедневник. На первой странице детской рукой были по линеечке выведены печатные буквы: «Джулия Мэвис Скейс, Маджента-Гарденс, дом сто четыре». И что ее дернуло сделать столь длинный крюк? Пошла бы короткой дорогой, через игровую площадку, – не лежала бы здесь и не создавала бы никому проблем. До Маджента-Гарденс – не меньше мили. Вот и отлично. Когда труп найдется, полиция начнет опрашивать ближайших соседей, а значит, не скоро доберется до здешних домов. При этом каждый день отсрочки сыграет супругам на руку.

Женщина положила пальтишко и скаутский берет поверх тела, бережно натянула спущенные штанишки, затем осторожно завернула ребенка в целлофан и закрутила узел над головой. Сквозь прозрачную пелену лишенное очков лицо девочки с опущенными веками выглядело изменившимся, нежным, даже красивым, только ненастоящим. Меж раздвинутыми губами влажно поблескивали железные скобки на зубах. Изо рта подобно жемчужине свисала капелька слюны. Ни дать ни взять кукла для хорошей девочки, облеченная в рождественскую упаковку.

Ребенок оказался тяжелее, чем она ожидала. Живот и руки свело от напряжения. Можно было бы перебросить нелегкое бремя через плечо. Разве не так учат выносить потерявших сознание из горящего дома? Но женщина не сумела пересилить себя. И продолжала шагать, вытянув дитя на руках, как если бы страшилась пробудить малышку от сладких грез. Откуда-то пришли слова: «Девочка не умерла, она спит». Захотелось взмолиться: «О Боже, помоги нам, прошу Тебя, помоги нам. Пожалуйста, сделай так, чтобы мы проснулись и все было в порядке». Но нет, невозможно. Слишком поздно для молитв. Даже Господь не исправит того, что случилось.

Всего полгода назад супруги приобрели подержанный «мини» красного цвета. Удалось-таки скопить необходимую сумму, когда жена пошла на работу. Ехали очень медленно. Наша героиня еще не привыкла водить в тумане и к тому же знала, чем грозит столкновение или даже простой разговор с полисменом. Муж сидел рядом, окаменевший и бесчувственный, недвижно глядя перед собой. Женщина обернула его шею толстым шарфом, наполовину закрыв лицо, но не сумела скрыть безжизненный взгляд. В дороге было не до разговоров. Время от времени наша героиня бормотала что-то невнятно-утешительное, словно успокаивая норовистую лошадь, и накрывала левой ладонью руку мужа. Впрочем, неизвестно, воспринимал ли он ее прикосновение сквозь шерстяные перчатки, которые жена заставила его надеть перед выходом.

Огни библиотеки тускло светили сквозь туман. Хотя женщина часто пользовалась услугами этого филиала, она еще не заезжала сюда и поэтому сомневалась, где лучше оставить машину. Потом аккуратно вырулила на обочину и припарковалась позади уже стоящих там автомобилей. После этого растолковала мужу, как действовать дальше. Тот кивнул – правда, без тени понимания в глазах. Толкнув библиотечную дверь, наша героиня вдохнула знакомый запах книг, натертых полов и горьковатые испарения из читального зала, где пожилые люди, закутавшись в старенькие пальто, все дни напролет горбились над газетами, спасаясь от холода и одиночества. Вот и сейчас за стеклянной перегородкой сидело трое таких бедолаг. «Счастливчики, – подумала вошедшая. – Они-то живы, а Мартина больше нет». Впервые за этот вечер она была сбита с толку, забыв о ребенке и на секунду поверив, будто в багажнике спрятано тело мужа. Однако мертвец машинально шагал рядом с ней.

Женщина подошла к стойке возврата книг. Супруг все-таки вспомнил полученные наставления и направился к стеллажам с романами.

– Нам некогда, милый, – окликнула она. – В следующий раз выберешь, а то не успеем на картину. Я только запишусь на Апдайка, и сразу пойдем.

Казалось, он не услышал ни слова. Так и застыл, подобно манекену с витрины, тупо глядя на полки. Очередь состояла из единственной дамы средних лет, которая, очевидно, возвращала книги, взятые для больной матери. Молоденькая библиотекарша бесстрастно разбирала ее карточки, пока дама с нарочито жизнерадостным видом распространялась о прочитанных произведениях, о здоровье мамаши и планах ознакомиться с новыми поступлениями. Судя по всему, она была здесь частой гостьей. Возможно, лишь эти визиты и давали ей глотнуть немного вольного воздуха. «Благодарю вас, мисс Йелланд», – произнесла библиотекарша на прощание.

Наша героиня, в свою очередь, попросила занести ее в список на желаемую книгу и, заполняя карточку, четко написала имя и адрес. Рука на удивление спокойно выводила на белом поле черные буквы, так чтобы даже полицейские не поверили, будто человек, написавший их, испытывал волнение или страх. Зато муж будто прирос к полу. Пришлось чуть ли не силой волочить его к выходу и на стоянку.

С этой минуты пленка опять обрывается, и многие кадры отсутствуют. Худшим участком пути наверняка оказался перекресток пяти дорог неподалеку от Мэнс-Хилл. Однако женщина явно миновала его без приключений, ибо следующим, что она помнила, была парковка у кинотеатра. Машин туда набилось больше обычного, но нашу героиню это даже порадовало. Вряд ли кто-нибудь обратит внимание на людей, покидающих достаточно полный зал. Женщина исхитрилась найти свободное место поближе к боковому выходу. Стоило выключить мотор, в окутанном паром салоне повисла гнетущая, пугающая тишина. И снова жена объяснила супругу, как себя вести. В конце она спросила: «Ты понял, милый?» Тот молча кивнул. Выбравшись из автомобиля, наша героиня закрыла за мужем дверцу. Туман сгущался, вздымаясь и ниспадая подобно какому-то болезнетворному газу, налипая клочьями на высокие уличные фонари. Супруги побрели ко входу по колено в ползучем мареве.

Последний сеанс уже начался. У кассы стояли только два запоздалых посетителя. Дождавшись очереди, женщина протянула пятифунтовую банкноту, взяла сдачу и, проталкивая мужа вперед, незаметно уронила одну из бумажек, после чего развернулась и зашагала обратно к кассе.

– Кажется, вы недодали один фунт. У меня всего три.

– Вы получили четыре фунта, мадам, – невозмутимо изрекла продавщица билетов. – Сами видели, как я их отсчитывала.

– Но здесь только три.

– Вы видели, как я считала, мадам, – повторила дама в кассе и обернулась к следующему посетителю.

Женщина прошла вперед, потом наклонилась и громко произнесла:

– Простите, я его, должно быть, обронила. Вот и недостающая бумажка.

Ужас, до чего фальшивая, наигранная сцена! Кассирша пожала плечами. Супруги двинулись через фойе к залу. По пути наша героиня попыталась всучить мужу его билет. Бедняга совершенно перестал что-либо понимать и даже не замечал ее протянутой руки. Нет, разлуки на полчаса ему точно не выдержать. Придется на свой страх и риск садиться вместе.

Их встретил теплый дух кинозала и темнота, уходящая в мнимую бесконечность. Один лишь экран полыхал яркими красками, плевался громкими звуками. Шел фильм о Джеймсе Бонде. Женщина проследовала туда, куда указал тонкий луч фонарика билетерши – вниз по центральному проходу, чувствуя, как невидимая рука сжимает сзади рукав ее пальто. Места в конце ряда? Спасибо, увольте! Она собиралась тайно выскользнуть через боковой выход, а не тащиться обратно по середине зала. Переждав минут десять, наша героиня пошептала супругу на ухо и потянула его за собой вперед, к экрану. Когда глаза освоились в темноте, женщина рассмотрела почти незанятый ряд. На нем, ближе к центру, сидели всего три молодые пары. Бормоча извинения, супруги пробрались мимо них и наконец устроились возле красной лампочки, означающей выход.

Наша героиня заставила себя высидеть на месте полчаса, прежде чем подала мужу знак. Картина как раз достигла своего апогея; музыка ревела взахлеб, кадры переполняли кричащие рты и летящие автомобили. Все до единого лица из ближайшего окружения увлеченно смотрели на экран. Женщина дернула мужа за руку и привстала с места. Мужчина покорно тронулся следом, и вскоре оба незаметно покинули зал. Несколько бетонных ступенек, еще одна дверь – и в лица супругам дохнул промозглый туман. Жена поискала в кармане ключи. Их там не оказалось. В тот же миг она все поняла. Ключи остались в машине. Ухватив сообщника за руку, женщина устремилась навстречу воющей мгле, уже зная, что́ ее ждет. Меж белыми полосами на тротуаре зияла пустота. Красный подержанный «мини» бесследно исчез.

Тут пленка снова рвется. Пожалуй, около трех часов супруги брели рука об руку сквозь туман и холод. Следующим ясным воспоминанием стала неосвещенная дорога под сенью деревьев.

Ночь выдалась безумно студеная и невероятно тихая. По обе стороны прямой, как стрела, узкой трассы темнел бор, окутанный рваной пеленой дымки. Казалось, до слуха долетало, как с ветвей нежно падают капли, медлительно и равномерно, будто кровь из раны. В воображении нашей героини лес не имел конца, его черные зловонные испарения собирались и стекали ручейками с непролазных кустов и спутанных голых ветвей, а склизкие стволы деревьев источали невидимыми струйками смертную отраву. Маленькие облачка белого пара, вырываясь из человеческих ртов, плыли вперед, маня за собой. Не слышалось ни звука, лишь беспрерывно звенели по снегу шаги. Порой раздавался гул приближающегося автомобиля. Супруги не сговариваясь отступали во мрак и пережидали, пока машина прорежет густой туман фарами и умчится вдаль, унося обыкновенных людей, спешащих на вечеринку или домой после долгого дня. Счастливые! О чем им было волноваться, кроме выплат по закладным, кроме болезней, детей, семьи, работы?..

Мужчина вдруг остановился.

– Я устал, – промолвил он безжизненным голосом. – Пойдем со мной в лес, отыщем хорошее местечко и заснем. Я тебя обниму. Ты не почувствуешь холода. Останемся вместе. И уже не надо будет просыпаться.

Но женщина отказалась идти наотрез. Супруг умолял, срывался на крик и плакал; наша героиня неколебимо стояла на своем. Она заставила его развернуться и понуро двинуться в обратный путь. Лес был ее самым страшным кошмаром еще в раннем детстве. Не тот, конечно, дремучий бор из сказок для дошкольников, где на залитых солнцем опушках поют охотничьи рога и красавцы олени величаво ступают потайными тропами, – нет, но мерзкое, гибельное место, куда отец грозил завести свою дочь и бросить, если она не перестанет визжать, идеальное кладбище для замученных и убитых. Девочка слушала его – и представляла себе кровавые родники, бьющие из-под земли фонтанами.

Впрочем, разве дело только в забытых страхах? Наша героиня попросту не разделила – как не разделяла никогда – мрачный настрой супруга. Вечно ему жизнь представлялась скорбной юдолью, чередой унылейших дней, которые требовалось как-то вытерпеть, не даром свыше, которому следовало радоваться, а бременем, давящим на плечи. Хорошие вести повергали его в изумление. Зато раздумья о смерти не вызывали ни малейшей тревоги; наоборот, смерть представлялась избавлением от всех насущных страхов. А вот жена имела иное сердце. Ничто, кроме самой невыносимой боли и самого черного отчаяния, не вынудило бы ее оборвать свою жизнь. В душе, с ранних лет научившейся питаться надеждами, бурлили мечты о лучшем. Не для того она одолела все детские горести, чтобы сдаться с такой легкостью. Все еще обойдется, мысленно твердила наша героиня. Угонщики нипочем не полезут в багажник. С какой стати? Машина доброго слова не стоит, не то что пристального внимания воришек. Должно быть, они лишь хотели покататься и бросят игрушку, когда надоест. Со временем полиция обнаружит бесхозный автомобиль и то, что спрятано внутри. Однако выйти на хозяина – еще не значит вычислить убийцу, верно? Почему бы насильнику – да кому угодно – попросту не угнать машину? Да, так они и скажут! Вот только вернутся домой, подождут рассвета и заявят о пропаже.

Но в глубине души женщина знала: все это пустое. Владельцы машины автоматически станут главными подозреваемыми. Полиция начнет расспрашивать о предыдущем вечере. Библиотека, ссора в кино… А как же вы, голубчики, добрались туда, если не садились за руль? К треклятому кинотеатру не ходит напрямую ни один автобус, пришлось бы совершить уйму сложных пересадок. Нельзя же взять и ляпнуть, мол, оттуда наш автомобиль и угнали! Почему же не позвонили в полицию раньше, как добрались домой?.. Мартин еще не готов к допросу. Она-то рассчитывала выиграть несколько дней. Да и тогда, учитывая, что никакие улики не связывали бы их с преступлением, это был бы всего лишь дежурный визит. Теперь же все изменилось. И на пакете – клеймо местной химчистки. Там без труда вспомнят постоянную клиентку… Одно к одному.

Супруги переставляли ноги, плетясь навстречу полицейской машине у порога, навстречу взглядам из каждого соседского окна, понимая, что никогда уже не остаться им вместе наедине.

Ужасы леса были все до единого вымышленными. Впереди же поджидала реальность. Нет, нужно было взять мужа за руку и позволить увести себя в темную чащу. В его объятиях женщина как-нибудь победила бы свой страх. Она всегда была сильнее. Именно у нее супруг искал поддержки, утешения, уверенности. В конце концов, разве не к такому спутнику стремилась наша героиня – полной противоположности властному отцу? И вот, впервые за время их брака, муж попросил довериться ему. Неужели он так много хотел? Спокойно лежать во мраке и убаюкать ее до смерти. Но детские страхи превратили жену в предательницу. Она отняла у мужа право достойно встретить последний час, тогда и так, как он того желал, обрекла на позорный суд, скамью подсудимых, на восемнадцать мучительных месяцев тюрьмы. Известно, как заключенные обращаются с развратителями детей. Наконец петля оборвала унизительные страдания. И все эти долгие месяцы наша героиня провела в изоляции от него, не имея возможности утешить, попросить прощения. Если на то пошло, ребенок умер не по ее воле. Женщина твердила себе, что не могла предотвратить убийства. Девочку задушило дитя, проснувшееся во взрослом человеке. Но подвести своего мужчину перед самой развязкой – то был ее сознательный выбор.

Я должна была уйти с ним той ночью. Он не ошибся: у нас не оставалось выбора. Вот что я называю грехом – предательство любимого человека. «Совершенная любовь изгоняет страх». Но здесь и не требовалось быть совершенной. Хватило бы капельки доброты, чуть-чуть смелости…»

На этом рассказ обрывался. Дочитав до последней строчки, Филиппа потушила свет и некоторое время лежала без движения, слушая, как колотится сердце. Ее разом и тошнило, и тянуло потерять сознание. Она поднялась и присела на край постели, затем подошла к окну, высунулась наружу и принялась жадно глотать благоухающий воздух. Филиппа не задумывалась над тем, насколько правдива рукопись. Не оценивала ее как художественное произведение. Зато понимала, что никогда уже не сможет отделаться от прочитанного – или отступиться от женщины, из-под чьей руки появились на свет эти строки. Филиппа не признается матери, что заглядывала в конверт, да та и не спросит. Написанный от руки рассказ останется единственным, что девушке будет известно о том убийстве. Да и к чему знать больше?

Около десяти минут она молча смотрела в ночное небо, после чего убрала тетрадь в конверт и положила обратно в ящик. Уже засыпая, Филиппа смутно удивилась: «А где была я той ночью?»

8

Вечером он вернулся, дабы официально взять во владение свой будущий одноместный штаб. Наутро позавтракал в половине восьмого, едва лишь открыли столовую, и к восьми приступил к наблюдению. Стул к окну, дверь на запор, локти на подоконник. Рядом наготове лежал открытый рюкзак: заприметив миссис Пэлфри, легко будет уложить бинокль, сорваться с места и… Разве что с лифтом обычно много возни. Придется спешить, чтобы не потерять объект из вида.

Ровно в девять пятнадцать из шестьдесят восьмого дома вышел высокий брюнет с портфелем. Должно быть, мистер Пэлфри. Выглядел он как все деловые люди, чей день распланирован до минуты, и Скейсу не верилось, чтобы в эти графики вписывалось посещение женщины, убившей его дочь. Норман доверился первому впечатлению: не кто иной, как обладательница испуганного голоса, который он слышал в трубке, выведет его на преступницу.

В девять сорок пять появилась служанка, толкая перед собой тележку для покупок. После уже никто не покидал дома и не приходил. Спустя два часа служанка вернулась и бережно сошла вместе с нагруженной коляской по ступеням нижнего полуподвального этажа. Тут Скейс оторвался от окна и сбегал в забегаловку, расположенную в полусотне ярдов от гостиницы, чтобы пообедать кофе с бутербродами. Без четверти два он был на своем посту и до самого вечера не отвлекался. Около дома ничего не происходило. Брюнет пришел чуть позже шести, поднялся по парадному крыльцу и скрылся в дверях.

В восемь часов Норман сделал перерыв на ужин; через час он уже сел у окна и ждал, пока не стемнело. На улицах зажглись фонари. Одиннадцать часов… Полночь. На этом наблюдение завершилось.

Следующие три дня не принесли ничего нового. Брюнет уходил из дома ровно в девять пятнадцать, служанка – обычно с тележкой – около десяти. В понедельник, отчасти ради яркого солнца, отчасти ради разминки, Скейс решился проследить за ней. Вот бы втянуть дамочку в беседу, выведать ненароком, дома ли хозяйка, а то и расспросить между делом о девушке. Он слабо представлял, как подойдет и заговорит с незнакомкой, но внутренний голос так сильно и властно велел ему действовать, что Норман пулей слетел по лестнице и нагнал служанку на углу Кальдекот-Террас.

Первым делом дама направилась оплатить счета за почту. Газетчик приветствовал ее по имени, и Скейс наконец узнал, кто перед ним. Досадно, что непроверенная догадка заставила его потерять целых три дня. Притворяясь, будто выбирает газету, Норман недоуменно покосился на женщину. Трудно было связать худую, сутулую фигуру и напряженное лицо с образом уверенной девушки из поезда. Неужели это и есть хозяйка шестьдесят восьмого дома?.. Уладив вопрос со счетом, дама пошла к мяснику; Скейс приобрел «Дейли телеграф» и тронулся следом, держась на расстоянии. На витрине лежал окорок с косточкой. Норман решил купить четверть фунта, чтобы пообедать прямо в номере, и занял очередь. Миссис Пэлфри выбирала лопатку ягненка. Впервые мужчина заметил на ее лице оживление. Образец был принесен для инспекции; дама принялась изучать его с дотошным вниманием и нежностью истинной ценительницы. Они с продавцом понимали друг друга с полуслова. Тот даже оставил очередь на попечение своего помощника, дабы обслужить разборчивую покупательницу.

Заплатив за окорок, Скейс последовал за женщиной мимо викторианских домиков к небольшому открытому рынку. Миссис Пэлфри неспешно перемещалась между прилавками, осматривала товары с каким-то восторженным беспокойством в глазах, недоверчиво мяла пальцами томаты и груши. Под конец она наведалась в гастрономическую лавку. Норман с притворным интересом уставился на сморщенную сухую колбасу, искоса подглядывая за женщиной. А та покупала копченого лосося. Торговец длинным ножом ловко отхватил и протянул ей на лезвии жирный прозрачный ломтик на пробу. Скейс никогда не пробовал таких деликатесов и чуть не поперхнулся, увидев ценник. Ну и аппетиты у этих Пэлфри! Отлично пристроилась дочка Дактонов, ничего не скажешь. Неожиданно для себя мужчина тоже вошел в лавку и – была не была! – приобрел две унции. Можно будет перед обедом насладиться незнакомым лакомством, доподлинно зная, какие вкусовые ощущения испытывает объект слежки. Два ломтика нежно-розовой плоти свяжут их еще теснее.

Последующие десять дней напоминали друг друга, будто нарисованные под копирку. Жизненное пространство миссис Пэлфри ограничивалось районом Пимлико; в этом она походила на сельскую простушку, никогда не покидающую своего села. Оживленные дороги Виктория-стрит и Воксхолл-бридж-роуд казались ей непреодолимыми преградами, чем-то вроде несудоходных рек. Что ж, и Скейс научился так жить. Дважды в неделю женщина отправлялась в филиал Вестминстерской библиотеки на Смит-стрит. Устроившись в читальном зале и делая вид, будто занят прессой, Норман смотрел сквозь стеклянную перегородку, как она ходит от полки к полке. Интересно, что за книги утешают домохозяйку, запертую в полуподвальной кухне? Дама вечно излучала тревогу и одиночество, однако Нормана это ничуть не задевало. Он уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так легко. Обитательница шестьдесят восьмого дома не доставляла никаких хлопот. Постоянно погруженная в себя, она едва ли замечала происходящее вокруг, если только не занималась покупками или готовила. Впрочем, Скейс не торопился и не жалел о бездарно потраченном времени. Внутренний голос подсказывал: он на верной дороге. Когда-нибудь, и даже довольно скоро, дамочка выведет на след убийцы.

Меж тем на улице с каждым днем теплело, облака все реже заволакивали небо, и Норман все чаще брал бутерброды с фруктами, чтобы перекусить где-нибудь на скамье в Эджвер-Гарденс, в тени раскидистых платанов, усыпающих воду своими листьями. У него вошло в привычку покупать деликатесы в гастрономической лавке на Кальдекот-роуд, заворачивать их и потом обедать у окна, а чаще – в парке, где он подсматривал с расстояния в двадцать – тридцать ярдов за женщиной, а та, сидя на скамейке, глядела на парапет, на усеянный галькой берег Темзы с белыми чайками, на то, как огромные баржи с ворчаньем поднимались вверх по течению и волны от них, разбегаясь, плескали о камни набережной. Поев сама, дама обычно угощала попрошаек-воробьев. Для этого ей приходилось присаживаться на корточки и терпеливо застывать на пятнадцать – двадцать секунд с крошками на вытянутой ладони. Норман как-то раз повторил ее трюк. Через некоторое время крохотная птаха затрепетала крыльями у самой его руки, слабо царапнула кожу коготками, клюнула – и тут же упорхнула. Однажды теплым утром, когда река бурлила после большой грозы, хозяйка шестьдесят восьмого дома принесла целый пакет с объедками. Встав у парапета, она принялась неуклюже, против ветра, швырять чайкам куски хлеба. Воздух заполнили белые хлопающие крылья, клацающие клювы, острые когти, жалобные высокие крики.

Скейс на удивление быстро породнился с «Касабланкой». Гостиница не предлагала особых удобств, но и не старалась казаться лучше, нежели на самом деле. Рядом со столовой располагался маленький, всегда переполненный бар, и мужчина частенько наведывался выпить хереса перед ужином. Пищу здесь подавали сносную, не более того. Хотя иногда главный повар, видимо, сердцем почуяв надвигающийся мятеж постояльцев, неожиданно ставил всех в тупик роскошью блюд и сервировки. В остальные же дни с готовкой никто особенно не возился. Норман быстро выучил наизусть вкус любого блюда. Было время, он и сам питался теми же консервами. Креветочная смесь состояла из обычных баночных креветок, твердых, пересоленных, приправленных самым дешевым соусом из бутылки и водруженных на липкий лист салата; печеночный паштет заменяла магазинная ливерная колбаса, картофель неизменно готовился в виде пюре – точнее, порошка, разведенного теплой водой. Подобные мелочи хотя и воспринимались обострившимися в последнее время чувствами Скейса, однако не очень-то ему досаждали.

Кроме Марио, другого начальства Норман в гостинице не встречал. Прочий персонал работал на неполную ставку, включая пожилого инвалида по имени Фред, дремавшего по ночам в кресле за стойкой, служба которого заключалась в том, чтобы впускать припозднившихся постояльцев. Постоянную клиентуру составляли в основном коммивояжеры. С людьми подобного сорта Марио был неизменно любезен и даже присаживался в своем белоснежном пиджаке к ним за столик для долгих личных бесед. О чем они толковали? Скорее всего о скачках. Вечером заговорщики оживленно переговаривались над газетными сводками, и пачки мятых купюр переходили из рук в руки. Но главным образом гостиницу населяли испанские туристы. Каждую неделю, утром, они вваливались шумными группами, и начиналась неразбериха. Марио носился, словно его кнутом подстегнули, лопоча и жестикулируя, как настоящий испанец. Чемоданы, узлы и люди заполняли фойе, лифт, разумеется, тут же ломался, а Арабика – так звали собаку – восторженно скулила, путаясь у всех под ногами.

Гостиница идеально подходила для целей Скейса. Здесь никто не проявлял к нему интереса, не задавал вопросов. Чтобы привлечь к себе внимание, в «Касабланке» пришлось бы еженедельно расплачиваться за номер, причем вперед и наличными. Если вдруг возникала охота с кем-то поговорить, мимолетная тоска по звукам человеческого голоса, обращенным именно к нему, Норман останавливался обменяться парой слов с девушкой-администратором. Выяснилось, что она сирота, окончила местную школу для слепых, теперь живет с овдовевшей тетушкой на Воксхолл-роуд, и зовут ее Вайолет Хэдли. Взамен Норман не поведал о себе ни слова, не считая краткого сообщения о смерти жены и ребенка. Девушка была единственным человеком, с которым он чувствовал себя в безопасности. Какое бы впечатление у нее ни сложилось, по крайней мере его секреты, беды прошлого и замыслы настоящего, даже уродство и боль, надежно укрыты от ее невидящего взора.

Утром двадцать пятого августа, в пятницу, Норман вступил вслед за миссис Пэлфри в благоухающую фимиамом прохладу огромного Вестминстерского собора. Хозяйка шестьдесят восьмого дома не омочила пальцев святой водой и явно не собиралась молиться. Для чего же она пришла? Еще один способ убить время? Мужчина следовал за ней по пятам, незаметно примкнув к группе экскурсантов, говорящих по-французски. Миссис Пэлфри неспешно шагала среди гигантских четырехугольных колонн из мрамора, то и дело замирая, дабы лучше что-нибудь рассмотреть.

Норман еще ни разу не бывал в Вестминстерском соборе, и византийский фасад совершенно не подготовил его к чудесам, которые ждали за западными вратами. Прямо над верхушками зеркально-гладких колонн вздымались гигантские своды из простых шершавых кирпичей зеленого, желтого, красного и серого цвета, изгибаясь во мраке темного как ночь купола. Казалось, хаос и тьма, обретшие наконец форму и сущность, нависли над головой непрошеного гостя, внутренне превратившегося в букашку перед лицом непостижимого таинства. Мерцающие золотом мозаики придела Богоматери, красивые и чуть сентиментальные, ничего не говорили его сердцу. Даже отполированный мрамор колонн всего лишь давал повод возвести глаза к могучим изогнутым аркам потолка. Скейс никогда бы не поверил, что испытает восторг перед каким-либо творением архитектуры. Осуществив задуманное, неплохо бы вернуться сюда, неторопливо пройтись, поднять взор… Опрокинутая черная бездна дарует ему истинное утешение, какого не смогут внушить ни горящие свечи, ни яркие витражи. Пожалуй, в Лондоне много еще достойных внимания мест, а ведь существуют и другие города… И возможно, откроется истинная жизнь, пусть даже совсем одинокая, вместо надоевшего прозябания. Но это – позже, а сейчас переживание чуда вызвало у Скейса укор совести. Вспомнилось, как легкий воробей небольно клюнул его в ладонь. Тогда Норман тоже испытал нечто близкое к радости. Однако же забыться в развлечениях, пока убийца жива и невредима, – значило предать память мертвых. Мужчина и так уже сожалел, что позволил обыденным заботам увлечь себя в пучину самодовольной летаргии. Отныне он ставит себе недельный срок. Если за это время девица по имени Филиппа не приедет на Кальдекот-Террас, а миссис Пэлфри ничем не подскажет, где поселилась Мэри Дактон с дочерью, придется измыслить план, хотя бы и самый отчаянный, чтобы заставить домохозяйку выдать обеих.

9

Когда истекли добровольно назначенные десять дней отдыха и настала пора приниматься за поиски работы, мать и дочь решили не обращаться в Центр занятости на Лиссон-гроув, этот пугающий пережиток бюрократии, а предпочли рыться в вечерних газетах и читать объявления у печатных киосков. Так они узнали, что в забегаловке «Камбала у Сида» в районе Кильбурн-Хай-роуд не хватает судомоек и официанток. Автор объявления, пришпиленного к доске у канцелярского магазинчика на Эджвер-роуд, любезно разъяснял, как туда добраться: «шестнадцатым автобусом до Кембридж-авеню», а также заранее сообщал размер оплаты: один фунт в час плюс питание. Женщины рассудили, что, работая по шесть часов в день с двумя выходными в неделю, легко покроют свои расходы. К тому же не мешает иногда посидеть на рыбной диете.

В закусочной подавали именно рыбу с жареным картофелем, но, к счастью, пахло там достаточно свежо. Хозяин, которого Филиппа рисовала себе смуглым неряшливым коротышкой, на деле оказался румяным блондином и вдобавок боксером-любителем. Он лично работал за стойкой, одновременно управляя двумя главными процессами, составляющими славу его заведения: с грохотом захлопывал крышку жаровни с рыбой, плюхал проволочные корзины с картофельными ломтиками в шипящее масло, зубоскалил с посетителями, заворачивая им еду в пергаментную бумагу и газетные листы, покрикивал на персонал, с размаху шлепал еду по тарелкам и торопливо вручал их официанткам, которые попеременно просовывали головы в окошко и выкрикивали заказы. Ни Сид, ни прочие работники явно не замечали беспрестанного оглушительного шума вокруг себя, и Филиппа заподозрила, что в «Камбалу» приходят люди с исключительно крепкими нервами, чего не скажешь об их желудках. Судомойки по очереди исполняли роль официанток – вернее, хватали тарелки с раздачи и со стуком опускали их на огнеупорные столы. Однако это было приятнее, чем мыть посуду, ибо приносило еще и чаевые. Большинство посетителей непременно что-нибудь оставляли, а кроме того, по словам хозяина, всегда можно было надеяться на «нечаянную щедрость» со стороны забывчивого клиента или недавно прибывшего эмигранта, плохо знающего местную валюту. Столь гибкое использование женской силы, избавлявшее владельца от хлопот по найму двух разных типов работниц, Сид называл «жить одной большой семьей».

Филиппу и ее мать хозяин взял на службу с готовностью. Если он и удивился, что же могло вынудить образованных дамочек искать места в таком заведении, как его закусочная, то ловко не подал виду. Девушку вполне устраивало новое место, где можно было не бояться встречи с кем-нибудь из прошлой жизни, а главное, лишних вопросов. Правда, насчет последнего она заблуждалась: вопросами ее прямо-таки засыпали. К счастью, никого не заботила правдивость ответов.

По вечерам постоянно работали три судомойки: Черная Ширл, Марлен и Дебби. Окрашенные в ярко-рыжий цвет волосы Марлен торчали сосульками в разные стороны; казалось, она сама выстригала их портняжными ножницами. На щеках красовалось по сочному свекольно-красному кругу. Филиппа с облегчением заметила, что ее товарка по крайней мере не удосужилась проткнуть себе уши. Предплечье женщины покрывала татуировка: переплетенные сердца, пронзенные одной стрелой, и галеон шестнадцатого века под полными парусами. Дебби обожала вытирать за ней тарелки, лишь бы в очередной раз увидеть, как величавый корабль ныряет в густую пену и вновь появляется на свет.

– Затопи его, а? Ну давай, Марл, затопи! – упрашивала она.

Марлен с гордостью погружала руки в моющий раствор, и Дебби восхищенно смотрела, как радужные пузырьки бушуют вокруг маленького судна.

В сырой, кое-как оборудованной кухне женщины работали парами. Они трещали без умолку, чаще всего – про вчерашние телешоу, своих дружков и магазины Уэст-Энда; проявляли склонность к резким перепадам настроения и пугающим вспышкам гнева; постоянно увольнялись, дабы доказать свою жалкую, тщательно оберегаемую, хотя и мнимую независимость; перемывали Сиду косточки за спиной, при нем же – то скисали, то напропалую кокетничали; особенно им нравилось обсуждать его якобы богатую приключениями личную жизнь – долго и со смакованием подробностей чисто анатомического характера. Впрочем, Филиппа ясно видела: владелец забегаловки занят прежде всего выколачиванием доходов из рыбного заведения, в то время как остаток сил уходит на боксерские схватки, воспитание любимой борзой и удовлетворение капризов своей второй половины. Разряженная, как новогодняя елка, жена хозяина показывалась в забегаловке мимоходом, зато каждый день – видимо, только для того, чтобы напомнить супругу и предупредить возможных соперниц о собственном существовании. Бедняга Сид! Несдобровать бы ему, наберись рабыни здравого смысла, чтобы сплотиться против тирана. Однако дамочки и так уже изворотливо боролись с его скупостью своими методами. К примеру, потихоньку воровали хлеб, масло, сахар и чай из кладовых запасов. Хозяин догадывался, но молчал. Возможно, обе стороны считали, что так и положено. А вот ящик с выручкой охранял как зеницу ока: с деньгами Сид не шутил.

Дебби напоминала Филиппе беглую беспризорницу. На первый взгляд жизнь с каждой секундой уходила по капле из-под ее бледной, прозрачной кожи; кончики пальцев и носа алели, беспокойные глаза утопали в красных лужицах, и даже мочки ушей – неровные, словно их надкусали, – казалось, в любую минуту были готовы брызнуть кровью. Говорила она только шепотом, по кухне передвигалась украдкой и то и дело бессмысленно улыбалась. А между тем именно Дебби носила в себе самый мощный заряд злости. Как-то раз, работая рядом с Филиппой, Черная Ширл по секрету поведала:

– Знаешь, она прирезала маму в двенадцать лет.

– Ты хочешь сказать, убила?

– Ага, типа того. За это ее спихнули в приют. Но девчонка ничего, пока не сцепится со своим хахалем.

– Хочешь сказать, она и его зарежет?

Товарка разразилась хохотом:

– Да не, затрахает! Жуткая она, подруга, клянусь чем хочешь, просто кошмар!

Механически принимая тарелку за тарелкой из рук Ширл, девушка задумалась о своем отце. Подвернись ему тогда такая вот Дебби, а не Джули Скейс, – и папа остался бы жив. Ни изнасилования, ни убийства, ни удочерения. Единственное, над чем ему пришлось бы ломать голову: как отвязаться от маленькой прилипалы, чтобы не возвращалась? Хотя десять шиллингов и пакет со сладостями наверняка уладили бы дело. Но Мартину не повезло. Ему повстречалась Джули Скейс – невинная, глупая и оттого опасная.

Судомойки поглядывали на Мэри Дактон с настороженным почтением: то ли уважали возраст, а то ли чуяли скрытую под маской хладнокровия силу. В отличие от Филиппы мать ничуть не пугалась при виде бессмысленных вспышек насилия. Однажды, когда бледная Дебби, отмыв разделочный нож, внезапно приставила острие к горлу Марлен, Мэри урезонила бунтарку, даже не повысив голоса. Сказала только: «Дай его сюда», и все закончилось.

Любопытство товарок не знало границ. Как-то вечером, когда мать ушла обслуживать столики, Марлен вдруг выдала:

– Она у тебя из психушки? Ну, то есть в больнице для помешанных лежала?

– Лежала, да. А почему ты спрашиваешь?

– Заметно просто. У меня тетка была такая же. По глазам видать, понимаешь? А как она сейчас, нормально?

– Да все в порядке. Доктора велели беречься сильных нагрузок. Вот почему мы здесь. Не очень престижная работа, зато по дороге домой ее нетрудно выбросить из головы.

Напарница промолчала. У каждой из них была своя отговорка, свое оправдание, как можно докатиться до подобной жизни. Черная Ширл, громыхавшая в другом углу посудой, с подозрением проговорила:

– Чего-то больно заумно ты говоришь…

– Это не моя вина. В детстве – после смерти отца, конечно – меня воспитывал дядя. Он и тетка достали своей учебой, пришлось убежать из дома. А еще дядя рвался со мной переспать.

– А-а, – протянула Марлен. – Мой такой же был. Ну а чего? Делов-то. Мужик он был – ого-го. Как сейчас помню, возил меня по субботам в Уэст-Энд.

– Так ты ходила в школу для крутых? – вставила Черная Ширл.

– Оттуда я тоже сбежала, – пожала плечами девушка.

– А теперь где живете? С матерью-то?

– Угол снимаем. Но это ненадолго. Скоро мой парень купит квартиру.

– Как его зовут, парня-то?

– Эрнест. Эрнест Хемингуэй.

Марлен презрительно фыркнула.

– Вот уж не стала бы с таким гулять. У меня дедуля – Эрнест.

– Ну и как он? – полюбопытствовала Черная Ширл.

– Да так… Дома ему не сидится. Все бы стрелять, охотиться. И еще быков любит. Зануда страшный.

Филиппе нравилось плести разные небылицы, тем более что слушательницы простодушно глотали наживку. Либо их ничто уже не могло удивить, либо не волновала правда. Если твою собственную жизнь украшает одна только ложь, почему бы не смотреть сквозь пальцы, когда привирают остальные? Нужно быть отчаянным скупердяем, чтобы отказать ближнему в этой скромной радости.

Судомоек, да и Сида тоже, беспокоило другое: с какой стати новенькие потребовали отметок в карточках государственного страхования, когда могли бы получать пособие по безработице, как прочие? Старомодный жест заставил всех почуять смутную угрозу. Филиппа сочла необходимым объясниться:

– За мной следят, из-за условного срока. В полиции уже знают, что я сюда устроилась. Их не проведешь.

Товарки сочувственно покачали головами, однако неразумная покорность властям принизила новенькую в их глазах. С такой наивностью далеко не уедешь. Девушка часто усмехалась, припоминая полушутливое утверждение Габриеля, будто бы слабаки, больные и невежды всегда норовят поживиться за счет здоровых, сильных и умных. В «Камбале» тому нашлось бы предостаточно живописных примеров. Однако, согнувшись в три погибели над раковиной, чувствуя, как ноет спина и пена щиплет распаренную кожу, Филиппа прикидывала, что мир Габриеля и ему подобных легко перенесет «грабеж» со стороны таких, как Дебби, Марлен и Черная Ширл.

Перед ее мысленным взором постоянно всплывали две яркие, противоположные друг другу картинки. Вот Габриель солнечным летним утром в субботу легко выпрыгивает из салона своей «лагонды» и взбегает по ступеням шестьдесят восьмого дома, небрежно набросив кашемировый свитер на плечи; а вот Черная Ширл, кряхтя, скидывает на пол неподъемный тюк со стиркой для пятерых детей, который после работы повезет в коляске в прачечную самообслуживания. Должно быть, память Мориса хранила немало подобных противоречивых изображений: они-то и превратили его в социалиста, каковым он оставался по сей день, невзирая на знание о том, что его убеждения попросту перемещали «лагонду» в руки такого же собственника, да и нет на свете такой экономической системы, которая одарила бы Черную Ширл шикарным автомобилем, а Габриеля – стиркой и пятью детьми.

Однажды, шагая поздно ночью к остановке автобуса, Мэри сказала дочери:

– А тебе не кажется, что мы их используем?

– Как это? Учитывая, что мы с тобой работаем в два раза старательнее всех, логично было бы утверждать обратное.

– Да, но мы притворяемся подругами, делаем вид, будто и сами такие же, а по дороге домой высмеиваем их, обсуждаем, как занятные образцы человеческой породы.

– Они и есть занятные образцы. Среди «белых воротничков» таких экземпляров уже и не встретишь. И потом, до наших личных бесед никому нет дела.

– Им – конечно, а как насчет нас? – Мать помолчала, потом негромко спросила: – Собираешься написать о них?

– Еще не думала. Вообще-то я здесь не за этим. Наверное, помещу их в мысленный архив: когда-нибудь пригодятся.

Она почти слышала следующий вопрос: «А меня ты занесешь туда же?» Однако Мэри Дактон не промолвила ни слова, и некоторое время они шагали в тишине.

В автобусе мать произнесла:

– Как по-твоему, сколько еще мы продержимся в этой забегаловке?

– Пока ты не устанешь от рыбы с картошкой. Знаешь, иногда мне приходит на ум поискать работу судомойки в «Л’Экю де Франс».

– А ты привыкла там питаться?

– Только по праздникам. Еще в «Мон плезир» и «Веселом гусаре». Любимые места Мориса. А вот «Берторелли» мы и вовсе рестораном не считали. У него мне тоже нравилось.

Интересно, подумалось Филиппе, Морис по-прежнему там обедает? И спрашивает ли Берторелли о ней в том, ином, мире?

Женщина опасливо проговорила:

– Пожалуй, можно поработать еще недельку-другую. Если ты не очень устала и не скучаешь. Лично я не против рыбы. Даже наоборот.

– Какое там скучаю! И вообще, уйдем, когда пожелаем. Печати все на месте, в случае чего Сид и рекомендации напишет, если как следует поднажать. Заметила, как он не любит выдавать чеки? Две трети оборота – наличные, в обход налогов. Шепнем на ухо два словечка – и он еще за год вперед приплатит.

– Не думаю, что это будет красиво. Все-таки мы от Сида плохого не видели.

– По крайней мере у нас не связаны руки. А это самое приятное. Просто дай мне знать, как только тебе надоест здешняя пища.

10

Свобода и впрямь казалась им безграничной. Найди себе не занятый другими отдыхающими клочок травы под вязами в Сент-Джеймском парке, ложись на спину, любуйся игрой серебристых бликов на темно-зеленых листьях и слушай музыку оркестра. Вокруг эстрады стояло несколько шезлонгов, на которых задолго до начала сидели завсегдатаи полуденных концертов: крупные дамы, прибывшие из пригорода или провинции, в летних шляпках, с перстнями на полных руках и солидным запасом бутербродов. Стоило заморосить легкому дождику, леди принимались рыться в пухлых сумочках, расстилали на коленях макинтоши, а шляпки прикрывали прозрачным целлофаном. Не позволять же капризам английского лета украсть у себя законные, оплаченные сорок минут удовольствия! Дамы созерцали униформу с красными галунами и слушали грохот начищенной меди, радостно отвечая на бодрое приветствие дирижера.

Впрочем, несмотря на ежедневные прогулки, для Филиппы с матерью сердцевину их общей жизни составляли все-таки Дэлани-стрит и Мелл-стрит. По мнению девушки, ни в одной другой части города нельзя было так надежно укрыться от нежелательного внимания. Здесь ощущали близость с человеком, просто ежедневно видя знакомое лицо, а не вмешиваясь в его личную жизнь. Дэлани-стрит, эту тихую заводь между бушующими реками Марилебон и Эджвер-роуд, населяли в основном люди пожилые и среднего возраста, квартиры которых располагались над семейными заведениями. Тут царил самодовольный, старинный дух сонной деревушки. Многие из местных, вроде старьевщиков мистера и миссис Тукес или чудаковатых сестер Пегг, вечно разгуливающих по Мелл-стрит с выводком пугливых собачек на поводках, родились и выросли на этой улице, как и их родители. Те, кто входил в избранный круг посвященных, обожали стоять в дверях своих домов и, как чудилось Филиппе, беззвучно общаться между собой. Еще они всегда зябко поеживались, даже в самые жаркие дни, провожая бесстрастными, а то и насмешливыми взглядами случайных прохожих или недавних жильцов, как смотрят аборигены на доверчивых приезжающих, прекрасно зная, что и эта волна пойдет на убыль, едва лишь рассеются чары новизны. Мысли местных жителей занимали упорные слухи о том, что власти грозятся стереть их мирок с лица земли. Ржавый забор пустыря то и дело притягивал к себе тревожные взоры. Любознательная Филиппа кое-что выяснила о здешних обитателях, время от времени осторожно расспрашивая Джорджа. Она могла бы услышать куда больше, если бы хоть изредка наведывалась в «Слепого попрошайку», однако они с матерью благоразумно решили держаться подальше: в таких местах трудно хранить свои тайны. Соседи неизменно проявляли любезность, а иногда и радушие. Смотрели, подчас улыбались, но не задавали вопросов.

По субботам на Мелл-стрит открывался рынок. В девять часов прибывали полицейские на фургоне, расставляли ограждение и перекрывали уличное движение. Маленький, суматошный частный рынок одновременно казался и космополитическим, и насквозь английским. Торговаться полагалось с добродушным юмором; кое-где в оборот шли даже старые деньги. Рано поутру торговец подержанными коврами выкатывал деревянную тележку и украшал дорогу своим пестрым товаром. Другие продавцы без зазрения совести шагали прямо по тканым узорам, зато сама дорога принимала праздничный облик. Позднее улица уже приобретала вид настоящего восточного базара: тут медник выставлял на обозрение старую посуду, там приезжий из Пакистана развешивал над прилавком бижутерии качающийся занавес из деревянных бус. У соседнего лотка ветер колыхал отрезы заморских тканей. Продавцы наперебой расхваливали свежие фрукты, овощи, рыбу, мясо и кухонную утварь. В воздухе витал соблазнительный запах горячих сосисок с булочками. На углу худенький, похожий на херувима парень терпеливо раздавал равнодушным прохожим воззвания под заголовком «Иисус вас любит». Меж деревянных помостов шныряли кошки; некоторые, набив себе брюхо объедками, недвижно, точно мертвые, спали на тряпках, упавших с витрины, в то время как на улице псы со сверкающими глазами глухо рычали от возбуждения и щурились на солнце.

Филиппа с матерью обшарили прилавки с поношенной одеждой в поисках самых дешевых, часто непригодных вязаных вещей. Мэри собиралась распустить их, промыть шерсть и снова ее использовать. Теперь над ванной вечно сушились мотки разноцветных ниток. В коробках со всякой всячиной, выставленных у многих лотков, иногда обнаруживались подлинные сокровища, вроде той чайной скатерти с искусной вышивкой по льну, которую хозяйки немного подлатали, выстирали и, тщательно накрахмалив, торжественно стелили на стол по выходным.

Следом за уличными прилавками выстроились небольшие магазинчики: старомодная «Мануфактура», где до сих пор еще продавались шерстяные сорочки и в витрине красовались розовые корсеты на шнуровке с распущенными завязочками; греческая лавка, откуда сладко тянуло сиропом и крепкими средиземноморскими винами; чистенький «Продуктовый» с колокольчиком на двери, позвонив в который, посетительницы неизменно слышали в полумраке шорох туфель седовласого мистера Дэвиса, торгующего маслом, чаем и молоком… И конечно, самая крупная из полудюжины старьевщицких. Пробравшись через горы всякого хлама, Мэри Дактон и ее дочь выходили на задний двор: там высились горы видавшей виды мебели, а вдоль стены тянулись ряды фаянсовой посуды, кастрюль, тазов и картин. Вот где при желании можно было наткнуться на что-нибудь интересное. Здесь они откопали две целые чашки старинной работы с подходящими по рисунку блюдечками и глубокое блюдо удобной формы, покрытое въевшейся грязью, старательно удалив которую хозяйки обнаружили бело-голубую роспись аж семнадцатого столетия. Все происходящее казалось им невинной забавой, игрой в «свой домик».

Девушка по-прежнему почти ничего не знала о матери. От случая к случаю они заговаривали о тюрьме, однако ни словом не обмолвились о преступлении, а главное – о ранних годах их совместной жизни. Филиппа не задавала вопросов. Она часто твердила себе, что мистер Л. П. Хартли[43] был совершенно прав и что прошлое – иная страна, куда при желании может попасть любой человек. Раз уж соседка по комнате не желает ступать ранимыми ногами на острые камни этой дороги, то и дочь не имеет права ее заставлять. В конце концов, разве мало ей рукописи в конверте? Нельзя же использовать зарождающуюся дружбу и уязвимое положение близкого человека, требуя от него доверия, которое должно прийти как свободный дар. Тем более – требовать от кого-то полного посвящения, не посвятив себя взамен. А между тем девушке все труднее представлялось будущее, проведенное вдали от матери. Филиппа пригласила ее пожить вместе, чтобы лучше разобраться в себе. Так и получилось: девушка узнавала себя, но другими путями, нежели ей рисовалось прежде. Понять же душу Мэри Дактон оказалось несколько сложнее; впрочем, это могло и подождать. Стоит ли торопиться исследовать прошлое? Настоящее гораздо сильнее занимало мысли Филиппы. На расспросы же оставалась целая жизнь.

11

Десять дней спустя на квартиру пришел полицейский. Филиппа понимала, что его визит – неизбежное условие освобождения матери, однако заранее прониклась неприязнью к служителю закона. И, зная точно, в какое время он наведается, понесла белье в прачечную, якобы не желая мешать беседе, на самом же деле надеясь избежать знакомства. Но когда вернулась и вставила ключ в замочную скважину, за дверью послышался голос матери – спокойный, обыденный, разве что чуть оживленный.

Официальный гость сидел на кухне и прихлебывал чай из глиняной кружки. Филиппа отстраненно пожала руку коренастому молодому человеку с кроткими глазами, спутанной рыжеватой бородкой и лысеющим лбом. Голубые джинсы, желто-коричневая рубашка, сандалии на загорелых, удивительно чистых ногах. Весь он был какой-то промытый и свежий. Мэри Дактон представила гостя, но девушка нарочно пропустила ее слова мимо ушей. Не нужен ей ни этот полицейский, ни его дурацкое имя.

Мужчина принес в подарок африканскую фиалку, собственноручно выращенную из маленького черенка. Глядя, как чужак помогает матери посадить цветок в землю, Филиппа негодовала про себя – на покорную мать, на слащавого надсмотрщика, вторгшегося в их личную жизнь. Так девушка впервые узнала, что способна испытывать ревность. Она отлично присматривает за мамой. Вернее, они отлично присматривают друг за другом и не нуждаются в жалкой пайковой заботе со стороны государственной системы.

Тем временем разговор зашел о травах, растущих на кухонном окне, и когда мать вышла за бумагой и карандашом, чтобы записать названия, Филиппа выпалила:

– Вам не кажется, что после десяти лет неволи общество может наконец оставить ее в покое? Сами видите, мать уже никому не опасна.

– Закон для всех одинаков, – мягко возразил гость. – Некрасиво давать поблажки одним, продолжая следить за другими.

– А чего вы добиваетесь? Ей не нужна ваша помощь, это я точно знаю. Остальным клиентам – вы же называете их клиентами? – тоже мало пользы от таких, как вы.

– Может, и немного, – кивнул мужчина. – Речь не о том, чтобы принести добро, но помочь подопечным не навредить самим себе.

– И что именно вы для этого делаете?

– Устав гласит: «Советовать, поддерживать, дружить».

– Нельзя же стать другом по указке парламента! Как может любой, даже самый обделенный человек удовлетвориться или хоть обмануться такой вот неискренней, второсортной заботой?

– Иногда второй сорт – это все, что нам перепадает. Люди часто довольствуются малым, что в отношениях, что в деньгах… У вас такая пышная петрушка! Как вы ее сажали, семенами?

– Нет, купили рассаду в магазине «Здоровое питание» на Бейкер-стрит.

Она сорвала для гостя пучок зеленых листьев, радуясь возможности отплатить за фиалку. Меньше всего ей хотелось оставаться в долгу перед этим человеком. Полицейский сполоснул носовой платок под горячей водой, затем смочил прохладной и бережно завернул петрушку. Его крупные руки с короткими пальцами двигались ласково и без суеты. Когда он склонился над раковиной, рубашка задралась, обнажив участок гладкой коричневой кожи. Филиппе неожиданно захотелось дотронуться до него. Интересно, каков он в постели? Габриель занимался любовью, словно балетный танцор, сосредоточившись лишь на собственном теле, контролируя малейшее движение. «Видишь? – как бы говорил он. – Неэстетичное это дело, но раз уж иначе не обойтись, по крайней мере я придам ему очарования». А вот ее гость наверняка ведет себя по-другому. Должно быть, он открыт и в то же время нежен, достаточно свободен, чтобы не притворяться и не испытывать вины.

Завернув листья в платок, мужчина выпрямился и произнес:

– Большое спасибо. Мара будет рада.

Кто такая Мара, жена или подруга? Он бы ответил, если бы Филиппа проявила любопытство. По своей же воле ничего не скажет. Этот человек рассматривает себя и собственный мир с некоего отдаления, принимая проявления чужой доброты за чистую монету, будто не было и нет на свете иной валюты; на вопросы отвечает просто, словно не чувствует подвоха. А может, при такой работе иначе нельзя, кроме как верить всему, что слышишь и видишь? Девушке пришло в голову, что его отношение к жизни можно выразить словами: «Все мы одной крови, и все плывем на одной тонущей посудине. Обвинения, оправдания, паника – пустая трата времени. Единственное условие всеобщей безопасности – относиться друг к другу с любовью».

Филиппа с облегчением услышала последние слова гостя перед уходом:

– Теперь увидимся примерно через месяц. Если хотите, можете сами зайти ко мне. Обычно я навещаю подопечных или пропадаю в суде, однако по вторникам и пятницам с девяти до половины первого работаю в кабинете.

Значит, он больше не придет. И квартира снова в их полном распоряжении. Не считая Джорджа, который поначалу помогал с мебелью, и краткого визита Джойс Баджелд, ничья чужая нога не переступала этого порога. Любопытная страшноватая мысль пришла девушке в голову: она была явно не готова к встрече с человеком, добрым не только снаружи, но по своей природе.

12

Вечерами по выходным мать и дочь нередко перетаскивали плетеные стулья в кухню, чтобы вместе смотреть телевизор. Филиппа наслаждалась новыми впечатлениями. Во время учебы ей было совсем не до этого. Морис почти не включал «ящик», с пренебрежением отзываясь обо всех передачах, кроме пары-тройки элитарных программ. Теперь же их обеих понемногу затягивал водоворот семейных сериалов, герои которых появлялись после очередной трагедии аккуратно причесанными, свежеприпудренными, с легкостью исцеляясь от физических и душевных травм – только для того, чтобы подвергнуться новым, еще более жутким. Жаль, что реальные люди лишены столь удобной способности буквально оставлять прошлое за спиной, жить настоящей минутой. Филиппе оказалось в новинку это незамысловатое, утешительное удовольствие от чего-то явно второсортного: она даже не могла подобрать подходящих слов, чтобы описать свои ощущения.

Однажды, включив телевизор чуть раньше обычного, любительницы сериалов захватили последние десять минут беседы Мориса с епископом.

Приемный отец девушки сидел, элегантно откинувшись в современном кресле из хрома и черной кожи и слегка скрестив ноги – в общем, смотрелся спокойным, как рыба в воде. Филиппа сразу признала модный узор на его носках, безупречную стрелку на выглаженных брюках, мерцающую кожу ботинок ручной работы. Морис был очень щепетилен в вопросах одежды.

Епископ явно чувствовал себя не в своей тарелке. Девушка с презрением взглянула на его крест, криво висящий на груди: тонкое серебро смотрелось незначительным на фоне пурпурных одеяний. Что это за скромненькое проявление веры? Талисман, если уж на то пошло, должен быть увесистым, красивым и носиться с гордостью. Похоже, священнослужителя вовлекли в борьбу на самой неудобной территории. На его одутловатом лице застыла обиженная, полустыдливая улыбка человека, допустившего некую оплошность, однако надеющегося, что никто этого не заметит.

Морис, напротив, был в отличной форме. Он внезапно передергивал левым плечом, вскидывал голову, как бы отшатываясь от собеседника, хлопал костлявой ладонью по правому колену, сутулился, словно задумавшись в поисках возражения. Заученные наизусть ужимки не имели ничего общего с нервозностью, скорее безмолвно свидетельствовали о совместной работе тела и разума, излишне смятенных, чтобы уместиться в модной кожано-стальной ловушке кресла и в пределах фальшивых студийных стен с красиво намалеванным названием передачи: «Раскол». Голос приемного отца показался девушке более возбужденным, чем обычно, голосом педанта:

– Что ж, давайте-ка подытожим сказанное вами. Господь, который, по вашим словам, является Духом, бесформенным и бестелесным, сотворил человека по Своему образу и подобию. И вот творение согрешило. Не будем здесь останавливаться на сказочках о райских кущах и наливных яблочках – довольно того, что, используя ваше собственное выражение, люди отпали от благодати. И потому любое дитя, приходящее в мир, еще не имея собственной вины, запачкано первородным грехом. Бог, не желая взыскивать с нас кровь за зло, послал Единственного Сына на землю, дабы тот пострадал и был убит самым варварским способом и так утолил Отцовскую жажду возмездия, то есть примирил человека с Творцом. Сын этот, как вы утверждаете, родился чудесным образом от девственницы, прожил безгрешную жизнь и умер за наше непослушание. И хотя ученые не имеют достаточно исторических подтверждений о реально существовавшей личности по имени Иисус из Назарета, мы наслышаны о принятых в Древнем Риме методах казни. Ни вы, ни я, к счастью, не присутствовали при распятии, однако можно назвать данный способ убийства наиболее мучительным, унизительным, медленным, скотским и кровавым. Теперь представим, что на наших глазах человека прибивают к перекладине. Разве не сделали бы мы все возможное, дабы спасти несчастного? Разве удержались бы, особенно если бы ничем не рисковали? А Господь Любви позволил этому случиться, и не с кем-нибудь, а со Своим Сыном. Так не просите же нас поверить Богу, способному на более бездушный поступок, чем любое из Его творений. У меня больше нет сына, но скажу вам: не так я представляю родительскую заботу.

Мэри встала и, не говоря ни слова, отключила звук.

– Что это значит: «больше нет сына»?

– Его сын Орландо погиб вместе с матерью в дорожной аварии. Вот почему Морис и Хильда взяли меня на воспитание.

Впервые за все время у них зашел разговор о приемных родителях. Филиппа ожидала, что лед молчания сломается, что мать спросит о потерянных десяти годах, была ли она счастлива в доме на Кальдекот-Террас, в какую школу ходила, какой образ жизни вела. Но Мэри произнесла лишь:

– Значит, вот как он тебя воспитал? Убежденной атеисткой?

– Примерно лет в девять я узнала, что религия – чепуха, рассчитанная на глупцов. Мне ясно намекнули: освободись от всяких догматов и живи своим умом. Вряд ли Морис когда-нибудь верил в Бога.

– Стало быть, поверил теперь. Иначе откуда столько ненависти? Морис не разъярился бы так, говори епископ о феях или плоской земле. Бедный святой отец! Чтобы победить в этом споре, ему пришлось бы сказать такие вещи, на которые у него никогда не повернется язык и которых ни Би-би-си, ни зрители – в особенности христиане – не пожелают слушать.

«Что еще за вещи?» – удивилась дочь. Вслух же сказала:

– А ты верующая?

– О да, верующая. – Женщина покосилась на экран. Морис продолжал жестикулировать, превратившись в маленькую бессловесную марионетку на невидимых нитях. – Епископ ничего не знает наверняка, но способен любить то, чему верит. А твой отец узнал точно – и возненавидел. Мы с ним несчастные люди. Я тоже верю, но уже не могу любить.

«Во что же ты веришь? – вертелось у девушки на языке. – И что это меняет?» Ее сердце переполнило восторженное волнение, любопытство и тревога, как если бы ноги впервые ступили на неизведанную, полную опасностей и неожиданностей землю.

– Ты же не можешь верить в ад?

– Это легко, если там побываешь.

– Но я полагала, что все прощается. Разве не в этом суть? Говорят, ничто не отлучит человека от Божьей любви. Мне казалось, христианам достаточно попросить.

– Для этого требуется вера.

– У тебя она есть, сама говоришь. Завидую.

– Нужно еще раскаяние.

– Подумаешь! Пожалеть о содеянном, чего уж проще?

– Пожалеть, однако не потому, что поступок привел к неприятным последствиям. Захотеть, чтобы ты никогда не совершал того, что натворил, – это действительно легко. Раскаяние означает – взять на себя вину, признаться в содеянном зле.

– А здесь-то что сложного? По-моему, разумная цена за мгновенное прощение грехов и – вдобавок – вечную жизнь.

– Десять долгих лет я внушала себе, что не виновата, что не могла предотвратить убийства. И вот я свободна, насколько это возможно, и даже общество потеряло ко мне интерес, дескать, довольно с нее наказания, долг уплачен. Не могу же я теперь заявить: пожалуй, теперь не помешает очиститься и перед Богом.

– Почему нет? Вспомни предсмертные слова Гейне: «Dieu me pardonnera, c’est son métier»[44].

Мать не ответила. Лицо ее приобрело замкнутое, отрешенное выражение, словно беседа причиняла боль.

Филиппа неумолимо продолжала:

– Почему ты так не любишь говорить о религии?

– Обходилась же ты без нее до сих пор.

Она взглянула на экран, порывисто поднялась и выключила телевизор. Доброе, обиженное лицо епископа превратилось в светящуюся точку. Мысли Филиппы приняли новое, более личное направление.

– Меня крестили в детстве?

– Да.

– Ты не говорила.

– А ты не спрашивала.

– И как мое церковное имя?

– Роза, в честь бабушки по отцу. Он называл тебя Рози. Но ты же сама знаешь. Это написано в свидетельстве о рождении. Роуз Дактон.

– Давай я сделаю кофе, – предложила дочь.

Мэри хотела что-то сказать, потом передумала и вышла из кухни к себе. Филиппа сняла с полки глиняные кружки, поставила на стол, попыталась наполнить чайник. Руки дрожали. Разумеется, она знала свое настоящее имя. С той самой минуты, как надорвала тот безобидный с виду конверт с официальным документом внутри. Но тогда оно было всего лишь ярлыком. Только мелькнуло в голове: ага, значит, Морис кое-что позволил ей сохранить из прошлого. Пусть и сместив «Роуз» на второе место.

Чайник застучал о кран, девушка поторопилась опустить его на подставку и согнулась, ухватившись за холодный край раковины, словно боялась, что ее стошнит. Роуз Дактон. Рози Дактон. Филиппа Роуз Пэлфри. Девушке представилась полка книг с именем «Роза Дактон» на корешках. Какая-то абракадабра, не имеющая ничего общего с ее сущностью. Нарекаю тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… И струйка воды бежит по лбу младенца. Было бы это так важно, разве мог бы Морис перечеркнуть все единым росчерком пера? Интересно, где свершился обряд? Неужели в той захолустной церквушке с поломанным шпилем на Севен-Кингз? Роза. Ну ни капельки ей не подходит. Какое-то название из каталога: «мир», «багряное чудо», «альбертина»… Девушка полагала, что уже привыкла к этому: все-то в ее жизни ненастоящее, даже имя. Так откуда же, откуда предательская дрожь?

Дочь Мэри Дактон постаралась взять себя в руки, после чего со всей осторожностью, словно дитя, которому впервые поручили незнакомое дело, налила в чайник воды. Значит, Роза. Странно, что мать ни разу не назвала ее так. Хотя бы случайно оговорилась. В конце концов, она же сама выбирала это имя или по крайней мере пользовалась им целых восемь лет. И потом еще десять – там, далеко, пытаясь выжить в разлуке. Если она верующая, а с этим чудачеством Филиппе – точнее, Розе – еще предстояло разобраться, то наверняка произносила в молитвах: «Боже, благослови Рози». Должно быть, ей стоило немалых усилий, начиная с первой встречи, называть свою дочь Филиппой. Выходит, всякий раз, произнося навязанное Морисом имя, она играла роль, была не до конца честной? Но нет, это несправедливо. Глупо так расстраиваться. Какая, по большому счету, разница? И все же девушке хотелось, чтобы мать хотя бы однажды забылась и с ее губ слетело бы: «Роза…»

13

Одиночество навалилось на него вскоре после завтрака, придавило плечи мучительным, непереносимым грузом. Нежданная тоска сбила Нормана с толку. С того самого дня, как умерла Мэвис, ему пришлось привыкать к одиночеству – и вот он оказался не готов ощутить пустоту внутри с прежней, давно забытой болью, хуже того – заново пережить неразлучные с ней скуку и томление духа.

Было уже около одиннадцати часов. Миссис Пэлфри не показывалась, и Скейс не верил, что увидит ее. В прошлое воскресенье получилось так же. Возможно, в этот день они с мужем берут машину и уезжают на пару с другой стороны террасы? Так что преследовать было некого, а самому стряхнуть мрачное бремя оказалось не под силу. За последнее время их жизни настолько переплелись, ее дневной распорядок настолько слился с его, что Норман приуныл, как если бы его лишили настоящей компании.

Отель переполняли нагрянувшие накануне туристы из Испании. В гостиной стояла неумолчная трескотня, в фойе было не протолкнуться из-за чемоданов, до которых у обслуги, как всегда, не доходили руки. Марио бессвязно тараторил, жестикулировал, метался, словно ошпаренный, между стойкой администратора и гостиной. С радостью вырвавшись из этого бедлама, Скейс устроился у окна с биноклем – впрочем, без особой надежды. Погода с утра неожиданно раскапризничалась. За окном бушевала гроза, которая так же внезапно прекратилась. Тучи раздвинулись, пропуская жаркое, сияющее солнце, и над тротуаром потянулись тонкие струйки пара. К половине двенадцатого душевный непокой погнал мужчину вниз, выпить чашку обжигающего кофе.

Вайолет сидела у коммутатора, собака терпеливо лежала у ее ног. Желая послушать человеческий голос, Норман пробормотал что-то про удовольствие опять видеть солнце – и тут же смутился от собственной бестактности. Надо было сказать: «Чувствовать летнее тепло…» Девушка улыбнулась, следуя невидящим взором за эхом его голоса.

И вдруг ни с того ни с сего он ляпнул:

– Я тут сегодня собирался в Риджент-парк полюбоваться розами. Вы ведь после обеда свободны? Не хотите ли составить компанию? Вместе с Арабикой, конечно.

– Было бы славно. Благодарю, мы с удовольствием.

Вайолет нащупала голову собаки, легонько нажала на нее. Арабика пошевелилась и навострила уши, пристально глядя на постояльца блестящими глазами.

– А может, сначала где-нибудь поужинаем? В смысле, отобедаем?

Девушка вспыхнула и кивнула. При этом у нее был польщенный вид. Мужчина заметил, как она бегло разгладила на коленях голубое платье, наполовину спрятанное под желтовато-коричневым шерстяным кардиганом, и улыбнулась, словно радуясь, что вовремя надела обновку.

Надо же, какой болван, молча выбранил себя Скейс. Не успев раскаяться в первой глупости, поторопился брякнуть вторую. Однако поворачивать поздно, да и не очень-то хочется. Кстати, куда бы ее повести? На Виктория-стрит есть небольшая закусочная, куда он пару раз наведывался. Интересно, работает ли она по воскресеньям? Там чисто, хотя ужасно убого. Впрочем, какая разница? Девушка все равно не увидит обшарпанных перегородок… Норман устыдился сам себя. Не хватало еще обманывать слепого человека, женщину! Нет, этот вечер должен запомниться ей надолго. Вайолет никогда не узнает, как много значило для мужчины ее согласие. К тому же он выходил в свет только с Мэвис, а это было очень и очень давно. Что из того, что его спутница не может видеть? Если бы могла – пожалуй, отклонила бы приглашение. Вроде бы неподалеку от вокзала есть итальянский ресторанчик… По крайней мере не придется ломать голову из-за Арабики. С детьми, как он заметил, в такие места пускают неохотно, а вот с собаками – без вопросов. Лишь бы там было открыто по воскресеньям!

День засиял радужными красками. В самом деле, пора бы взять выходной! Наконец-то можно спокойно погулять и побеседовать с другим человеком.

Договорившись на двенадцать часов, Норман поднялся к себе в номер – и задумался. Вроде бы нет смысла брать с собой рюкзак. Однако не опасно ли бросать его в гостинице? Да и сроднился он уже с ним, будет как-то неловко бродить по улицам, не чувствуя привычной тяжести на плече.

Норман вдруг усмехнулся: надо же было так хитро выбрать себе спутницу. Вот уж кто никогда не спросит, зачем рюкзак и что в нем. Да и после убийства девушка станет единственным человеком, которой совершенно точно не предъявят его фото для опознания.

14

Настало двадцать седьмое августа, второе совместное воскресенье. После завтрака мать неожиданно сказала:

– Не против, если сегодня мы сходим в церковь?

Изумленная Филиппа заставила себя кивнуть, будто ни в чем не бывало. В свое время она посетила множество служб и теперь считала себя экспертом не только по храмовой архитектуре, но и по песнопениям. Итак, что предпочтет ее мать: строгую церемонию и уравновешенно-красивый хор приходской церкви на Марилебон? Англиканскую мессу в церкви Всех Святых, в мерцании золота, старинных мозаик и витражей на Маргарет-стрит? Барочное великолепие собора Святого Павла?

Мэри не хотела пышности и не хотела долго добираться до места, поэтому они отправились в прохладную церковь Святого Киприана, туда, где чисто мужской хор без музыки выводил на балконе литургию, священник с приятным голосом вел безукоризненно католические службы и едкий, сладкий дух фимиама облаком окутывал алтарь. Пока возносили молитвы, Филиппа тихо сидела на скамье, слегка наклонив голову. Раз уж сама решила прийти сюда, никто не тащил насильно, не мешает проявить вежливость и хотя бы не выделяться. С какой стати задевать чужие чувства, когда и вера, и атеизм, по большому счету, для нее – пустые слова? Именно эти напевные, возвышенно звучащие каденции даровали утешение Джейн Остен, принявшей на смертном одре святое причастие из рук родного брата, что само по себе заслуживает благоговейного молчания. Глядя на склоненную голову и сцепленные руки матери, девушка полюбопытствовала про себя, о чем та может говорить со своим божеством. Потом подумала: «Возможно, она просит за меня» – и ощутила нечто вроде признательности. Впрочем, даже не умея и не желая молиться, Филиппа любила петь церковные гимны. Ее всякий раз изумляли воспаряющие звуки собственного голоса – глубокого, богатого контральто, несравнимого с обыденной речью. Казалось, это вырывалась наружу некая потаенная часть ее души, вольная и непредсказуемая, словно ветер, – и все благодаря простеньким метрическим стихам и жизнерадостно-ностальгической мелодии.

Мать не тронулась к алтарю, когда настало время верующим есть плоть и пить кровь Бога. На последнем гимне она сделала знак Филиппе и пошла к выходу. Похоже, боялась, что священник или члены конгрегации захотят познакомиться или даже оказать новичкам радушный прием. Какой бы ни была странная религиозная жизнь этой женщины, по крайней мере там не нашлось места для чаепития в приходской комнате и прощальных сплетен у порога; что ж, и на том спасибо. Тихо затворив за собой дверь, за которой угасали последние ноты, женщины решили не возиться с обедом, но оставаться как можно дольше под открытым небом, пока погода хорошая. Недорого поесть где-нибудь на Бейкер-стрит, а потом гулять до самого вечера в Риджент-парке.

Между прочим, там они еще не бывали, хотя и жили поблизости. Утренний ливень прекратился. Высокие, облитые солнцем облака еле заметно плыли в лазури, постепенно сгущавшейся до лилового оттенка над кронами деревьев за озером. Плющ и герань, посаженные по обе стороны от металлического моста, нависали низко над водой, и гребцы весело смеялись, покачиваясь в яликах, когда листья задевали их лица. Парк понемногу оживлялся после дождя. Спрятанные под деревья шезлонги выносили наружу. Их тонкие ножки утопали в мокрой траве, когда люди устраивались поудобнее небольшими группками, чтобы полюбоваться розовой клумбой или прекрасным далеким видом в удобной близости от кофейни и туалетов. Любители воскресного моциона степенно выгуливали собак в зарослях лаванды и дельфиниума. У входа в кофейный домик росла очередь. В саду королевы Марии розы, набравшись свежих сил, раскрывались после дождя, на лепестках с нежно-розовым или ярко-желтым узором сияли последние капли.

Пока мать прохаживалась между кустами, Филиппа присела на скамейку и вынула из сумочки карманный томик лирики Донна, купленный с рыночного лотка за десять центов. Над головой качалось огромное дерево, густо усыпанное мелкими белыми розами со сладким ароматом. Время от времени его ветви усеивали траву и клевер метелью крохотных лепестков и золотых тычинок. Солнечные лучи согревали лицо, навевая ласковую полусонную меланхолию. Она не могла припомнить, когда в последний раз гуляла по саду королевы Марии. Должно быть, никогда. Морис предпочитал красоту зданий красе природы, пусть даже настолько прирученной, укрощенной и упорядоченной, как здесь. Перед мысленным взором всплывал единственный сад – Пеннингтон, изумрудные заросли, из которых выходил ей навстречу воображаемый отец. Странно, что столь живописное воспоминание, яркое до рези в глазах, пронизанное теплом, ароматом и медовым вечерним светом – не более чем детская выдумка. Зато сейчас вокруг нее – все настоящее. Морис был прав насчет архитектуры. Природе нужен контрастный фон из камня и кирпича. Фронтоны и колоннады террас, причудливые очертания зоопарка, даже технократический фаллос башни Управления почт и телеграфа, вознесшейся над цветущими изгородями, – лишь прибавляли парку очарования, аккуратно подчеркивая его границы. Насколько нестерпимым казалось бы это буйное великолепие, растянись оно до бесконечности, будто некий запущенный Сад Эдема!

Филиппа прекратила созерцать качающиеся розы и опустила взгляд на свою мать. Она почти не сводила с нее взора, порой со смутным стыдом осознавая себя чем-то вроде новой надсмотрщицы. Мэри с наслаждением нюхала огненно-красный цветок, нежно взяв его в руки. Большинство любителей закрывают глаза, вдыхая запах, но эта женщина распахивала их пошире. Она предельно сосредоточилась, так что лицевые мышцы напряглись до боли, и стояла с отрешенным видом, недвижнее статуи, не замечая вокруг ничего, кроме розы в ладони.

Тут-то она и увидала незнакомца. Он вышел на тропу приозерного склона – невысокий седоволосый очкарик в обществе молодой слепой женщины и собаки-поводыря с кофейного цвета шерстью. Взгляды пересеклись, и губы Филиппы, лениво наслаждавшейся теплым солнечным днем, сами собой расплылись в улыбке.

Результат был весьма неожиданным. Мужчина остолбенел, расширив глаза от недоверчивого ужаса, потом круто развернулся и, подхватив спутницу под локоть, чуть ли не силой повлек ее прочь.

Дочь Мэри Дактон в голос расхохоталась. Не такой уж страшненький этот простофиля, чтобы ни единая девушка не улыбалась ему, хотя бы случайно. Или он принял ее за соблазнительницу, укрывшуюся в ароматных розовых зарослях?.. Филиппа проводила чудную парочку взглядом. Интересно, какие у них отношения – отца с дочкой? И как он теперь объяснит свое поведение? А может… Неужели они где-то виделись? В уме возникло что-то неотчетливое… Хотя, конечно, такое лицо трудно запомнить. И все-таки чувство смутного узнавания почему-то ее рассердило. Девушка уставилась в книгу, решительно выбросив чужака из головы.

15

– В чем дело? Что случилось? – испуганно промолвила Вайолет Хэдли. – С вами все в порядке?

Наверное, он слишком резко сжал ее локоть. Или же спутница уловила запах волнения и животного страха? Говорят, слепые наделены особым чутьем. Скейс намеренно сбавил шаг.

– Простите. Просто заметил кое-кого со своей бывшей работы. Не хотел заводить беседу.

Девушка молчала. Должно быть, решила, что Норман стесняется показаться с ней перед знакомым человеком. Скейс поспешил прибавить:

– Я всегда его недолюбливал. Надоеда еще тот, вечно лез не в свои дела – ну, вы знаете, как это бывает. Прилипнет, потом не отвяжешься.

– Похоже, он сделал вам очень больно, – мягко сказала Вайолет.

– Да нет. Не так уж… Просто… Я-то надеялся благополучно обо всем забыть, а тут он… Знаете, на этой клумбе такие красивые желтые розы. Непременно разыщу табличку и скажу вам, как они называются.

– Я знаю, – произнесла она. – «Сияние летнего солнца».

Мужчине стоило большого труда взять себя в руки. Его мутило от досады. Убийца и дочь были вместе. Уже поворачивая, он заметил Мэри Дактон, склонившуюся над розовым кустом. Наконец-то Скейс нашел их – однако прежде связал себе руки. А ведь лучшей возможности нельзя и представить. Мог бы подобно девице занять скамью неподалеку и греться на солнышке, посматривая в их сторону одним глазом. В парке к вечеру становится все многолюднее. Ну а когда соберутся домой – нет ничего проще, нежели преследовать в подобной толпе, с его-то заурядной внешностью. В крайнем случае легко прибегнуть к помощи бинокля. Ими здесь многие пользуются. Отдыхающим нравится наблюдать за редкими видами водяных птиц. Время, место, удача были на его стороне – а он упустил их!

Поначалу Скейс даже подумывал оставить спутницу на скамье и скрыться, сочинив какую-нибудь отговорку, но тут же устыдился этой мысли. В конце концов, им обоим возвращаться в ту же гостиницу. Девушка будет ждать объяснений, и что он скажет? Мало того – Филиппа Пэлфри его увидела. Улыбнулась ему. И возможно, вспомнит при встрече.

Эта ее улыбка, при всей своей непосредственности, искренности, чистом, лишенном сексуального призыва дружелюбии, устрашила мужчину, ибо слишком уж походила на приглашение разделить с ней блаженство теплого дня, благоухание роз, телесную радость жизни. «Все мы люди и наслаждаемся одним и тем же», – как бы говорила она. Скейса вообще коробили подобные проявления человечности, тем более не ждал он их от дочери убийцы. Да, но вправду ли все так просто? Безмолвно шагая обратно в гостиницу, Норман силился подробно воскресить в памяти минуту, когда он наткнулся на взгляд Филиппы и в ужасе повернул прочь. Ведь он не обманулся? Девчонка улыбалась от удовольствия, и только… Не могла же она узнать мужчину, проникнуть в его замыслы? Лишь сумасшедший прочел бы в уголках этих растянутых губ согласие заговорщицы, разделенную тайну.

Одно верно: для Вайолет день оказался испорчен. А как хорошо все начиналось! Девушке понравился обед, и в парке им было весело. Норман вдруг понял, что ему легко с ней общаться. Миг – и мимолетное счастье разбито. Даже Арабика понуро плетется сзади с опущенным хвостом. Зато будет урок: отныне придется нести свое бремя в одиночку. Любая попытка вторгнуться в мир обычной взаимности, проявить заботу о ком-то и получить добрый ответ может стать роковой оплошностью. Пока не достигнута цель, расслабляться рано.

16

И вот наконец во вторник тридцать первого августа миссис Пэлфри вывела его на след. Утром Норман, как обычно, сидел у окошка, направив бинокль на двери шестьдесят восьмого дома. Хозяйка появилась на пороге, как положено, в четверть десятого. Скейс отметил время по наручным часам. Хотя это не играло особой роли, мужчина привык запоминать каждое событие с точностью до минуты, словно вжился в образ книжного шпика. Что-то в наружности женщины заставило его насторожиться. Во-первых, наблюдатель не увидел ни продуктовой сетки, ни тележки для тяжелых товаров, только нелепую дамскую сумку гигантских размеров. Место привычного кардигана занял желтовато-коричневый пиджак непонятного покроя, чуть более длинный, чем требовала мода. Голову миссис Пэлфри окутывала бело-голубая шаль; при этом погода стояла теплая, и ветер еле слышно гудел за окном. Очевидно, женщина боялась испортить прическу. Но удивительнее всего были коричневые перчатки, придававшие странному наряду налет элегантности. Они-то и убедили мужчину, что это не простой будничный выход.

Недолго думая Норман схватил рюкзак и ринулся на улицу. Женщина опередила его всего на пятьдесят ярдов. Шагая за ней через мост Эклстон, Скейс начал волноваться, как бы дамочка не уехала на такси, но потом с облегчением увидел, как она сворачивает в подземку. Мужчина в панике зашарил по карманам, ожидая очереди за билетами, наконец отыскал два десятипенсовика, сунул их в автомат и просочился за хозяйкой шестьдесят восьмого дома через ограждение. На эскалаторе он держался как можно ближе, боясь, что беглянка сядет в уходящий поезд, однако, на свое счастье, еще не успев сойти со ступеней, услышал мерный удаляющийся гул. Следующая электричка подошла довольно быстро, и вагон был наполовину пустым. Норман занял место у самой двери, на расстоянии от миссис Пэлфри. А та напряженно сидела, пожирая глазами рекламные плакаты перед собой, уронив руки в перчатках на плотно сомкнутые колени. Вид у нее был крайне озабоченный и тревожный. Точно у человека, собирающегося с духом перед неприятным допросом или опасной операцией. Так по крайней мере почудилось мужчине, хотя, возможно, у него просто разыгралось воображение.

Женщина сделала пересадку, и Скейс проследовал за ней весь долгий путь по Северной линии, Бейкерлоо до станции Марилебон. Миссис Пэлфри так ни разу и не обернулась. Норман поднялся на эскалаторе, сжимая в ладони пятидесятипенсовую монету. Только бы контролер не отказался дать сдачу с такой суммы! Но все прошло как по маслу. Ему торопливо и неучтиво сунули в руку тридцать пять пенсов, и Скейс оказался за ограждением прежде, чем дама прошла половину вестибюля. Мужчина перевел дух, когда она снова проигнорировала короткую очередь у таксопарка и направилась в сторону Марилебон-роуд.

Тут Норман позволил себе слегка отстать. Путь надежно перекрывали несущиеся потоки машин и красные сигналы светофоров, а стоять вдвоем с женщиной на тротуаре казалось рискованным. Впрочем, как и не успеть пересечь дорогу вместе с ней. За несколько минут до следующего благоприятного сигнала миссис Пэлфри легко затеряется среди бурлящего движения Марилебон-роуд… И опять все получилось безупречно. По-прежнему не замечая незнакомца, который шел в нескольких ярдах от нее, хозяйка шестьдесят восьмого дома свернула на Сеймур-Плейс.

Так вот куда она держала путь! Внушительное здание с изысканным резным гербом над карнизом. «Городской суд по делам несовершеннолетних» – гласила табличка над входом. Женщина исчезла за двойной зеленой дверью, сквозь которую доносился гам детских голосов, нестройный и пронзительный, будто на школьном дворе.

Скейс прошелся, обдумывая следующий шаг. Та, за кем он следит, явно не относится к разряду малолетних нарушителей или их ближайших родственников. Стало быть, она либо свидетельница, либо член городского магистрата. В последнее как-то не очень верилось, однако при любом раскладе трудно будет узнать, когда она снова появится. В конце концов мужчина решительно вошел и спросил у дежурного полицейского, можно ли присутствовать на слушании. В ответ раздалось вежливое «нет»; в подобных судах широкая публика не допускается. Норман поспешил объяснить:

– Моя подруга, ее зовут миссис Йелланд, проходит свидетельницей по одному делу, забыл название. Мы условились встретиться, когда все закончится. Вы не подскажете, когда мне лучше зайти?

– Смотря по какому делу, сэр. Тут ведь сегодня проводится не одно заседание. Если будет выступать защита, слушание затянется. В любом случае раньше вечера можете не ждать свою знакомую.

Мужчина возвратился на Марилебон-роуд и, присев на скамью автобусной остановки, раскинул мозгами. Есть ли смысл убивать время, пока не выйдет миссис Пэлфри? По зрелом размышлении это показалось ему разумным. Действительно, если его догадки верны и убийца с дочерью живут где-то здесь, возле Риджент-парка, – значит, приемная мать девушки впервые очутилась поблизости и, возможно, – как знать? – не устоит перед искушением навестить Филиппу по дороге домой. Решено: Скейс подкараулит ее вечером. Жаль, рядом нет книжного магазина, чтобы притвориться увлеченным любителем чтения. Остается одно – неторопливо прогуливаться, не упуская из вида парадное крыльцо суда, но и не привлекая к себе внимания. Скучновато, конечно, фланировать туда-сюда и напряженно следить за дверью, зато насчет подозрительности своего поведения можно не беспокоиться. Тут ведь не сельская улица, где за чужаками глазеют от нечего делать из-за штор. Главное – расхаживать со спокойным видом, тогда никто и не заметит. Ну а если заметит – что с того? Пожалуй, он стал чрезмерно осторожен. В Лондоне только три человека, от которых нужно скрывать свое присутствие, причем один из них еще долго не выйдет на улицу.

Тем временем Норман решил наведаться в публичную библиотеку на Марилебон-роуд – раз уж девчонка из тех, кто покупает книги, есть надежда, что она даже завернет туда – ну а потом прогуляться вновь по розовому саду Риджент-парка. Наверняка на Бейкер-стрит найдется местечко, где можно перекусить парой бутербродов и выпить кофе. Мужчина посмотрел на часы. Десять утра, отлично. Поправив рюкзак на плече, он двинулся в сторону Бейкер-стрит.

17

Хильда вовсе не желала заседать в суде по делам несовершеннолетних, но Морис однажды заявил беспрекословным тоном, дескать, пора бы ей «завести себе какое-нибудь хобби за пределами кухни», а жена его коллеги как раз предложила место в магистрате и помогла продвинуть ее кандидатуру. Муж одобрил затею:

– Думаю, ты принесешь там пользу. В магистрате – сплошь верхушка среднего класса. Где им знать, какую жизнь ведут их подопечные! Эти мелкие снобы поросли мхом удобных предрассудков, которые не мешало бы вытрясти. Твой опыт здесь будет весьма кстати.

Морис намекал на ее детство, прошедшее в крохотном домике с террасой в беднейшем квартале Руислип, где занавески вешали рисунком наружу, поскольку мнение соседей подменяло собой уют и свод морали, на общеобразовательную школу, на рабочих-родителей, чьей самой большой мечтой было устроить единственную дочь служащей в банк; семье приходилось отказывать себе во многом ради ежегодного отпуска в одном и том же пансионе в Брайтоне.

Так-то оно так, да только здесь, по левую руку от председателя, под самым королевским гербом, ее прошлое не имело значения. К примеру, леди Дороти, ее обычная соседка, всю жизнь прожила на Итон-сквер, проводя выходные не где-нибудь, а в окрестностях Норфолка, в подновленном доме приходского священника, построенном аж в семнадцатом веке. Однако, даже не разделяя судьбы детей и родителей, взирающих на нее с покорностью, злобой или страхом, женщина без труда разделяла их чувства. В общении она неизменно проявляла бойкий здравый смысл и чуткость, которую трудно было заподозрить, глядя на это грузное тело, облаченное в твидовый костюм, и слушая резкий, надменный голос. Стоило ей пробежать глазами заключение общественной комиссии с неизбежным упоминанием о супруге, находящемся в местах лишения свободы, о множестве детей и недостатке всего остального, как леди Дороти наклонялась вперед и оживленно спрашивала мать малолетнего правонарушителя:

– Вижу, вашего мужа сейчас нет дома. Тяжело, должно быть, воспитывать четверых сыновей в одиночку. И офис, где вы работаете уборщицей, неудобно расположен: в самом Холборне. Далековато добираться. Как же вы ездите, по Центральной линии?

Видимо, уловив непритворный интерес и сострадание, которых миссис Пэлфри никак не могла расслышать в голосе своей соседки, бедная женщина, раскачиваясь на краешке стула, с готовностью изливала душу, как будто судебный зал опустел и они с леди Дороти остались наедине: дескать, верно, за этой ребятней нужен глаз да глаз, и туго приходилось, да уж, а Вейн – он мальчонка хороший, дома не балует, вот только скучает по папке, да еще связался с шайкой Биллинга, ну а в школу не ходит, потому как обижают его там кто постарше, и пыталась было водить силком, но ей самой к восьми на работу, час потеряешь – вычтут из зарплаты, да и вообще, сынок поддался дурному влиянию, а на работу ездить не трудно, разве что дорого, цены-то подскочили, а на автобусе бесполезно, они с утра почти не ходят…

Леди Дороти слушала – и кивала, словно с детства ездила на переполненном общественном транспорте, добираясь в Холборн, чтобы помыть чей-то офис. Между ними возникала некая связь. Несчастная женщина ощущала нотку сострадания, пусть и не высказанного вслух, от чего ей сразу становилось легче. Как, по-видимому, и ее собеседнице. Хильде припомнились чьи-то слова, относящиеся к леди Дороти: «Она цацкается с каждой подопечной, как с женой начальника своего мужа. Смешно – а ведь срабатывает!»

Однако несоответствие навязанной роли еще не так терзало миссис Пэлфри: долгий брак с Морисом приучил ее чувствовать себя на чужом месте. Совсем не поэтому любое заседание превращалось для хозяйки шестьдесят восьмого дома в сущую пытку. Дело в том, что Хильда панически боялась покраснеть. И рано или поздно это происходило. Женщина знала: глупую кровь не остановят ни сила воли, ни отчаянные молитвы. Она прикрывалась ладонью, изображая глубокое раздумье; с очень серьезным видом склонялась над бумагой, пытаясь загородиться волосами; поднимала к лицу платок, симулируя приступ кашля, – ничто не помогало. Сердце сжимал уже знакомый страх, реальный, как боль от укола, и начиналось. Краска обжигала шею, поднималась выше, покрывая пунцовыми пятнами стыда подбородок, щеки, лоб. Все, кто находился в зале суда, Хильда это чувствовала, смотрели в этот миг на нее. Непоседливые детишки, их нервные родители, писарь, в изумлении оторвавшийся от судебного реестра, социальные работники с их профессионально-жалостливыми взглядами… Даже председатель сбивался на секунду и с досадой отводил взор, а дежурные полисмены вообще глазели неотрывно. Затем багровый пульсирующий прилив отступал, оставляя галечный берег души холодным и вылизанным до чистоты.

Сегодня миссис Пэлфри удалось перетерпеть утреннюю сессию без особых волнений. Перед началом нового заседания – а это происходило в час дня – члены магистрата, как правило, втроем обедали в итальянском ресторанчике на Кроуфорд-стрит. Нынче компанию Хильде составили полковник авиации Картер и мисс Беллинг. Полковник, чопорный седовласый педант, проявлял в обращении старомодную учтивость, которую иногда можно было принять за доброту. Мисс Беллинг, прямолинейная остроглазая дама в очках в роговой оправе, работала учительницей английского языка в общеобразовательной школе, и рядом с ней миссис Пэлфри чувствовала себя не очень умной школьницей, что, впрочем, совпадало с ее собственным мнением и потому не обижало. В целом парочка не слишком пугала Хильду, и та почти с удовольствием съела бы свою лазанью – если бы не страх, что полковник, всегда интересующийся делами ее семьи, вздумает спросить, как поживает Филиппа.

Однако стоило начаться первому слушанию, как спустя каких-то двадцать минут сердце предательски забилось и жаркая волна окатила шею и лицо. Женщина подняла с колен загодя приготовленный платок, чтобы прикрыть нос и рот, якобы внезапно закашлявшись. В обед и во время утренней сессии беспокойные руки измяли его до неузнаваемости; влажная тряпочка издавала резкий запах пота и мясного соуса. Пока несчастная мучилась мнимыми спазмами, с ужасом понимая, что никого обмануть не удастся, социальная работница, дававшая показания, запнулась, покосилась на членов магистрата – и продолжила свою речь. Мисс Беллинг, не глядя на Хильду, пододвинула к ней графин с водой. Миссис Пэлфри потянулась дрожащей рукой за стаканом. Как только затхлая, тепловатая вода смочила нёбо, жена Мориса ощутила: худшее уже позади. На сей раз приступ оказался недолгим и слабым. Багровый прилив отступал. Теперь до конца заседания ей ничего не грозило.

Нервно комкая платок на коленях, миссис Пэлфри застенчиво посмотрела в зал – и наткнулась на взгляд, полный ужаса. Сначала ей показалось, что девушка, одиноко сидящая в двух футах от членов магистрата, и есть малолетняя правонарушительница. Потом в голове прояснилось. В зале разбирается дело о жестоком обращении с младенцем, и эта худая блондинка со спутанными волосами, мертвенно-бледным лицом и заострившимся носом, полной, красиво изогнутой верхней губой и безвольной, обескровленной нижней – мать пострадавшего малыша. Девушка не накрасилась, разве что размазала черную тушь вокруг огромных, широко распахнутых серых глаз, которые и смотрели прямо на Хильду с отчаянной мольбой.

Хозяйка шестьдесят восьмого дома только сейчас обратила внимание на ее нелепый наряд. Должно быть, кто-то внушил юной матери, будто в суд положено являться в шляпе. И вот – с широких соломенных полей свисает пучок вишен с поникшими блеклыми листьями; пожалуй, украшение покупалось ради свадьбы, не иначе. Коричневатая майка из хлопка с неразборчивой надписью, застиранная донельзя; металлическая брошка в виде розы оттягивает своим весом тонкую ткань на груди; из-под коротенькой черной юбки торчат голые исцарапанные коленки, костлявые, точно у подростка; на ногах – сандалии с толстыми пробковыми подошвами, искусственные завязки обвиты вокруг лодыжек. На коленях – пухлая черная сумочка устаревшего фасона. Девушка вцепилась в нее, словно боясь, что кто-нибудь набросится и отнимет это сокровище. А глаза, необычайные, расширенные от испуга, продолжали сверлить Хильду, безмолвно крича о помощи.

Женщина вдруг ощутила острую, болезненную жалость. Ей захотелось броситься к девушке и заключить в объятия напряженное, окаменевшее тельце. Возможно, им обеим полегчало бы. Приемная мать Филиппы отлично знала, что значит жить под гнетом осуждения, получить приговор в непригодности, лишиться ребенка. И губы Хильды дрогнули в неловкой, запрещенной протоколом улыбке.

Девушка – почти девчонка – не ответила даже на этот стыдливый, робкий знак человеческого радушия. Ее сын, мальчик десяти недель от роду, находился в детском доме под защитой закона, и местные власти просили продлить срок его пребывания там, пока дело не будет готово к слушанию.

Выслушав доклад, мисс Беллинг повернулась к полковнику, потом к соседке и прошептала:

– Продлеваем еще на четыре недели, что тут думать?

И так как Хильда не ответила, она повторила:

– Продлеваем, да?

Неожиданно для себя мисс Пэлфри выпалила:

– Я думаю, это следует обсудить.

Не выказав ни тени досады, мисс Беллинг сообщила суду о том, что члены магистрата удаляются на краткое совещание. Присутствующие удивленно встали с мест, зашаркав ногами, и троица вышла из зала. Миссис Пэлфри нечего было сказать, по крайней мере ничего такого, что изменило бы ситуацию. Бесплодный порыв сострадания и бессильного гнева! Ребенок нуждается в защите. Машина правосудия – величественная, благонамеренная и порочная – неумолимо покатится дальше, невзирая на слабые протесты никчемной домохозяйки, ну а если все-таки остановится, вполне возможно, малыш опять пострадает, а то и погибнет. Коллеги по магистрату отнеслись к Хильде с пониманием: ведь раньше она не доставляла хлопот. В полутемном, тесном кабинете полковник авиации Картер попытался изложить то, о чем и так было известно:

– Мы всего лишь продлеваем срок на двадцать восемь дней. Местные власти еще не готовы принять окончательное решение, а пока ребенка следует оградить от любой опасности. За это время суд определит его дальнейшую судьбу.

– Но ведь сына забрали у матери шесть недель назад! И теперь еще четыре. А что, если его совсем не вернут?

– Решать суду, – проговорила мисс Беллинг с неожиданной теплотой в голосе. – Возвращать ребенка домой слишком рискованно. Вы слышали заключение врача. Круглые ожоги на внутренней стороне бедра, похожие на сигаретные ожоги, заживший перелом бедра, синяки на ягодицах не могли появиться сами собой.

– Соцработница сказала, что муж оставил семью. Если все случившееся – его вина, малыш будет в полной безопасности.

– Только ли его? Мы не знаем. Наше дело – не искать виновных, а печься о благополучии ребенка.

– Да ведь она потеряет его! Малышу только десять недель, из них целых шесть он провел без матери. Между прочим, кто защищает ее права?

– Вот это и беспокоит меня в подобных делах, – признала мисс Беллинг. – Ребенку адвокат положен, родителям – нет. Однако и это не наша забота. Ничего не попишешь. Единственное, что мы можем сделать, – это решить, продлевать ли срок нахождения малыша под опекой государства. В действительности у нас нет выбора. Нельзя запретить отцу вернуться домой, когда он пожелает. Вдруг девушка даже хочет этого? Если она и не обижала сына, то оказалась не в силах защитить.

Миссис Пэлфри склонила голову и прошептала:

– Забрать бы ее с ребеночком к себе домой!

Женщине представилась чистая опустевшая комната Филиппы. Приемная дочь отказалась жить в этих стенах, а вот юная мама обрела бы здесь покой и счастье. Колыбель можно поставить у южного окна, где больше солнышка. Девчушку не мешало бы подкормить. Как это, наверное, приятно: готовить для того, кто на самом деле голоден… Тут до ее ушей донеслись слова мисс Беллинг:

– Постарайтесь вспомнить, чему вас учили во время подготовки. Государство само позаботится о малыше. Здесь не благотворительная организация, а суд. Нам полагается действовать рассудительно, в рамках закона и правил.

Облеченная властью троица занимала свои места, и мисс Беллинг в двух словах огласила ожидаемое всеми решение. Хильда уже не смотрела в глаза несчастной девушке. Лишь смутно отметила про себя, как, прижимая к себе нелепую безразмерную сумку, обреченно поднялась тощая фигурка и как потом она быстро исчезла.

Остаток дня миссис Пэлфри изо всех сил пыталась внимательно выслушивать каждое дело. Перед ней тянулась печальная процессия неудачников, преступников, лишенцев. Женщина вчитывалась в страницы, полные нищеты, безысходности, отчаяния, – и чувствовала, как растет и давит на плечи бремя ее собственного бессилия, собственной ненужности. Потом, когда заседание окончилось и Хильда в одиночку вышла из здания суда на солнце, ее охватило желание проведать Филиппу. Приемную мать потянуло поговорить с ней, убедиться, все ли в порядке… Пустые, несбыточные грезы. Девушка ясно дала понять, что хочет хотя и временного, но полного разрыва. С другой стороны, когда еще Хильда окажется так близко к Дэлани-стрит? Почему бы просто не взглянуть на дом, где они живут?

И женщина тронулась, потупив, как обычно, глаза, избегая наступать на узкие трещинки между камнями мостовой. Даже малым детям известно: от этого все невезение… Кстати, время выбрано самое неподходящее. Они ведь наверняка работают. А значит, скоро вернутся. Хоть бы не столкнуться с ними на улице. Филиппа примет мать за какую-то шпионку. Она так настаивала на уединении. Велела не заходить, не говорить никому, где поселится. Девушка и адрес-то свой дала неохотно, только ради писем, которые могут ей прийти. Ну и просто на случай непредвиденных обстоятельств. Каких, интересно? Насколько плох должен быть Морис, чтобы получить право на разговор с дочерью? Ибо проблемы Хильды вряд ли кого-то всерьез обеспокоят… «Господи, – взмолилась женщина, – не дай им увидеть меня, пожалуйста». Всю свою жизнь она забрасывала небеса отчаянными, неразумными петициями: «Прошу Тебя, Боже, пусть крем-брюле получится вкусным», «Пожалуйста, помоги мне понять Филиппу», «Пожалуйста, Господь, не дай мне покраснеть на этом заседании», «Умоляю, пусть Морис опять меня полюбит». Крем-брюле неизменно выходило на славу, хотя, конечно, с этим она и сама бы как-нибудь справилась. Что же касается наивных и глупых просьб о любви, то они оставались без ответа. Миссис Пэлфри не удивлялась. После свадьбы она перестала ходить в церковь, доказав тем самым, кого боится больше: Мориса или же Бога. С какой стати Бог станет ее слушать?

Хильда продолжала брести, не замечая молчаливого провожатого, который тенью следовал за ней по другой стороне тротуара, пусть на почтительном расстоянии, зато копируя каждый шаг, торопясь пересечь дорогу на тот же сигнал светофора.

18

Наконец-то нашлись!.. Внешне спокойный и невозмутимый, Норман стоял посреди улицы, кротко моргая за толстыми стеклами очков. На самом деле его подмывало воздеть руки, вопя от восторга. Забытый мальчишка, проводивший воскресенья в брайтонской методистской церкви, мечтал преклонить колени прямо на жестких камнях мостовой. Все-таки он был прав: парочка никуда не делась из Лондона. Вот их жилье, рукой подать, квартира над лавкой зеленщика, дом номер двенадцать.

Десять минут назад миссис Пэлфри помедлила здесь, подняла взгляд, торопливо миновала магазин, вернулась обратно, снова запрокинула голову. Ей бы в полицию тайной осведомительницей, и то ни за какие деньги не сработала бы лучше! Минуты две она так расхаживала, потом купила два крупных апельсина с лотка, опасливо косясь на окна квартиры. Видимо, боялась встретиться с Филиппой и ее матерью нос к носу. Что же так растревожило миссис Пэлфри, к чему эта скрытность? Быть может, девушка сама потребовала оставить их в покое. Неизвестно еще, какие отношения у нее с приемными родителями, если его догадка насчет удочерения вообще соответствует истине. Ну разумеется! Девчонка похожа на убийцу, как родная, но при этом носит фамилию Пэлфри. Пожалуй, новая семья не в восторге от ее ухода из дому. Скейса охватило радостное предчувствие: а вдруг таинственный визит – первый шаг на пути к примирению? Если Филиппа вернется на Кальдекот-Террас, оставив убийцу жить в одиночестве, задача преследователя упростится.

Купив апельсины, женщина ускорила шаг, засеменила по Мелл-стрит в направлении Эджвер-роуд и заняла очередь на двадцать шестой автобус до Виктории. Явно собралась домой. Норман решил не тратить время на проводы и чуть ли не бегом устремился обратно, опасаясь упустить момент появления убийцы с дочерью – реальное доказательство победы. Впрочем, мужчина уже не сомневался в своей удаче. Сердце пело знакомый гимн торжества и страха. Скейса вновь обуревал пьянящий восторг десятилетнего мальчишки, затаившегося на мокром песке под брайтонским пирсом: в ушах грохочет море, а худенькие руки сжимают богатую добычу последней «прогулки». Тогда, как и теперь, Норман совершенно не испытывал угрызений совести. Странно подумать: долгие годы невинный ребенок постоянно жил под гнетом непонятного стыда, избавившись от него, как только стал воришкой. Вот и сейчас: лишь вонзив кухонный нож в горло Мэри Дактон, мужчина по-настоящему отделается от вины, терзавшей его со дня смерти Джули, отделается навеки. Трудно сказать, полегчает ли усопшей супруге, но он-то уж точно обретет свободу.

И вот они появились. На сей раз Скейс оказался подготовлен к встрече и не дрогнул при виде убийцы. Обе оделись довольно просто, в широкие брюки с пиджаками, у Филиппы через плечо была перекинута сумка. Девушка заперла дверь подъезда, что-то сказала матери, потом они вместе пошли к Мелл-стрит. Норман заторопился вперед, уверенный, что женщины направляются в сторону Бейкер-стрит и Уэст-Энда, однако же, обернувшись через плечо, увидел пару в каких-то сорока футах за своей спиной. Мужчина быстро нырнул в переулок и переждал, пока они уйдут.

Теперь, когда он твердо знал, что не попадется на глаза убийце, пора было возвращаться на Дэлани-стрит и осмотреть ее как следует, изучить подобно военному стратегу. Главное – отыскать безопасное место для слежки. В первую очередь на ум приходила пивная «Слепой попрошайка», но Скейс не раздумывая отмел эту возможность. В маленьком лондонском пабе трактирщик и завсегдатаи видятся ежедневно, и новый посетитель немедленно привлечет к себе внимание. Конечно, никто не будет навязывать свою компанию: здесь как нигде уважают право на одиночество. Но когда обнаружится тело, Нормана станут подозревать одним из первых. Если кровь прольется в этом районе, ищейки непременно придут с фотографиями, начнут задавать вопросы. В зависимости от того, насколько здешний трактирщик и его клиенты чувствуют себя обязанными перед полицией, рано или поздно кто-нибудь заговорит. И кроме того, Норман пил очень мало, а мысль о том, чтобы часами сидеть в угаре табачного дыма и пивных испарений, под прицелом любопытных глаз, силясь растянуть свою пинту до бесконечности, пугала и отталкивала. Кстати, если вдуматься, не так уж удобно отсюда наблюдать за домом. Чтобы хоть что-то увидеть, пришлось бы встать со стула и таращиться поверх узоров и надписей, намалеванных на стеклах.

Следующим по улице был книжный магазин. С одной стороны, довольно удобно, прикрывшись распахнутым томиком, подглядывать через витрину. С другой стороны, если зачастить с визитами, новое лицо и здесь наверняка заметят. А вот прачечная самообслуживания – пожалуй, то, что надо. Тяжеловато будет таскать сюда сумки, да и запасной одежды у Скейса не так много, чтобы ежедневно подвергать ее ненужной стирке. Хотя зачем вообще стирать? Увидев среди переполненной прачечной мужчину с пустым пакетом и газетой, всякий сторонний зритель решит, что его вещи либо грохочут в машине, либо крутятся в барабане сушилки. Во время болезни Мэвис Норман часто носил белье в подобное заведение и знал обычай многих посетителей прогуливаться по магазинам или наведываться в паб, ожидая, пока все закончится. Правда, и здесь требовалась осторожность. Вряд ли полиция завернет в такое место с расспросами, однако не сидеть же тут безвылазно целыми днями! Да и Мэри Дактон с дочерью могут нагрянуть сюда в любую минуту. Почему бы нет, раз прачечная так близко от дома?

Все больше и больше мужчина убеждался в необходимости найти доступ к жилью убийцы. Медленно прогулявшись мимо двери, он присмотрелся к замку. Обычный автоматический «американец», который ничего не стоит взломать.

Скейс перешел через дорогу и принялся разглядывать подержанные книги на четырех лотках, установленных на козлы. Внезапно его точно громом ударило: «Зачем я здесь? Почему не отправился за ними, не воспользовался шансом?» Преступники часто так поступали, он читал об этом в газетах: толчея в подземке, беззвучный удар ножа, все в замешательстве, удивлены, приходят в ужас, а злодея и след простыл. В чем же дело? Похоже, в душе он еще не готов к убийству. До сих пор его занимали другие задачи, он слишком увлекся поисками и слежкой, упустив из вида главную цель. Впрочем, ему в голову пришла и другая, более важная причина. Все должно было произойти совсем не так. Норман желал не заурядного уличного кровопролития – в спешке, при свидетелях, с возможностью осечки. Долгожданную сцену он рисовал себе иначе. Вот они с убийцей наедине. Она в постели, крепко спит, вытянув открытую шею, на которой бьется теплая жилка. И Скейс погружает клинок в ее горло – медленно, с торжеством, словно жрец, исполняющий ритуал искупительного возмездия.

Книжный прилавок оказался неплохим наблюдательным пунктом: стекло витрины, перегороженной задней стенкой стеллажа, отражало улицу наподобие зеркала. Тайком оторвав глаза от замусоленного томика «Прощай, оружие», мужчина увидел, как зеленщик закрывает лавку: перетаскивает с улицы мешки с картошкой и луком, громоздит друг на друга ящики с помидорами и салатом, разбирает аккуратные апельсиново-яблочные пирамиды, сворачивает коврик искусственной травы, расстеленный на лотке. Норман положил книгу и прогулочным шагом направился к магазину старьевщика. Уже на тротуаре разместились товары подешевле: письменный стол без ящиков, камышовые кресла с просевшими, растрескавшимися сиденьями, жестяной таз, полный глиняной посуды. На столе стояла картонная коробка, из которой чуть не сыпались устаревшие очки. Скейс порылся в ней, подержал одни перед глазами, как бы проверяя видимость. За мутной, искажающей дымкой торговец овощами переменил коричневую рабочую куртку на джинсовый пиджак, висевший на гвозде в глубине лавки, потом скрылся на мгновение, вернулся с длинной палкой с крюком на конце и с грохотом опустил металлическую штору перед витриной. Несколько секунд спустя мужчина вышел из двери подъезда, тщательно затворил ее и удалился вверх по Дэлани-стрит. Значит, он живет не над магазином. А ключ от дома все-таки носит с собой – иначе в лавку не попасть, – и, должно быть, в связке с остальными. Скорее всего в пиджаке. На джинсах только задние карманы, да и те так плотно облегают ягодицы, что любое содержимое сразу бросилось бы в глаза.

Почти автоматически Норман поднимал одну пару стекол за другой, вертел их так и сяк. Вот бы найти такие, чтобы ничего не искажали. Меняя очки, можно было бы изменять внешность. До сих пор Скейс не размышлял над этим, полагая, что не справится с подобной задачей. Зато кое-что ему точно под силу. Он много лет практиковался в этом умении, в прошлом оно ни разу не подводило его. Не подведет и сейчас. Норман снова полезет в чужой карман.

Восторг от долгожданного триумфа настолько опьянил Скейса, что он никак не мог заставить себя покинуть заветную улицу. Однако дверь двенадцатого дома надежно заперта, укрыться от лишних глаз негде, и следует возвращаться в укромную анонимную мансарду, перевести дух, обмозговать планы на ближайшее будущее. Прежде чем уйти, мужчина еще раз прошелся по Дэлани-стрит, внимательно глядя по сторонам. Тут он впервые заметил узкий проулок, который тянулся между кирпичной боковой стеной «Слепого попрошайки» и ржавым семифутовым забором, огораживавшим акр заполоненного сорной травой пустыря. Панели, обращенные к улице, давно покосились на просевших бетонных опорах; кое-где образовались щели, через которые удобно было бы подглядывать. Главное – пробраться на пустырь и убедиться, что в близлежащих домах нет высоких окон, откуда чужака случайно увидели бы.

Норман покосился направо, налево – и шагнул в проулок. Если кто-нибудь окликнет, можно вполне правдоподобно отговориться, дескать, ищу туалет. Мужчина быстро убедился, насколько верное объяснение придумал. Тропинка вывела в тесный двор, где сильно пахло пивом и чуть послабее – мочой и угольной пылью. По правую руку находилась задняя дверь паба, впереди – заброшенный угольный склад и деревянная дверца с грубо намалеванной буквой «М».

Не раздумывая, Скейс метнулся в уборную и опустил задвижку. Сквозь щель над створкой виднелось мутное, занавешенное тяжелыми шторами окно на втором этаже паба и отлично просматривался забор. С этой стороны он сохранился еще хуже, и между накренившимися панелями вполне мог протиснуться некрупный мужчина. Когда стемнеет, надо будет попробовать. Вот только дурацкий старомодный фонарь на углу пивной наверняка горит очень долго, несмотря на мерзкое холодное лето, так что придется подождать. Главное, чтобы поблизости не оказалось других окон, расположенных достаточно высоко.

Гигантское деревянное сиденье едва не поглотило Нормана целиком. Пристроив худые ягодицы на самом краю, Скейс сжался всем телом, точно загнанный в угол зверь. Чувства обострились до предела. Из дома не доносилось ни единого голоса. Ни криков, ни шагов – с Дэлани-стрит, и даже на Мелл-стрит машины рокотали приглушенно. Снаружи начало моросить, поднялся ветер, и в щель у пола потянуло туманом. У Скейса запотели очки; пришлось достать платок, чтобы протереть их. Руки заметно дрожали. Странно: казалось бы, впервые за день он действительно в безопасности, защищен от посторонних глаз, с чего бы так нервничать? Наверное, это просто запоздалая реакция на встречу с убийцей.

Настала пора идти. Мужчина быстро покинул убежище и навалился плечом на самую непрочную часть забора. Панель без труда подалась. Норман отодвинул рукой соседнюю и проскользнул внутрь.

Перед ним расстилались настоящие заросли. В тени забора сорняки достигали половины человеческого роста. Такие хрупкие зеленые побеги с крохотными розовыми цветочками – и все же они пробивали утоптанную землю, местами расщепляя и бетон. Когда-то здесь находились жилые дома, но их давно снесли. В самой гуще травы Скейс остановился, чтобы осмотреться. Пустырь подходил для его целей даже больше, чем он предполагал. Единственные ворота – они выходили на Дэлани-стрит – оказались заперты на засов и висячий замок. С обеих сторон взгляд упирался в ровные, без окон, боковые стены «Слепого попрошайки» и соседнего дома. Позади же стояло стеклянно-бетонное здание, похожее на школу. Возможно, со второго этажа мужчину и заметили бы, но ведь уроки давно закончились. Разве что вечерние занятия… Хотя какие вечерние занятия летом? И все-таки надо бы проверить.

Впрочем, не стоит и время терять. Норман убедился в своем везении, когда разглядел старый фургон с висячей левой дверцей и без колес, брошенный в нескольких ярдах от черты, за которой начиналась улица. Рядом сиротливо гнили останки еще одной машины. За ними легко укрыться от посторонних взглядов, наблюдая за домом через дыру в заборе. Конечно, вид будет ограничен. В идеале неплохо бы отыскать место в точности напротив двенадцатого дома.

Скейс побрел через траву, по-прежнему держась ближе к забору, словно в надежде, что высокие проржавевшие панели сделают его невидимым. Приближаясь к фургону, он ускорил шаг – и едва не сорвался, не побежал под защиту надежной, огромной машины. Наконец он очутился в укрытии, прижал спину к забору, обессиленно сомкнул веки и с трудом перевел дыхание. Спустя несколько мгновений заставил себя открыть глаза и посмотреть вокруг. Пустырь оставался безлюдным, но теперь, когда изморось перешла в косой дождь и сорняки жестоко трепал переменчивый ветер, внушал еще более тоскливое впечатление.

Норман повернулся к забору. Как он и надеялся, чуть ниже уровня глаз нашлась приличная щель, достаточно широкая и выходящая довольно близко к магазину зеленщика.

Мужчина замер на полусогнутых ногах, раскинув руки, облепив тонкими пальцами неровный изгиб железа, приготовился наблюдать – и ждать. Надоедливый дождь вымочил до нитки его плечи, отправляя за шиворот небольшие холодные водопады. Скейс пытался вытирать потные очки, но и платок быстро пришел в негодность. Фонарь на углу продолжал отбрасывать пятна дрожащего мерцания на мокрую мостовую. Где-то неподалеку церковные часы звучно отбили четверть часа, половину, а потом и девять вечера. Десять… Одиннадцать… По Мелл-стрит все реже с шумом пролетали машины. Зато в пивной гул нарастал, потом охрип и понемногу, превратившись в прощальные вопли, затих вместе с удаляющимся топотом. Время от времени Норман вытягивался в полный рост, разминая затекшие ноги и плечи, но тут же склонялся к заветной дыре, заслышав чьи-нибудь шаги.

Часы давно пробили половину двенадцатого, когда убийца с дочерью наконец появились. Обе слегка сутулились от усталости, зато негромко и беззаботно переговаривались на ходу. Девушка нашарила в кармане ключи, толкнула дверь – и те, кого мужчина так долго ждал, исчезли в темноте подъездного проема. Щелкнул замок. Вскоре окна верхнего этажа стали прямоугольниками бледного света. Только теперь, окоченев от напряжения и неудобной позы, впервые ощутив позывы голода и тяжесть мокрой, налипшей одежды, Скейс протиснулся через забор и заковылял к метро на Бейкер-стрит.

19

Вернувшись поздно вечером домой, Морис нашел освещенную кухню пустой. Жена была в саду, пристраивала на кованом столике чашу из граненого стекла с букетом садовых роз. Или, скорее, не чашу, а неглубокую миску грубоватого вида. Супруг не сразу и вспомнил, откуда она взялась. Ах да, родители Хильды преподнесли на свадьбу. Наверное, долго мучились, обсуждая, стоит ли подарок таких денег. У матери Мориса была почти такая же, в детстве ему никогда не позволяли мыть или вытирать ее. Сокровище бережно водружалось на стол с лакомствами к воскресному чаю: ноздреватыми кексами, намазанными желе и густым слоем покупного взбитого крема из яиц и молока. Но эту чашу наполняла крученая проволока – держатель для цветов. Хильда с силой пропихивала стебли внутрь, и тонкая медь противно скрипела о стекло, так что у мужчины сводило зубы. Розы были сорваны слишком поздно и вдобавок истрепаны. Филиппа, когда она готовила букет для вечернего стола, срезала цветы поутру и оставляла в воде где-нибудь в прохладной тени. Эти же лежали неряшливой грудой, с поникшими головками и вялыми стеблями. Внезапно Морис проникся к ним ненавистью. Странно, что понял он это именно сейчас, после стольких лет привычки. Ну чем тут можно восхищаться? Поэты, наделенные чересчур богатым воображением, перехвалили их пышные до омерзения лепестки, должно быть, прельстившись ароматом. Один-единственный образчик в длинной вазе на фоне простой, некрашеной стенки, пожалуй, способен поразить и формой, и оттенками, но, если по справедливости, цветок полагалось бы судить по тому, как он растет. Розовые же сады вечно выглядят неухоженным, неряшливым нагромождением кустов, покрытых шипами и блеклыми листочками. Топорщатся во все стороны, посмотреть не на что, не успеешь восхититься, как лепестки поблекнут и первый же ветерок развеет красоту по садовым дорожкам. Да и запах – не запах, а дурман дешевых духов. И с какой только стати он верил, что получает от них наслаждение?

Хильда, недовольная плодами своей работы, принялась вытаскивать стебли, но укололась о шип. На пальце выступила капля крови. «И умирать от ароматных мук, когда для мозга запах роз – недуг…»[45] Кто же это написал? Браунинг или Теннисон? Филиппа сказала бы наверняка. Пока Морис припоминал автора отрывка, жена капризно проговорила:

– С дочерью было проще. Тяжело готовить ужин и в то же время ломать голову, как бы нарядить стол попраздничнее.

– Да, Филиппа знала толк в украшениях. Это что, для вечера?

Хильда обиженно вскинулась:

– Тебе не нравится?

– Не слишком ли пышно? Собеседники должны смотреть друг другу в глаза. Как можно разговаривать, не видя человека за букетом?

– Все бы вам чесать языком.

– Для этого и устраивают званые ужины. Да и запах очень резкий. Лучше вдыхать аромат вина и еды. Розы на столе путают все чувства.

В голосе женщины прозвучала раздраженная нота, которую со дня ухода Филиппы супруг слышал все чаще.

– Ничем-то я угодить не могу.

– Угодить? Кому именно?

– Тебе, а то кому же. Зачем только женился, спрашивается?

Как только слова сорвались с языка, Хильда в испуге раскрыла глаза, словно ляпнула что-то непоправимое, о чем оба давно размышляли, но боялись высказать вслух. Морис поднял одну из роз – поникшая головка печально легла ему на ладонь – и ледяным тоном промолвил:

– Я женился, потому что потерял из-за тебя голову и верил: мы будем счастливы вместе. Если тебя что-то не устраивает, скажи прямо, в чем дело.

Удивительно, как фальшиво звучит иногда чистая правда. А ведь можно было просто сказать: «Я полюбил тебя». Но врать не хотелось. Женщина пробормотала:

– Не надо со мной говорить, как со своей студенткой. Знаю, ты считаешь меня дурой, но я как-нибудь обойдусь без твоего снисхождения.

Морис промолчал, глядя, как Хильда безуспешно сует последний цветок в граненую чашу, обдирая стебель о спутанную проволоку. Перегруженный букет опрокинулся, металлические завитки выпали на стол, заплескав его водой, усеяв пыльцой и лепестками. Женщина глухо простонала и принялась подтирать лужи носовым платком.

– Знаю, по-твоему, это я виновата, что Филиппа ушла. Так ведь? Что, мол, за жена: ни своих не сумела принести, ни эту дома не удержала!

– Ты говоришь ерунду, и тебе это отлично известно. Я мог бы остановить Филиппу, но не любой же ценой. Она должна сама вернуться к реальности.

Хильда склонила голову и прошептала так, что Морис еле расслышал последние слова:

– Все обернулось бы по-другому, роди я тебе ребеночка.

Мужчина ощутил укол жалости – кратковременный, однако на миг затмивший его разум – и неожиданно для себя выпалил:

– Да, кстати, забыл сказать. На той неделе я был у доктора Паттерсона – ничего особенного, обычная консультация, – так вот, он изучил мою карточку и в принципе подтвердил мои подозрения. Помнишь, два года назад мы ходили по врачам… В общем, это я бесплоден. Ты здесь ни при чем.

Хильда изумленно уставилась на него, забыв о розах.

– А как же твой Орландо?

– Он тоже ни при чем, – оборвал ее муж. – Все случилось после его рождения. Примерно в шесть недель мальчик перенес свинку, и доктор считает, что я заразился… Такое бывает сплошь и рядом. Ничего не поделаешь.

Миссис Пэлфри продолжала таращиться; Морис попытался загладить неприятное признание, неловко пожав плечами и криво улыбнувшись: дескать, вот она, судьба-злодейка. Однако настороженный, немигающий взгляд жены не отпускал его. Он мысленно обругал себя глупцом. Из-за испорченного букета роз, из-за минутной слабости – взять и проболтаться! Хорошо хоть, не выложил все подчистую – ему бы такое и в голову не пришло, но ведь и этого более чем достаточно. Двенадцать лет у Мориса была тайна. Он уже сроднился с ней, точно с непутевым близким другом, и вот правда выплыла наружу. В свое время Пэлфри отнесся к постыдному секрету, как большинство мужчин: почти не думал о нем. Ради этого не приходилось даже прилагать усилий. У всех свои особенности. Не ломаем же мы голову о пищеварении, пока не возникнут проблемы! Время от времени бесплодие представлялось ему частью собственной сложной натуры, достойной изучения, как, скажем, черты личного стиля у очередного студента. В глубине души Морису, точно маленькому ребенку, даже нравилось иметь пусть и некрасивую, но свою тайну. И совсем уж редко мысли о неполноценности досадно вторгались в его разум по утрам, портили настроение, тревожили, затрудняя дыхание – симптом, который можно было бы списать на угрызения совести, пользуйся Морис подобными выражениями… И вот у него больше нет секрета. Отныне в придачу к двенадцатилетнему бремени придется терпеть упреки жены, груз ее нового разочарования. Ему стало безумно жаль себя. Ну зачем она так уставилась изумленными, неверящими глазами? Кому сейчас нужнее снисхождение? Кто из них двоих калека?

– Ты все это время знал, да? Не ври, будто ходил к Паттерсону. Тебе сообщили еще в тот раз, когда мы проходили эти ужасные тесты. Ты еще сказал, дескать, прекращаем, хватит с нас. А я-то себя обвиняла. Столько лет…

– При чем здесь обвинения? – простонал муж.

Все-таки он сошел с ума, решив, будто правда – единственное, чего недостает их браку. Трагедия – если применить столь возвышенное слово к заурядному, будничному невезению – заключалась не в том, что жена не отвечала на его нужды; Хильда и не могла на них отозваться… А та укоризненно поджала губы.

– Выйди я за другого, давно родила бы.

– Возможно. Если бы нашла этого другого, да если бы он захотел ребенка плюс оказался подходящим отцом.

Наконец жена опустила глаза. И, неуклюже сгребая помятые розы, мрачно прошептала:

– Думаешь, я никому не нравилась? Джордж Бокок за мной ухаживал.

Какой еще, шут возьми, Бокок? Ах да… Прыщавый парень из университетской приемной комиссии. Так вот с кем соперничал Морис. Если это не пробьет бреши в его самооценке, значит, ей уже ничто не повредит.

За ужином Хильда вела себя еще тише обычного. Муж заподозрил, что ее занимают собственные мысли. Лишь когда разошлись гости, оставшись наедине с мужем в спальне, миссис Пэлфри заговорила – сердито, пересиливая себя, словно боялась возражений с его стороны:

– Не хочу больше ходить в этот суд.

– Сложи полномочия. А в чем дело?

– От меня никакого проку. Я никому не помогаю. И мне там не нравится. Дослужу положенные три месяца, и довольно.

– Тогда не стоит и продолжать. Лучше напиши лорд-канцлеру, только придумай повод посерьезнее.

– Неумение принести пользу – причина вполне уважительная.

– А чем ты заполнишь свободное время? Хочешь, потолкую с Гвеном Маршаллом, он подыщет место в школе? У них всегда не хватает людей.

– Вряд ли от меня там будет толк. Нет уж, сама найду чем заняться. – Она помолчала, потом заявила: – Я хочу завести собаку.

– В Лондоне? Ты не шутишь? Здесь даже негде их выгуливать.

– Почему негде? Эмбанкмент-Гарденс, Сент-Джеймский парк…

– Полагаю, в общественных парках и так полно зверья. Впрочем, если уверена, выбирай породу, и поищем уважаемую псарню. Можно даже в эти выходные.

Морис и сам удивился своему великодушию. В конце концов, недурная затея. Филиппа с Хильдой были не лучшими соседками, но дом и в самом деле опустел с уходом приемной дочери. Да и проехаться до псарни – чем не экскурсия на выходные? Хорошо воспитанная собака – не такое уж неудобство.

– Порода меня не волнует, – ответила жена. – Возьму дворнягу из приюта.

– Но, Хильда, – возмутился Морис, – раз уж надумала, выбери хотя бы красавчика!

– Внешность играет роль для таких, как вы с Филиппой. А я хочу безродного пса, от которого все отказались, хочу спасти чью-то никому не нужную жизнь.

Тут она повернулась от маленького туалетного столика и впервые оживилась, промолвив чуть ли не умоляющим голосом:

– Я прослежу, чтобы он не портил клумбы. Знаю, как ты любишь свои розы. Я стану его дрессировать. Спать будет в корзинке на кухне. Да и обойдется не дорого. Мы все равно выбрасываем кучу объедков. А мистер Пэнтли не пожалеет лишних костей для постоянной покупательницы.

– Ну ладно, – проворчал муж. – Если обещаешь сама за ним следить…

Казалось, он ублажает докучливого, капризного ребенка.

– Не беспокойся, – вздохнула Хильда. – Что-что, а ухаживать за другими я умею.

– Ты меня весьма обяжешь, если отдашь предпочтение мелкой и не самой брехливой особи.

Пронесло, смекнула она. Филиппа как-то заметила: когда Морис говорит подобно героям Джейн Остен – это признак хорошего настроения. Литературная аллюзия ничего не сказала Хильде, однако со временем она тоже научилась распознавать нужный тон. Теперь у нее точно будет собака. Миссис Пэлфри представила себе блестящие глаза, склоненную набок лохматую голову, виляющий хвост… Не следует, пожалуй, раньше времени придумывать кличку. Сначала нужно увидеть своего избранника. Вот бы назвать его Пиратом! Морис и Филиппа, конечно, скривились бы: слишком уж обыденно. Ну и пускай, такая собака ей и нужна. Ложась в одноместную кровать, которую столь редко посещал супруг, она ощутила небывалую уверенность, близкую к ощущению власти. Оказывается, она вовсе не бесплодна. Хильда больше не обязана заискивать перед мужем, пытаясь загладить несуществующую вину, тогда как в действительности позор лежит на нем. А вскоре она избавится и от необходимости заседать в суде по делам несовершеннолетних.

Книга третья. Акт насилия

1

Норман испытывал нарастающий восторг, покидая расписанную до минут рутину Пимлико и устремляясь в новый мир, мир убийцы и Филиппы. Настало время подготовить свое тело и разум к поступку, ради которого все затевалось, ибо заветный час был уже не за горами. Многое переменилось в жизни. Следуя по пятам за миссис Пэлфри, Норман, несмотря ни на что, чувствовал себя хозяином положения. Невидимая веревочка между ними натягивалась и в конце концов заставила женщину исполнить волю наблюдателя. Он и не сомневался в исходе, ощущая даже легкую эйфорию вместо положенного страха. Да и как было не привязаться к человеку, чья жизнь столь же одинока и пуста, как его собственная?

Теперь все обернулось иначе. Нога преследователя ступила на чуждую землю. Перед ним не один, а целых два объекта, к тому же девушка видела его и может узнать при встрече. Норману припомнилось их столкновение в розовом саду; по спине побежали мурашки стыда и ужаса. Филиппа моложе, проворнее, наверняка умнее, у нее острее глаза. Задача бесконечно усложнялась, и риск выдать себя вырос в несколько раз. Больше никаких поспешных шагов: осторожность и еще раз осторожность. Первым делом требовалось выяснить их ежедневное расписание.

Только через неделю Скейс узнал, куда уезжают женщины каждый вечер. Три дня кряду он провожал их по Мелл-стрит и наблюдал, укрывшись в аптеке, как дамы садятся в шестнадцатый автобус. Потом тайно подобрался к остановке вслед за ними. Убийца с дочерью заняли места на нижнем этаже, так что мужчине пришлось лезть наверх. Он взял билет до конечной остановки, боясь не угадать место назначения, и буквально прилип к окну. Спустя двадцать минут парочка сошла на Криклвуд. Норман увидел это и ринулся вниз по ступеням, соскочил с подножки у ближайшего светофора, метнулся назад – но женщин уже и след простыл.

На следующий вечер Скейс опять сел в автобус, на сей раз твердо зная, когда выходить, и тронулся за дамочками на расстоянии в тридцать футов. Обе свернули в рыбную забегаловку «Камбала у Сида». Мужчина неторопливо прошел мимо и присоединился к очереди на ближайшей автобусной остановке, поглядывая в сторону выхода. Убийца с дочерью не появлялись. Минут через десять Норман еще раз прогулялся вдоль витрины, покосившись на ряды столиков, покрытых огнеупорным пластиком, однако не увидел ни девушки, ни Мэри Дактон. Это его не удивило. Вряд ли женщины каждый вечер проделывали столь долгий путь ради незатейливого ужина. Значит, здесь они работают. Довольно странный выбор. Впрочем, вскоре стало ясно: парочка искала место, где Филиппа могла не опасаться нечаянной встречи со своими знакомыми, не бояться лишних вопросов.

Значит, отныне по вечерам, между пятью и одиннадцатью часами, он совершенно свободен. Не приканчивать же убийцу на работе или в автобусе? Да, но как насчет позднего возвращения по пустым улицам? Норман живо представил себе, как поджидает дамочек ночью, вжавшись в стену для незаметности, с ножом в руке. Как устремляется к горлу Мэри Дактон. Короткое слово «Джули» слетает с его уст так тихо, чтобы услышала только жертва, безжалостный клинок поворачивается дважды, потом вырывается, порвав податливую плоть, и вот уже ноги грохочут по Мелл-стрит, спеша в укрытие… Какое? Нет, пожалуй, затея шита гнилыми нитками. Что, если нож засядет в мышцах, застрянет между костей? Вытаскивать будет некогда, а бросить никак нельзя. Чтобы скончаться, Мэри Дактон должна потерять много крови. Да и как быть с девушкой? Она моложе, сильнее, стремительнее, чем он, и не даст чужаку просто так уйти.

За всю неделю, что Норман следил за ними, парочка не разлучалась ни днем, ни, что гораздо существеннее, ночью. И если уж отказываться от мысли напасть на улице, значит, главное – не упустить момент, когда дочь убийцы оставит ее спать одну. Надо будет, конечно, подыскать подходящую причину для позднего визита… Хотя нет ничего проще. Достаточно сказать, что он, мол, явился с Кальдекот-Террас со срочным сообщением для Филиппы Пэлфри. То, что ему известно имя девушки, а также ее предыдущий адрес, подкупит Мэри Дактон, и та откроет дверь. Большего Скейсу и не нужно. Лучше бы зарезать хозяйку сонной – чище, надежнее, приличнее, не столь жутко. И все же самое важное – попасть в квартиру, застать убийцу в одиночестве.

Норман сопровождал женщин и во время дневных прогулок – не то чтобы ожидая нечаянной возможности осуществить задуманное, скорее из-за того, что терял покой, утратив обеих из виду. По дороге до подземки проблем не возникало. Пока убийца с дочерью ждали на платформе, преследователь медлил у тоннеля, затем заходил в другой вагон и вставал у самой двери, чтобы не пропустить остановки, которую выберут дамочки. А вот после этого начинались трудности. Порой осторожность заставляла Скейса так сильно отстать, что Мэри Дактон и девушка успевали затеряться в толпе. Иногда парочка бродила в уединенных местах по дальним берегам реки, где всякий попутчик сразу бросился бы в глаза. В такие дни мужчина наблюдал за ними в бинокль, пристроившись у парапета моста, укрывшись на пороге старой церквушки или же в дверях какой-нибудь лавки, замирал и уже не двигался, пока две золотые головки не таяли вдали.

Для него было уже не столь важно видеть женщин, следовать за ними по пятам, сколько разделить их занятия, интересы и радости. Норман сделался одержимым; он прямо-таки не находил себе места вдали от убийцы с дочерью, теряя разум от ужаса при мысли о том, что, несмотря на размеренный уклад их жизни, однажды придет на Дэлани-стрит и обнаружит квартиру пустой. Словно присушенный колдовским зельем влюбленный, Скейс алчно вбирал в свою память самые незначительные мелочи, подсмотренные во время прогулок. Например, он заметил, что именно девушка играет в этой паре ведущую роль: показывает, куда пойти, решает, когда пора перекусить, и, сняв с плеча сумку для пикника, открывает ее и передает матери. Филиппа всегда покупала билеты, у нее же находилась карта. Мужчина уже не представлял их порознь, и это его пугало. Как-то ночью Норману даже привиделся сбивчивый сон о том, как от его руки умирает не Мэри Дактон, а ее дочь. Девушка лежала на его постели в «Касабланке», совершенно обнаженная, с черной бескровной раной на шее, раскрытой, будто влажный рот. Выронив нож, мужчина отвернулся, потрясенный роковой ошибкой… На пороге стояли его покойная мать и убийца Джули. Женщины обнимались, восторженно хлопали в ладоши, визгливо хохотали над ним. Кошмар не отпустил и наутро; впервые за весь этот срок Скейс едва заставил себя покинуть гостиничный номер.

Не только ненависть связывала теперь преследователя и ни о чем не подозревавшую парочку; день изо дня в его сердце крепли узы жгучей зависти. На его глазах Мэри Дактон и Филиппа ни разу не касались друг друга и редко вели разговоры; зато они смеялись в один голос, над одним и тем же. Их близость была дружеской, не показной, сдержанной: дескать, мы вместе, потому что и не желаем ничего другого. Вот так же и Норман мог бы гулять, смеяться, дружить со своей дочкой.

Пожалуй, это продолжалось бы неделями: Скейс как привязанный бродил за женщинами весь день, возвращался ужинать в гостиницу, после чего ждал у щели в заборе, пока не услышит звуки шагов, стук запираемой двери, не разглядит прямоугольники бледного света под крышей двенадцатого дома. Мужчина и сам не знал, на что надеялся, скорчившись во тьме. Ведь не оставит же девушка свою мать одну поздней ночью! И все же, не увидев, как гаснут окна, Норман был не в силах уйти.

И наконец утром в субботу девятого сентября все переменилось.

Как и на прошлой неделе, парочка отправилась в этот день за покупками на рынок Мелл-стрит. Скейс осторожно пробирался следом сквозь толчею; стоило одной из дамочек обернуться, он спешно прятался среди развешанных рубашек из хлопка, летних платьев и длинных индийских юбок с набивными узорами. Утро после раннего туманца выдалось теплое, солнечное, и на рынке царила веселая суматоха. Скейс помедлил у прилавка с грудами сочных плодов манго и незрелых бананов, слушая, как две молодые индианки звучно и без умолку торгуются за связку незрелых бананов, и внимательно глядя через дорогу, туда, где убийца с дочерью копались в картонной коробке со старым бельем. По-видимому, они разыскивали хорошо сохранившееся кружево. Рядом с коробкой лежала широкополая австралийская шляпа с лихо загнутыми краями. Девушка вдруг схватила ее и нахлобучила на голову. Распущенные золотые волосы рассыпались сверкающим занавесом. Ремешок с маленькой пряжкой закачался низко у шеи. Филиппа развернулась на каблучках к матери и уверенным, радушным жестом приподняла край шляпы. После чего принялась копаться в кошельке. Когда она купила эту живописную диковину, Мэри Дактон от души расхохоталась. Ни шум оживленной дороги, ни задорное стаккато индианок, ни выкрики уличных актеров, ни захлебывающийся лай собак не могли заглушить ее заливистого, радостного смеха.

Она хохотала. Джули покинула этот мир, Мэвис ушла за ней, а эта женщина хохотала!.. Норман содрогнулся, но не от гнева, который он смог бы вынести. Мужчину охватила нестерпимая скорбь. Его единственное дитя гниет в могиле, почти ничего не успев увидеть, а убийца прыскает в кулак, наслаждаясь солнечным днем! У него больше нет ребенка, зато дочь преступницы блещет здоровьем и красотой! Мэри Дактон разгуливает на воле – он же бродит за ней по пятам, ожидая своего часа, словно зверь-падальщик. Парочка беззаботно проводит вечера вместе, в уютном доме, смеется, болтает, слушает музыку, в то время как он, Скейс, горбится на холоде ночь за ночью, не отводя глаз от щели в заборе, будто какой-нибудь извращенец. Мужчине послышался голос тетушки Глэдис, давно скончавшейся, как и его мать, жена и ребенок. Она и по смерти говорит еще: «У меня от него мороз по коже. Не ходит, как все люди, а точно за добычей крадется»[46]. «Разве твой слуга пес, что ты так поступаешь с ним?»[47] Осталось лишь задрать левую ногу, чтобы горячей струей излить на останки машины свою никчемность и отвращение к самому себе. В ушах опять прозвучал голос матери – так ясно, словно и впрямь когда-либо произносил подобные слова: «Убийца! Ты? Не смеши меня!»

Опомнившись, Норман понял, что плачет – молча, беззвучно, безутешно. Слезы бежали по лицу соленым дождем, попадали в дрожащий рот, капали на беспомощные ладони. Мужчина вслепую побрел через толпу. Не было на свете такого места, куда он мог бы пойти, чтобы укрыться. В Лондоне человеку негде поплакать вволю. Перед глазами возникла Джули: тревожный взгляд сквозь дешевые очки в стальной оправе, скобки на зубах… Хрупкое личико, оправленное в металл. Скейс редко позволял призрачному образу просочиться в свой разум. Вот что самое жуткое в убийстве: оно омрачает память ушедших. Угасни девочка от болезни, погибни в дорожном происшествии, отец и поныне часто думал бы о ней с печалью, но в покое и смирении. Теперь же любые воспоминания марали ярость, какой-то сладострастный ужас и ненависть. Милые картинки из ее детства меркли перед страшным и унизительным концом оборвавшейся жизни. Убийца лишила Нормана и того утешения, которое доступно всякому человеку, потерявшему близких. Он почти не размышлял о дочери, чтобы не чувствовать боли. Любопытно: если бы преступников повесили, очистило бы это его душу или наложило бы еще более мрачный отпечаток?

Скейса потянуло в то единственное место, которое он уже привык считать домом, – в маленький номер на верхнем этаже «Касабланки». Одновременно он решился: довольно таскаться за убийцей и ее дочерью, точно собачонка на привязи. Раз уж их ничто не разлучит, придется искать доступ в квартиру. Настала пора выкрасть ключи.

2

Молчаливо согласившись не обсуждать пока события потерянных в разлуке лет, Филиппа и Мэри Дактон много беседовали о книгах. Когда прошлое под запретом, а будущее туманно, о чем же еще говорить, как не о шедеврах английской литературы? Это была самая безболезненная тема, одинаково касавшаяся обеих. По иронии судьбы как раз одна из подобных ни к чему не обязывающих бесед за завтраком в пятницу пятнадцатого сентября привела их прямо в руки Габриеля Ломаса.

– Что ты читала там, кроме Шекспира? – между делом поинтересовалась девушка.

– В основном викторианскую прозу. Библиотека оказалась приличнее, чем люди обычно думают. Книги для заключенных отбирают по двум критериям: во-первых, неимоверная длина и, во-вторых, способность автора создать особый, непохожий на наш, мир. За эти годы я стала знатоком трехтомных романов об интеллигентных, тяготеющих к страданиям извращенках, решивших связать свою судьбу не с тем человеком или вообще обойтись без мужа. Ты знаешь, о чем я: «Портрет леди», «Середина марта», «Маленький домик в Аллинтоне».

– Надеюсь, тюрьма не испортила впечатление от книг? – спросила дочь.

– Нет, конечно, ведь, читая их, я была далеко от своей камеры. Роман «Середина марта» позволил продержаться в здравом уме целых шесть недель. Там восемьдесят шесть глав, и я ограничивалась двумя в день.

В тысяча восемьсот семьдесят первом году, когда впервые вышло это произведение, мать Филиппы непременно повесили бы. Разве что без большого стечения зевак. Кажется, публичные казни отменили тремя годами раньше?.. Морис наверняка сказал бы точно.

Девушка промолвила:

– Не скажу, чтобы я одолела все это, лишь бы поупражняться в самообладании. По-моему, «Середина марта» – прекрасный роман.

– И был бы еще прекраснее, не поддайся Джордж Элиот условностям времени. Что это за книга, если одна из главных ее тем – супружество, а мы даже не знаем, вступали ли муж с женой в настоящие брачные отношения? Как полагаешь, Казобон – импотент?

– Безусловно. Все доказательства налицо.

– Но я не хочу строить догадки, читая реалистичную прозу. Пусть автор говорит как есть. Понимаю, Викторианская эпоха не располагала к открытости, однако и такая застенчивость в интимных вопросах ни к чему.

– Вот уж никогда не считала Джордж Элиот застенчивой, – улыбнулась дочь. – Впрочем, если ты так хорошо разбираешься в романах того времени, почему бы не побаловать себя и полотнами? Давай сегодня же утром отправимся в Королевскую академию[48] на выставку викторианских шедевров. Она открыта до семнадцатого. А потом, как собирались, можем пойти в Галерею Курто[49], если, конечно, не пресытимся искусством.

– Вряд ли я сумею хоть чем-то пресытиться, даже искусством.

И вот наконец они столкнулись лицом к лицу с человеком из прошлого Филиппы. Ничего не попишешь, рано или поздно такое должно было случиться. Досадно только, что этим человеком оказался не кто иной, как Габриель Ломас.

Он тихо подкрался к ним во внутренней галерее, когда мать и дочь задержались перед картиной «Термы Каракаллы» кисти Альма-Тадема[50], чтобы внимательно изучить пояснения в музейном каталоге. Юноша был совершенно один, но Филиппу удивило даже не это. Зачем он вообще здесь появился?

Тронув Мэри Дактон за локоть, девушка произнесла:

– Это мой приятель, Габриель Ломас. Габриель, это моя мама. Она теперь в Лондоне, и мы решили побыть вместе.

Молодой человек проявил завидное хладнокровие. На секунду – не дольше – его надменное лицо окаменело и пальцы чуть не смяли край каталога. Потом он с легкостью проговорил:

– Приятное времяпрепровождение, ничего не скажешь. А почему бы нам не оторваться от этих сверкающих глазных яблок и не сходить подкрепиться в «Фортнум энд Мейсон»? Ну а после я собирался заглянуть в «Тейт». Выставка Генри Мура[51] уже закрыта, но разве для ее посещения нужен особый повод?

Губы юноши улыбались, в голосе звучала приличествующая случаю смесь интереса и удовольствия, однако глаза, старательно избегавшие в открытую пялиться на мать Филиппы… Это был взгляд инквизитора. Девушка прямо посмотрела собеседнику в лицо.

– Благодарю тебя, Габриель. Мы идем в Галерею Курто, а отобедаем чуть позже. У нас на сегодня очень большие планы.

Филиппа знала: воспитание и гордость не позволят молодому человеку навязывать свое общество.

– Я тут беседовал по телефону с твоей приемной матерью, – как ни в чем не бывало продолжал он. – Она сказала, мол, ты залегла на дно. Меня заинтриговала ее таинственность.

– Не понимаю, с какой стати. Разве Хильда не объяснила, что я решила три месяца пожить отдельно? Проверить, как я справлюсь без их помощи, а заодно накопить материал для книги.

Вторая отговорка прозвучала довольно жеманно, и девушка предпочла бы вовсе без нее обойтись, зато в отличие от первой она больше походила на правду. Половина выпускников до сих пор «набиралась опыта» для первого романа, словно бы тот валялся подобно мусору на гладкой поверхности их прилизанных жизней.

– А как же Париж, Рим, Равенна? – допытывался Габриель. – Сначала ты вроде копила на Великое Путешествие перед Кембриджем.

– Не такое уж и великое. Мозаики Равенны подождут. У меня вся жизнь впереди.

– Может, возьмешь выходной и сходишь со мной на вечерний балет… втроем, разумеется?

Глаза Ломаса так и косились на Мэри Дактон, горя любопытством.

– Нет, Габриель, спасибо. Сейчас я ни с кем не встречаюсь. Иначе затея потеряет смысл. Не хочу ни разыскивать друзей, если станет одиноко, ни бежать домой при первых же трудностях.

– Глядя на тебя, я бы не сказал, что вам живется хорошо. С другой стороны, тебе не грозит одиночество…

Женщина отстранилась от них и стала с нарочитым вниманием читать каталог, явно не желая принимать участие в беседе. Молодой человек проводил ее изумленным, слегка презрительным взором.

– Ладно, увидимся в Кембридже.

– До Кембриджа.

– Разрешишь себя подвезти?

– Ох, Габриель, не знаю! Впереди еще уйма времени. Возможно, я с тобой свяжусь.

– Что ж, как говорил Цицерон: «Abiit, excessit, evasit, erupit[52]». Передавай привет Альфреду Сислею.

– Какому Сислею?

– Ну как же, «Снег в Лувесьенне». Вы же собирались в Галерею Курто. Удачного эксперимента.

Он приподнял правую бровь, изобразив гримасу легкого сожаления, в которой девушка, однако, уловила намек на мину соучастника в заговоре. Юноша повернулся, учтиво поклонился Мэри Дактон – и был таков.

Девушка подошла к матери.

– Извини. Я думала, он уехал из Лондона. Вот уж кого не ожидала увидеть здесь, да еще в одиночестве. А ведь прикидывался, что презирает викторианское искусство. Впрочем, рано или поздно мы должны были наткнуться на кого-нибудь из моих знакомых. Надеюсь, тебя это не слишком беспокоит.

– Меня беспокоит другое: теперь ты не можешь приглашать их в гости.

«Приглашать в гости». От этих слов повеяло уютом гостиной комнаты, ароматом домашних лепешек на салфеточках и бутербродов, щедро намазанных рыбной пастой, благоуханием чая, разлитого в лучший сервиз. Филиппа никогда не сидела в подобных комнатах; странно, что образ возник в ее голове с такой отчетливой живостью.

– Да я и не собиралась никого звать, – возразила девушка. – Нам ведь и так хорошо. За три года в Кембридже Габриель мне еще надоест. Лучше скажи, тебе здесь не скучно?

– Ну что ты. Скучно! Даже не думай.

– Как он тебе показался?

– Красивый молодой человек. Красивый и уверенный в себе.

– Уж этого ему не занимать. Да иначе и быть не может. За всю свою жизнь парня ни разу не стряхнуло с трона в центре Вселенной.

Девушка вдруг нахмурилась. В самом ли деле Габриель воспринял то давнее постельное поражение философски? Что, если он из тех мужчин, которые способны на мелкую, подлую месть? Словно прочитав ее мысли, мать произнесла:

– Мне он показался опасным.

– Не льсти ему. Ломас не опаснее любого другого молодого самца, тем более для нас. Нам с тобой некого бояться.

В памяти всплыли слова: «Друг другу преданных предать не можно»[53].

Филиппа усомнилась про себя, что узница Мелькум-Гранж читала Донна, а вслух сказала:

– Забудем, ладно? Ломас ведь не испортил нам день, правда?

– Нет-нет, это ему не по зубам. И никому другому… – Женщина нерешительно помолчала, потом спросила: – Он тебе нравится?

– Похоже, мы не переносим слишком долгих разлук, но чтобы нравиться… Выбрось его из головы. Пойдем-ка лучше в кафе, пока еще есть свободные места. А потом – непременно к Курто. Хочу показать тебе настоящую живопись.

3

Тем же вечером, примерно в половине седьмого, пронзительный звонок заставил сердце Хильды подскочить и забиться сильнее. Она не любила подходить к телефону; к счастью, днем тот почти не тревожил хозяйку. Большинство коллег Мориса искали его прямо в институте. Дома же муж или приемная дочь, как правило, отвечали сами; подразумевалось, что Хильде никто не станет звонить. Однако с тех пор, как ушла Филиппа, миссис Пэлфри научилась бояться этих внезапных, назойливых сигналов. Может быть, просто неправильно положить трубку? Да, но вдруг ей пожелают сообщить о переносе очередного судебного заседания? Или Морис захочет предупредить, что поздно вернется, а то и позовет на ужин гостя? Супруг не поймет, почему номер постоянно занят.

Дом казался напичканным телефонами; от них не было спасения. Один – на столике в прихожей, один – у кровати… Морис не поленился провести параллельную линию даже в кухню. Иногда Хильда вовсе не отвечала, замирая у аппарата, как статуя, страшась пошевелиться в его присутствии, точно тот обладал собственной запредельной жизнью и мог разоблачить обманщицу. Вот только потом наступала столь гнетущая тишина и женщина так терзалась от собственной никчемности, так долго корила себя за слабость, что легче было пересилить ужас – и будь что будет. Миссис Пэлфри сама толком не ведала, почему робеет, но сердцем предчувствовала: однажды повелительный звонок накличет большое несчастье.

В этот раз она кое-как вытерла руки о фартук, сняла трубку и уловила ухом, как на том конце опустили монетку. Ладонь была еще влажной, и трубка едва не выскользнула между пальцами. Придержав ее левой рукой, хозяйка назвала свой номер и с облегчением услышала знакомый голос:

– Миссис Пэлфри? Это я, Габриель Ломас.

Вот ведь педант. Можно подумать, ей известна дюжина других Габриелей. В конце концов, хватило бы и простого: «Это я». Хильда всегда уважительно побаивалась этого юношу. Он чересчур предупредительно расшаркивался перед ней, смущал своим непринужденным шармом. Порой молодой человек исподтишка бросал на женщину насмешливые, уничижительные взгляды, говорившие: «Мы оба знаем, что ты не заслуживаешь любезного обхождения, тогда к чему эти хлопоты, моя дражайшая, несравненная серая мышь миссис Пэлфри?» И все-таки это был живой, родной голос, а не зловещий шепот мистического незнакомца.

– Как дела, Габриель?

– Прекрасно. Знаете, я тут видел Филиппу с матерью. Мы повстречались на выставке викторианской живописи в Королевской академии. Они любовались полотнами Абрахама Соломона: «В ожидании приговора» и «Оправданный». Признаться, это приятное столкновение не удивило меня. Филиппа всегда восхищалась викторианцами. Надо сказать, я и сам испытываю некий священный трепет перед шедеврами данной эпохи. Каждая картина – целая история, да еще какая! А упадническое буйство красок, помилуй Боже, царственная величавость, пафос, особая чувственность и грозные предостережения о страшной участи неверных жен!.. Вы ведь уже посмотрели выставку?

– Нет еще.

Парню отлично известно: она никогда не ходит по музеям. Морис выкраивал для них время или в обеденный перерыв, или по дороге домой. Филиппа любовалась живописью в обществе друзей, иногда – в компании Габриеля. Правда, как-то раз она попыталась приобщить к искусству приемную мать и затащила ее на выставку шедевров из Прадо. Ничего хорошего из этой затеи не вышло. В залах толпилось слишком много посетителей, да и картины показались Хильде чересчур темными. В памяти остались лишь мрачные вытянутые лица древних испанцев, их тяжелые черные одеяния. Женщина с трудом изображала хоть какой-то интерес. Холсты на стенах не имели ни малейшего отношения к ее жизни.

Голос в трубке внезапно стал затихать, и миссис Пэлфри напрягла слух. Наконец прозвучало то, чего она ждала:

– До сих пор не могу прийти в себя. От живописи, разумеется, а не от нашей встречи. Впрочем, столкновение по-своему тоже сбило меня с толку.

– Как она там, Габриель? Довольна?

– Филиппа? Разве можно сказать наверное? Никто лучше ее не умеет скрывать свои чувства. Она хотела поговорить, однако беседа получилась недолгой. Мать Филиппы отошла от нас – я так и не понял, что ею двигало: соображения тактичности, то есть желание оставить нас наедине, или же досада на мое неожиданное вторжение. Во всяком случае, эта женщина переместилась к противоположной стене и принялась с преувеличенным интересом разглядывать «Прощание с Англией» кисти Форда Мэдокса Брауна. Что ж, если какое-то полотно и заслуживало внимания, так это «Прощание с Англией». Поразительная ситуация, вы не находите? Я имею в виду Филиппу и ее мать.

Запутанная, озадаченная, Хильда еще больше растерялась.

– Она тебе сказала?

– Ну да, в общих чертах. Мы оба спешили. В четверг она приглашает меня на чай: похоже, мать в этот день куда-то уходит. Филиппа вроде бы обмолвилась, будто хочет мне что-то такое поведать.

У Хильды заныло сердце. С какой же легкостью девушка проболталась, несмотря на ее настойчивые просьбы никому ни в коем случае не выдавать тайны! Ни единой душе. Хотя, наверное, Габриель – иное дело. Порой миссис Пэлфри чудилось, что он мог бы занять особое место в жизни приемной дочери. Да, но сколько та успела ему выложить? И к чему он там приплел приговор и оправдание?

– Что именно? С ней все в порядке?

– Филиппа не больна, если вы об этом. Разве что выглядела слегка напряженной – должно быть, сказалось влияние Альма-Тадема. Они торопились уйти, поэтому, как я уже говорил, у нас не было времени посекретничать. Я узнал только, где ее мать провела эти годы.

Значит, проболталась. Ну, раз ему все известно…

– Постой, она сама?..

– Я бы и так догадался. Глаза у нее настороженные. Только увидел – сразу понял: либо из больницы, либо из тюрьмы. Казалось, и в галерее она затем, чтобы привыкнуть, приспособиться к современному Лондону. Я пытался уговорить их пойти вместе в «Тейт», однако эта женщина намекнула на нежелательность моей компании.

– Да, но как они смотрелись? У Филиппы все хорошо, ты уверен?

– Вряд ли эксперимент проходит удачно, если я вас правильно понял. Похоже, на эту тему она и собирается потолковать.

– Габриель, постарайся, убеди ее вернуться домой. Пускай ненадолго, пускай хотя бы заедет, побеседует с нами.

– Так я и намерен поступить. Глупо с ее стороны взять и порвать с родителями. Купилась на досужие домыслы по поводу разных там биологических уз. Но ведь вы – ее настоящая мать, в любом смысле слова.

Габриель не верил в то, что говорил. Хильда тоже не поверила. Зачем они все ей лгут – грубо, бессовестно, пошло, даже не потрудившись придать обману вид правдоподобия? Ладно, по крайней мере парень видел Филиппу. И возможно, еще раздобудет какую-нибудь весточку.

– Вообще-то я должен быть у нее к шести часам в четверг, да вот беда: куда-то подевал адрес. Помню, записал на обложке каталога, а где он теперь? Никак не найду. И фамилия…

– Дактон. Ее фамилия Дактон. А живут они к северо-западу от Мелл-стрит. Дэлани-стрит, двенадцать.

– Да-да, у меня вертелось на языке. Где-то рядом с Мелл-стрит, дом двенадцать… Вот только улицу и забыл. Точно, Филиппа говорила: Дактон. Может, ей что-нибудь передать?

– Только привет. Горячий привет. А лучше вовсе не говори, что звонил сюда. Но, Габриель, пожалуйста, убеди ее вернуться.

– Не волнуйтесь, – сказал молодой человек на прощание. – Вернется, куда она денется.

Хильда опустила трубку. От сердца наконец отлегло. В душе проклюнулось нечто вроде счастья. Раз они ходят вместе по выставкам, значит, не настолько все и плохо. Когда совсем припечет, тут уж не до искусства. Да и Филиппа общается со старым другом, к тому же своего возраста. Габриель обещал перезвонить, сообщить новости. Пожалуй, не стоит рассказывать Морису о сегодняшней беседе. Он, конечно, тоже тревожится, но никогда нипочем не заговорит об этом с женой. Дождаться бы четверга. Тогда она что-то узнает. Возможно, Филиппа уже надумала возвратиться. Возможно, все еще наладится.

Женщина ополоснула руки, вытерла их насухо и продолжила резать лук. Между прочим в голове промелькнуло: с чего это Габриель решил позвонить из уличного автомата? Вопрос беспокойства не вызвал и тут же забылся.

4

Замысел был достаточно прост, хотя и требовал определенной сноровки. Необходимо похитить из куртки Монти связку ключей, одновременно опустив туда другие, примерно такой же тяжести. Зеленщик не настолько глуп, чтобы не обратить внимания на подозрительно полегчавший карман и странную тишину вместо привычного позвякивания у правого бедра. Попросту взять и выкрасть ключи – значит почти наверняка раскрыться. Потом Скейс как можно скорее сделает копии – разумеется, где-нибудь поблизости, однако желательно, чтобы вокруг толпились и другие посетители, – вернет хозяйскую связку на место и выудит собственную. Иными словами, придется появиться в лавке дважды за сравнительно короткое время. А для начала хорошо бы взглянуть на ключи, запомнить их количество и прикинуть вес.

В понедельник одиннадцатого сентября Норман с биноклем наготове занял наблюдательный пост у забора на пустыре в восемь сорок пять утра. Зеленщик прикатил на велосипеде к трем минутам десятого, пошарил в кармане облегающей джинсовой куртки и отпер дверь подъезда. К сожалению, при этом он загородил замок и ключи спиной. Две минуты спустя Монти поднял металлическое заграждение перед витриной и начал готовиться к открытию: перетаскивать из глубины магазина ящики с плодами, раскладывать товар на витрине. Джинсовую куртку сменила потрепанная коричневатая спецовка нараспашку с парой больших боковых карманов. Тот, что слева, был заметно растянут у нижнего шва. Дверь между лавкой и подъездом дома оставалась открытой.

В десять минут десятого прямо под вывеской остановился маленький фургон; водитель с юношей-помощником, выбравшись из кабины, принялись выгружать на мостовую ящики со свежим товаром. Магазин был по-прежнему заперт. Монти опустил руку в левый карман и что-то вложил в ладонь парня, а сам пошел помочь водителю. Юноша справился с замком, заклинил створку сеткой с луком и проворно присоединился к ним. Несколько мгновений ключи покачивались на сверкающем кольце на фоне двери, однако водитель, входя в лавку, закрыл наблюдателю обзор ящиком с яблоками. В ту же секунду помощник подхватил связку и бросил хозяину. Ярко блеснул на солнце металл, широкая ладонь Монти метнулась в воздухе – и сомкнулась в кулак. Вот и все, что удалось увидеть Скейсу.

Следующие трое суток мало чем отличались друг от друга. Норман проводил целый день на посту, подкрепляясь бутербродами, однако так ничего и не добился. Зеленщик работал в одиночку. В двенадцать часов он шел через дорогу в «Слепого попрошайку», возвращался с пивом, усаживался на перевернутый ящик и выпивал свою пинту, заедая гигантским рулетом с тертым сыром и помидорами. Иногда он и по утрам наведывался в паб, попросив присмотреть за товаром невысокого морщинистого старьевщика. Время от времени он и сам прикрывал визиты соседа в питейное заведение. Все три дня дверь между лавкой и подъездом оставалась открытой. И лишь уходя, Монти надежно запирал ее.

В четверг, вконец раздосадованный неудачей, Скейс решил подобраться поближе, причем довольно рано, до того как будет открыта лавка. Почему бы нет? Кто-то ведь должен стать первым покупателем. Конечно, в таком случае продавец запомнит его, а это дополнительный риск, но ничего не попишешь. Норман позаботится об этом позже, когда придет время готовить алиби. Теперь же все его мысли сосредоточились на вожделенной связке.

Главное – точно рассчитать время. Зеленщик приезжает в девять – девять ноль пять, убийца же с дочерью покидают квартиру между пятнадцатью и двадцатью минутами десятого. Если каждый придержится своего расписания, все должно пройти как по маслу. Одна незадача: до девяти часов не следует появляться на Дэлани-стрит. Лавка старьевщика и магазинчик подержанных книг открываются не ранее половины десятого, а праздного прохожего, бесцельно шатающегося по улице, легко заметить из окна двенадцатого дома.

Ближе к вечеру Скейс купил на Эджвер-роуд тряпичную хозяйственную сумку. Поутру он медленно двинулся вдоль по Мелл-стрит к перекрестку. В две минуты десятого со стороны Лиссон-Гроув показался Монти. Когда он повернул на Дэлани-стрит, Норман ускорил шаг и нагнал торговца у самой двери.

– Доброе утро. Уже открываетесь?

– Точно, – кивнул зеленщик, слезая с велосипеда. – Дайте мне минуты три. Торопитесь?

– Вообще-то да. Хорошо, я заскочу за угол, куплю газету и вернусь.

Во время этого разговора Монти, не снимая руки с руля, вставил ключ в замок. Скейс уставился на связку, запоминая количество, форму и приблизительный вес ключей, висевших на огромном кольце. Пара американских автоматических, маленький плоский, по виду – как от автомобиля, и тяжелый солидный «Чабб»[54] длиной примерно в два дюйма.

Мужчина купил газету на вокзале Марилебон и, прикрывшись ею, просидел на скамейке в зале ожидания до половины десятого. Уверенный, что убийца с дочерью покинули Дэлани-стрит, он поспешил в овощную лавку, где выбрал четыре апельсина, фунт яблок и пышную гроздь винограда. Хорошо, что товар съедобен: можно будет облегчить свою ношу, перекусив ею же по дороге. Норман торопливо направился к «Вулворту»[55]. Там он приобрел большое железное кольцо – правда, с узорчатой именной биркой, однако мужчина без труда от нее избавился.

Остаток дня Скейс подыскивал подходящие ключи в лавках старьевщиков, а также на рынках Мелл- и Черч-стрит. Легче всего было найти замену мелкому: Норман выудил ее из замка помятой жестянки для чая. «Американец» ожидал мужчину в банке, наполненной пачками табака и ершиками для чистки трубок. Тяжелый «Чабб» оказался самым неуловимым. Наконец охотник за ключами попросту выкрал похожий экземпляр из верхнего ящика старого комода, выставленного в одном из магазинов. Быстрота и ловкость собственных рук приятно удивили Скейса. Второй «американец» прятался в ящике с гвоздями, шурупами, очками, обломками арматуры, задвинутом под стол перед лавкой старьевщика прямо на Дэлани-стрит. Ближе к обеду Скейс исхитрился раздобыть полную связку, по виду и весу схожую с той, что носил при себе торговец.

Остаток дня Норман бродил по улицам своего детства. Его так и качало на волнах восторга и ужаса; частично приятное, родное до мозга костей чувство. В бетонных сводах подземного перехода на Эджвер-роуд грохотало эхо далекого прибоя. Стоило мужчине зажмуриться на солнце, как он ощущал скрипящие песчинки между пальцами ног, а перед мысленным взором вновь расстилался пестрый пляж. Осипшие крики мальчишек, играющих в переулках, напоминали полузабытые страхи детской площадки, а мостовая, омытая летним дождем, отчетливо пахла морем. Как и тогда, Скейс точно знал, что ему делать, не сомневался в необходимости, неотвратимости грядущего преступления. Как и тогда, разрывался между страстным желанием совершить его и робкой, стыдливой надеждой: «У меня еще есть выбор, я могу остановиться, если решу, что затея слишком опасна…» Вот и сейчас внутренний голос настойчиво звал его в овощную лавку попытать счастья, понадеявшись на оптимизм и удачу. Однако любая ошибка могла стать роковой. Мужчина решил для начала проверить, хорошо ли сохранились позабытые навыки.

Воскресенье и понедельник он провел, запершись в гостиничном номере, и без отдыха тренировался. Повесив пиджак на спинку стула, просовывал левую руку с новой связкой на мизинце под клапан кармана, цеплял уже собственные ключи большим пальцем – и в мгновение ока производил замену. Норман повторял одно и то же снова и снова, пользовался разными пальцами, отсчитывал секунды. Чем быстрее все пройдет, тем надежнее. Отточив мастерство, Скейс повторил то же самое, только правой рукой, для подстраховки. Ведь он до последней секунды не узнает, в каком именно кармане окажутся ключи.

Целых два дня он не покидал номера, разве что сбегал по ступеням в бар за бутербродами и ветром проносился мимо Вайолет, едва замечая, как девушка поворачивает невидящий взгляд, заслышав его шаги, и приветствует как доброго знакомого. Каждый миг, потраченный на посторонние занятия, вызывал у Нормана досаду. К вечеру восемнадцатого сентября он наконец почувствовал, что готов.

5

На следующий день Скейс бросил в пакет пару комплектов нижнего белья и несколько рубашек и отправился в прачечную на Дэлани-стрит, а около девяти часов был уже на месте. Запустив грязные вещи в машинку, он занял свободный стул у открытой двери и принялся следить за домом номер двенадцать. Норман беспокоился, как бы убийца с дочерью не выбрали тот же день для стирки. Впрочем, опасность легко было предотвратить. Если они выйдут с тяжелыми пакетами, Скейс быстро покинет прачечную, чтобы вернуться за вещами после.

Но все обошлось. Как обычно, в десятом часу парочка появилась на улице почти с пустыми руками. Наблюдатель отодвинулся от окна, но дамы прошли мимо, не обернувшись в его сторону. Овощную лавку посетили два пенсионера, которые постоянно приходили раньше всех, однако улица была еще слишком безлюдна. Когда за окном прошаркала третья покупательница, тоже пожилая и с тяжелой сеткой, полной картошки, мужчина решил, что пора действовать. Подхватив пустую сумку, он двинулся к магазинчику Монти. Правая ладонь поглаживала в кармане подложную связку. От прикосновения металл стал горячим и влажным. Норман рассердился на себя за потные руки, но потом успокоился, сообразив, что это поможет. Влажное кольцо легче соскользнет с пальца. Главное – не дрожать. А этого с ним не случалось даже в детстве.

В отсутствие покупателей торговец натирал рукавом зеленовато-желтые с красноватым румянцем яблоки сорта оранжевый пепин Кокса и выкладывал их ровным рядком по краю прилавка. Изобразив притворный интерес к авокадо, Скейс протиснулся мимо, как бы ненароком погладив правый карман куртки Монти. Внутри находилось что-то мягкое – носовой платок или ветошь. Ничего металлического, ничего жесткого. Следовательно, ключи, если он вообще держал их при себе, лежали слева. Норман неспешно вернулся к продавцу и попросил у него четыре апельсина. Тот бросил их в подставленный пакет. Потом Скейс получил четыре яблока сорта оранжевый пепин Кокса и уже под конец пожелал купить два не слишком спелых банана, указав при этом на самую труднодоступную гроздь в глубине лавки. Торговец потянулся за ними, опершись левой рукой на перила. Норман моментально подвинулся к нему, не отрывая глаз от бананов; подцепил мизинцем подложные ключи, запустил руку в карман к Монти – и возликовал, ощутив под пальцами холодное железо. Он выпрямил средний палец, подхватил нужную связку и в тот же миг аккуратно высвободил нагретое кольцо. После двух дней упорных тренировок, а также без мешающего клапана операция удалась на удивление легко и заняла не более трех секунд. К тому времени как торговец выпрямился, держа в руках указанные бананы, и бросил их на весы, Скейс уже с невинным видом протягивал раскрытый пакет.

Похититель заставил себя уйти как можно спокойнее, однако, свернув на Мелл-стрит, ускорил шаги. Ему повезло: у вокзала Марилебон стояло два пустых такси. Скейс доехал на первом из них до Оксфорд-стрит и отправился в мастерскую по изготовлению ключей, расположенную на нижнем этаже «Селфриджез»[56]. Несмотря на столь ранний час, перед окошком топтались двое клиентов, но через несколько минут мужчина уже протягивал хозяину мастерской американские ключи, снятые с украденной связки. Он потребовал сделать по две копии с каждого, зная, что новые «американцы» иногда подводят. Норман покинул магазин с парадного входа и, как ожидал, без труда поймал такси: они прибывали сюда нескончаемой чередой, доставляя туристов за покупками. «Вокзал Марилебон», – сказал водителю Скейс и после, уже расплатившись, на самом деле прошелся до вокзала – на случай, если таксист не сразу тронется и нечаянно проследит за ним.

Спустя две минуты Норман очутился на Мелл-стрит. Сначала он собирался переложить свои вещи в сушилку и наблюдать за лавкой зеленщика, выжидая удобной минуты, чтобы снова подкинуть настоящие ключи. Но стоило ему приблизиться к заведению Монти, как сердце упало. Где же знакомая коричневая спецовка? День выдался жаркий, покупатели валили валом, и торговец не долго думая убрал теплую одежду с глаз долой, оставшись в голубых джинсах и футболке.

Скейс возвратился на станцию Марилебон и сидел на скамье, дожидаясь, пока стрелки на часах покажут без пяти двенадцать. В это время зеленщик неизменно отправлялся за пивом в «Попрошайку». Полчаса показались вечностью. Тревога и беспокойство заставляли Нормана поминутно вскакивать с места и расхаживать по главному вестибюлю. Вряд ли Монти заметит подмену до самого закрытия. Да и тогда не заподозрит неладного, потому что замки на обеих дверях захлопываются автоматически. Итак, до утра владелец лавки не спохватится. Однако с наступлением ночи подбросить связку будет уже невозможно. Или сейчас, или никогда.

Без восьми двенадцать Норман был опять на Дэлани-стрит. На сей раз он зашел в магазинчик подержанных книг. В полдень зеленщик окликнул соседа, а секунду или две спустя появился в дверях в джинсовой куртке и двинулся через дорогу к пабу. Седенький владелец лавки со всякой рухлядью пристроился на перевернутом ящике, подставил солнышку морщинистое лицо и уткнулся в газету.

Пора! Каких-нибудь две минуты – и Монти вернется с пивом, тогда все пропало. Ну же, смелость города берет!.. Скейс бодрым шагом пересек улицу и вошел в магазин; проделал он это столь быстро, что добровольный сторож и глаз не успел поднять. И снова удача улыбнулась похитителю. Коричневатая спецодежда висела на гвоздике над мешками картошки, прислоненными к задней стене. Коснувшись гладких ключей, Скейс исполнился торжества, и его сердце радостно забилось.

Между тем старьевщик уже стоял между нежданным посетителем и прилавком. Норман не дал ему заговорить, выпалил первым:

– Понимаете, я оставил сумку фирмы «Маркс энд Спенсер» и не знаю где: то ли здесь, то ли в книжном напротив, то ли в молочной лавке на Мелл-стрит. Там ее нет, вот мне и подумалось: может, Монти нашел пропажу и отложил у себя?

Проницательные глазки недоверчиво сощурились. С другой стороны, ничего противозаконного не произошло. Скейс не приближался к кассовому аппарату, не набивал карманы товаром и вообще едва успел зайти. Да и что там воровать, позади прилавка-то? Старичок брюзгливо пробурчал:

– Монти? Никакой он не Монти. Монти уж двадцать лет как помер. А это Джордж. И он бы сказал мне про сумку.

– Да, пожалуй, здесь ее нет, а больше и положить-то некуда. Должно быть, я все-таки забыл ее в прачечной, а кто-нибудь присвоил. Благодарю вас.

Мужчина проворно зашагал прочь, перешел дорогу и оказался на тротуаре в тот самый миг, когда Монти – после стольких дней трудно было называть его Джорджем, даже про себя – вышел из дверей «Слепого попрошайки», осторожно держа в обеих руках по пенистой кружке с пивом.

Такого облегчения, восторга, ликования Норман не испытывал ни разу. Детские выходки на пляже казались теперь невинными шалостями. Душа возносила хвалебные гимны, сама не ведая кому. Скейсу хотелось подбрасывать сияющие ключи, слушать их веселый звон и шутя ловить одной рукой, но он с усилием сдержал неуместный порыв. Разве что улыбнулся зеленщику, проходя мимо.

6

Ключи он аккуратно разделил на два комплекта, перевязав их разными шнурками. Придется еще проверять на месте, какой из них предназначен для какой двери: один должен был отпирать парадную, другой – ту, которая соединяла подъезд и лавку. Если повезет, угадает с первого раза. Чем дольше он промешкает у двери, тем больше вероятность попасться кому-нибудь на глаза.

Скейс подождал в привычном укрытии за забором, пока убийца с дочерью не ушли, затем отсчитал еще сорок минут – на случай, если они что-то забудут и неожиданно вернутся. Щель в проржавленном железе не давала широкого обзора, но мужчина приложил к ней ухо, и лишь когда затихли последние шаги, стремительно пересек пустырь и протиснулся между покосившимися бетонными панелями, как делал не раз и не два.

Дэлани-стрит была пуста. Над закрытыми на ночь заведениями горели окна квартир. Люди устраивались перед телевизорами, готовили ужин, обсуждали прошедший день. Прачечную самообслуживания заливал яркий свет. Какая-то немолодая женщина с корзиной на колесиках везла гору спутанного белья от стиральной машины к сушилке.

Норман достал первый набор ключей и, зажав их в ладони, торопливо перешел улицу. Железная собачка нырнула в скважину. Ничего не получилось. Он зашевелил губами, беззвучно повторяя себе: «Спокойно, спокойно, спокойно…», нащупал в кармане другую связку. На сей раз ключ без труда повернулся. Норман шагнул в коридор и затворил за собой дверь.

В тот же миг его охватил нечеловеческий ужас: здание содрогнулось и задребезжало от основания до крыши. Незваный пришелец окаменел, затаив дыхание. Потом понял – и расслабился. Это всего лишь подземный поезд промчался близко в тоннеле между Марилебон и Эджвер-роуд. Шум наконец умолк, и дом погрузился в тишину. Мужчина замер, прислушался. В подъезде стоял тяжелый, грубый запах картошки, к нему примешивался более легкий и тонкий аромат яблок. В конце коридора бледнели два размытых пятна: дверь с панелями из непрозрачного стекла, ведущая на задний дворик.

Включив карманный фонарик, Скейс двинулся туда вслед за лучом. Створка запиралась на два засова, снизу и сверху, что исключало любую возможность укрыться во дворе: наверняка хозяйки проверяли обе щеколды, прежде чем ложиться спать.

Норман посветил на лестницу и медленно тронулся вверх, проверяя каждую ступень перед тем, как перенести на нее всю свою тяжесть. Вот и площадка. Дверь в заветную квартиру располагалась слева. Яркий луч упал на нее – и выхватил из темноты солидный кодовый замок.

Разочарование тугим комом подступило к самому горлу, так что непрошеного гостя едва не стошнило желчью. Скейс не стал колотить в отчаянии по двери, а просто ткнулся в нее горячим лбом, пытаясь подавить слабость. За ней пришли гнев и досада: он-то, глупец, надеялся найти квартиру открытой. Некогда так оно и было в подобных домах: один хозяин, один парадный вход, один замок. А здесь – даже не автоматический «американец». Что же теперь, опять воровать ключи? Или пробиваться силой?

Раньше Норман предполагал досконально изучить квартиру, выяснить, где спит убийца, с тем чтобы уверенно пройти к ее постели, а после столь же беспрепятственно скрыться, не боясь ошибиться дверью. Намерение оказалось неосуществимым. Придется менять планы. Все же кое-какие приготовления не мешало бы сделать прямо сейчас. Скейс решил заняться осмотром дома. Хотя Мэри Дактон и девушка не могли вернуться раньше полуночи, мужчина перемещался на цыпочках, прикрывая фонарик левой ладонью и прислушиваясь к любому шороху. Тихо, со всей осторожностью, приоткрыл он дверь ванной – и вжался в стену, точно ожидая там кого-то увидеть. Верхняя часть окна была откинута; в лицо подул прохладный ветер, от которого надулись и затрепетали занавески. Они были задернуты, однако Скейс не решился включить фонарик. Тем более что лондонское небо, испещренное пурпурными и багровыми всполохами, ясно давало рассмотреть очертания газового котла, тонкую цепочку с луковицей-набалдашником и просторную белую ванну. Ни бельевого шкафа, ни перегородок. Спрятаться негде.

Еще пять минут мужчина поднимался и спускался по лестнице, отыскивая скрипучие ступени. Пятая и девятая поднимали особенно много шума; надо бы запомнить и не наступать на них. Остальные тоже не молчали, но, если держаться у самой стены, при желании получалось идти совершенно бесшумно.

Наконец Норман извлек из кармана вторую связку и отпер дверь в лавку. Густой дух земли и слежавшихся цитрусовых ударил в ноздри, так что перехватило дыхание. Вокруг был непроницаемый мрак. Даже тонкий лучик от уличного фонаря не пробивался сквозь плотно закрытые ставни. Никакие шторы не сумели бы столь идеально затемнить помещение. Скейс прислонился спиной к двери, тщетно вглядываясь в кромешную мглу, и вздохнул полной грудью – впервые с тех пор, как ступил на порог дома. Даже если хозяйки вдруг возвратятся, у них ведь нет ключа от лавки. Норман почувствовал себя в безопасности. Осмелев, он зажег фонарик и медленно обвел им сложенный стол на козлах, рулон синтетической травы, поставленные друг на друга в ожидании утра ящики с томатами, салатом и яблоками, мешки с картофелем, большие сетки с луком, сложенные вдоль стены, и старую фарфоровую раковину. Один из кранов отсутствовал, другой то и дело ронял тяжелые капли. Скейсу хотелось бы завернуть его, остановить непрекращающийся глухой стук, но он удержался. Яркий луч нащупал деревянный стол с огнеупорным покрытием, на нем – газовую горелку, большой чайник и маленький заварочный, коричневого цвета и весь в пятнах. Под столом обнаружился перевернутый на бок ящик из-под апельсинов, в котором стояли две кружки с голубой каемкой по краям, жестянка с надписью «Сахар» и чайница с изображением коронации Георга Пятого и королевы Марии. Норман пристроил фонарик на одном из ящиков; при свете надел свой длинный плащ, натянул перчатки поверх закатанных манжет рубашки, достал со дна рюкзака холодный нож. Затем присел на четвереньки у крепкой деревянной опоры, подтянув колени к подбородку и больно упершись худыми ягодицами в жесткий пол. «Сегодня ничего не произойдет». Он точно знал это, хотя и не мог сказать почему. Только смутно чувствовал: одеяние поможет не оставить в лавке лишних следов, и потом на всякий случай лучше быть готовым: вдруг по какой-то чудесной причине убийца вернется с работы одна. Мужчина продолжал сидеть во тьме, ждать, отсчитывать удары капель, вдыхая теплый запах нового макинтоша и ароматы лавки; руки в белоснежных перчатках он держал перед собой, ладонь к ладони, словно священник.

Около полуночи хозяйки наконец возвратились. Скейс ясно услышал, как захлопнулась парадная дверь; ему почудились глухие голоса и даже легкое поскрипывание ступенек. Но вот убийца с дочерью оказались у него над головой; от них отделяли лишь перекрытия и тонкий пол. Балки громко скрипели, повторяя каждый шаг. Время от времени дерево оглушительно стреляло. Всякий раз у Скейса подпрыгивало сердце, он цепенел и со страхом косился вверх, словно боялся, что сквозь потолок провалится чья-нибудь нога. Казалось невероятным, чтобы женщины не учуяли его присутствия, чтобы его запах и теплое дыхание не проникли к ним. Норман даже начал различать шаги. Те, что полегче, несомненно, принадлежали Мэри Дактон; девушка была выше ростом и ступала увереннее. Вскоре хозяйки разошлись по комнатам. По тихой походке Скейс определил: убийце принадлежит спальня, окна которой выходят на улицу. Минут через пять шаги пересекли потолок, послышался шум сливного бачка и приглушенный рев газового котла. Что ж, если не получится по-другому, это тоже шанс. Интересно, запирается ли убийца, входя в ванную: в конце концов, в доме-то, кроме них с дочерью, ни души. А может, даже не закрывает квартиру, собираясь помыться на ночь? Или осторожность вошла у нее в привычку? Надо бы выяснить.

К половине первого последние звуки затихли, однако Норман продолжал сидеть на корточках, прижимаясь к жесткой опоре. Глинистый дух свежевскопанной земли от картофельных мешков сгустился сильнее прежнего. Скейс болезненно сморщился и задержал дыхание, но было поздно. Память воскресила мучительный образ. Он снова стоял рядом с женой у груды багровых комьев, на краю могилы Джули, посреди просторного лондонского кладбища, и смотрел, как опускают рывками маленький белый гробик во тьму. Мэвис настояла на том, чтобы никого не звать, и на похоронах супруги были единственными зрителями. Они всегда держали радости и беды при себе. К чему и в скорбный день проявлять ненужную щедрость, терпеть притворно-сочувственные, хищные взгляды соседей? Семейный священник заболел, а молодой человек, заменявший его, явился в грязных ботинках. Жена не отрываясь глядела на них во время погребения. Позже, слушая жалобы Мэвис, Норман возразил:

– По-моему, он отлично сделал свое дело, дорогая, и говорил от души.

Она же отозвалась капризным, упрямым тоном, с которым мужу волей-неволей пришлось в последнее время свыкаться:

– Мог бы и начистить обувь.

Скейс вспомнил, что убийца спит у него над головой. Через несколько дней Мэри Дактон уже не будет в живых. Возможно, и девушка, и сам он тоже погибнут. Почему бы нет? Если возникнет непредвиденная, неясная пока необходимость, он не станет противиться. Подобный исход – смерть втроем – ему почти по душе, ибо восстановит некую высшую справедливость, придаст свершившемуся законченность, избавит от будущих осложнений. Могила не страшила Нормана; страшила тюрьма. Возможно, именно мысль о скорой неотвратимой кончине, впервые посетившая его разум, вызвала к жизни давно забытые образы. Они вспыхивали перед ним, будто на большом экране живописными, бессвязными обрывками знакомого фильма. Вот через приоткрытую дверь «Козы и циркуля» серебрится украшенная «дождиком» рождественская ель; обрывки водорослей, зацепившихся за железные балки пирса, сонно покачивают слизистыми щупальцами в мутно-зеленых волнах прилива; скрипучий мокрый песок сыплется из ладоней на краденый кошелек; вот мистер Миклрайт, зажав черную пешку между большим и указательным пальцем, плавно перемещает ее по доске; Илай Уоткин раскладывает кошачью еду по мискам, награждая орущих любимцев ласковыми словами; Джули примеряет форму девочки-скаута; Джули крепко спит в коляске под яблоней на лужайке Маджента-Гарденс; Мэвис украдкой поглядывает на Скейса через поцарапанную парту средней школы во время вечернего урока французского – там будущие супруги впервые встретились. Любопытно, почему оба выбрали этот язык? Никто из них не был во Франции, даже не собирался туда. Однако тогда-то все и началось. Ни до, ни после Норман так и не получил доказательств того, что заслужил ее любовь, поэтому рассматривал случившееся как чудо.

Порой на него накатывала дрема, потом он встряхивался и вытягивал затекшие ноги. Наконец перед самым рассветом Скейс медленно поднялся, снял перчатки, скатал непромокаемый плащ и убрал его вместе с ножом в рюкзак. Дежурство закончилось; на улице зарождался новый день. Вечером Норман уже не вернется. Теперь он станет приходить сюда через одну ночь, так чтобы вдоволь высыпаться, сохраняя бодрость духа и свежую голову до самого утра. Искра надежды разгорелась в его сердце с новой силой: долго ждать не придется.

С величайшей осторожностью закрыл он лавку и прокрался по коридору. Оставалась еще парадная дверь, но Скейса это не беспокоило. Вряд ли тихий щелчок замка разбудит спящих наверху. Даже если убийца лежит на кровати без сна или беспокойно ворочается с боку на бок, еле слышный шум не встревожит ее. По ночам старые дома полны таинственных шорохов. Да и пока она встанет, включит свет, подойдет к окну, незваный гость успеет скрыться из вида.

Дверь затворилась почти беззвучно. Норман отправился на станцию Бейкер-стрит дожидаться утреннего поезда Кольцевой линии.

7

В четверг двадцать первого сентября Филиппа сидела в плетеном кресле у распахнутого окна в своей комнате. Девушка с матерью только что вернулись из Бромптонской часовни, где они любовались на мраморные статуи Алессандро Маззуоли. До работы оставался еще целый час. Мэри Дактон предложила заварить чай. Из кухни доносились загадочные шорохи, словно там поселилось мелкое домашнее животное. Тонко позвякивала посуда, чуть слышно ступали шаги. Для Филиппы эти звуки были настоящей музыкой. Дверь в большую комнату оставалась приоткрытой, однако из-за того, что по четвергам заведения закрывались рано, улица на сей раз молчала. Далекие веселые голоса за ее собственным окном, казалось, долетали откуда-то из другого мира. Стоял душный день; сначала вроде бы собиралась гроза, но в последние полчаса небо прояснилось, и спальню заливал густой медовый свет, какой обычно бывает перед наступлением сумерек.

Она наслаждалась покоем, как вдруг ее начал переполнять сладкий трепетный восторг, диковинный и непонятный. Даже неживые предметы в комнате облеклись сиянием радости, витающей в воздухе. Филиппа, распахнув глаза, смотрела на цветок герани на своем подоконнике. Почему она раньше не замечала его красоты? До сих пор она не ценила этих ярких растений, мирилась с их изобилием на безвкусных парковых клумбах и политических трибунах, а дома держала только за неприхотливость. Но это же чудо земной красоты! На конце пушистого, нежного стебля покачивались пышные соцветия, каждое из которых напоминало крохотный розовый бутон. Неприметно и верно, как дыхание, раскрывались они навстречу солнцу. Словно тончайшая кисть искусного живописца провела бледно-желтые линии по розовым полупрозрачным лепесткам. А листья, похожие на маленькие опахала! Как причудливо бежали по ним прожилки, какое бесконечное разнообразие оттенков зелени являли они восхищенному взгляду! На память пришли знакомые строки Уильяма Блейка: «В мире все живое – свято, радость жизнь черпает в жизни…»[57] Даже собственное тело показалось Филиппе чем-то удивительным. Целые реки омывали его изнутри, и не было в их волнах ничего ненужного, лишнего. Все живое слилось воедино и стало частью всеобщей полноты. Дышать – уже значило упиваться блаженством. Девушке хотелось молиться, хотелось от души сказать кому-то неведомому: «Спасибо за это мгновение. Помоги мне сделать и ее счастливой!» В голове зазвучали другие слова, тоже где-то когда-то слышанные: «Ибо мы Им живем, и движемся, и существуем»[58].

Тут мать позвала ее в большую комнату, где изумительно пахло лимонными дольками и свежезаваренным чаем. На прикроватном столике располагался поднос из папье-маше с чайничком и двумя любимыми чашками. Мэри Дактон с улыбкой протянула некий сверток:

– А это я сделала для тебя.

Филиппа развернула неожиданный подарок: джемпер с отложным воротником, выполненный в самых разных желтовато-коричневых тонах, с двумя прямоугольниками яблочно-зеленого цвета, расположенными справа на спине и на груди. При вязании, разумеется, использовались всевозможные виды ниток, тонких и толстых, блестящих, матовых и пушистых, и переливы текстуры придавали простому на первый взгляд узору особую прелесть. Натягивая джемпер, она не удержалась и воскликнула:

– Какой очаровательный! Просто чудо! Когда же ты его связала?

– По ночам, у себя в комнате. Не хотела показывать тебе, пока не закончу. На самом деле здесь ничего сложного. Рукава – это прямоугольники, присборенные у плеч. Конечно, сейчас еще слишком тепло, а вот осенью в Кембридже ты скажешь мне спасибо.

– Уже говорю. И всегда буду говорить. Он безумно красивый. Все станут спрашивать, где такие продаются. И я скажу: «Это мне мама связала». Вот будет весело!

Они обменялись взглядами. Лица обеих сияли от удовольствия. «И я скажу: «Это мне мама связала»… Филиппа выпалила эти слова не задумываясь, не просчитывая их эффект заранее. Кажется, впервые в жизни она говорила свободно и прямо то, что лежало на сердце. Девушка вытащила пышные волосы из-под круглого воротника и, встряхнув ими, распустила по плечам. Затем раскинула руки и закружилась по комнате. В овальном зеркале между окнами она видела собственное отражение – вихрь золотых, коричневых, желтоватых пятен с ярко-зелеными вспышками; позади мелькало лицо матери, оживленное, со смущенным румянцем на щеках и сверкающими глазами.

Внизу в подъезде резко и повелительно затрезвонил звонок. Филиппа замерла. Застигнутые врасплох, хозяйки уставились друг на друга удивленными, обеспокоенными глазами. Никто не приходил к ним со дня дежурного визита полицейского.

– Наверное, Джордж вернулся за чем-нибудь и позабыл ключи, – неуверенно произнесла Мэри Дактон.

– Сиди здесь, – сказала дочь, направляясь к двери. – Я открою.

Не успела она спуститься по лестнице, как звонок прозвучал снова. Девушка встревожилась. Однако дверь пришлось отпереть.

– Мисс Пэлфри? – промолвил гость опасливым, чуть ли не виноватым тоном. – Я Терри Брюер.

И вежливо протянул карточку, которую держал наготове. Филиппа не удостоила ее взглядом. Мало ли карточек на свете: визитки, паспорта, ордера на обыск или арест, лицензии… Всякий клочок исписанного картона требует: «Впустите! Я существую. Я облечен властью, надежен, имею вес в обществе». Девушка не нуждалась ни в каких бумажках, она смотрела пришельцу прямо в лицо.

– Что вам надо?

Какой молодой, не намного старше ее. Тугие кудри прикрывают лоб. Лицо в форме сердечка, с отчетливо раздвоенным подбородком. Выпирающие скулы. Изящные, влажные, чуть надутые губы. Огромные блестящие глаза бледно-карего цвета с ярко-зелеными вкраплениями. Филиппа твердо, хотя и с неприязнью, заглянула в них.

– Просто поговорить. Я внештатный журналист «Кларион», пишу очерк о преступниках, получивших пожизненный срок, об их дальнейшей судьбе на свободе. Никаких сенсаций, вы же знаете «Кларион». Ни жареных фактов, ни слезливых подробностей. Нашего читателя привлекают человеческие истории. Как вы нашли свою мать, что это значит – жить под одной крышей после стольких лет разлуки, как она перенесла годы в тюрьме… Я хотел бы побеседовать с вами обеими. Разумеется, реалии мы изменим. Фамилия Дактон даже не будет упомянута.

Девушка хотела захлопнуть дверь у него перед носом, однако непрошеный посетитель надежно уперся в створку носком ботинка.

– Понятия не имею, о чем вы, – отрезала Филиппа. – И не желаю вас больше видеть.

– Неужели думаете, у вас есть выбор? Лучше пустить меня, чем целую дюжину других. Одно эксклюзивное интервью, и я обещаю оставить вашу семью в покое. Ни адреса, ни настоящих имен. Видите, я очень сговорчив, не то что прочие.

Лжет, подумала Филиппа. Никакой он не журналист. Скорее всего – мелкая сошка из редакции «Кларион», возмечтал сделать себе громкое имя. Да, но кто-то его натравил, и это мог быть только…

– Как вы нас разыскали? – в упор спросила она.

– У меня много друзей.

– Точнее сказать, один. Габриель Ломас.

Визитер не ответил, однако Филиппа и так поняла, что попала в точку. Не научился парень врать как следует. Подвижное, непривычное к самообладанию лицо сразу же выдало его. Значит, Габриель позвонил в дом на Кальдекот-Террас, причем наверняка улучил минуту, когда Хильда была одна. Морис почуял бы опасность, раскусил бы обманщика даже по телефону, однако его жена – глупая, ни в чем не повинная Хильда – так и напрашивалась на роль жертвы. Интересно, что ей наплел Ломас и сколько ему удалось выудить? Разумеется, наврал с три короба об их нечаянной встрече. Даже без необходимости он бы не удержался и что-нибудь присочинил. А после провел уже собственное дотошное расследование. Тому, кто намеревается изучать историю в Кембридже, не составит особого труда собрать нужную информацию, тем более в подобном случае. Не каждый день женщину приговаривают почти к десятилетнему заключению. Достаточно было поднять газетные вырезки за тысяча девятьсот шестьдесят восьмой – тысяча девятьсот шестьдесят девятый годы. Даже странно, что молодой человек прокопался почти неделю, устанавливая личность ее матери. Хотя, с другой стороны, у него могли найтись дела поважнее мелкого предательства.

Глядя на вкрадчивую, хищную улыбочку Брюера, девушка легко представила, что именно привлекло Габриеля в этом парне. Своеобразные, странные лица всегда притягивали Ломаса. Иначе почему он вообще с ней связался? Габриель выбирал знакомых, точно безделушки на уличном лотке. Не раз на вечеринках Филиппа наблюдала, как он «покупался» на яркий блик, мелькнувший на щеке, внезапную вспышку остроумия, горделивый поворот головы. Зато подобно безделушкам людей можно было выбрасывать и заменять, будто негодные покупки. Такое лицо он бы не пропустил. Угрюмая красота, налет опасности и порока, поддельная уязвимость… Гость силился выглядеть безобидным просителем, но в воздухе пахло алчным возбуждением. «Парень перестарался с нарядом и теперь явно не в своей тарелке, – усмехнулась про себя девушка. – Должно быть, это его лучший костюм, предназначенный для особых интервью, свадеб, обольщения и шантажа». Портной переусердствовал; отвороты слишком широкие, ткань – скорее синтетика, чем настоящая шерсть – уже начала коробиться. Странно, что Ломас не потрудился объяснить ему, как следует одеваться. Зато сколько гонора, сколько самоуверенности в заурядном трепаче с елейной улыбочкой!

– Знаете, чем раньше вы меня впустите, тем раньше мы покончим с этим. Иначе я буду возвращаться вновь и вновь. Давайте поговорим в доме. Не хотелось бы затевать ссору на улице, а то еще кто-нибудь услышит. Соседи наверняка полагают, что фамилия вашей матери – Пэлфри? Не стоит их разочаровывать.

Мэри Дактон вышла на лестничную площадку и прошептала:

– Впусти его.

Филиппа шагнула в сторону. Пришелец проворно скользнул внутрь, в два скачка одолел узкие расшатанные ступени, едва не сбил с ног хозяйку, застывшую у открытой двери, и бесцеремонно двинулся прямо в гостиную, словно частенько бывал здесь прежде. Филиппа бок о бок с матерью последовали за ним и встали на пороге, наблюдая за чужаком. С каким же алчным презрением он упивался их бедностью, их ранимостью! Парень оглядывал квартиру с видом кредитора, оценивающего стоимость пожитков. Цепкий взор недоверчиво задержался на полотне Генри Уолтона, и даже девушке на миг показалось, что картине здесь не место.

Впрочем, нет. Это ему не место в их доме! Филиппу захлестнула ярость. За внезапным озарением тут же последовало действие.

– Постойте, – произнесла девушка. – Погодите.

Она убежала в кухню, вытащила из-под раковины ящик с инструментами, схватила самое крупное и самое увесистое долото, промчалась обратно, едва взглянув на глупое, ошеломленное лицо Брюера, выскочила в подъезд и с грохотом захлопнула дверь. После этого, загнав острый конец в узкую щель у косяка, принялась выламывать замок. Филиппа не давала себе труда задуматься над тем, что же в ее отсутствие происходит в квартире. Все силы, все мысли девушки сосредоточились на нелегкой задаче. Замок не поддавался: его и создавали так, чтобы выдерживал подобные покушения. А вот входная дверь проявила больше слабости. Она ведь никогда не была парадной, да и прослужила восемьдесят с лишним лет. Филиппа упиралась, хрипя от напряжения. Но вот послышался треск, по дереву побежали первые трещины. Хозяйка квартиры глухо простонала и налегла. Через пару минут дверь наконец-то сломалась. В то же мгновение девушка очутилась перед незваным гостем с долотом в руке. Она отдышалась и ровным голосом проговорила:

– Отлично. Теперь убирайтесь. Черкнете хоть слово – я буду жаловаться в редакцию и в совет по печати. Заявлю, что вы взломали дверь, силой ворвались в дом и под угрозой выдать маму соседям вынудили нас на интервью.

Парень шарахнулся к стене, округлив глаза и неотрывно глядя на тяжелый инструмент.

– Сучка ненормальная! – просипел он. – Кто тебе поверит?

– Не сомневайся, поверят, и намного скорее, чем тебе. Хочешь рискнуть? Помни: таких, как я, уважают. Таких, как ты, – нет. Думаешь, приличной газете нужна подобная слезливая дребедень? Мэри Дактон, по-вашему, не заслуживает сострадания, но я – другое дело. Послушная долгу дочь ставит на карту свое будущее. Учащаяся Кембриджа селится в трущобе во имя кровных уз. Читатели разрыдаются. Ты убежден, что, глядя на мое лицо, кто-то поверит, будто бы я сама взломала дверь?

– Это не мое долото! С какой стати я буду расхаживать с долотом?

– Да ни с какой. Разве что надумаешь выломать чей-нибудь замок. Видишь, самый обычный инструмент. Недавно, кстати, купленный. Имя владельца на рукояти не написано. Докажи, что это не твое, если сможешь. И не забывай, нас двое против одного. Кажется, тебе известно, кто моя мать? Полагаешь, у нее не повернется язык соврать ради того, чтобы разрушить карьеру наглого журналиста?

Чужак потрясенно вымолвил:

– Боже, вы и впрямь на такое способны!

– Так вот я – ее дочь. Если даже напишешь свою статью и обелишься перед начальством, тебе не уйти от ответа. Я лично об этом позабочусь.

Она уже не сомневалась, что произвела на гостя нужное впечатление. От него исходил запах ужаса – резкий, вонючий, словно блевотина. Брюер попятился к выходу. Филиппа тронулась следом, направив острие долота к его горлу. Наконец парень исчез. С лестницы донесся поспешный топот обезумевшего от страха человека.

Мэри Дактон, вытянув руки, двинулась вдоль стены, точно слепая. Девушка подошла к ней и довела до постели. Мать и дочь сели рядом, касаясь друг друга плечами.

– Нагнала ты на него страху, – прошептала бывшая узница.

– Ну и хорошо. Теперь ни строчки не напишет. По крайней мере пока не свяжется со своим адвокатом, да и тогда вряд ли.

– Может, нам лучше уехать? Не надолго, конечно, хотя бы на пару дней. Пусть он решит, что спугнул нас. Однажды, когда мне было девять, наш класс воскресной школы возили на экскурсию на остров Уайт, в город Вентнор. Там скалы, песок и домики с викторианскими росписями. Вот бы отправиться туда. Парень вернется пару раз, поймет, что мы съехали, – и оставит нас в покое.

– Он и так не посмеет нас больше трогать. Я не блефую, и Брюеру это известно. «Кларион» – последняя газета, где напечатают сентиментальную труху, которой он собирался удивить читателей. Даже если вдруг выйдет статья, там точно не будет ни адреса, ни имен. Редакция блюдет в чистоте свою либеральную совесть. Успокойся, никто не станет тебя травить. В конце концов, ты свое отсидела и теперь в их глазах относишься к виду, подлежащему защите.

Филиппа удивилась, насколько ранимой оказалась ее мать. Выходя из тюрьмы, она казалась такой сильной, уверенной в себе. Хотя, вероятно, тогда ее попросту ничто не трогало. Возможно, именно в ту минуту, на берегу городского канала, в зеленоватых сумерках, глядя, как переворачивается и тонет опостылевший потрепанный чемодан, Мэри Дактон и решила вновь принять на себя бремя жизни со всеми заботами и горестями.

Девушка придвинулась к матери, обняла дрожащие плечи. Прижалась щекой к холодной щеке. И поцеловала ее. Господи, как легко и прекрасно. И почему ей понадобилось так много времени, чтобы понять: любви не нужно бояться?

– Все уладится, – сказала Филиппа. – Ничего страшного нам не грозит. Мы вместе, и никто нас не обидит.

– А вдруг он пойдет в другую газету?

– Не пойдет, иначе вылетит из «Кларион». А если посмеет, мы разрушим его карьеру. От тебя потребуется одно – подтвердить мои слова. А твой испуг придется даже кстати, правдоподобнее будешь смотреться. Всего-то и надо, что чуть-чуть соврать.

– Я не слишком наловчилась в таких делах.

– А что здесь такого? Да нам и не придется раскрывать рот. Говорю тебе, Брюер уже забыл сюда дорогу.

– Наша дверь. Ее теперь не закроешь?

– Завтра же куплю засов, станем запираться на ночь, пока не установят новый замок. Ерунда, не стоит беспокоиться. Журналист ушел насовсем, ну а красть здесь нечего, разве что картину. Профессиональный вор не сунется в такую дыру. Однажды к нам на Кальдекот-Террас влезли грабители – они предпочитают мелкие драгоценности, от которых проще избавиться.

Девушка посмотрела на мать – и будто бы увидела собственные руки со стороны. Длинные, тонкие пальцы с узкими сильными ногтями ритмично сжимались, ладони словно утешали друг друга. Женщина отрешенно смотрела в одну точку, явно не замечая своих нервных жестов. Может быть, в этот миг ее руки перекатывали тяжелый гладкий камушек, а перед глазами расстилалось бескрайнее море, и пестрая волна изгибалась, обрушивая к босым ногам пену и поднятую со дна гальку… Но вот Мэри Дактон моргнула и словно опомнилась.

– Откуда он узнал?

– От Габриеля. Этот парень умеет вынюхивать скандалы, у него талант. Не удержался и рассказал приятелю. Знакомая ситуация. Все мы в конечном итоге думаем только о себе. Взять хотя бы меня и ту беременную.

– Кого?

– Ты не знаешь. Ей нужна была наша квартира, и я обошла соперницу.

– Не похож он на приятеля Габриеля. Не тот уровень.

– Ломас – не человек, а шестиугольник. Прикасаешься к одной грани, а думаешь, будто вы сблизились. Выбрось обоих из головы. Пожалуй, нам и вправду не помешает на время уехать из Лондона. Вентнор ничем не хуже любого другого места. Только, пожалуйста, не жди, что там все по-прежнему. Так не бывает. Да, еще нам потребуются деньги. В банке осталось кое-что, но и без запаса нельзя, особенно когда окончится срок найма. Работу на острове так просто не отыщешь, тем более в конце сезона.

Женщина повернулась к ней с видом умоляющего ребенка.

– Я знаю, тебе там понравится. И к тому же это ненадолго.

– Знаешь, почему бы тебе не сменить фамилию? – предложила дочь. – Так меньше трудностей.

– Нет, не могу. Это значит расписаться в поражении. Я должна помнить, кто я на самом деле.

Филиппа встала с кровати.

– Поедем завтра, как только починим дверь и замок. А сейчас надо бы наведаться на Кальдекот-Террас. Я отлучусь на час, не больше. Посидишь без меня?

Мать кивнула. И добавила, пытаясь улыбнуться:

– Прости, я у тебя такая глупая. Конечно, посижу. Иди спокойно.

Девушка повесила сумку на плечо и пошла к выходу. Внезапно мать окликнула ее:

– Роза! Ты ведь не возьмешь чужого?

– Не волнуйся, – отозвалась дочь. – Только то, что нам задолжали.

8

Чайные ложки – вот за чем отправилась девушка. Они достаточно малы, их легко переносить и не труднее продать, пока серебро в цене. У Мориса была их целая коллекция, больше сотни. Примерно половину он запирал в своей туалетной комнате, в сейфе. Остальные были выставлены в застекленной горке восемнадцатого века, выполненной из розового дерева, в его кабинете. Шкаф запирался, однако Филиппа догадывалась, что ключ по-прежнему в сейфе, и знала нужный код. Время от времени Морис перекладывал «экспонаты» на багровом бархате и забывал о них до следующего раза. В детстве Филиппа охотно помогала ему в этом; ей нравилось трогать гладкое серебро, гладить изящные ручки. Приемный отец научил ее читать клейма, показывал столовые приборы вблизи, потом доставал их из коробки, предлагая угадать, когда и какой мастер изготовил тот или иной образец. Да-да, на ложках она и остановит свой выбор. К счастью, с ними не возникнет проблем. Если только Морис не сменил комбинацию сейфа, что вряд ли, не придется даже взламывать замочек у шкафа. Очень уж красивая эта горка, обидно было бы повредить такую прелесть. Девушка не хотела, чтобы ее вторжение выглядело как грабеж. Пусть мистер Пэлфри догадается, кто к нему заглянул, а позже Филиппа все объяснит.

Она думала набрать столько серебра, чтобы, продав его, месяц прожить вместе с матерью не работая. Девушка знала, какие из ложек самые редкие и, следовательно, самые ценные. На рынке Черч-стрит даже обычный на первый взгляд прибор тянул фунтов на тридцать. Достаточно было взять два десятка отборных экземпляров, чтобы решить все насущные вопросы. Главное – продавать ворованное по частям и в правильных местах. Конечно, полной стоимости за ложки ей не выручить, однако на первое время и этого хватит.

Филиппа так торопилась исполнить задуманное и скорее вернуться к матери, что даже позволила себе нанять такси от вокзала Марилебон. Пассажирка попросила остановить на углу Кальдекот-роуд. Стоило машине удалиться, как эта предосторожность показалась излишней и глупой. В кухне свет не горел; так и полагалось, ведь Хильда по четвергам заседала в суде. На всякий случай девушка повернула ключ в замке и закрыла за собой дверь с величайшей осторожностью, почти не дыша, словно боялась пробудить эхо в белоснежном, пропахшем чистотой коридоре. Казалось, дом понимал: она пришла как чужая. Филиппа легко взбежала по ступеням, приблизилась к двери в спальню и уже взялась за ручку, когда почуяла кожей опасность. В доме кто-то был. Гостья замерла на пороге и медленно толкнула створку.

В кровати лежали Морис и какая-то девушка. Оба явно перепугались, услышав шаги на лестнице. Они едва закончили заниматься любовью. Измятая постель красноречиво рассказывала об этом. Филиппе чудился горячий, густой запах секса. Мужчина оставался в трусах, девчонка же была совершенно раздета. Пулей вылетев из кровати, она принялась неловко собирать свои вещи, брошенные на кресло. Юная мисс Пэлфри продолжала стоять на пороге. Морис насмешливо, невозмутимо смотрел на нее, пока неизвестная девица, покраснев, как вареный рак, сутулясь от стыда, нескладно попыталась прикрыться юбкой и тут же выставила напоказ ягодицы, шаря под кроватью в поисках туфель.

Филиппа старалась сообразить, где и когда они могли раньше видеться. Как ни странно, совершенная нагота часто лишает человека индивидуальности. Мисс Пэлфри заставила себя пристально посмотреть незнакомке в лицо – и вспомнила. Это же студентка отца! Секунду спустя в голове всплыло имя. Шейла. Шейла Манинг. Восемнадцать месяцев назад ее пригласили к ужину; Габриель в тот вечер тоже приходил. Девица показала себя весьма неловкой гостьей: нервничала, много болтала, то злобно нападая, то не на шутку обижаясь на всех и вся, и вообще напомнила присутствующим последний семинар Мориса, посвященный циклу неудачника. Ломас просто извелся в ее компании. Он едва сдерживался, чтобы не высмеять бедняжку, старался даже не улыбаться, а вместо этого переводил беседу с опасных тем вроде марксистской догматики на безвредные и безумно скучные предметы: еду и погоду. Делалось это, как понимала Филиппа, не по доброте душевной. Большинство мужчин припасают великодушие лишь для красивых и удачливых дам, которые никогда в нем не нуждаются. Значит, либо молодой человек желал досадить ей, Филиппе, либо следовал усвоенному в детстве закону: дескать, хороший гость попытается спасти даже самую гиблую вечеринку от полного провала. Кстати, всем уже тогда бросалось в глаза, что девица безнадежно сохнет по Морису. Неужели ей и впрямь потребовалось восемнадцать месяцев, чтобы забраться к нему в постель?

И вот они оказались лицом к лицу. Мисс Пэлфри молча отступила с дороги. Шейла прижимала к своей груди смятую одежду. Под пристальным, презрительным взглядом вошедшей девица уронила туфли, снова залилась краской, нагнулась поднять их и растеряла все остальное. Как странно она сложена, отметила про себя приемная дочь хозяина: сильное, полное жизненных соков тело – и тщедушная шея, худощавое лицо. Груди – разбухшие, будто у кормящей матери, торчащие коровьи соски окружены впадинами. И как он только не побрезговал целовать их? То ли дело – высокий, твердый бюст самой Филиппы, с нежными, покрытыми легким пушком, едва заметными выпуклостями. Все-таки очень приятно гордиться собственным телом, даже если оно еще не научилось получать наслаждение.

Девушка прикрыла дверь и вошла в комнату.

– Я полагала, тебе хватит самоуважения, чтобы не тащить ее сюда и не трахать на собственной кровати.

– Чью же кровать, по-твоему, я должен был предпочесть? Не будь такой предсказуемой, Филиппа. Разве обязательно изображать героиню второсортной мыльной оперы?

– Да ведь и сцена словно взята оттуда, верно? Избитая. Пошлая. Нелепая.

«Как и наш диалог, – подумалось ей. – Как и все, что мы говорим друг другу».

Морис присел и принялся завязывать галстук. Забавно: брюки он оставил на потом. Без них он выглядел ранимым, жалким, смешным участником семейного фарса. Трусы у него были очень короткие, белые, с узенькой синей полоской. Филиппа много раз видела, как Хильда вынимала их из стиральной машинки с кучей мужнего белья. Морис надевал каждый день только чистое.

– Полагаю, – произнес он, – все именно так и смотрится: банальная постельная комедия, не больше, но тебе не приходило в голову, что я влюбился?

– Нет. Здесь мы с тобой похожи. Мы не знаем, как это делается.

Когда-то Филиппа боялась, что не постигнет науку близости. Только не теперь. Он встал и начал одеваться. Интересно, думала она, сколько это продолжалось? Недели, месяцы, годы? Не с тех ли пор, как Хильда получила место в суде? В самом деле, идеальная возможность: дом пустовал в одно и то же время в течение трех месяцев. А девушки, сколько их было? По одной на каждый академический год? Между прочим, приезжали они наверняка порознь. Это как раз несложно: Морис мог вернуться по дороге со стороны сада и открыть очередной гостье дверь. Во второй половине дня на улице тихо; да если бы кто и заметил студентку, пришедшую навестить профессора, не удивился бы и не заподозрил дурного.

– И где она сейчас? – промолвила Филиппа.

– Понятия не имею. В ванной, надо полагать.

– Лишь бы не утопилась.

– Нет, она не такая. Неуверенная – да, эмоционально немного скованная, но не самоубийца. Впрочем, пойди проверь, если тебя так волнует ее судьба.

– Я здесь ни при чем. Это ваши с ней дела. Слушай, она же глупая курица. Ты что, получше не мог найти?

– Не стоит недооценивать Шейлу.

– Это невозможно, судя по тому, какую чушь она несла про собственность и воровство. Затасканный жаргон и еще более затасканные мысли. Я устала, дожидаясь от твоей подружки хоть единого умного или занятного слова. Неудивительно, что ты решил ее трахнуть. Все веселее, чем слушать наивный лепет.

Морис надел пиджак и принялся рассовывать по карманам какие-то мелочи с туалетного столика.

– Забавно, – заметил он. – После того вечера мы и сблизились. Мне стало жаль ее. А это чувство никого до добра не доводит.

– Так вот почему ты женился на Хильде? – вырвалось у девушки.

Она прикусила язык. Однако мужчина ответил просто:

– Нет. В тот раз она меня пожалела.

Филиппа ждала объяснений, но их не последовало. Внезапно ей припомнился Орландо. Девушку вдруг переполнило искреннее сочувствие, которым хотелось поделиться.

– Я и забыла о твоем сыне. Как всегда. Может, это потому, что ты никогда не говорил о нем. Даже не показывал снимков. Сегодня мне стало действительно жаль, что его больше нет. Не умри этот мальчик так рано, я бы здесь не очутилась. Я не знала Орландо. Впрочем, возможно ли вообще узнать ребенка? Грустная история: ведь ты потерял его насовсем. Моя мать по крайней мере утешалась тем, что я хоть и в чужом доме, но жива и здорова.

Морис не ответил; руки его застыли, прекратив оправлять пиджак, а взор потускнел и лишился выражения, как у забытого актера на пенсии. Всякие чувства ушли, даже морщинки на миг разгладились. Потом по лицу пробежала тень – столь мимолетная, что девушка едва успела ее уловить. Смутная тень печали, боли, унылого смирения с проигрышем. Филиппа видела такой взгляд лишь единожды. В памяти возникла яркая, написанная кровавыми красками картина. Перекресток Оксфорд-стрит и Чаринг-Кросс-роуд. Отчаянный визг шин. Грохот, похожий на взрыв. Молодой мотоциклист без шлема лежит на тротуаре. Колеса его мотоцикла еще крутятся в воздухе. Мгновение полной, зловещей тишины: даже ветер затаил дыхание. Потом – гомон голосов, крики. Женщина, лицо которой точно смазали салом, в кардигане, обтянувшем пухлые подушки грудей, вопит от гнева и сострадания:

– Как же он мчался! Летел как сумасшедший! Боже, эти чертовы машины!

Парень не поднимался, он умирал прямо там, на глазах у зевак, чьи голоса стали последними звуками, долетевшими до его ушей. Девушка невольно шагнула к нему. Их взгляды встретились. В глазах мотоциклиста застыло то же скорбное принятие страшной вести. Филиппа заторопилась домой, чтобы все записать. Эдакое творческое осмысление чужого горя. Потом она порвала лист в клочья. Ее собственную жизнь и без того переполняли сложности, а пустырь между воображением и реальностью уже заволакивала непроглядная мгла.

Филиппу раздосадовало неуместное воспоминание. Она собиралась упиваться маленьким триумфом, планировать, действовать, а тут – нелепые мысли о смерти.

Шейла Манинг вернулась в комнату – полностью одетая, в куртке и с тяжелой немодной сумочкой. Не обращая внимания на девушку, вошедшая сказала мужчине:

– Ты обещал, что нас не застанут. Говорил, никого нет дома.

Довольно храбрая попытка сохранить свое достоинство, усмехнулась Филиппа. На беду, голос прозвучал жалобно, с недовольным упреком. Хильда примерно так же укоряла мужа, если тот запаздывал к ужину. Морис не терпел проявлений сварливости. Девчонка еще могла бы выйти из щекотливого положения, проявив чувство юмора и стиль, но как раз этих-то видов оружия в ее арсенале явно не водилось. Что бы она теперь ни сказала, между любовниками все кончено. Несчастная так унижена и задавлена, точно ребенок, застигнутый за первым сексуальным опытом. И эту комнату, и эту минуту, и прежде всего – этого мужчину она всегда будет вспоминать с отвращением и брезгливостью.

Филиппа догадывалась, что сыграла не последнюю роль в гнусной комедии, но спокойно продолжала сидеть на кровати Мориса, будто ни в чем не бывало. Разве только произнесла:

– Извини. Я не хотела.

Слова за милю отдавали фальшью. Юная мисс Пэлфри презирала бы любого, кто купился бы на такое. Но Шейла не клюнула.

– Не важно. Что сделано, то сделано.

И отвернулась, внезапно понурив голову, – должно быть, заплакала. Морис тут же вскочил, подошел к ней, нежно обнял за плечи.

– Прости, для тебя это было ужасно. Ты не переживай. Знаешь, все это сущие пустяки. Через пару недель сама посмеешься…

– Ты никогда не принимал нашу близость всерьез. Я больше не приду.

Возможно, студентка надеялась вызвать столь патетической угрозой какой-то ответ: думала, любимый начнет терзаться, злиться, обвинять ее.

– Я провожу, – промолвил учтивый хозяин. – Точно ничего не забыла?

Шейла кивнула. Он вывел ее, по-прежнему обнимая за плечи. Минуту спустя внизу приглушенно хлопнула дверь.

Филиппа дожидалась Мориса в спальне, все еще сидя на разобранной постели. Он молча возник на пороге. Какое-то время разглядывал гостью, затем принялся расхаживать по комнате.

– Ну что, ты довольна? – спросил наконец. – Выглядишь просто счастливой.

– О да. Да. Полагаю, впервые в жизни я чувствую, что небезразлична кому-то.

– Точнее, необходима. Ничто так не пьянит наше эго, как осознание власти над чьим-то настроением. На этом строятся все успешные браки. Разумеется, другой человек должен быть в состоянии принять наш великодушный дар, а такое встречается гораздо реже, чем кажется. Видимо, твоя мать способна брать счастье из твоих рук?

– Чаще всего – да.

– Надо думать, она нередко сомневается в собственном праве на жизнь?

– Не вижу здесь причин для сомнений, – отрезала девушка. – Мир полон людей, на совести которых убитые дети. Кто-то сбросил бомбу над городом, другой неудачно выстрелил в Белфасте, третий поспешил нажать акселератор. А как насчет пьяных водителей, некомпетентных врачей? Разве они проводят свои дни, размышляя, имеют ли право влачить существование дальше? К тому же она вынесла десять лет заключения. Если кто и заслужил право на жизнь…

– Ну а вы как проводите дни? Упиваешься ролью добросердечной хозяйки, щедро оделяя несчастную плодами своего образования?

«Кто бы говорил, – мысленно усмехнулась Филиппа. – Ты и сам наслаждался, обучая меня».

– Ходим на выставки, смотрим картины. Я показываю матери Лондон.

– Она что, не видела города? Дактоны жили не так далеко от нас.

– Не знаю. Мы не говорим о прошлом. Она не хочет.

– Очень мудро с ее стороны. Кстати, зачем ты пришла? Не самый удачный час для посещения, не находишь? Ты ведь не рассчитывала застать нас?

– Мне понадобились деньги. Пресса пронюхала, где мы живем. Придется скрыться, хотя бы на время. Не уверена, что нас потревожат еще раз, однако мать слишком расстроена, чтобы оставаться на Дэлани-стрит. Мы едем на остров Уайт.

– Значит, бегство начинается. И тебя она тащит за собой?

– Никто меня не тащит. Об этом и речи нет. Я сама решила сопровождать ее.

– Но, ради бога, почему остров Уайт?

– Нам там должно понравиться. Девочкой мать побывала на острове. Что-то вроде школьной экскурсии.

– Могли бы найти нору и подешевле. Позволь, я догадаюсь. Ты собиралась запустить руку в сейф? Да ведь его содержимого не хватит и на дорогу.

– Вообще-то я думала о другом. Твои ложки. Если продать несколько из них, нам хватит на первую неделю или две. За это время легко найти работу, даже в конце сезона. Мы непривередливы.

– Как журналисты про вас разнюхали?

– На выставке в Королевской академии я встретила Габриеля. Он-то наверняка и натравил своего приятеля. Однако сначала, очевидно, позвонил Хильде и выведал у нее адрес. Для такого хитреца это не составило труда.

– Чего и ждать от декадентствующего тори с его высокопарными речами и убогой моралью. По крайней мере теперь ты убедилась: предательство – не исключительное право крайне левых.

– Я и не думала иначе.

– Понимаю, перед тобой встал нелегкий выбор: уступить шантажистам или пойти на воровство. Между прочим, почему вы не продали Генри Уолтона? Картина твоя, делай что хочешь.

– Холст я беру с собой. Он мне нравится. К тому же ты нам кое-что должен.

– Ничего я не должен. Ты совершеннолетняя. Прежде по закону я был обязан давать тебе крышу, еду, образование, человеческую привязанность – в разумных пределах, конечно. Я добросовестно заботился о приемной дочери. Никто бы не потребовал большего. Счет оплачен.

– Речь не обо мне, о матери. Ты задолжал ей кое-что за ребенка. Зачем было подписывать документы об удочерении? Ты мог бы дать крышу, воспитание, стать опекуном, не отбирая меня навсегда. Условия эксперимента не изменились бы – ну, почти. Ты по-прежнему имел бы возможность заявить: «Смотрите, какой я молодец. Смотрите, что я сделал из этой странной, трудной, замкнутой девчонки, из дочери насильника и убийцы». Не то чтобы тебя занимали вопросы возмездия или справедливости. Если не ошибаюсь, ты всегда презирал уголовное производство, эту формальную систему, единственная забота которой – напомнить беднякам и неудачникам их место, не дать неимущим наложить свои грязные руки на добычу. Заурядный карманник глазом не моргнет, как очутится за решеткой, зато финансист, разбогатевший на валютных операциях, угодит прямиком в представители казначейства. Наслушалась я подобных рассуждений. Стоит аккуратно разделить наше общество – ты даже знаешь социально-экономическую линию, где следует провести разделительную черту, – получится, что верхняя половина заседает под королевским гербом, а нижняя сутулится на скамье подсудимых. Богач – в неприступном замке, нищий – у его ворот. Закон возвышает и унижает обоих, определяет их судьбу. Почему же мать не снискала твоего сострадания? Она достаточно бедна, неудачлива, малообразованна – налицо все условия, которые, по твоим словам, оправдывают преступника. Что же ты не простишь ее?

Морис тихо возразил:

– Не в моих привычках путать карманника-рецидивиста с детоубийцей.

– Да ведь ты ничего не знаешь о ней! Были причины, толкнувшие мать на этот поступок! Но ты не задавался задачей выяснить их. Как же, ведь у нее нашлось то, в чем ты нуждался, – подопытный кролик, то есть я. Кролик, надо сказать, редкий, даже уникальный. Дитя, которое можно воспитать в соответствии со своими целями, чтобы доказать: личность определяется прежде всего средой. Кстати, наклевывались и другие выгоды. К примеру, жена могла бы заниматься ребенком, пока ты трахаешь молоденьких студенток. Неудивительно, что я привлекла твое внимание. Но как насчет моей матери? Даже если бы ее повесили – случись это все до того, как смертную казнь упразднили, – палач и то оказал бы приговоренной больше справедливости. Он бы хоть что-нибудь ей оставил. Ты же забрал меня навсегда. Мы никогда бы не встретились, будь твоя воля. Кто и кому дал право так поступать с живыми людьми? И ты говоришь, будто ничего нам не должен!

– Так вот что она тебе наговорила!

– Она здесь ни при чем. Я сама поняла.

Морис подошел к девушке, однако не опустился рядом, а продолжал стоять, взирая сверху вниз. Когда он подал голос, тот прозвучал жестче обычного.

– Значит, вот как ты себя чувствовала последние десять лет – в роли подопытного кролика? Не спеши с ответом, подумай. Будь честной. Ваше поколение сделало честность фетишем. Чем больнее от этого другим, тем необходимее кажется вам пресловутая правда. В то время как великолепная стряпня Хильды дарила удовольствие твоему небу, скажи, ты и тогда ощущала себя лишь кроликом, которого держат на особом, научно рассчитанном рационе из протеинов, витаминов и минералов?

– Хильда – другое дело. Я хотела бы полюбить ее.

– Не ты одна. – Мужчина помолчал, затем прибавил: – Она по тебе скучает.

«А ты?! – захотелось крикнуть девушке. – Ты-то меня вспоминаешь?»

Вслух же она произнесла:

– Прости, но я не вернусь.

– А как насчет Кембриджа?

– Я начинаю думать, что преувеличивала значение Кембриджа.

– Хочешь сказать, ты решила отложить учебу на целый год?

– Или совсем отказаться от этой затеи. В конце концов, я собираюсь писать романы. Университетское образование для писателя вовсе не обязательно. Порой оно даже мешает. Есть способы получше провести следующие три года.

– Ты имеешь в виду – провести их с ней?

– Да, – просто ответила Филиппа. – С ней.

Морис подошел к окну и, раздвинув занавески, несколько минут молча смотрел на улицу. Интересно, промелькнуло в голове приемной дочери, что именно он там надеется увидеть? Какого вдохновения ждет от элегантных веерообразных окошек над ярко разукрашенными дверями и длинных цветочных ящиков противоположной террасы? Мужчина повернулся и принялся мерить шагами пространство между высокими окнами, уставившись в пол. Оба упорно молчали. Наконец мистер Пэлфри проговорил:

– Есть кое-что, о чем я должен тебе рассказать. Вернее, не совсем так, не должен. И не собирался – до сегодняшнего дня. Однако пора бы тебе оставить свои фантазии, чтобы взглянуть в лицо реальности.

«Только не притворяйся таким озабоченным, – подумала Филиппа. – Никто тебя за язык не тянет. Я же знаю, в душе ты ликуешь, предвкушая победу». Часть его возбуждения передалась и ей; к горлу неожиданно подкатил спазм. Впрочем, страх быстро ее покинул. В самом деле, никакие откровения из уст Мориса не причинят боли ни ей, ни матери.

Филиппа следила взглядом за размеренными шагами мужчины. Никогда прежде она не проникалась его телесным присутствием столь остро и тонко. Филиппа ощущала каждый вздох приемного отца, малейшее движение головы или пальцев руки, легчайшее напряжение мускулов. Барабанная дробь ударов его сердца наполняла и заставляла содрогаться воздух. Напряженное ожидание внезапно породило необъяснимую уверенность: если Морис и намерен обидеть ее, происшествие с Шейлой Манинг здесь ни при чем. Это унижение он перенес довольно легко и беззаботно. Пожалуй, сердце мужчины дрогнуло, когда Филиппа неуклюже проболталась, что сожалеет о смерти Орландо. Предстоящий разговор имел отношение не только к ним двоим, но и к давно погибшему мальчику.

Девушка безмолвно ждала начала. Она не собиралась помогать Морису, который вдруг решил изобразить нерешительность и внутреннюю борьбу. И вот он произнес:

– Ты до сих пор полагаешь, будто мы с Хильдой удочерили ребенка убийцы, будто мать не рассталась бы с тобой, останься у нее свободный выбор, то есть не грози ей пожизненный приговор? Я-то думал, эта женщина расскажет правду, когда вы станете жить вместе. Видимо, я ошибся. Документы об удочерении были подписаны ровно за две недели до смерти Джули Скейс, а к тому времени ты полгода жила у нас. Истина проста: мать отказалась от тебя, так как сама хотела этого.

Почему он не перестанет расхаживать по комнате? Почему не сядет рядом, не посмотрит в глаза? «Сделай хоть что-нибудь, – мысленно молила девушка. – Только не трогай меня!»

Мужчина бросил на дочь быстрый прищуренный взгляд – а может, это ей лишь почудилось? В левый глаз ему что-то попало: должно быть, пылинка. Морис потер его кончиком носового платка, остановился и поморгал. Удовлетворившись результатом, продолжил медленно вышагивать по комнате.

– Что-то с самого начала пошло не так. Мэри Дактон выходила замуж на сносях, это точно. По слухам, она долго и болезненно рожала после трудной беременности: один из распространенных поводов для последующего насилия над младенцем. Как бы там ни было, между вами сразу же не возникло ни теплоты, ни близости. Догадываюсь, что ты оказалась тяжелым ребенком: плохо ела, все время плакала. Первые два года она почти не спала по ночам…

Тут он сделал паузу, но девушка будто воды в рот набрала. Морис возобновил свою речь равнодушным тоном, словно читал перед студентами очередную лекцию, заученную наизусть от многократных повторений.

– Итак, положение не улучшалось. Горластый младенец превратился в холодного малыша. Вы обе проявили жестокость и бессердечие, но ты по крайней мере была еще слишком юна, чтобы нанести своей матери какой-то вред, кроме душевного. Она же, на беду, могла делать все что угодно. Однажды Мэри Дактон подбила тебе правый глаз. При виде синяка она испугалась и решила, что не создана для материнства, после чего вернулась к работе, оставив тебя на попечение чужих людей. Разумеется, только в будни. Два дня в неделю она еще терпела твою компанию.

Филиппа тихо вмешалась:

– Я помню. Помню тетю Мэй.

– Без сомнения, они то и дело сменяли друг друга, причем далеко не каждая умела обращаться с детьми. В июне тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года одна из бесчисленных тетушек привезла тебя в Пеннингтон – видимо, решила побаловать днем на природе. Дом еще не успели продать, и опекунша заехала навестить сестру, которая работала там кондитершей. Теперь она, конечно, на пенсии, как и вся прежняя прислуга. Я наведался в усадьбу по делам: хотел забрать кое-какие вещи Хелен перед аукционом. В саду мы столкнулись с твоей «тетушкой». Хильда побеседовала с ней, и так мы впервые услышали о тебе. Бедоуз, ее звали миссис Глэдис Бедоуз. Опекунша мечтала избавиться от непосильного бремени, однако боялась возвращать тебя родителям на полную неделю. Пусть она не блистала умом и даже не любила тебя, но по крайней мере чувствовала ответственность за чужого ребенка.

После той встречи ее слова не выходили у меня из головы. Это было как наваждение: я беспрестанно думал о том, чего не желал бы знать, но не мог забыть. Я никоим образом не собирался вмешиваться в жизни едва знакомых людей и даже не помышлял о том, чтобы взять ребенка. Хильда первой подала идею. Разумеется, я не искал, кого бы удочерить. С другой стороны, ужасно хотелось узнать, как сложилась твоя судьба. Через сестру нам без труда удалось выйти на миссис Бедоуз. Та сообщила, что ты опять вернулась к матери. На этом бы все и кончилось, но тут мне подумалось: почему бы не зайти заодно к ним домой, раз уж оказался по соседству? Так я и поступил, даже не придумав правдоподобного повода, что совсем на меня не похоже, поскольку обычно я не бросаюсь неподготовленным в новую обстановку. Стоял ранний вечер, и твоя мать только-только пришла с работы. В доме тебя уже не оказалось. Двумя днями раньше ты угодила в больницу с подозрением на перелом черепа. Это был последний – и самый страшный – раз, когда ты вывела мать из себя.

Филиппа вдруг спросила, с усилием двигая непослушными губами и не обращая внимания на странную грамматическую форму:

– Вот почему девочка не помнила своего прошлого?

– Частично амнезия наступила из-за травмы, частично была вызвана истерией. Разум попросту отказался хранить нестерпимую для него информацию. Мы с Хильдой никогда не пытались заняться лечением, не видели в этом особого смысла.

– И что произошло с ней дальше?

– Родители согласились передать нам опекунские права, когда тебя выпишут, а потом, если все удачно сложится, поговорить и об удочерении. Полиция не проводила расследования. Врачи, очевидно, поверили объяснению твоей матери: дескать, малышка упала с лестницы и стукнулась головой. В то время власти были еще не готовы признавать случаи семейного насилия. Но мне она поведала правду, мне она рассказала все тем душным июньским вечером – наверное, радовалась возможности исповедаться перед чужаком. Прямо из больницы тебя привезли к нам, а полгода спустя ты стала нашей дочерью. Надо сказать, оба родителя дали согласие без явных колебаний. Вот какова эта женщина, ради которой ты намерена бросить Кембридж, сделаться воровкой и бог знает сколько лет бегать за ней с одного курорта на другой. Убийство Джули Скейс мы, естественно, в расчет не берем. В конце концов, не ты же оказалась на месте пострадавшей, хотя вполне могла бы…

Она не закричала, не стала страстно обвинять его во лжи. Морис врал только в тех вопросах, которым придавал значение, да и то если был уверен, что его не выведут на чистую воду. Обсуждаемый вопрос не имел особой важности, к тому же обман раскрылся бы слишком легко. Впрочем, Филиппе и не требовалось доказательств. Она и без них уже знала, что каждое слово – правда.

Как холодно. У нее заледенели пальцы, руки, ноги, лицо. Неужели Морис не замечает ее дрожи? Ему бы присесть рядом, укутать приемную дочь одеялом. Даже губы налились тяжелым холодом и онемели до бесчувствия, точно после укола стоматолога. Голос еле пробился сквозь преграду, прозвучал неузнаваемым сдавленным хрипом:

– Почему ты не говорил мне?

– Хотелось бы думать, что из страха тебя расстроить. Некоторые жестокие поступки требуют определенной смелости. Мне ее недостало. Я честно пытался предупредить, когда советовал тебе разведать побольше о том суде. В газетах указывалась дата преступления. И потом, тебе могло бы броситься в глаза отсутствие всяких упоминаний о ребенке. Однако ты не желала фактов, не хотела с нами говорить и будто нарочно держала глаза закрытыми. Даже странно, что в столь серьезном вопросе именно ты отказалась прибегнуть к помощи разума, которым так гордилась и на который полагалась во всяком деле.

«На что еще мне было полагаться? – едва не вскричала Филиппа. – Разве оставалось что-то другое?» Вместо этого она произнесла:

– Спасибо, хоть сейчас рассказал.

– Это ничего не меняет. В конце концов, если родственные узы – единственное, что тебя интересует, с ними все в порядке. С другой стороны, я кормил и воспитывал тебя десять лет. Может, по закону это и не дает права на какие-то притязания, однако высказать настоятельное пожелание по поводу твоего будущего мне дозволяется, верно? И я не сдамся без боя, потому что ты должна получить образование. Такими возможностями не бросаются. Три года учебы важны для тебя именно сейчас, в юности.

Помолчав, он сухо прибавил:

– И еще я имею право на собственное серебро эпохи короля Георга. Если вам нужны деньги – продавай Генри Уолтона.

– Ты больше ничего не хочешь мне сказать? – спросила девушка, присмирев, будто новая горничная на собеседовании.

– Только одно. Здесь по-прежнему твой дом и твое место. Конечно, документ об удочерении не столь окрашен чувствами, как настоящие кровные узы; разве не довольно крови в вашей семье?

Уже у двери Филиппа обернулась:

– А все-таки, почему? Почему ты взял меня?

– Я уже сказал: потому что не мог о тебе не думать. Опасался за твою судьбу. Ненавижу насилие.

– Но ты же надеялся получить что-то взамен? Такие банальные вещи, как благодарность, развлечение, интерес, радости покровителя, мою дружбу под старость?

– В то время мне так не казалось. Хотя, наверное. Я всегда желал слишком многого. Можно сказать, я искал любви.

Три минуты спустя он стоял у окна, глядя, как она уходит. Филиппа неуловимо переменилась: потускнела и двигалась точно пьяная. Впрочем, из дверей она выскочила, словно застигнутая врасплох воровка. Ссутулившись, Филиппа будто бы стала ниже ростом – наверное, именно так она будет выглядеть под старость. Внезапно девушка ринулась на проезжую часть, наперерез спешащему такси. Мужчина ахнул и крепко зажмурился. Сердце бешено колотилось в груди. Через некоторое время он открыл глаза; Филиппа не пострадала. До Мориса донесся визг тормозов и приглушенное проклятие. Ни разу не обернувшись, девушка торопливым неуклюжим шагом двинулась прочь и скрылась из вида.

Приемный отец не сожалел обо всем, что наговорил, и не очень-то тревожился за Филиппу. Она пережила страшные семь лет в родительском доме, переживет и это. Кроме того, девушка собирается сочинять книги. Кто-то – Морис забыл, кто именно, – заметил, что творческий человек обязан перенести в детстве столько лишений, сколько сможет, и не сломаться. Филиппа уж точно не сломается. Кто угодно, только не она. Еще немало кровавых клочьев разодранной плоти повиснет на колючей проволоке, обвившей это недевичье сердце. И все же душу снедало беспокойство – досадное, ибо с трудом подчинялось голосу рассудка и к тому же несло в себе семя вины. Интересно, что она теперь скажет матери? Какие бы узы их ни связывали, это не любовь; по крайней мере мистер Пэлфри не так понимал это завязшее в зубах слово. Филиппа прожила с преступницей лишь пять недель; на Кальдекот-Террас она жила долгих десять лет и явно не нуждалась в любви. Трудно представить, какое бы у девушки сделалось лицо, поведай Морис хотя бы часть правды об их отношениях со студенткой.

«Знаешь, я связался с ней от скуки, самовлюбленности, любопытства, полового тщеславия, возможно, даже из чувства нежности. Но Шейла – только замена подлинника. Все они были заменами. Обнимая эту девушку, я думал о тебе».

Край покрывала загнулся. Мужчина расправил его. Одержимая порядком Хильда непременно разглядела бы такую мелочь. Потом он отправился в ванную комнату посмотреть, не осталось ли там следов пребывания гостьи. Во всяком случае, можно было не тревожиться насчет незнакомого запаха. Еще до того, как сблизиться с Шейлой, Морис предупредил ее не пользоваться духами. И получил в ответ: «Я и так не пользуюсь». В памяти всплыло ее разобиженное лицо: дескать, как же ты не заметил. Слова выдали с головой его расчет возможного риска и сразу же снизили близость между ними до пошлой, низменной интрижки. А ведь оба желали чего-то большего. Теперь мистер Пэлфри пытался понять, что же толкало его искать запретных удовольствий – похоть, скука, тоска, возрастной кризис? Надеялся ли он утешиться, узнав о собственном бесплодии, ощутить себя настоящим мужчиной, по-прежнему привлекательным для молоденьких дам? Или в самом деле жаждал вернуть утраченные прелести любви, заранее зная, что обречен?

Морис испытывал телесное и душевное опустошение. Захотелось чем-то побаловать себя. Он достал высокий бокал, бутылку «Нирштайнера», ведерко со льдом и вышел посидеть в саду. Вокруг стояла тяжелая духота, словно под тяжелым потным одеялом. В воздухе чувствовался металлический привкус далекой грозы. Скорее бы одеяло прорвалось, обрушив на поднятое к небу лицо гигантские прохладные потоки дождя; хорошо бы вымокнуть до нитки! Интересно, почему задерживается Хильда? Ах да. За завтраком она упоминала, что вечером пройдется по магазинам на Оксфорд-стрит. Видимо, нынче надо рассчитывать на холодный ужин.

Морис не очень сокрушался по поводу Шейлы Манинг. Им все равно пришлось бы расстаться, ведь через две недели Хильда намеревалась оставить место в суде. Сегодняшняя сцена лишь освободила его от хлопотных и тяжелых объяснений, жалоб и упреков, без которых обычно не умирает ни одно желание. И почему его тянуло к женщинам, которых он жалел? Как раз от них-то сложнее всего избавиться. Морис завидовал своим коллегам: те исхитрялись находить опытных, жизнерадостных девиц без угрызений совести, не требовавших ничего, кроме случайных приглашений на хороший ужин и мимолетных удовольствий от близости.

Пожалуй, лучше рассказать Хильде, что в дом приходила Филиппа. Выложить всю правду, за маленьким исключением. Приемная дочь наверняка не выдаст его, а если и проболтается о Шейле – ничего страшного. Главное – она скоро вернется, а Хильде только того и надо. Волны жизни покатятся по привычному руслу. Чего еще желать. Морис прикрыл глаза, позволив себе ускользнуть от укоров совести и всяких тревог. В душе его почти воцарился мир – и надо же было, чтобы именно в этот миг ароматы роз и вина, коварно смешавшись, воскресили в памяти жаркий июньский день десятилетней давности. Мужчина вновь прошел среди высоких живых изгородей, чтобы войти в огромный розовый сад Пеннингтона. И впервые увидел Филиппу.

9

Ему никогда не доводилось встречать подобных детей. Девочка недвижно стояла чуть поодаль от ворчливой, расплывшейся няни, сетующей на духоту, и серьезно смотрела на Мориса. Ее изумрудные глаза мерцали необычайным огнем из-под изогнутых бровей. На коже, озаренной золотистым предвечерним сиянием, играли зеленоватые тени листвы: казалось, мужчина смотрит сквозь толщу воды. Золотая коса, по-старомодному обернутая надо лбом, как у зрелой женщины, подчеркивала контраст между гордо посаженной головкой в стиле картин шестнадцатого столетия эпохи Ренессанса и тщедушным детским тельцем. Малышке было на вид не больше семи лет. Не по-летнему теплая юбка, прикрывавшая лодыжки, держалась на поясе благодаря гигантской безопасной булавке. Бледные, покрытые легким пухом руки блестели в солнечных лучах, беспомощно торча из коротких рукавов блузки, – настолько тонкой, что ткань липла к хрупкой, точно у птички, груди.

Хильда заговорила с няней. Как выяснилось, женщину звали Глэдис Бедоуз и пришла она в Пеннингтон, чтобы навестить сестру. Морис же обратился прямо к ребенку:

– Тебе не скучно здесь? Чего бы ты хотела?

– У вас тут есть книги?

– Есть, и много, в библиотеке. Хочешь взглянуть?

Она кивнула и неторопливо последовала за ним через лужайку. Дамы, занятые беседой, брели позади. Девочка шагала рядом, однако на расстоянии, странно, по-взрослому, сложив перед собой ладони, словно участвовала в церемонии. Миссис Бедоуз, как и положено женщине ее типа, извергала поток вечных жалоб. Замкнутая, нескладная Хильда почему-то располагала к подобного рода откровениям; а может, ей просто недоставало уверенности в себе и жестокости, чтобы оборвать их? Когда бы Морис ни наведался в кухню, если только в доме была прислуга, он непременно заставал двух женщин за чаепитием, причем Хильда покорно клонила голову, слушая бесконечные излияния чужих горестей. Вот и сейчас в согретом, наполненном ароматами воздухе отчетливо звенели зудящие, сердитые нотки.

– Не сказать, чтобы они хорошо платили. А ведь я нянчусь с ней целый день, иногда и по ночам! Очень трудный ребенок. Сроду доброго слова не добьешься. Я уж молчу про характер! Если накатит – может часами орать. Спит плохо, кошмары у нее, видите ли. Не диво, что мать извелась. Да она ведь и не красавица, верно? Чудна́я какая-то. Разве головастая, это да. Знай себе сидит носом в книжку. Ум-то у нее острый, что столовый нож! Того и гляди, обрежется.

Морис покосился на девочку. Наверняка она все слышала – как же иначе? – однако не подавала вида. Продолжала шагать с величавым достоинством жрицы, словно сжимая в ладонях невидимое сокровище.

Женщина не погрешила против истины: малышка и впрямь не казалась красавицей. Но если присмотреться, благородное строение черепа и зеленые глаза явно предрекали ей в будущем яркую, хотя и весьма необычную внешность. Кроме того, она обладала рассудком, отвагой и гордостью – качествами, которые мистер Пэлфри особенно ценил в людях. Пожалуй, из этого ребенка могло бы что-то получиться. Мужчине захотелось сказать: «По-моему, ты вовсе не дурнушка. Знаешь, мне по душе умные дети. Никогда не стыдись своего ума». Однако, посмотрев на решительное лицо спутницы, он вовремя прикусил язык. Сострадание лишь оскорбило бы это юное, но весьма независимое создание.

Впереди расстилался южный сад Пеннингтона – золотой и безмятежный в разгаре лета; гигантская оранжерея стреляла по глазам ослепительными лучами. Все повторяло тот день, когда Морис впервые приехал сюда с Хеленой – сообщить ее отцу о своих планах пожениться. Разве что теперь его не пьянила влюбленность, счастье, благоухание роз и вино, выпитое во время короткого пикника по дороге. Мистер Пэлфри брел по той же лужайке, а рядом, словно привидение, скользила детская тень. Оглядываясь на прошлое, он почти хладнокровно, с жалостью и даже презрением думал о несчастном глупце, что наслаждался радостями того обманчивого, давно мертвого июня, воплотившего в себе сладость всякого лета, эпохи неукротимого и надменного возрождения в каждом сердце. Так они и шли бок о бок: девочка со своей болью, мужчина – со своей.

После знойного солнца библиотека показалась холодной и темной. Книги распродавали отдельно от самого дома, поэтому архивариусы уже проверяли тома, поручая подсобным рабочим их упаковывать. По идее, Мориса должно было радовать происходящее: дескать, еще один аристократический особняк, семейное владение, веками передававшееся от отца к сыну по праву первородства, обесценивается и переходит в руки государства. Однако же, глядя на изящный лепной потолок и роскошную резьбу книжных шкафов, он не мог избавиться от легкой, туманной ностальгической грусти. На месте прежнего хозяина мистер Пэлфри ни за что не расстался бы с такой красотой.

Мужчина застыл на пороге, девочка молча замерла рядом. Затем он повел ее через комнату к письменному столу, где для Мориса отложили несколько любимых книг Хелены.

– Сколько тебе лет? Читать умеешь?

– Восемь. – В голосе юной спутницы послышался упрек. – Я уже в четыре читала.

– Давай посмотрим, как ты справишься вот с этим.

Он раскрыл наугад шекспировский том и протянул девочке. Нельзя сказать, чтобы Морис преследовал какую-то цель, изображая из себя строгого педанта-учителя. Духота навевала отчаянную скуку, а ребенок чем-то заинтриговал его.

Малышка с трудом взяла фолиант и принялась читать. По случаю книга распахнулась на пьесе «Король Иоанн».

Оно [горе] сейчас мне сына заменило,

Лежит в его постели и со мною

Повсюду ходит, говорит, как он,

И, нежные черты его приняв,

Одежд его заполнив пустоту,

Напоминает милый сердцу облик[59].

Девочка без ошибок одолела отрывок до конца. Разумеется, не соблюдая интонации белого стиха. По крайней мере она понимала, что читает поэзию, произнося фразы невыразительным детским голосом, осторожно выговаривая незнакомые слова. Это усиливало впечатление. Слезы обожгли мужчине глаза – впервые с тех пор, как он выяснил правду об Орландо.

Тогда-то все и началось. Похоже, именно эти два случая, загадочным образом связанные с памятью Орландо, – тот, когда Морис заметил слезы во взгляде Хильды, ну и тот, когда он сам едва не прослезился, слушая невинный детский голосок, – были единственными в его жизни, свободными от эгоистических мыслей. Причем первый из них привел к новому браку, а второй – к удочерению Филиппы. Мужчина и теперь не пытался понять, разочарован ли такими последствиями. Он даже не знал, чего хотел тогда. Отсутствие ожиданий и придавало незабываемым минутам особую чистоту: в сердце зажигалось нечто похожее на доброту. Мистер Пэлфри полагал, что забыл боль утраты, но вот она вернулась к нему, пусть и не с прежней остротой, зато сковала сразу все тело тяжестью и тоской по погибшему сыну и нерожденным детям, отцом которых он мог бы стать, по разоренной библиотеке Пеннингтона и этой странно одетой девочке, что вышла ему навстречу по золотой предзакатной лужайке давно умершим июньским вечером десять лет тому назад.

10

В памяти Филиппы обратная дорога на Дэлани-стрит предстала в виде сплошного белого пятна. Время пути совершенно стерлось, как если бы девушке вкололи наркоз и тело перемещалось само по себе. Впоследствии перед мысленным взором всплывало лишь одно: вот она догоняет автобус, ловит скользкий поручень, задыхается от испуга, кто-то из пассажиров больно дергает ее за руку и втаскивает в салон…

На улице было очень тихо. Нимбы фонарей выхватывали из вечерних сумерек длинные серебристые полосы дождя; за разрисованными окнами «Слепого попрошайки» мерцали зеленые и красные огни. Филиппа повернула ключ в замке, осторожно закрыла за собой дверь и, не включая света, бесшумно поднялась по лестнице. Мэри Дактон услышала шорох и окликнула дочь из кухни – должно быть, готовила заправку к салату на ужин; в коридоре крепко тянуло уксусом. Таким же запахом встречал Филиппу дом на Кальдекот-Террас, когда она вернулась после визита в Севен-Кингз. Переживания перемешались воедино, и старая боль приумножила новую. Голос матери прозвучал счастливо и приветливо. Наверное, она одолела свой страх. Может, даже решила, что им не стоит переезжать.

Девушка прошла на кухню. Мать обернулась, чтобы поздороваться. Улыбка умерла на ее губах. В лице, так похожем на лицо дочери, не осталось ни кровинки.

– Что с тобой? – прошептала женщина. – Что произошло? Что случилось, Филиппа?

– Почему ты не зовешь меня Розой? – промолвила она. – Как сегодня вечером? Ты ведь крестила меня с этим именем. Я была Розой, когда чуть не погибла от твоих рук. И когда ты решила избавиться от меня. И когда сдала меня чужим людям.

В кухне повисла тишина. Мать нащупала стул и медленно опустилась.

– Я думала, ты знаешь. Там, в Мелькум-Гранж, я сразу спросила, все ли тебе известно. Ты ответила «да».

– Я тогда считала, что речь об убийстве той девочки, о том, почему нам пришлось расстаться. Что еще могло прийти на ум в такой ситуации? Разве ты не догадывалась?

– И потом, – продолжила женщина, будто бы не услышав ни слова, – мне было здесь так хорошо, вот я и молчала. Хотела вычеркнуть прошлое. Уверяла себя, что мы совсем другие люди, никак не связанные с теми персонажами. Два месяца – это все, чего я желала. Они стали бы лучшим воспоминанием за долгие годы, как бы ни сложилась жизнь дальше. Но я собиралась поговорить об этом. В конце концов ты узнала бы правду.

– О да! Наверняка не раньше, чем полностью свыклась бы с тобой и не пожелала разлуки. Боже, какое блестящее решение вопроса! А я-то гадала, откуда у меня этот дар – хитроумно плести интриги, хотя бы и в мыслях? Ну а как насчет отца? Он тоже ненавидел меня? Или попросту струсил встать у тебя на дороге? Как же, ведь наш тихоня только одно и умел – насиловать маленьких девочек! Что же надо сделать с мужчиной, чтобы он пошел на подобную мерзость, лишь бы самоутвердиться?

Мать вскинула голову, словно собиралась – и могла – что-то возразить.

– Не надо винить отца. Он и впрямь не хотел тебя отдавать. Это я убедила его, что для тебя так будет лучше. И оказалась права, разве нет? Где ты была бы сейчас, останься тогда с нами?

– Да неужели я принесла вам столько забот и горя? Почему нельзя было потерпеть? О Господи, зачем я вообще тебя нашла?

– Я пыталась. Пыталась любить. Но ты ничем не отвечала на мои чувства. Плакала не переставая. Не давала даже кормить себя грудью.

– Скажешь, это я отвергла тебя? – воскликнула Филиппа.

– Нет. Но именно так мне казалось в то время.

– Я была младенцем! Дети не выбирают, они должны любить родителей, чтобы выжить!

С покорностью, которая просто взбесила девушку, мать спросила:

– Хочешь, я уйду прямо сейчас?

– Нет, я сама ухожу. Найду где остановиться. С моими связями в Лондоне это не трудно. Не обязательно даже возвращаться на Кальдекот-Террас. Ты же можешь пожить здесь, пока не истечет срок аренды. А там подыщешь другое место. Я пришлю кого-нибудь за картиной. Прочее оставь себе.

В ответ еле слышно прошелестело:

– Ты простила мне убийство той девочки. Разве то, что я сделала с тобой, настолько ужаснее?

Филиппа не ответила. Подхватив свою сумочку, она бросилась к двери, однако на пороге все-таки обернулась.

– Не желаю тебя больше видеть, – в последний раз обратилась девушка к матери. – Разве что мертвую. Лучше бы тебя повесили.

11

Филиппа удерживала слезы, пока не оставила Дэлани-стрит позади, и тогда лишь дала волю бурным рыданиям. Распустив золотые волосы, она бежала, словно безумная, под проливным дождем, не замечая ударов подпрыгивающей сумочки. Внутреннее чутье направило ее в темноту безлюдного бечевника, однако ворота были давно закрыты на ночь. Филиппа заколотила по ним кулаками, заранее зная, что створки не поддадутся, и снова бросилась бежать. Лицо ее блестело от слез и дождя. Девушке хотелось выть от боли; она ничего не видела перед собой и уже не разбирала дороги. Внезапно правый бок свело судорогой, как если бы туда вонзили нож. Беглянка перегнулась пополам, глотая сырой воздух, точно утопающий, ухватилась за перила и стала ждать окончания приступа.

За перилами темнели высокие деревья. Даже сквозь ливень Филиппа чувствовала запах канала. Она утерла слезы и прислушалась. Ночь переполняли таинственные звуки. Послышался громкий вой, зловещий и чужеродный, полный дикого отчаяния, сравнимого с ее собственным. Где-то ревело животное; значит, неподалеку зверинец Риджентс-парка.

Агония постепенно утихла. Слезы по-прежнему бежали по щекам, но уже спокойными, ровными ручьями. Она побрела сквозь ночь. Город был исчерчен огнями, свет сочился изо всех его ран. Фары машин слепили глаза, багровые сигналы светофоров растекались по мокрой дороге кровавыми лужами. Дождь уже падал отвесной стеной. Одежда Филиппы отяжелела, волосы липли к лицу и глазам. Губы щипала соль, как будто беглянка хлебнула морской воды.

Голова превратилась в бурлящий черный склеп, переполненный длинными, мучительно извивающимися во мраке узниками-мыслями, которые распихивали друг друга, сражаясь за краткий глоток воздуха. Из самой гущи бреда вдруг послышался тоненький детский плач. Не капризное нытье, что раздается каждый день в супермаркетах: пакетик со сладостями, купленный у кассы, не остановил бы этого безутешного, жуткого крика. «Не паникуй», – одернула себя девушка. Поддаться ужасу – значило утратить рассудок. Нет-нет, она разберется, разложит мысли по полочкам, наведет порядок среди хаоса. Однако сначала… Филиппа сжала горло пальцами, приказывая несчастному ребенку замолчать. Крик и впрямь утих.

Надо же, за несколько долгих недель они с матерью ни разу не удосужились поговорить о мертвой девочке. Или ее родителях. Сильно ли те горевали? Как долго скорбели? Возможно, завели себе других малышей, и погибшая в муках дочь сделалась для них полузабытым, нежеланным воспоминанием. «Мне горе мое сына заменило…» Джули Скейс больше нет. Но девушку это не волновало; гораздо важнее казалось, умеет ли мать готовить и убираться в кухне. А ведь она убила ребенка. Грубо схватила узкой ладонью ручку прогулочной коляски, потащила ее по улице, все быстрее и быстрее, пока малышка не выпала прямо под колеса грузовиков. Впрочем, там был другой ребенок, и место совсем другое. Отец девочки так же погиб от руки этой страшной женщины. Некогда он, красивый, словно греческий бог, шагал по лугу, забрызганному сиянием лета, навстречу ей, в прекрасный розовый сад Пеннингтона. И вот – погиб. Мать закопала холодный труп в лесу, на промозглом сквозняке. Впрочем, то был чей-то чужой отец. Ее родной – покоился под слоем негашеной извести на безымянном тюремном кладбище. Или так хоронят лишь казненных преступников? Что же делают с телами узников, умерших собственной смертью, а то и по собственной воле? Вывозят без лишнего шума в дешевых гробах, чтобы спалить в адской раскаленной печи ближайшего крематория без единого напутственного слова? Ну а как поступают с пеплом? Должны же его аккуратно упаковать и где-то зарыть? Мать не сказала бы, а Филиппа ни разу не спрашивала.

Внезапно перед ней замерцала вывеска подземной станции «Уорик-авеню». Широкую дорогу заливали огни. По сторонам выстроились домики в итальянском стиле и виллы с лепными фасадами. Девушка то бежала, то ковыляла по пустому тротуару, и пышные, нависающие над оградами кусты сыпали ей на волосы дождь из вымокших белых лепестков и оторванных листьев. Наконец показался канал, и девушка очутилась на элегантном кованом мосту, соединявшем берега водного пути. Высокие фонари девятнадцатого столетия, установленные на особых пьедесталах по углам, озаряли неверным сиянием усыпанный листьями остров, крашеные баркасы, пришвартованные у набережной, и темные волны канала под сенью деревьев. В самых освещенных местах кроны платанов пылали зелеными кострами. Внизу, там, где с крыши баркаса бил тугими струями дождь, поблескивал глазурью кувшин с поникшими от ливня астрами.

За спиной с неумолчным визгом проносились машины, попадая колесами в переполненные канавы и обдавая мост фонтанами брызг. Филиппа не видела ни единого пешехода; улицы пустовали. Окна домов отбрасывали яркие блики на листья платанов, выстилая по глади канала дрожащие дорожки.

Связанный матерью джемпер отяжелел от воды, высокий воротник неприятно холодил шею. Девушка сняла подарок через голову, протянула руку над парапетом и осторожно разжала пальцы. С минуту джемпер недвижно лежал на волнах; в болезненном свете фонарей он казался легким и прозрачным, словно газовая вуаль. Раскинутые в стороны рукава напоминали руки утонувшего ребенка. Затем, почти неуловимо для взора, отвергнутый дар поплыл по мерцающей дорожке, медленно погружаясь, так что в конце концов налитые кровью глаза Филиппы могли лишь воображать на воде знакомые очертания.

Избавившись от вязаного джемпера, девушка ощутила заметное облегчение. Теперь на ней были только брюки с вымокшей до нитки тонкой хлопковой рубашкой, которая липла к телу, точно вторая кожа. Пройдя под огромными бетонными арками, Филиппа устремилась на юг, в сторону Кенсингтона. Вскоре беглянка начисто утратила чувство времени и направления, продолжая просто двигаться без отдыха. Она едва заметила, когда сплошные дождевые струи уступили место крупным, звонким каплям, а потом и вовсе утихли; не обратила внимания, когда шумные трассы сменились безлюдными скверами.

И вот измождение чуть ли не свалило ее с ног, точно чей-то жесткий удар. Колени подкосились, девушка доковыляла до обочины и оперлась на железные перила большого сада. Как ни странно, усталость, обессилившая тело, неожиданно выпустила на свободу разум. Филиппа снова могла размышлять – внятно, трезво, не сбиваясь. Она прижалась головой к перилам. Ледяное железо впилось в лоб преступным клеймом. Декоративные кусты бирючины за оградой защекотали ноздри резким запахом, оцарапали щеки. Мощная волна утомления схлынула, оставив после себя тихую, почти приятную слабость.

Сознание потекло куда-то вдаль. Внезапно резкий выкрик привел беглянку в чувство. Ночь взорвалась громким топотом и хриплыми воплями. Группа явно пьяных молодых людей появилась из-за дальнего угла и, пошатываясь, нестройно двинулась по направлению к саду. Двое из них, обнявшись за плечи, невпопад орали какую-то заунывную песню. Прочие сотрясали воздух бессмысленными угрожающими возгласами, похожими на боевые кличи первобытных племен. Юная мисс Пэлфри смекнула, что представляет собой слишком легкую добычу, испуганно вжалась в перила. Быть может, хулиганы вернутся на большую дорогу и пройдут себе мимо?

Но шум нарастал. Молодые люди бесцельно, но верно шли в ее сторону. Один из них швырнул рулон туалетной бумаги. Тот перелетел через ограду в сад, едва не задев голову девушки. Его бледный развевающийся хвост, прозрачный, будто лунный луч, затрепетал на ветру и наконец повис на кустах легкой паутинкой. А пьяная компания все приближалась. Вот уже темные головы замелькали над бирючиной. Филиппа решилась – и быстро зашагала прочь, держась как можно ближе к перилам. Однако, стоило ей тронуться с места, хулиганы заметили доступную жертву и разразились сиплыми криками, хором подняли торжествующий рев.

Она бросилась бежать. Следом загрохотал дружный и вполне целеустремленный топот. Молодые люди оказались не так уж и пьяны. Страх заставил Филиппу забыть об усталости, но надолго ли? Беглянка пересекла широкую площадь, пустилась вниз по улице с высокими заброшенными домами, шлепая подошвами по мостовой, ловя краем глаза блеск перил, слушая неистовый стук сердца. Парни гнались за ней – правда, теперь они меньше вопили, сберегая силы для погони.

Внезапно подвернулся поворот налево, и Филиппа метнулась туда, ахнув от радости, что ворота оказались открыты. Несколько ступеней – и она ворвалась в темный, дурно пахнущий двор, где чуть не врезалась в помятые мусорные баки. Протиснувшись между ними, Филиппа сжалась в комок на тесной площадке под лестничным проемом и прижала руки к груди, словно хотела заглушить сердцебиение. Что стоит хулиганам расслышать нескончаемые, предательски громкие удары? Однако топот замедлился, прогрохотал дальше и вскоре затих. Откуда-то с улицы донесся раздосадованный вой. Молодые люди снова принялись бессвязно кричать и петь. Похоже, им не пришло в голову продолжать поиски: должно быть, решили, что беглянка, на ее счастье, жила рядом и скрылась в одном из ближайших домов. Или попросту хмель затуманил пьяной компании мозги. В общем, потеряв добычу из виду, хулиганы утратили к погоне всякий интерес.

Голоса давно умолкли, а девушка по-прежнему сидела во мраке, скорчившись под неудобной кирпичной крышей. Филиппе чудилось, будто бы ее закрыли в темной вонючей камере и пыль, что пропитала воздух, не пыль, а прах давно умерших арестантов, так и не увидевших неба. Зловонные баки, формы которых скорее угадывались в темноте, отрезали девушку от мира не хуже запертой двери с решеткой. И тут – вместо слепящих лучей с небес или красивого духовного прозрения – в полумраке пыльного подъезда на мисс Пэлфри навалилась правда. О ком, кроме себя любимой, думала она все это время, начиная с визита к Наоми Хендерсон? Уж точно не о Хильде, которая хоть и давала так немного, но и взамен просила сущие пустяки, зато отчаянно нуждалась в них; той, которая после трудных лет неустанной заботы могла бы ожидать чего-то большего, чем простая помощь в украшении стола. И не о Морисе, пусть даже надменном и склонном к самообману, как и она сама. А ведь он сделал для Филиппы все, на что был способен, проявил не любовь, но по крайней мере подлинную щедрость, нашел в себе зачатки доброты и постарался уберечь приемную дочь от ужасного знания. Задумывалась ли девушка о матери? Разве только видела в ней источник ценных сведений, живое отражение своего тела, объект самовлюбленного снисхождения. Пора бы наконец научиться кротости. Филиппа не была уверена, что справится, однако чем этот вонючий уголок спящего города, куда она забилась, точно бездомная, хуже любого другого места, чтобы начать урок? Да и сила, которая связывала девушку с матерью, превосходила простую ненависть, разочарование или терзания отверженной души. В отчаянном желании увидеть ее снова, принять от нее утешение трудно было не угадать первые хрупкие ростки любви; а кто и когда говорил, что возможна любовь без жертв?

Набравшись храбрости, беглянка выбралась наружу, вдохнула чистый прохладный воздух и увидела звезды. Голова немного кружилась от слабости. Шагая по безлюдным улицам, Филиппа искала дорожные указатели. Правда, они мало что ей говорили. Вот она снова попала на площадь, пустую и тихую под куполом ночного неба. При бледном сиянии нарождающейся луны город представлялся бесконечным, безмолвным, заброшенным. Казалось, некая чума изгнала из него всякую жизнь, кроме неотесанных мародеров, которые в эту самую минуту также могли умирать, корчась в грязи. Что, если девушка осталась совершенно одна? И за стенами с осыпающейся штукатуркой, за высокими балюстрадами нет ничего, кроме разлагающейся плоти? Гнилостные испарения тянулись из подвалов туманной дымкой…

И вдруг навстречу вышла женщина – быстрой, легкой походкой, стуча высокими каблучками элегантных туфель. Все у нее словно струило призрачный свет: развевающееся платье и меховая накидка, пышно взбитые локоны, бледная в лунных лучах кожа.

– Извините, – промолвила Филиппа, когда они поравнялись, – вы не подскажете, что это за место? Я ищу вокзал Марилебон.

Приятный голос радушно произнес:

– Вы на площади Моксфорд. Пройдете по ней сотню ярдов, дальше – первый поворот налево. Там будет станция метро «Ладброк-гроув». Пожалуй, вы не успеете на последний поезд, можно подождать ночного автобуса или такси.

– Спасибо. Оттуда я найду дорогу.

Женщина улыбнулась и плавно тронулась дальше. Спустя минуту Филиппа засомневалась, не была ли нежданная встреча плодом воспаленного воображения. Уж слишком все вышло обыденно и гладко. Кто она, эта мерцающая незнакомка, и куда направлялась таким уверенным шагом? Что за друг или нерадивый любовник отпустил ее одну в столь поздний – а для кого-то уже и ранний – час? Может, она попросту сбежала с надоевшей вечеринки? Впрочем, указания женщины оказались абсолютно точными. Минут через пять Филиппа нашла нужную станцию и пешком устремилась на юг, в сторону Дэлани-стрит.

Пустая улица встретила ее тишиной, словно деревенская околица, заснувшая под безмятежными небесами. В омытом ливнем воздухе пахло морским прибоем. Окна домов чернели; только в двенадцатом девушка разглядела сквозь шторы слабый огонек. Возможно, хозяйка задремала, забыв отключить прикроватную лампу. Или вовсе не спит? Филиппа надеялась на второе. Правда, она не представляла, как разговаривать с матерью. Просить прощения девушка не станет: она еще ни разу в жизни не делала этого, да и сейчас не готова. Хотя, наверное, теперь-то самое время учиться. Филиппа войдет, протянет ключи от парадной двери подъезда и тихо промолвит:

– Видишь, я с самого начала собиралась вернуться.

Но если уж на то пошло, слова не понадобятся. Ее появление на пороге спальни скажет красноречивее всяких фраз: «Я люблю тебя. Ты мне нужна. Я вернулась домой».

12

Светильник у кровати действительно горел, и мать спала в лужице приглушенного сияния, повернувшись на спину. Однако в комнате находился кто-то еще. Сутулый мужчина в белой блестящей одежде сидел в ногах постели, свесив руки между коленями. Он даже не поднял глаз, когда Филиппа подошла ближе. Лицо Мэри Дактон дышало полным покоем, вот только с шеей творилось что-то странное. Какой-то белый зверек укусил ее, зарывшись розовым носом прямо в горло. Похожая на слизня тварь пожирала женщину заживо, вгрызалась, раздирала сухожилия, извергала остатки на белую кожу. А мать Филиппы почему-то не шевелилась.

Вошедшая повернулась к мужчине, увидела в его руках качающийся окровавленный нож – и все поняла.

Незваный гость выглядел так нелепо, что вполне мог сойти за плод ночного бреда. Но девушка твердо знала: он настоящий. Смерть матери была неизбежна, как и его появление здесь. Длинный дождевик из тонкой пленки льнул к одежде. На бледных тонких руках мужчины белели хирургические перчатки; они оказались ему велики, поэтому прозрачные «пальцы» слиплись и свисали вниз, будто бы кожа сползала с костей. Ни дать ни взять жертва Хиросимы.

– Снимите перчатки, – проговорила Филиппа. – Какая гадость. Да и вы не лучше.

Мужчина покорно стянул их.

Затем умоляюще взглянул на нее, точно ребенок, жаждущий утешения.

– Крови не было. Не было крови.

Мисс Пэлфри еще немного придвинулась. Мать лежала с плотно закрытыми глазами. Как деликатно с ее стороны – сомкнуть усталые веки перед смертью. Хотя разве это зависит от воли человека? Девушка припомнила трупы, виденные по телевизору и в газетах. Несложная задача: их было множество. Ее поколение с колыбели росло среди картинок ужасов и насилия. Эфиопские дети с ребрами, выпирающими из живота подобно лапам омерзительных пауков; обнаженные солдаты, распростертые как попало в грязи, – все они с укором взирали на живых с экранов и фотографий широко распахнутыми глазами. Говорят, многие не смежают век и во сне. А мать… Ловко у нее получилось: покинуть этот мир, не просыпаясь. Неужели уход и впрямь был таким спокойным?

Филиппа обернулась к мужчине и резко спросила:

– Вы ее трогали?

Тот не ответил. Только слабо мотнул поникшей головой. Это могло означать и «да» и «нет». На столике у кровати, возле пузырька с лекарством, белел незапечатанный конверт. Девушка вытащила записку и прочла:

«Если Бог простил ее смерть, простит и мою. Эти пять недель – уже ради них стоило вытерпеть каждый сумрачный день последних десяти лет. Ты не виновата. Ни в чем. Так будет лучше для нас обеих. Я умираю счастливой, ведь ты жива, и я люблю тебя. Никогда не бойся».

Опустив листок, Филиппа снова взглянула на чужака. Тот горбился на краешке постели. Нож выскользнул из безвольных пальцев и со стуком упал. Мисс Пэлфри подняла его, положила на столик. Какие тонкие руки у ночного гостя – почти детские, да нет же, словно лапы хомяка. Мужчину заколотило, как в лихорадке; кровать задрожала вместе с ним. Казалось, это мать мелко трясется от хохота. Вот-вот глаза откроются, и девушка увидит подлинное лицо смерти. Самое страшное в любом горе – даже не само горе, а то, что оно когда-то проходит. Странно было познать эту истину, еще не успев проникнуться скорбью.

– Отойдите от матери, – уже спокойнее приказала Филиппа. – Крови не будет. Мертвые не кровоточат. Я добралась до нее раньше вас.

Она подняла его за плечо и чуть ли не силой пересадила в плетеное кресло. Электрокамин остыл. Неужели отключила Мэри Дактон, из бережливости? Филиппа снова зажгла его на половину мощности.

– Я знаю, кто вы, – произнесла она. – Мы встречались и в Риджент-парке, и до этого, где-то еще. Давно вы хотели убить ее?

– Хотела моя жена, с тех пор, как умерла наша дочь… – Мужчина помолчал и прибавил: – Мы все планировали вдвоем.

Его вдруг потянуло на объяснения.

– Вечером я, как обычно, пробрался в дом, но вы не уходили. В окне продолжал гореть свет. Я спрятался в овощной лавке и выжидал, однако не услышал шагов. Решил прокрасться наверх. Вижу: дверь нараспашку и вдобавок разбита в щепки. Я думал, она спит. Так это выглядело со стороны. Пока не воткнул нож, даже и не заметил, что у нее открыты глаза. Широко открыты. И смотрят прямо на меня.

– Уходите, – сказала девушка. – Вы сделали то, за чем пришли. Кто же виноват, что под конец она ускользнула от мести?

«Человек

Не может дважды поплатиться жизнью.

Царицей этот долг уже уплачен.

Ты пожелал, – свершилось; не трудись»[60].

Ей пришлось повысить голос и потрясти мужчину за плечо.

– Я должна вызвать полицию. Лучше убирайтесь, пока сюда не приехали. Не впутывайтесь в эту историю.

Чужак не шелохнулся. Потом забормотал, неотрывно глядя в камин. Филиппа склонилась к самому рту, чтобы разобрать слова.

– Не думал, что будет вот так. Меня сейчас вырвет.

Она повела гостя в кухню, придержала его голову над раковиной, удивляясь, что не испытывает отвращения и даже способна чувствовать необычайно шелковистую текстуру каждого волоска и сквозь мягкую подвижную шевелюру – твердый череп. Девушке хотелось выпалить: «Она не собиралась убивать. Это была вспышка гнева, неподвластная разуму. Она не желала гибели вашему ребенку, а вот вы ей – желали». Но что толку? Что изменилось бы? Дочь этого мужчины мертва. Мать Филиппы – тоже. Любые слова, объяснения, оправдания – пустая трата времени. Можно ли подумать или сказать что-то новое по этому поводу? Можно ли что-то исправить?

Между тем на кухне все оставалось по-прежнему. Продолжая сжимать руками трясущуюся голову и чувствуя резкий дух рвоты, девушка разглядывала знакомые предметы, потрясенная тем, что ничего не изменилось. Вот чайник и пара чашек на круглом подносе, сделанном из папье-маше. Вот блестящие темные зерна в стеклянной банке – до чего же они эротично красивы! Мать и дочь иногда баловали себя свежемолотым кофе по утрам. В горшочках на подоконнике – разные травы; северное окно не давало много света, и все же они как-то умудрялись расти. Через пару дней хозяйки мечтали срезать первые побеги, пустить их на зеленый омлет. В кувшине стояла приправа к салату; в воздухе до сих пор витал запах уксуса. Интересно, сможет ли Филиппа когда-нибудь вдохнуть его, не вспомнив эту кошмарную ночь? Аккуратно сложенные полотенца, глиняные кружки – каждая на своем крючке, до блеска начищенные кастрюли создавали впечатление порядка и постоянства среди хрупких и ненадежных человеческих жизней.

Мужчина все еще содрогался, но теперь из него выходила одна желчь. Худшие минуты миновали. Девушка протянула ему полотенце со словами:

– Если нужно, ванная у нас на нижней площадке.

– Да, я знаю.

Чужак утерся и кротко посмотрел на нее.

– У тебя не будет неприятностей? В смысле – с полицейскими?

– Нет. Она сама покончила с собой. Ножевая рана появилась уже после смерти. Врачи легко докажут это. Ты видел: крови нет. Вряд ли закон карает за нанесение увечий трупу. Но если и так, зачем им со мной связываться? История-то грязная, с душком, и единственное, чего они захотят, – поскорее все подчистить и забыть. Ты же в курсе: ни единая душа не расстроится. Никто не будет против гибели той, кого, по их мнению, должны были казнить еще десять лет назад. «Почему ее сразу не вздернули?» – только и спросят люди.

– Да, но в полиции решат, что виновата ты.

– Предсмертная записка все объяснит.

– А если ее сочтут подделкой?

Браво! Какой изощренный ход мысли! «Ему бы триллеры сочинять», – подумала девушка, изумленно всматриваясь в мягкие, перепуганные глаза мужчины, за которыми плел коварные планы весьма острый разум. Действительно, у ночного гостя были все предпосылки для создания определенного рода книг: одержимость, неотвязное чувство вины, особое внимание к мелочам. Он слишком долго жил, раздумывая о смерти.

– Я без труда докажу, что это подлинник, – возразила Филиппа. – У меня есть образец ее почерка. Рассказ, который она написала в тюрьме, история насильника и его жены. Слушай, тебе лучше уйти, пока полиция ничего не прознала. Если, конечно, не хочешь увидеть себя в завтрашних газетах. Многим только того и надо.

Чужак покачал головой.

– Я просто хочу домой.

– Домой? – переспросила девушка.

Странно было представить, что у него есть дом, – у этого ночного хищника с женоподобными руками, способными на ужасные вещи, пропахшего рвотой. Что-то он там бормотал про Касабланку… Но это уже чистый бред.

– Мы еще увидимся? – проговорил мужчина.

– Не вижу смысла. С какой стати? Связывает нас только одно: мы оба хотели ее смерти. Не слишком подходящее основание для близкого знакомства.

– С тобой точно все будет в порядке?

– О да, – невесело усмехнулась Филиппа. – В полном. Есть множество людей, которые об этом позаботятся.

У двери на полу лежал рюкзак. Она сразу и не заметила его. Мужчина снял макинтош, скатал и убрал внутрь. Причем явно проделывал это прежде, и много раз. Когда он потянулся к ножу, Филиппа сказала:

– Не трогай. Брось его, где лежит. Я позабочусь оставить на рукояти свои отпечатки.

Она проводила его до парадной двери, словно посетителя, которого никак не удавалось спровадить раньше. Тот поспешил по улице не оглядываясь. Девушка подождала, пока он скроется, и вернулась в спальню. Она не могла смотреть на мать, однако заставила себя взять нож и подержала его в руке. Потом выбежала из дома и бросилась к вокзалу Марилебон.

Телефонные будки у входа в главный вестибюль пустовали, разве что в самой дальней, свернувшись в комок, сидел молодой человек. Возможно, спал или же был пьян. А то и мертв.

Она отыскала в кошельке десятипенсовик, набрала знакомые семь цифр и протолкнула монету, услышав, как Морис повторил номер. Приемный отец ответил сразу же; впрочем, телефон стоял у его постели.

– Это Филиппа, – сказала девушка. – Приезжай, пожалуйста. Моя мать умерла. Я пожелала ей наложить на себя руки, она так и сделала.

– Ты уверена, что она скончалась? – быстро спросил Морис.

– Уверена.

– Откуда звонишь?

– Вокзал Марилебон.

– Сейчас буду. Оставайся на месте. Ни с кем не разговаривай. Без меня ничего не делай.

Дороги в такую рань не успели еще оживиться, и все же он должен был ехать очень, очень быстро. Через считаные минуты послышался звук приближающегося «ровера».

Дочь подошла к отцу, и тот обнял ее – внезапно, мощно, натянуто, скорее как собственник, нежели утешитель. Затем так же неожиданно отпустил. Филиппа зашаталась и чуть не упала. Пальцы Мориса впились ей в плечо, помогли устоять. Потом он подтолкнул ее к автомобилю:

– Едем, покажешь.

«Ровер» плавно остановился у дома номер двенадцать. Морис тщательно запер дверцы, тихо и невозмутимо огляделся по сторонам и, лишь убедившись, что никто не наблюдает, неторопливо тронулся вслед за Филиппой вверх по лестнице. Шаги отдавались в коридоре гулким эхом. Если отец и заметил исковерканную дверь, то, по крайней мере, ничего не сказал. У двери в большую комнату девушка задержалась. Морис вошел один и посмотрел на кровать. Затем бесстрастно прочел записку, взял со столика пузырек и, прочитав наклейку, вытряхнул на ладонь белую пульку-пилюлю.

– Дисталгетик[61]. Хорошо хоть, не выкинула. Меньше работы лаборантам. Интересно, как она его раздобыла? Дисталгетик просто так, без рецепта, не купишь. Либо украла в тюремной больнице, либо кто-нибудь украл для нее. А может, и впрямь болела. Пожалуй, этого нам уже не выяснить. Парацетамол, конечно, не опасен – в отличие от другой составляющей, вроде опиума. Перебор – верная смерть. Наверняка она собиралась припугнуть тебя, но просчиталась.

«Ни в чем и ни в ком она не просчиталась, – хотелось ответить Филиппе. – Моя мать убила себя, потому что хотела именно этого, потому что верила, будто бы я этого желаю. Хоть здесь не унижай ее: она знала, что делает».

Однако девушка промолчала. Морис уставился на изуродованную шею покойной, слегка склонив голову набок, точно доктор, и нахмурился, как если бы встретил неожиданное и неприятное препятствие, почти решив некую техническую задачу.

– Кто это сделал?

– Я сделала. Кажется.

– Так «кажется» – или ты?

– Помню только, как собиралась прикончить ее. Пошла на кухню, взяла нож… Дальше – затмение.

– В разговоре с полицией первую фразу опусти. Главное, жертв нет, а твои намерения уже никого не касаются. Дверь тоже ты взломала?

Значит, заметил. Ну разумеется, как же иначе.

– После моего возвращения мы повздорили, – принялась рассказывать Филиппа. – Вот я и сбежала. Приходить назад не думала, но все же пришла. Пара ключей у нас была одна на двоих. Стучу – никто не открывает, тогда я вломилась насильно. Откуда взяла долото, сказать затрудняюсь. Может, хотела припугнуть ее, прежде чем убегать из дома? Забыла.

– Погоди, – вмешался приемный отец, – если ты была без ключей, как же вошла в подъезд? Связка-то одна?

Да, это она запамятовала. Дочь тут же отозвалась:

– Там американский замок. Я подняла предохранитель, уходя. Привычка.

– А где долото?

– Убрала обратно, в ящик с инструментами.

Допрос окончился. Морис отошел от постели.

– Не надо здесь оставаться. Есть другая комната, поудобнее?

– Удобнее – нет. Только моя и кухня.

Отец положил ей руку на плечи и вывел в коридор.

– Пора звонить в полицию. Я – на вокзал Марилебон. Ты со мной или подождешь тут?

– С тобой.

– Да, наверное, так будет лучше. Оденься потеплее. На улице свежо.

Пока он звонил, Филиппа ждала в машине. Разговор продлился недолго. Вернувшись к автомобилю, Морис проговорил:

– Скоро приедут. Расскажешь им то же, что и мне. Пошла на кухню за ножом, потом провал. Очнулась, когда побежала звонить нам.

Полицейские в самом деле прибыли почти мгновенно. Их оказалось даже слишком много для столь незначительного случая. Они отвели девушку в ее комнату. Зажгли плиту. Принесли горячего чая. С Филиппой осталась молоденькая белокурая полицейская, не старше ее самой. Синяя, подогнанная по фигурке форма делала ее просто обворожительной. Внимательное лицо служительницы закона сохраняло заботливо-нейтральное выражение.

«Никак не поймет, с кем имеет дело, – подумала мисс Пэлфри, – с жертвой или злодейкой. Иначе обняла бы меня за плечи, пытаясь утешить. Но эта рана в горле матери…»

В комнату вошел детектив, чтобы задать несколько вопросов. С ним был Морис и еще один человек. Девушка узнала адвоката отца, однако тот решил официально представить их друг другу:

– Филиппа, кажется, я вас еще не знакомил. Это Чарльз Куллингфорд. Моя дочь.

Девушка поднялась и пожала мужчине руку. Жест получился скупым, обыденным, словно они повстречались в кабинете на Кальдекот-Террас. Вошедший заметно старался не глазеть по сторонам в этой крохотной, убогой спальне. Полицейские внесли плетеные кресла. Инспектор назвал себя, но Филиппа не запомнила его имени. У него были темные волосы, чересчур хорошая одежда и пронзительные глаза, лишенные доброты. Впрочем, говорил он довольно мягко, да и Морис не отходил от дочери ни на шаг.

– Сегодня вечером здесь побывал еще кто-нибудь?

– Кроме нас двоих, нет.

– А кто повредил дверь?

– Я. Долото взяла на кухне.

– Взяли с собой, то есть перед уходом? Зачем?

– На случай, если она не откроет мне.

– Ваша мать уже поступала подобным образом?

– Никогда.

– Почему же вы испугались на этот раз?

– Мы повздорили. Отец рассказал, что в детстве она колотила меня и отдала чужим людям.

– По его словам, вы сбежали из дома и бродили по улицам около трех часов подряд. Что произошло после вашего возвращения?

– Квартира была заперта, мать не отзывалась, и я выломала замок.

– Обнаружив Мэри Дактон, вы сразу поняли, что она мертва?

– Наверное. Не помню. Помню только, как набросилась на дверь. Возможно, я даже хотела убить свою мать.

– Откуда этот нож?

– Из кухни.

– Да, но раньше? Он ведь новый, не так ли?

– Она где-то купила. Не знаю, в каком магазине, я не спрашивала.

Мужчины опять вышли. Послышался стук, громкие голоса, уверенный топот. Полицейская поднялась и прикрыла дверь спальни. Шаги замедлились, зашаркали вниз по коридору. Мать уносят! Юная мисс Пэлфри подскочила с криком, но служительница закона опередила ее – на удивление больно сжала плечо и посадила в кресло.

Из другой комнаты долетали обрывки приглушенных разговоров: «…разумеется, скончалась прежде, чем в нее воткнули нож. Стоило вытаскивать меня из постели, чтобы лишний раз убедиться! Определенно заявляю: никакое это не убийство».

Раздался и голос Мориса: «Ужасное место. Бог знает, чего она здесь натерпелась за шесть недель. Я не сумел ее остановить… она совершеннолетняя… виноват. Не нужно было рассказывать, как мать издевалась и бросила…»

«Все к лучшему», – вроде бы отозвался кто-то. Хотя девушка могла и ослышаться.

И вот приемный отец очутился перед ней:

– Поедем домой, Филиппа. Все будет в порядке.

Конечно, как же иначе? Морис уладит любую проблему. Избавится от квартиры, заплатит остаток ренты, отделается от вещей, которые напоминали бы дочери о пережитом. Никогда ей больше не увидеть знакомых мелочей. Генри Уолтона водрузят обратно в ее комнату на Кальдекот-Террас. Полотно слишком ценное, чтобы его продавать. Разумеется, для девушки шедевр навсегда отравлен. Теперь она станет взирать на него иными глазами; за элегантностью и порядком ей будут мерещиться глаза палача, свист плети, стук выбиваемой из-под ног скамейки. Однако должны же быть пределы человеческой чувствительности. Ожидается, что Филиппа смирится с картиной на стене. Прочее выбросят, словно мусор, – хотя почему же «словно»? Адвокаты мистера Пэлфри замнут любую шумиху, помогут ей пережить дальнейшие допросы, дознание, публичный суд… А может, и не такой уж публичный. Отец позаботится и об этом. Все до единого – полиция, следователь, журналисты – будут на стороне девушки. Даже увидев изувеченное горло покойной, они сумеют подавить отвращение и неприязнь, припомнив, чья она дочь. Филиппу станут жалеть – и немного побаиваться. Ей даже почудилось – а может, и нет, – что инспектор на прощание грубовато пошутил с Морисом:

– Забирайте ее домой и, бога ради, уберите подальше кухонные ножи.

После суда он отвезет ее куда-нибудь, скорее всего в Италию. Морис и собственные раны всегда залечивал там же. Вдвоем они увидят города, которые девушка мечтала посетить вместе с матерью. Любопытно, как много времени пройдет, прежде чем он выучится смотреть в глаза Филиппе, не спрашивая себя, смогла бы она вонзить острый нож и в теплое горло? Возможно, такие раздумья лишь подстегнут его интерес; люди всегда восхищались злодеями. В сущности, что такое половые сношения, как не добровольно претерпленный акт насилия и кратковременное убийство?

Наконец отец и дочь остались одни. Перед уходом девушка заглянула к себе в комнату и вернулась оттуда с рукописью матери. Филиппа протянула конверт отцу:

– Пожалуйста, прочти. Ее рассказ об убийстве. Он был написан в тюрьме, задолго до нашей встречи.

– Это она тебе сказала? Взгляни на цвет чернил, потрогай бумагу: листы совсем новые. Тетрадь никак не могла проваляться в камере несколько лет. Неужели ты не заметила?

Подойдя к электрокамину, он помедлил. Мистер Пэлфри не курил и не носил при себе зажигалки. Под пристальным взглядом дочери он принес из кухни коробок, чиркнул спичкой и поднес ее к рукописи. Огонь лизнул бумагу, прожег в ней черный круг и ярко вспыхнул. Отец держал тетрадь за угол, пока не опалил себе пальцы; тогда он выронил ее на каминную решетку.

Внезапно девушка поняла, как сильно измотана, и к тому же впервые заметила пятна и грязь на рубашке. Брюки же запорошила угольная пыль – напоминание о том, как их юная хозяйка пряталась в темноте за мусорными баками. Кажется, на ноге кровавая ссадина? Филиппа закатала брючину до колена. Морис посмотрел на нее и негромко промолвил:

– Сходи в ванную. Я подожду.

Пять минут спустя, когда она вернулась, мистер Пэлфри, уже распорядившийся о том, чтобы со стены сняли Генри Уолтона, держал в руках одеяло. Плотная, шершавая ткань легла на плечи девушки. Не говоря ни слова, отец и дочь спустились к машине.

Дорога домой по пустынным улицам пролетела совсем незаметно. «Никто не видел, как мы уезжали, – подумалось Филиппе. – Назавтра Джордж удивится: почему это наверху так тихо, куда подевались его соседки? А впрочем, никто не станет скучать…»

Вот и Кальдекот-Террас. Свет горел в прихожей и в кабинете, кухня же была погружена во мрак. Парадная дверь отворилась прежде, чем Морис нашарил в кармане ключи. На пороге стояла Хильда в стеганом голубом халате и с перепуганным взором.

Он тихо сказал:

– С ней все в порядке. Не волнуйся. Все будет хорошо. Ее мать мертва. Самоубийство.

Мягкие руки Хильды приняли ночную гостью в объятия.

– Комната ждет тебя, дорогая.

Как будто бы та могла испариться!

Вдруг откуда-то послышался приглушенный собачий лай. Хильда встрепенулась и с нежностью проговорила:

– Ах, кажется, мы разбудили Пирата. Пойду посмотрю, как он там.

У подножия лестницы Филиппа скинула с плеч одеяло. Утром, когда она спустится, наверняка не найдет его. Даже бедной старой тряпке с Дэлани-стрит не позволят напоминать о прошлом. Покачиваясь на ходу, девушка двинулась вверх по ступеням. Отец последовал за ней. Слушая шаги за спиной, дочь на минуту почувствовала себя узницей под конвоем. Однако спальня, куда ослабшие ноги наконец привели ее, дышала чистотой и покоем, а мягкая постель так и манила к себе. «При чем здесь я? – устало удивилась Филиппа. – Это не мое место… Ну ладно, может, настоящая хозяйка не будет против, если…» Стянув запачканную рубашку и грязные брюки, она повалилась ничком на кровать и обняла обеими руками взбитые подушки. Морис натянул одеяло ей на плечи. Девушка решила не мыться: в конце концов, раз настоящая хозяйка не возражает… Уже засыпая, Филиппа вспомнила: теперь ей придется о ком-то плакать. Однако слез не осталось, да и проливать их она никогда не умела. Но это не страшно. Еще научится: впереди ведь целая жизнь.

Книга четвертая. Эпилог

Воскресная вечерня только что закончилась. Члены конгрегации, довольные возможностью освободиться от роли молчаливых зрителей, с радостным чувством присоединились к заключительному гимну. Мальчики-хористы, чьи кроткие, озаренные свечами лица над круглыми гофрированными воротничками напоминали диковинные призрачные цветы, по очереди покидали свои места. Филиппа встала с колен, тряхнула волосами, оправила на плечах плиссированный хлопок и, примкнув к маленькой компании студентов, облаченных в такие же белые одежды, последовала за процессией за красивую резную завесу в огромную, затопленную прохладой и светом церковную прихожую[62].

Девушка почти мгновенно увидела его. Этого маленького, заурядного человечка она где угодно узнала бы из тысячи. Мужчина стоял у края первого ряда в своем опрятном, переглаженном костюмчике; под чудесным, величественным сводом потолка он выглядел еще незначительнее – и в то же время умудрялся сохранять пусть и скромное, но достоинство. Знакомые, до боли знакомые руки лежали перед ним на спинке сиденья. Стоило Филиппе приблизиться, костяшки его пальцев напряглись и заблестели, точно белая галька. Во взгляде мужчины читался немой призыв: «Не избегай меня!» Филиппа и не думала этого делать; она также не допускала мысли, что встреча состоялась случайно. Покидая капеллу, девушка помедлила у южного портика. Чужак тихо нагнал ее, и они, не здороваясь и не сговариваясь, пошли в одну и ту же сторону по залитой солнцем тропе.

Студентка заговорила первой:

– Как ты меня разыскал? Впрочем, я забыла: ты у нас гений слежки.

– Это все твоя книга. Я почитал рецензии. В паре из них упоминалось, где ты учишься. На обложке стояло твое имя, Филиппа Дактон.

– Да, «Розу» я опустила. А вот фамилию оставила, почему бы нет. Каждый имеет право на личные предпочтения. Но ты ведь не затем показался здесь, чтобы поздравить меня с первым романом. Прочел?

– Взял в библиотеке.

Девушка рассмеялась, и он залился краской:

– Не следует говорить подобных вещей писателю, да? По-твоему, я должен был купить его?

– С какой стати? Вряд ли тебя порадует корешок с фамилией Дактон на книжной полке. Ну и как, понравилось?

Филиппа насладилась его замешательством: мужчина явно не понимал, дразнят его или говорят серьезно. В конце концов он произнес:

– Написано, конечно, с умом. Некоторые критики не жалели похвал. Однако, на мой взгляд, слишком грубо, без души.

– Верно. Именно так, без души. Только не прикидывайся, что потрудился разыскать меня ради литературной дискуссии. – Девушка посмотрела на его лицо и торопливо прибавила: – Я вовсе не против нашей встречи. В последний раз мы так быстро расстались. Мне тоже казалось, что между нами остались незаконченные дела. Время от времени я размышляла: где ты, чем занимаешься…

«…и намного ли стал счастливее, убив мою мать», – едва не прибавила она.

Впрочем, его спокойные, безмятежные глаза говорили лучше всяких слов. Может, потому-то люди ценят месть: она благотворно действует.

Собеседник отозвался с большой охотой, словно только и ждал вопроса:

– Я уехал из Лондона, едва закончилось следствие. Восемнадцать месяцев путешествовал по Уэльсу и Англии. Летом останавливался в дешевых отелях, зимой и осенью перебирался в те, что повыше классом, – в это время у них особые скидки. Любовался разными городами, зданиями, думал о своей жизни. Мне было довольно неплохо. Полгода назад я вернулся в Лондон и наведался в «Касабланку» – ту самую гостиницу, в которой снимал номер, когда следил за вами. Сам не знаю, зачем туда пошел, но именно там я чувствовал себя как дома. В гостинице ничего не изменилось. Слепая девушка-администратор, в чьем обществе ты меня видела в Риджент-парке, работала на том же месте. Кстати, ее зовут Вайолет Хэдли. Мы начали встречаться по выходным и скоро поженимся.

Так вот почему он явился.

– И теперь ты не уверен, рассказывать ли ей всю правду? – промолвила Филиппа.

– Конечно, ей известно про Джули. И то, что Дактоны уже мертвы. Даже не знаю, стоит ли ворошить прошлое. Ты – единственный человек на белом свете, к которому я могу обратиться за советом. Вот и пустился на поиски.

– Если уж собрался связать свою жизнь со слепой, – проговорила девушка, – лучше не признаваться, что ты когда-то провернул кухонный нож в горле другой женщины. К чему лишний раз пугать бедняжку?

Потрясение и боль мужчины были настолько ощутимы, словно Филиппа его ударила. Даже тело его среагировало, как на подлинную пощечину: собеседник вспыхнул, затем побледнел, точно смерть, и лишь на щеках остались пунцовые пятна.

– Прости, – смягчилась девушка. – У меня злое сердце. Я стараюсь быть доброй, но пока не получается.

«…и единственный, кто мог бы этому научить, лежит в могиле», – чуть не выпалила она.

– Да уж, не повезло тебе с наперсницей. А все-таки прислушайся к совету. Чего ты добьешься своим рассказом? Расстроишь ее, причинишь ненужные страдания. И потом, на свете нет человека, который заслуживал бы полного, безоговорочного доверия.

– Но я люблю ее. Мы любим друг друга. Разве это не значит быть предельно честными?

– Сегодняшняя наша беседа – вот образец откровенности, насколько это возможно. И что, кому-то легче? Разве твое прошлое состоит из одного-единственного события? Нечем больше поделиться?

– Но для меня это важно. Мы ведь так с ней и познакомились. Если бы я не пытался убить Мэри Дактон, то никогда не поселился бы в «Касабланке» и не повстречал бы Вайолет.

«А моя мать и твой ребенок жили бы до сих пор припеваючи, если бы двенадцать с половиной лет назад туманным январским вечером ты удержал дочь дома», – хотела возразить Филиппа. Хотя бессмысленно копаться в прошлом, пытаясь отследить длинную неразрывную цепь событий.

Девушку неожиданно заинтересовало другое.

– И на что вы будете жить? Уже устроился на новую работу?

– Последние два года я мало тратил. Из денег, вырученных за проданный дом, осталось около двенадцати тысяч фунтов. Хватит на то, чтобы осесть в каком-нибудь загородном коттедже. А через несколько месяцев я начну получать пенсию. У нас не такие большие запросы. Достаточно простого домика и сада. Вайолет обожает запах роз. Она ослепла в восемь лет и поэтому многое помнит. Когда я прилежно изображаю словами здания, небо, цветы, моя невеста все отлично себе представляет. Теперь мне приходится смотреть вокруг внимательнее, впитывать красоту. Нам так хорошо вместе, что даже не верится.

«Может, и спите в одной постели?» – усмехнулась про себя Филиппа. Впрочем, почему бы нет? Разве он так уж противен, этот маленький жалкий убийца? Ведь даже у Криппена была своя Этель Ли Нив. Самые невероятные пары иногда находят собственное, непостижимое счастье. Девушка вспомнила, как прикасалась к его волосам, более шелковистым, чем у нее самой. Да и кожа у него нежная, безукоризненно чистая. Остального Вайолет все равно не увидит. Любопытно, должно быть, всегда заниматься любовью с закрытыми глазами. Филиппа уловила мимолетную, скользкую, почти развратную улыбку собеседника. Если его и одолевали заботы, то близость с невестой к ним явно не относилась. Кстати, новая спутница жизни моложе его; может, наверное, и ребенка родить…

– Вайолет намного моложе меня, – сказал мужчина, точно их мысли текли в одном направлении. – Если решит завести малыша, я помогу его вырастить. Вместе мы горы свернем. – Он повернулся к девушке. – У тебя возникало когда-нибудь чувство, будто бы твое счастье – незаслуженное? На первом нашем свидании, когда ты встретила нас в саду, я бессовестно использовал ее слепоту, чтобы развеять свое одиночество безо всякого риска быть узнанным после.

Ох уж этот первозданный страх, недоверие к чистой радости. Один постучит по дереву, другой скрестит пальцы, третий зажжет свечу: «Пожалуйста, Бог, только подольше не замечай, что мне хорошо».

«Можно подумать, я сама не употребила встречу с матерью в собственных целях, чтобы отомстить приемному отцу. Все мы друг друга используем. С чего ты возомнил, что способен быть лучше прочих?» – мысленно возразила Филиппа.

Вслух же произнесла:

– Пора бы тебе добрее к себе относиться. Прими дар судьбы как есть и не ломай голову. Забудь обо мне и матери. Дело прошлое.

– А если Вайолет обо всем догадается? Проступок извинить нелегко, но еще труднее простить обман.

– Ей нечего прощать. Горло-то было чужое. Разве ты до сих пор не понял? Люди без особых усилий переносят зло, нанесенное кому-нибудь другому. Да и как она узнает? Я тебя не выдам. Не волнуйся.

– Но ты же творческий человек. Можешь однажды проговориться на страницах книги…

Филиппа готова была расхохотаться. Так вот что не давало ему покоя! Бедняга, должно быть, шагал в библиотеку с подгибающимися коленями. Любопытно, что он ожидал прочесть? Зловещий готический роман с самим собою в роли эдакой патетической эвмениды?[63] А получил диссертацию, посвященную возможностям творческого воображения!

Она улыбнулась:

– Некоторые художники описывают лишь собственный опыт. Я не из их числа. Мы, конечно, используем друг друга так или иначе, но мои методы более тонкие.

С опаской, точно ступая по льду, мужчина спросил:

– Здесь кто-нибудь знает о твоей матери? Ты же назвалась фамилией Дактон.

– Кое-кто слышал, другие догадываются. О таких вещах не болтают на каждом шагу.

– А это что-то меняет? В смысле – для тебя?

– Пожалуй, слегка побаиваются. Что не так уж плохо для того, кто ищет уединения.

Они дошли до моста через Кем[64]. Филиппа замерла, глядя вниз на воду. Мужчина встал поблизости, обхватил тонкими руками парапет и тихо спросил:

– Ты по ней скучаешь?

«И буду скучать до конца своих дней».

– Да. Не уверена, что я действительно узнала ее. Мы всего пять недель прожили вместе и нечасто разговаривали. Но когда она была рядом, я чувствовала ее, как никого другого. Да и себя тоже.

Казалось, он понял, о чем речь. Некоторое время собеседники брели молча, потом мужчина произнес:

– Я думал о тебе. Хотел поблагодарить за все, что ты сделала. Понимаешь, я так боюсь полиции, камеры. Наверное, не перенес бы, сдай ты меня тогда властям. А главное, уже не встретил бы Вайолет. Я много-много раз пытался вообразить, как ты поживаешь, и что было потом, после нашего расставания, и все ли в порядке с твоей матерью… то есть с миссис Пэлфри.

Ну прямо-таки светский раут.

– У нее все замечательно. Хильда завела себе пса, назвала Пиратом. А со мной ничего особенного не произошло. Приемный отец уладил проблемы с законом, в этом он дока, и мы вдвоем надолго поехали в Италию. Смотрели мозаики в Равенне.

«…И там же переспали».

Интересно, какое было бы у него лицо и что бы он сказал, выпали она последние слова, отзовись на его откровенность таким же безграничным доверием. Впрочем, не важно. Девушка и сама не успела разобраться, сколько значило то нежное, ласковое, ошеломляюще нетрудное совокупление. Что же они сделали: просто удовлетворили свое любопытство, с успехом прошли очередной тест, церемонно устранили надоевшее препятствие, после чего вернулись к привычным ролям отца и дочки, получили восторг от инцеста в обход официальных законов, не боясь взвалить на себя лишний груз вины, ибо куда уж больше? Окна, распахнутые в теплую итальянскую ночь, дурманящий запах кипарисов… Пожалуй, та единственная близость была необходима, даже неизбежна, однако со временем она утратила для Филиппы всякое значение.

Она пожала плечами.

– Моя мать застраховалась на пятьсот фунтов, чтобы хватило уплатить за квартиру. Не знаю, когда она успела. Полиция не стала вникать в подробности ее смерти: сумма уж больно маленькая, поэтому деньги я получила. Никто так и не выяснил, где она раздобыла таблетки, но прятала она их уже несколько месяцев. Выходит, мать уже давно собиралась покончить с собой и я здесь ни при чем. Так и повторяю себе каждый день. Существует уйма способов избавиться от угрызений совести. Со временем и ты найдешь тот, что покажется подходящим.

Собеседник ничего не ответил, однако его лицо просветлело. Внезапно он протянул Филиппе руку, и та пожала ее. Похоже, этот жест имел огромный смысл для неприметного с виду человечка. Мужчина в одиночестве пошел прочь по дороге, обсаженной каштанами, березами и липами, нежная зелень которых поблескивала под весенним солнцем, по яркой траве, испещренной золотыми и пурпурными вспышками крокусов. Перед самым поворотом он обернулся, чтобы взглянуть, как почудилось девушке, не на нее, а на капеллу. Казалось, он хотел навсегда запечатлеть в памяти мирный пейзаж.

Филиппа так и смотрела мужчине вслед, пока тот не скрылся из виду. Если правда, что мы находим себя только в любви, значит, он и впрямь отыскал смысл жизни. Девушка надеялась когда-нибудь сказать то же самое о себе. Она от души пожелала чужаку и его избраннице счастья. И возможно, эта короткая наивная молитва стала первым шагом на пути к обретению сердца.

Примечания

1

Деревня на границе с Шотландией, где убежавшие влюбленные могли обвенчаться без соответствующих документов. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Род глинтвейна.

3

Одно из четырех английских учебных заведений, готовящих барристеров.

4

Лондонский центральный уголовный суд.

5

Твердыня (англ.).

6

Уничижительное прозвище Наполеона в Англии.

7

Мэри Уолстонкрафт (1759–1797) – английская писательница, философ, феминистка. Мать Мэри Шелли.

8

Право быть выслушанным в суде (лат.).

9

Бесконечно долго (лат.).

10

Да здравствует правосудие (лат.).

11

Психиатрическая лечебница в Лондоне, ныне переведена в графство Кент.

12

Черная шапка надевалась судьей при произнесении смертного приговора.

13

Рен, Кристофер (1632–1723) – английский архитектор, математик и астроном. Представитель классицизма.

14

Гиббонс, Гринлинг (1648–1721) – английский скульптор; выдающийся резчик по дереву.

15

Рубильяк, Луи-Франсуа (1695–1762) – французский скульптор; жил и умер в Лондоне.

16

Морленд, Джордж (1763–1804) – английский художник.

17

Облигато (ит. obbligato, от лат. obligatus – обязательный, непременный) – партия инструмента в музыкальном произведении, которая не может быть опущена и должна исполняться обязательно.

18

Бриксхэм расположен на юго-западном побережье Великобритании; небольшой живописный городок, раскинувшийся на холмах, окружающих гавань, которая является одним из основных рыболовецких портов и курортных мест.

19

Керамисты Стаффордшира славились поливной керамикой в народном стиле и тонкостенным фаянсом, который назывался «трубчатые глины».

20

Самая большая любовная интрига девятнадцатого столетия – история любви и недолгого брака королевы Виктории и принца Альберта Саксен-Кобург-Готского.

21

По распоряжению принца Альберта доходы от Великой Выставки 1851 года пошли на строительство новых музеев, библиотек, школ и выставочных залов.

22

Дарлинг, Грейс (1815–1842) – дочь смотрителя маяка, вместе с отцом прославившаяся спасением людей с затонувшего судна в 1838 г. После ее смерти Вордсворт написал в ее честь поэму «Грейс Дарлинг».

23

Памятная записка (фр.).

24

Герон, Сесилия – младшая дочь Томаса Мора.

25

Гольдбейн-младший, Ганс (1497 или 1498–1543) – немецкий живописец и график. Представитель Возрождения.

26

Йитс, Уильям Батлер – ирландский поэт и драматург, Нобелевская премия по литературе, 1923 г.

27

Джон, Огастес Эдвин (1878–1961) – английский живописец. Крупный мастер реалистического портрета и бытового жанра.

28

Национальная галерея Же-де-Пом в Париже.

29

Акватинта – разновидность офорта. При создании акватинты используется особый метод гравирования, позволяющий добиться эффекта, близкого к тоновому рисунку.

30

Фарингтон, Джозеф (1747–1821) – английский живописец.

31

Брехт, Джордж (р. 1925) – всемирно известный американский художник.

32

Уолтон, Генри (1746–1813) – английский живописец.

33

Частный магазин, торгующий излишками военного обмундирования, оружием, охотничьими, туристскими и спортивными принадлежностями, флагами и другой патриотической символикой.

34

Новый Завет. «Откровения Иоанна Богослова». 1:8.

35

Констебл (Констебль), Джон (1776–1837) – английский живописец.

36

Евангелие от Иоанна. 13:34.

37

История Хоули Харви Криппена, убившего в ночь на 1 февраля 1910 года в Лондоне свою жену Кору, содержит все предпосылки для того, чтобы стать классическим примером детективной истории. Внимание широкой публики привлекло романтически-авантюрное бегство убийцы с его переодетой мальчиком любовницей по имени Этель Ли Нив, равно как и тот факт, что арестовать убийцу на борту парохода удалось благодаря новейшему тогда изобретению – беспроволочному телеграфу.

38

То же, что Центральный уголовный суд, по названию улицы в Лондоне, где он находится.

39

Популярный в 70-е годы многосерийный телевизионный фильм о жизни обитателей типичного особняка, принадлежащего богатой аристократической семье, где слугам предоставляется помещение в полуподвале.

40

Сериал 70-х годов «Диксон из Док-Грин» с Джеком Уорнером в главной роли.

41

Певзнер, Николаус (1902–1983) – английский историк искусства.

42

Полоса суши общего пользования вдоль берегов водных объектов.

43

Хартли, Лесли Поулз (1895–1972) – английский писатель и критик, автор знаменитого романа «Посредник».

44

«Бог меня простит – это его профессия» (фр.).

45

Александр Поуп. Опыт о человеке. Пер. В. Микушевича.

46

Послание Евреям 11:4.

47

Г. Бичер-Стоу. Хижина дяди Тома.

48

Королевская академия искусств, устраивающая ежегодную летнюю выставку современной живописи и скульптуры в Берлингтон-Хаус в Лондоне, а также другие выставки, в том числе зарубежного искусства.

49

Галерея Курто – ценное собрание картин в Лондоне; славится работами импрессионистов и постимпрессионистов.

50

Альма-Тадема, Лоуренс – английский живописец нидерландского происхождения.

51

Мур, Генри (1898–1986) – английский скульптор, рисовальщик, акварелист.

52

Ушел, скрылся, спасся, бежал (лат.).

53

Джон Донн. Годовщина. Перевод Г. Кружкова.

54

Замок «Чабб» (фирменное название) изобретен лондонским слесарем Чаббом.

55

«Вулворт» – английский филиал американской торговой компании; владеет однотипными универсальными магазинами во многих городах Великобритании.

56

«Селфриджез» – крупнейший универсальный магазин Лондона на Оксфорд-стрит.

57

Уильям Блейк. Америка: пророчество.

58

Деяния Апостолов, 17:28.

59

Уильям Шекспир. Король Иоанн. Пер. Н. Рыковой.

60

Уильям Шекспир. Антоний и Клеопатра. Пер. М. Донского.

61

Обезболивающий препарат.

62

Помещение в западной части университетской или школьной церкви, где собирается хор перед богослужением.

63

Эвмениды – богини мщения и искупления.

64

Река, на которой расположен г. Кембридж.

Content

Филлис Джеймс
Смерть приходит в Пемберли. Невинная кровь

Смерть приходит в Пемберли

Комментарий автора

Пролог. Семейство Беннет из Лонгборна

Часть первая. День перед балом

1

2

3

4

5

Часть вторая. Труп в лесу

1

2

3

4

5

Часть третья. Полиция в Пемберли

1

2

3

4

5

6

Часть четвертая. Следствие

1

2

3

4

5

6

7

Часть пятая. Суд

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть шестая. Грейсчерч-стрит

1

2

3

4

5

6

Эпилог

Невинная кровь

Книга первая. Удостоверение личности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Книга вторая. Приказ об освобождении

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Книга третья. Акт насилия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Книга четвертая. Эпилог

Примечания