Хелена Янечек

Герда Таро: двойная экспозиция

Конечно, она была… очаровательной девушкой, за которой, как за судьбой, оставалось только бежать.

Георг Курицкес, из радиоинтервью 1987 года

Пусть тебя больше нет и ты обратилась в прах, старинное золото твоих волос, свежий цветок твоей улыбки на ветру и изящество, с которым ты вскакивала, смеясь над пулями, чтобы запечатлеть сцены сражения, – все это, Герда, до сих пор придает нам мужество.

Луис Перес Инфанте «Герде Таро, погибшей на фронте в Брунете»

Original title: La ragazza con la Leica

© 2017 Ugo Guanda Editore S.r.l., Via Gherardini 10, Milano

Gruppo editoriale Mauri Spagnol

Published by arrangement with ELKOST International Literary Agency.

Перевод с итальянского

Ольги Ткаченко

© ООО «ИД «Книжники», 2021

Пролог

Пары, фотографии, совпадения № 1

Они завораживают с первого взгляда. Счастливая, очень счастливая пара; они молоды, как и подобает героям. Не красивые (хотя и в привлекательности им не откажешь), да и вид у них совсем не героический. Они безудержно хохочут, зажмурившись и обнажив зубы, и этот нефотогеничный, но такой чистый смех заставляет их прямо‑таки лучиться.

У него лошадиная улыбка, десны напоказ. У нее десны прикрыты, зато заметно, что за клыком зуба не хватает; впрочем, это одно из тех маленьких несовершенств, что придают очарования. Свет разливается по его белой в полоску рубашке, стекает по шее женщины. Ее светлая кожа, диагональ шеи, прорисованная откинутой назад и чуть повернутой вбок головой, и изогнутая линия подлокотников – всё усиливает радостную энергию, излучаемую их созвучным смехом.

Возможно, они сидят на площади, но такие удобные кресла, скорее всего, стоят в парке, к тому же задний план сливается в плотную завесу древесных крон. А может, этот фон за их спинами – вилла богачей, бежавших за границу, едва в Барселоне начались революционные волнения. Теперь прохлада в тени деревьев принадлежит народу, этой паре, что хохочет зажмурившись.

Революция – это самый обычный день, когда все выходят на улицы, чтобы помешать государственному перевороту, готовому задушить республику, но ловят моменты затишья. Носят mono azul[1] как летнее платье, надевают под спецовку галстук, чтобы покрасоваться перед другом или подругой. В минуты отдыха это огромное ружье только помеха; через сколько рук оно прошло, прежде чем оказаться у добровольца-анархиста, и теперь мешает ему коснуться сияющей шеи своей девушки…

В этот миг они свободны от всего на свете, не считая ружья. Они уже победили. Если они, такие счастливые, и дальше будут смеяться, то к чему это древнее оружие? Все равно верх возьмет тот, кто прав. А сейчас они могут наслаждаться солнцем, смягченным листвой, и близостью любимого человека.

Мир должен об этом знать. Всё всем должно быть ясно с первого взгляда: на одной стороне – извечная война и генералы, которые привели из Марокко свирепых наемников, а на другой – люди, которые любят друг друга и хотят защитить то, чем живут.

В начале августа 1936 года многие устремились в Барселону, чтобы быть вместе с народом, который первым в Европе решительно повел войну против фашизма. Они рассказывают об охваченном волнениями городе на всеобщем языке: страницы газет и журналов с их фотографиями выставлены в витринах киосков по всему миру, вывешены в штабах партий и профсоюзов, развеваются в руках уличных газетчиков, в них заворачивают яйца, овощи и фрукты; они бросаются в глаза даже тем, кто не покупает и не читает газет.

Барселонцы по‑братски встречают иностранцев, прибывших сражаться вместе с ними плечом к плечу. Они привыкают к этому Вавилону, радостно обращаются ко всем compañero и compañera[2], и с помощью жестов, звуков и карманных словарей завязываются разговоры. Фотографы обходятся без оружия и военной подготовки, но и они – часть непрерывного потока добровольцев. Любой, кто увидит их за работой, сразу поймет: они здесь для нас, такие же как мы, они наши товарищи, – и не станет беспокоить.

Но двое добровольцев на фото смеются самозабвенно, ничего не замечая. Тот, кто их фотографирует, меняет ракурс и щелкает снова, рискуя выдать себя: ему (или ей?) хочется поближе снять эту пару, их широкую и задушевную улыбку – одну на двоих.

Вторая фотография почти идентична первой, только на ней видно, что мужчина и женщина настолько увлечены друг другом, что происходящее вокруг их совершенно не заботит. Чьи‑то шаги, как ножницы, разрезают мостовую у них за спиной, и теперь уже понятно, что они устроились не в парке, а, возможно, прямо на Рамбле, где собираются горожане с оружием. В соседнем кресле сидит женщина.

Видны только прядь ее вьющихся волос и скрытая тканью рука. А тебе нужен ее взгляд – взгляд человека, который увидел то, что скрыто от твоих глаз, но можно угадать по фотографиям.

Фотограф, снявший эту пару, работает не один. Это мужчина и женщина, застывшие бок о бок на правой стороне улицы.

И вдруг – ты не можешь поверить своей удаче – вот еще фото этой женщины в таком же кресле! И в правом верхнем углу – краешек профиля того самого молодого добровольца, который восторженно улыбается своей светловолосой подруге на других снимках.

Эта женщина, явно из рабочих, держит неожиданный в ее руках журнал мод, а к ногам приставила ружье; похоже, она не из тех, кто поддастся любопытству из‑за парочки фотографов, которые наснимав наперегонки громкий смех товарищей влюбленных, решили увековечить заодно и ее. Нет, говоришь ты себе, такие, как она, видят всё и одновременно не видят того, что их не касается. Она всегда настороже – ведь у нее оружие, – но сейчас ей хочется просто насладиться минутами покоя.

Но, представляешь ты, через несколько дней эта женщина окажется на пляже, где проходят учения добровольцев, и снова встретит этих двух фотографов. Он с виду – вылитый цыган и одет кое‑как, а она – ну точно модель, сошедшая со страниц модного журнала на Рамбле, только на шее у нее ремень громоздкой фотокамеры, болтающейся где‑то у бедер.

Теперь женщине станет любопытно: кто эти двое? Откуда они? У них роман, какие бурно цветут в здешнем климате революции, в разгар лета и свободы, или они женаты?

Что‑то между ними есть, судя по тому, как слаженно они работают, переговариваясь на каком‑то резко звучащем языке. Она улыбчивая и шустрая, как кошка, но становится сдержанной, когда показывает девушкам, как взять оружие. Оба увлечены работой, веселые и восторженные, делят на двоих даже сигареты «Голуаз» – знак близости и благодарности.

«Я их уже видела», – скажет та женщина, когда фотографы уйдут и все примутся оживленно их обсуждать, но ее не услышат. Все наперебой расспрашивают товарища журналиста, который сопровождал фотографов на пляж. Они только что из Парижа, но уже чуть было не погибли: их двухмоторник совершил аварийную посадку в Сьерре. Крупная шишка из французской прессы сломал руку, а на них ни царапины, слава небесам. Его зовут Роберт Капа, и он говорит, что Барселона великолепна и напоминает ему родной город, только в Будапешт он не сможет вернуться, пока город в руках адмирала Хорти и его банды реакционеров. А Герда Таро, его спутница, должно быть, alemana[3], одна из тех эмансипированных девушек, которых даже Гитлер не смог подчинить.

«А когда выйдут фотографии?» – не отпускают ополченки журналиста.

Он обещает узнать, но не у фотографов: те скоро отправятся в места боевых действий – сначала на Арагонский фронт, а затем на юг, в Андалусию.

Через год после того, как были сделаны эти фотографии, в Барселоне появились первые жертвы: восемнадцать человек погибли под обломками зданий, разнесенных артиллерийским огнем крейсера «Эудженио ди Савойя». Ополчение распущено, и та женщина вернулась на фабрику. Быть может, она шьет униформу для Народной армии, в которой даже анархисты обязаны подчиняться беспрекословно, а женщинам больше нет места. Но и на фабриках продолжают слушать радио, обсуждать новости и стараются не падать духом.

Теперь представь, как кто‑то читает вслух газету от 27 июля 1937 года. Пишут, что Мадрид героически сопротивляется, но враг при пособничестве немецкой и итальянской авиации прорвался к Брунете, где произошла трагедия. Погибла девушка-фотограф, приехавшая издалека, чтобы запечатлеть борьбу испанского народа. Она была образцом мужества, и даже генерал Энрике Листер поклонился ее гробу, а поэт Рафаэль Альберти посвятил товарищу Герде Таро свои самые торжественные строки.

«А это не та ли, что фотографировала нас на пляже?» – восклицает женщина, пытаясь привлечь внимание подруг, которые уже направились к выходу из цеха, болтая о своих делах. Да, это она; в статье говорится об «ilustre fotógrafo húngaro Robert Capa que recibió en París la trágica noticia»[4].

Работницы фабрики по пошиву униформы ошеломлены, растроганы нахлынувшими воспоминаниями.

Солнце за спиной, песок в ботинках, смех, когда одна из них упала назад, на мокрый песок, сбитая с ног отдачей от выстрела, взрыв радости, когда другой удалось попасть в яблочко. И с первого взгляда было понятно, что эта иностранка – senyoreta[5] белоручка и могла бы спокойно остаться у себя в Париже, снимать актрис и элегантных манекенщиц, но вместо этого приехала снимать их, как они учатся стрелять на пляже. Она любовалась ими и, казалось, даже немного завидовала им. И вот она погибла как солдат, а они гнут спину на фабрике и после смены бегут на поиски продуктов, но они все еще живы. Это несправедливо. Горите в аду, фашисты!

Трагическая весть особенно поразила женщину, которая в тот день сидела с журналом мод на Рамбле. Вновь зажженный окурок коптит ей пальцы, сзади грохочут автоматные очереди швейных машин. Ее охватывает волнение, но не только потому, что ее переполняет чувство благодарности к погибшей, к пичужке, прилетевшей из холодной страны. Она снова ясно видит схваченную случайно сценку, когда она рассеянно подняла взгляд от журнала: темноволосый мужчина и блондинка со стрижкой боб фотографируют блондинку со стрижкой боб и темноволосого мужчину, счастливо хохочущих. Блондинка снимает, наклонив голову так, что камера закрывает ее лоб. А у него настолько маленький фотоаппарат, что над ним видны даже его брови, такие же густые, как и у добровольца. Закончив работу, они тоже смеются, живо, по‑заговорщически. Даже постороннему, даже ей понятно, что эти двое узнали себя в другой паре. И что они так же влюблены.

По чистой случайности фотографам, только что прибывшим в Барселону, суждено было наткнуться на пару, так похожую на них самих. И, может быть, по чистой случайности Герде Таро удалось запечатлеть взрыв смеха этих влюбленных, а Роберт Капа запоздал – наверное, настраивал широкоугольный объектив. Если бы Герда работала с «Лейкой», на которую он учил ее фотографировать, то и ее снимки были бы прямоугольными, как вторая фотография пары и как фото женщины с журналом; именно прямоугольный формат кадра позволяет установить авторство Капы. Герда же купила себе недорогую среднеформатную зеркалку «Рефлекс-Корелле», без которой не смогла бы так идеально центрировать квадратный формат. Спустя полгода после этой поездки в Барселону их общего дохода хватило на «Контакс» для него, а спутницу своих голодных лет – «Лейку» – он вручил девушке, которая помогла ему оставить эти годы в прошлом.

Когда они уезжали из Парижа, у них не было ни гроша. Ее роман с фотографией только начинался, у него не было постоянных контрактов, хотя его уже знали и печатали снимки; зато у них была неиссякаемая вера в свою будущую славу.

Жить в Париже, не имея ничего, кроме «Лейки», было умением выкручиваться изо дня в день. Андре Фридман и Герда Похорилле уверились: будет проще найти работу, если взять псевдоним. И придумали легенду о Роберте Капе, у которого было все, чего не хватало им самим: богатство, успех, бессрочная виза в паспорте уважаемой страны, чье могущество не было омрачено ни войнами, ни диктатурами. Объединившись в тайное общество со стартовым капиталом в виде вымышленного имени, они стали еще ближе друг другу и еще смелее в мечтах о будущем.

Но время сказок закончилось. Над Испанской республикой нависла угроза, и главным было теперь оказаться в нужное время в нужном месте и поймать реальность в объектив, чтобы встряхнуть людей, поддержать сопротивление и заставить свободный мир вмешаться в эту войну.

Но если верно, что в фотографии неизбежно отражается и тот, кто ее сделал, то снимки пары, в которой фотографы мимоходом углядели свою копию, могут рассказать об их авторах. На Гердином фото мужчина и женщина делят пространство поровну, их объединяет разлитый в воздухе смех; гармонию композиции подчеркивает контраст с бьющей через край энергией. На снимке Капы женщина в центре; он воспевает ее физическую привлекательность в тот миг, когда она склонилась к своему другу, и камера фотографа следует за ее сияющим взглядом.

Они шли бок о бок и заметили двух добровольцев, так похожих на них самих, таких счастливых. Но вовсе не любовь к игре отражений побудила их вдвоем снимать одну и ту же сцену (так больше шансов сделать подходящий для газет снимок), а надежда, воплощенная лицами и телами, которые преобразил безгранично счастливый смех, утопия, ожившая на несколько мгновений, в которые этот мужчина и эта женщина были свободны от всего на свете. Да, свободны, с общими идеалами и чувствами, но не одинаковыми. Роберт Капа уловил их безудержное стремление принадлежать друг другу, а Герда Таро – дерзкую радость, рвущуюся покорить мир.

Такие разные, они дополнили друг друга тем августовским днем, навеки выхваченным из потока событий. Они сами, искренние, как запечатленный ими смех, невольно проговариваются об этом в автопортретах, похищенных у их товарищей по оружию и по любви в то короткое анархическое лето в Барселоне..

Часть первая

Вилли Чардак

Буффало, Нью-Йорк, 1960

Где та, что очаровывает взгляд,

Светиться счастьем воздух заставляет…[6]

Гвидо Кавальканти

Может ли красота принадлежать только одному,

Когда солнце и звезды принадлежат стольким?

А я не знаю, кому я принадлежу,

Думаю, что себе, только самой себе.

Из песни Ich weiß nicht zu wem ich gehöre

(1930) Фридриха Холландера и Роберта Либманна, исполненной Марлен Дитрих

Доктор Чардак проснулся рано. Он умылся, оделся, отнес в кабинет чашку растворимого кофе и воскресный выпуск «Нью-Йорк Таймс», перелистал политический раздел. Ему хотелось бы прочесть его внимательно, ведь борьба за Белый дом обострилась, но он откладывает газету в сторону, перевернув ее первой полосой вниз, достает бумагу и ручку и принимается за работу.

На улице тихо, только изредка доносятся голоса ласточек и ворон да вдалеке прошуршит автомобиль – ищет заправку на пути неведомо куда. Скоро соседи начнут рассаживаться по своим машинам: поедут в церковь, навестить родню, в ресторанчики, где подают Sunday’s Special Breakfast[7], – но доктора Чардака, к счастью, все эти заботы не касаются.

Он уже набросал начало статьи, и тут звонит телефон, но он не удивлен и кричит на весь дом: «Это наверняка меня!» – скорее по привычке, а не ради того, чтобы жена спросонья не бежала к телефону.

– Доктор Чардак, – отвечает он, как обычно, без всяких приветствий.

– Hold on, sir, call from Italy for you[8].

– Вилли, – доносится приглушенный межконтинентальной связью голос, – я тебя не разбудил, ведь нет?

– Nein, absolut nicht![9]

Он сразу же узнает голос. Есть еще дружеские связи, которые останутся навсегда, как шрам от падения с дерева в парке Розенталь, и старые друзья, кто жив, могут объявиться в любой момент.

– Георг, что‑то случилось? Проблемы?

В те времена, когда его называли Вилли, в кругу друзей он был тем, к кому можно обратиться за конкретной помощью – в основном за деньгами, поскольку денег у него всегда было больше, чем у других. Вот почему теперь его собеседник громко смеется, уверяя, что ничего ему не нужно, хотя кое‑что, конечно же, случилось, причем устроил это он сам, Вилли, там, у себя в Америке, да такое важное, что удержаться невозможно, вот Георг и поддался порыву: не стал писать, а сразу позвонил.

– Поздравляю! То, что ты сделал, – грандиозно! Даже, не побоюсь этого слова, эпохально.

– Спасибо, – помедлив и несколько машинально отвечает доктор Чардак. Да, доктор Чардак не из тех, кто умеет принимать комплименты, он, скорее, мог бы остроумно отшутиться, но сразу ничего подходящего не пришло ему в голову.

В свое время они были королями шутки. Ну, пусть это и преувеличение, но они умели меткой остротой оживить смертельно скучную дискуссию, и уж в этом Вилли Чардак не уступал товарищам. И сейчас коллеги ценят его лаконичный юмор, сдобренный немецким акцентом (как у всех чудаковатых ученых), и у американцев он слывет оригиналом, а не каким‑то там брюзгой.

Доктор Чардак слушает далекий голос Георга Курицкеса и снова видит его и всю их веселую компанию en plain air[10], и это не означает «на улице», но словно в пронизанной светом и радостью атмосфере французского фильма, хотя в те времена они еще не бывали в Париже. Парк Розенталь ничуть не уступал Булонскому лесу, а Лейпциг славился своими passages[11]. Промышленность, коммерция, музыкальная жизнь, издательства, гордившиеся своими вековыми традициями, – эта буржуазная солидность привлекала всё новых приезжих, из сельской округи и с востока, что сообщало городу все большее сходство с настоящим мегаполисом, со всеми его контрастами и противоречиями. Так была устроена городская жизнь, пока не начались ожесточенные стычки и забастовки и не обострился мировой кризис, приблизивший немецкую катастрофу. Дома Вилли встречали хмурые лица, отец был все время на взводе – его осаждали те, кто просил работу, любую работу, а он и так из последних сил содержал посыльных и кладовщиков, потому что ненадежной стала даже пушная торговля, процветавшая в Лейпциге чуть ли не со времен Средневековья.

Вилли и его друзьям не надо было воевать с разорявшимися клиентами, но даже ребята из богатых семей настроились бороться против всего подряд. Они были свободны: могли отправиться в поход и спать в палатках под открытым небом, могли ухаживать за девушками, среди которых попадались симпатичные и даже красотки (как Рут Серф, из тощей жерди превратившаяся в шикарную блондинку, или Герда – самая обворожительная, живая и веселая из всех, кого Вилли знал в женском обществе), могли смеяться. Их пристрастие к шуткам не угасло, даже когда Гитлер был в шаге от победы и надо было готовиться паковать чемоданы. Никто не мог лишить их этого средства, делавшего их равными друг другу, товарищами по образу жизни, бросавшими вызов нацистам. Хотя в действительности они не были равны, и Георг – лучший тому пример. Он был великолепен, пожалуй, даже чересчур, с избытком, как ворох рубашек (рубашек из египетского хлопка!), что лежали, ненужные, в шкафах Чардаков с тех пор, как Вилли сошелся с левыми. Георг Курицкес был умен, красив, спортивен. Честен и надежен. Умел объединить людей, научить, организовать. Танцевал непринужденно. Увлекался новейшими направлениями заокеанской музыки. Смелый. Решительный. Да еще и остроумный. Разве мог Вилли Чардак превзойти его в глазах девушек, стать номером один? Вилли, которого прозвали Таксой задолго до того, как он возненавидел это прозвище, когда его подхватила Герда Похорилле со своим легким штутгартским акцентом. Нет, номером один ему было не стать. Но Георг был еще и веселый и вызывал симпатию, которая отменяла все мальчишеские рейтинги и счеты и оказалась долговечной, как выяснилось, стоило только Чардаку вновь услышать его голос. Спустя целую вечность он опять слышал в трубке этот смех, вот в чем было дело.

Георг рассказал о брате, который обосновался в Америке: женился и переехал в дом с видом на Скалистые горы. Именно Зома и послал ему вырезку из газеты, которая с библейской неспешностью, преодолев все мертвые петли итальянской почты, все же дошла до адресата – полнейший сюрприз, просто невероятно!

– Думаю, тебе дадут Нобелевскую!

– Не смеши меня! Инженеру, что копается у себя в домашнем гараже в окружении ребятни, да двум врачам из ветеранского госпиталя? Причем в Буффало, а не в Гарварде. С завода медтехники приезжали к нам на разведку: похлопали по плечу, наобещали с три короба, но ни финансирования, ни запроса на патентную лицензию до сих пор нет.

– Понятно. Но подключить к сердцу маленький моторчик, с которым можно плавать, играть в футбол, бежать за автобусом, – это же революция, черт возьми! Они это поймут.

– Будем надеяться. Когда ты позвонил, я подумал, это из больницы или кто‑нибудь из выписанных пациентов. «Проблемы?» – я теперь твержу это, как телефонистки свое «соединяю». Но все равно я доволен, конечно.

– И есть чем! В конце концов ты окажешься единственным, кто сумел что‑то изменить. Говорю тебе: ты совершил революцию…

На этот раз доктор Чардак мог бы ответить сразу. Напомнить о студентах, которые пытаются перевернуть Америку вверх дном, просто садясь в автобусе на скамьи, запрещенные для чернокожих, а в итоге Вулворт, а затем и другие торговые сети уже открыли свои launch-counters[12] для цветных клиентов на расистском Юге. И сравнить веру этих ребят, твердую и спокойную, наставляемую проповедником, нареченным в честь Мартина Лютера, с той верой, что проявил инженер Грейтбатч, сын английского плотника, ставший инженером-электронщиком благодаря образовательной программе для ветеранов. «Тут ошибка, но само Провидение привело меня к ней, дорогой Чардак. Вот увидите, все получится», – твердил Грейтбатч всякий раз, когда доктор прибегал в гараж с очередной проблемой. Сказать Георгу, что сам он, безбожник, воскресает с каждым электрическим импульсом в сердце больного и что ему, Чардаку, внимает Эскулап – единственное божество, которому он предан.

– Мне достаточно моей работы, – только и ответил он.

Снова этот смех, густой и громкий, понимающая усмешка сообщника, но доктор Чардак улавливает какой‑то надлом в голосе Георга и слушает дальше.

– Я бы тоже хотел полностью посвятить себя исследованиям в медицине – и не скучно, и точно сделаешь что‑нибудь полезное. К сожалению, в моей области вряд ли можно изобрести что‑то чудодейственное. Вот если бы и мы могли после инсульта использовать какое‑нибудь приспособление вроде вашего.

И снова доктор Чардак уловил неприятную ноту, словно Георг запустил в него камешком. Но тут можно отшутиться:

– Мне – сердце, тебе – мозг! Мы с тобой разделили жизненно важные органы, как сверхдержавы делят мир, а теперь еще и космос.

– Главное, чтобы было что разделять, правда? Теперь тебя будут приглашать на все континенты. Уж не забудь, дай знать, если окажешься поблизости.

Ну вот, они добрались до дежурных фраз, и доктор Чардак успокаивается. В конце концов, нет ничего унизительного в том, что из их общих целей и предметов мечтаний – медицины, Герды и антифашизма – только первая осталась у обоих.

Разговор завершается обменом адресами доктора Чардака и доктора Курицкеса, который задумал оставить и ФАО[13], и вообще ООН, хотя ему и грустно от мысли, что перед ним не будут больше открыты все двери. «В общем, Вилли, я тебя жду. Жду, когда одряхлевшая Европа с триумфом примет тебя в свои старческие объятья».

Повесив трубку, доктор Чардак некоторое время стоит у телефона, в ушах все еще звучит последний смешок друга, чарующий, несмотря на скрытый сарказм. Но как только он понимает его причину – о чем были все эти намеки по телефону, ничего впрямую, – он так и застывает на месте.

Почему Георг переехал в Рим? Неужели всерьез верил, что там, в ФАО, сможет победить голод, ни больше ни меньше? Он никогда не был ни наивным, ни восторженным идеалистом, наоборот. Если бы не эта чокнутая, отправился бы он в Испанию? Но можно ли было отказать Герде – ну это сами понимаете! Она действительно была сумасшедшая, еще хуже, чем Капа, которого чуть удар не хватил, когда он узнал, что мало того, что она устроила себе эти длинные итальянские каникулы у пресловутого Георга, – нет, эта безумица еще и фото республиканских ополченцев повезла в колыбель фашизма! Герда невозмутимо отвечала, что это ерунда, что он только ищет предлог, чтобы закатить ей скандал: свидетели той перебранки в шумном, но уютном парижском кафе не могли сдержать восхищенных улыбок.

Как бы то ни было, Георг Курицкес записался в интербригады и потом остался в Марселе и вступил в Сопротивление, а Вилли отчалил в Соединенные Штаты. Прежде чем уйти в горы, Георг успел получить диплом, а уже после Освобождения защитил диссертацию и благодаря ей получил место исследователя в ЮНЕСКО.

Доктор Чардак держится подальше от политики, но политика сама то и дело вмешивается в его дела. В голове не укладывается, что США отказывают таким способным ученым, как Георг Курицкес, из одного лишь священного ужаса перед всем красным! Хотя сам Георг, может, вовсе и не жалеет об этом. Даже если в Италию его направила ООН, он и сам был не прочь туда вернуться, если, конечно, там все не слишком изменилось.

От этой мысли доктор Чардак вздыхает с облегчением. Когда он возвращается к своим бумагам, густые облака с Атлантики уже рассеялись.

В эти утренние часы доктор Чардак, довольный, что закончил черновик статьи, пока на первом этаже хлопали двери (все разъезжаются – тем лучше!), еще не почувствовал, как же он далек от мира, куда его забросила судьба. Это ощущение пришло к нему позже. Он решил пораньше закончить обход пациентов и наведаться в южные кварталы – Полонию, Кайзертаун или Маленькую Италию, – где продают сладости, такие, как в старые добрые времена. Может, ему стоило бы почаще устраивать сюрпризы, хотя никто в семье и не ждет их от него. Но доктор Чардак всегда избегает усилий, которые не ведут к достижению практических целей. Вернуться домой с тортом – это ему понятно, а вот терзаться, как же ему стать настоящим американцем, он не готов, тем более он и так уже сделал и продолжает делать более чем достаточно. Он представляется Уильямом, произносит фамилию на американский манер, он два года прослужил в Корее, сделал из гранаты устройство для переливания крови и получил за это две медали. Разумеется, он горд тем, что спас тогда жизни парням, как горд и тем, что его имплантируемый кардиостимулятор спасет жизни многих американцев. Что еще от него требовать: Америка – это народ, частью которого он себя считает, а вовсе не религия, которую он обязан исповедовать. Да, порой ему не хватает европейских радостей жизни. So what?[14]

И, убедившись, что все пациенты стабильны, он решает оставить машину у госпиталя ветеранов и дойти до Хертель-авеню, где полно итальянских и еврейских заведений. В хорошую погоду доктор Чардак не прочь прогуляться – да, это совсем не по‑американски. Ну и что с того: улицы, по которым он шагает воскресным летним вечером – единственный пешеход, да еще при галстуке и пиджаке (легкий пиджак поверх рубашки из смесовой ткани с коротким рукавом), – это улицы Северного Буффало: проложенные как по линейке, с рядами оправдывающих название «авеню» молодых деревьев и свежеокрашенных или чуть облупившихся (таких немного) деревянных домов – красных, палевых, бледно-зеленых, голубых, кремовых, белых, – на которых кое‑где висят американские флаги; домов поменьше и домов побольше, домов, перед которыми расстилаются пышные травяные ковры (без всяких заборов!), домов, на удивление хорошо защищенных от непогоды и сохраняющих тепло зимой (прохладу – куда хуже), как он мог убедиться за эти годы.

Раздражает, что кто‑нибудь то и дело предлагает его подбросить. Поначалу он, за неимением убедительных объяснений, отвечал: «Thanks, no!»[15], пока не додумался оправдывать свою чудаковатую «just walking»[16] профилактикой инфаркта. «Oh really, doctor!»[17] – восклицают соседи, испуганно сжимая в руках ключи от машины. Но сегодня на улицах никого, только прошли навстречу две шушукающиеся школьницы да выскочила на тротуар белка – наглость, которую и вообразить нельзя у ее бедных и трусливых европейских родственниц.

Прогулка в пространстве, которому нет до тебя никакого дела и которое знаешь как свои пять пальцев, приводит в движение мысли и перемалывает их в ритме шагов. К долгой ходьбе по городу доктор Чардак пристрастился не в Лейпциге, а на бульварах Пятнадцатого, Седьмого и Шестого округов, по которым он добирался до фешенебельных или рабочих округов на правом берегу. Метро стоило недорого, но Рут и Герда, которые не могли рассчитывать на помощь семьи, сразу же от него отказались. Метро – это деньги на ветер, твердили они, к тому же ходить пешком полезно для фигуры. Такса усмехался: фигура – явно наименьшая из их проблем. Девушки позволяли ему угостить их кофе, но купить билетики на метро – в исключительных случаях. Что за радость ездить под землей, словно в клетке, когда ты в Париже? Даже если собирался дождь, при слове «клетка» Вилли не решался возразить. Герда побывала в тюрьме, чудом выбралась и сбежала из Германии, что тоже следует признать большим везением. «Куда ты сейчас? – спрашивал он ее. – Ты знаешь, как туда идти?» – «Спасибо, Такса, я справлюсь, но если тебе и правда больше нечем заняться, проводи меня немного». Ему было чем заняться (засесть в библиотеке до самого закрытия), но вместо этого он тащился со всеми своими медицинскими томами далеко за мост Сен-Мишель и возвращался с глубоким отпечатком ручки портфеля на пальцах.

Герда была неутомима. Спустя месяц после приезда казалось, она словно родилась в Париже. Бывали дни, когда она ходила забирать деньги за свои небольшие заказы до самой Опера́ и на обратном пути покупала круассаны и корзиночку клубники для Рут, которая к этому времени уже наверняка была дома. «Она в обморок хлопнется, если я не принесу ей чего‑нибудь сладкого, даром что взрослая и высоченная». Или ей надо было на почту на Монпарнасе, чтобы отправить письмо Георгу, хотя чаще она обходилась почтовым ящиком, а марки покупала в табачном киоске, а раз уж они все равно здесь, может, он купит ей сигарет? Случалось, что, пока он ждал сдачу, она, уже наклеив марки до Италии, замечала: если бы жесткошерстных такс не было, их следовало бы выдумать…

Потом она решила взяться за учебу и экстерном подготовиться к экзаменам на бакалавра. Георг тогда всячески ее поддерживал и уговаривал Вилли, чтобы тот подтянул Герду по незнакомым предметам. Будто нарочно, чтобы его поддразнить, она приглашала Вилли заниматься в Высшую нормальную школу, намного более красивую и тихую, чем Сорбонна, где Такса числился в студентах. Если их выгоняли, они усаживались на скамейку в Люксембургском саду, Герда вытаскивала из сумочки периодическую таблицу и список основных формул по физике, и они вдвоем придерживали листок, опасно просвечивавший по линиям сгиба. Эта химико-физическая близость длилась, пока Герда не теряла терпение или не начинала мерзнуть. Сколько минут Такса прикасался бедром, прикрытым фланелью его брюк, к ее бедру, сколько взглядов он успевал бросить на выглядывавшие из‑под формул шелковые чулки, на ноги, постукивавшие в такт зубрежке?

По утрам, распахнув ставни, Вилли всматривался в облака, проплывавшие над двором гостиницы. Если небо хмурилось и приходилось признать, что урок в парке отменяется, он мрачнел. С него довольно, лишь бы день выдался не очень холодным и пасмурным, но его метеорологическому чутью никогда не удавалось предсказать, сколько времени Герда усидит на скамейке. Она внезапно вставала и шагала вдоль ровной зеленой стены – ряда огромных по сравнению с ней деревьев. Шаги ее были легкими, но слегка неровными, хотя, может, дело было в мелком гравии, который похрустывал под ее каблуками. Такса плелся сзади с листком в руках и задавал ей вопросы. Герда останавливалась и оборачивалась: она хотела вспомнить нужную формулу или последовательность элементов до того, как он с ней поравняется. Может, мне идти помедленнее? – размышлял Вилли, сам не зная, хочет ли он дать ей время подумать или подольше чувствовать ее сосредоточенный взгляд. Должно быть, сомнение замедляло его шаг, и Герда почти всегда успевала выкрикнуть ответ, одаривая Таксу мимолетной торжествующей улыбкой. Но стоило Герде завидеть школьников, гурьбой вы́сыпавших из лицея Монтень, она припускала вперед, словно все эти пальтишки, все эти прилизанные волосики, из‑за которых оживленные концом уроков дети казались все на одно лицо, поднимали на смех ее старания в учебе. «Все, хватит!» – вот что означало это ускорение в сторону входа с улицы Огюста Конта, откуда текли потоки учеников старинного парижского лицея. Вилли убыстрял шаг, собираясь сказать ей, что еще не хватало раздражаться и бросать его из‑за каких‑то мальчишек. Но Герда сама замедляла шаг, будто внезапно все осознавала, и догонявший Вилли все отчетливее различал ее сопрано: «Лютеций, гафний, тантал, вольфрам, рений, осмий, иридий, платина, зо-о-олото», – декламировала Герда нараспев, словно стихотворение какого‑нибудь сюрреалиста. Лицеисты расступались, чтобы дать ей пройти, и едва ли удостаивали ее гримасками. Но в глазах некоторых мальчишек вспыхивал огонек, хорошо знакомый Вилли Чардаку.

Доктор Чардак так и запомнил на этом театральном французском последовательность D-элементов, оканчивающуюся – ну не удивительно ли?! – ртутью, которая есть в батарейке его кардиостимулятора. Ничего хорошего в том, что он ртутный, нет, им с Грейтбатчем нужно что‑то придумать, и доктору не терпится с этим разобраться. Доктор Чардак готов принять любой вызов. Грейтбатч никогда не спрашивает, откуда у него такое хладнокровие и незыблемая вера в его изобретения; возможно, что инженер и в этом видит волю Провидения, которое послало ему в Буффало талантливого кардиохирурга, готового ночи напролет торчать в его гараже. Ночи, которые он с удовольствием проводил, рассказывая о жизни в Старом Свете, хотя доктору Чардаку осточертели обеды в столовой и всякие dinner parties[18], где кто‑нибудь из коллег или даже незнакомцев каждый раз приставал к нему с одними и теми же вопросами:

– So you went to university here or back in Germany?

– Well, in Europe, but not in Germany. In Paris.

– Oh… in Paris![19]

«Даже в Париже морги не пахнут “Шанель номер пять”», – ляпнул он однажды. Гости за столом так и замерли, пока хозяин не рассмеялся, всем своим видом показывая, что среди коллег эта шутка not bad, но в присутствии дам, которые считают Париж so romantic[20], она неуместна. Впрочем, как только дамы ушли на кухню, хозяин дома вернулся к теме:

– Чего мы только не насмотрелись, правда, Билл? Я не знаю ничего демократичнее – после смерти, – чем дело врача, и вижу, везде учат одинаковым и не самым приятным образом… All right[21], налить тебе еще?

– Cheers[22], – ответил доктор Чардак и поднес ко рту бокал, решив не вдаваться в подробности своего прошлого.

Живые – вот кто был настоящей проблемой. Профессора, которые считали своим долгом завалить на экзамене не за знания, а за ошибки в языке. Плакаты на улицах кричали: «Нас захватили!», а в аудиториях все заметнее становились группы студентов, приехавших в Париж отовсюду, где взяли верх фашизм и шовинизм: тут итальянцы, там венгры и поляки, группами поменьше – румыны и португальцы. И повсюду они – judе́o-boches[23], капля, переполнившая чашу, потому что их стало слишком, потому что они внушали страх и к тому же часто оказывались в числе самых способных студентов.

Зубрили учебники по пятьсот страниц, заучивали наизусть, слово за словом. До поздней ночи ломали глаза при тусклом свете настольной лампы, сняв с нее абажур в бледный цветочек (претензия на романтику), дрожали от усталости, холода, сырости и мучались изжогой из‑за горького café crème[24], который поглощали с утра до вечера, чтобы не рухнуть на матрас в гостиничной комнате.

«Скоро француз не сможет лечиться у француза», – рассуждали студенты из католических движений, которых больше заботило спасение Франции, чем Иисус Христос. Произнеся эту фразу словно объявление на вокзале, они исподтишка нагло фыркали в сторону соседей по скамье.

Приходилось быть лучшими, чтобы не провалиться на экзамене. Соблюдать все сроки. Везде успевать. И надеяться, что крайним правым не удастся повторить ужасов 6 февраля 1934 года («Они делают отличное шампанское, а вот путчи пока не научились», – в презрительной остроте его однокурсника из Берлина ему слышалось заклятие), что правительство не поддастся давлению реакционных сил и что левые выиграют следующие выборы. В противном случае, помимо прочих ограничений, их ожидало сокращение учебных квот, дабы вернуть французские университеты французам, – и кто знает, что еще придумали бы правые, чтобы сделать жизнь иммигрантов невыносимой?

Два года неопределенности. Однако после победы Народного фронта, которую праздновали до самого рассвета 4 мая 1936‑го, преподаватели-националисты и просто антисемиты стали зверствовать еще сильнее, уверившись, что теперь Францию могут защитить только их образцовые усилия: остановить захватчиков, пока они еще только учатся, срезать одного за другим на всех экзаменах.

Но преимущество родного языка и прочие привилегии, дарованные местом рождения, испарялись, стоило студентам зайти в la morgue[25]: ему было далеко до прославленного анатомического театра «Гран-Гиньоль»[26], но все же это был морг с холодным как смерть, застойным, влажным воздухом. Тут бледнели как мертвецы и богатенькие сынки, кого уже ждало место в отцовской практике, и petit-bourgeois[27], в которых родители вложили все свои сбережения и все свои чаяния забраться повыше, и провинциалы, похвалявшиеся, что сворачивали шеи курам. В общем, это была чистая лотерея: на самом деле загробно-научный ритуал ничего не говорил об их способностях к медицине, – сам Вилли повторял это своим товарищам, чтобы их подбодрить.

И все же это был момент проверки, кто чего стоит, и – момент реванша. Когда ни один преподаватель не мог отрицать того, что становилось очевидным у прозекторского стола. Кто на самом деле умеет работать беспристрастно. Просто умеет работать. Вилли и его друзья из Лейпцига могли рассчитывать только на свое умение: они не согласны были прозябать в ожидании, пока судьба, которую они отвергли, ослабит хватку. Принять ее означало бы признать власть штурмовиков, из‑за которых они покинули родную страну, поверить в выдумки о «судьбе народов и рас», в примитивную мифологию тех, кто выдавал себя за наследников вымерших тысячелетия назад божеств. Судьба была фальшивкой, надувательством, предлогом для реакционеров. Но и в Париже они должны были взять в свои руки и эту судьбу, и всё, что она могла им дать. Так что Вилли без колебаний ухватился за скальпель и крепо держал его в руках. А единственная из их компании, кто приехал в Париж уже с профессией, держалась на плаву благодаря пишущей машинке. До тех пор пока ее пальцы с уже огрубевшими (хотя Герда могла и преувеличивать) подушечками не прикоснулись к компактному корпусу фотокамеры.

«Наша Герда играет на “Ремингтоне”, как Горовиц на “Стейнвее”», – эта фраза разлетелась по кафе, в которых собирались как в гостиных (и весьма удобных) все, кто ютился в тесных комнатушках или общежитиях. Здесь же была и биржа труда, передвижной черный рынок для тех, кто искал или предлагал работу. У Герды было преимущество – великолепный французский, выученный в коллеже на Лозаннском озере, – но при этом она производила впечатление девушки из богатой семьи, которая за всю жизнь и палец о палец не ударила. И первые заказы она получила не за мастерство, а из чистой симпатии клиентов. Тем сильнее было их удивление, когда она быстро сдавала безупречно выполненную работу. Так же быстро росла и ее renommée[28]. Про «Стейнвей» мог пошутить любой, кто отдавал «нашей Герде» напечатать письмо vite-vite[29]. Да нет же, возражает сам себе доктор Чардак, не замечая мчащегося наперерез велосипеда, шутку придумали Фред и Лило Штайн, которые приютили у себя на квартире Герду с ее «Ремингтоном» и видели ее за работой.

Вилли не был уверен, что квартира Штайнов – подходящий вариант для «нашей Герды». «Ну и как тебе живется в ссылке на Монмартре?» – время от времени спрашивал он. «Хорошо, все замечательно», – отвечала она, нахваливая свою новую комнату, которую делила с подругой, журналисткой Лоттой, оказавшейся идеальной соседкой; она, как и Герда, вечно бегала в поисках подработок. Герда никогда не забывала пропеть дифирамбы прекрасным хозяевам. На самом деле Штайны таковыми не являлись: они сдавали комнаты в поднаем в обход арендного договора с французским фотографом, который исчез ни с того ни с сего. Но принявшие эти условия постояльцы вносили арендную плату своевременно, чего не могли себе позволить Герда с Лоттой. Поэтому всякий раз, когда к определенному часу в квартире не воцарялась тишина, жильцы грозились не заплатить ни гроша. Увы, у девушек не было выбора, если они хотели выполнить все заказы в срок: едва смолкала какофония репортерского стаккато Лотты, ускоренным маршем вступала Герда, с безжалостным звоном и скрежетом возвращавшейся каретки – от ее грохота не спасала даже закрытая дверь. Тогда, задобрив жильцов коньячком на сон грядущий («Un petit cognac c’est mieux pour dormir d’une tisane…»[30]) и подобающими извинениями (Фред хотел было предложить им скидку, но Лило его вовремя остановила), Штайны водрузили «Ремингтон» как можно дальше от комнат, на обеденный стол, – где только они, хозяева, растянувшись на софе, могли в полной мере наслаждаться машинописным аккомпанементом. Они уверяли, что привыкли, что ритмы Герды напоминают им неистовые барабаны Джина Крупы в оркестре Бенни Гудмена и мощное революционное искусство Шостаковича и Хачатуряна. «Наша Герда играет на “Ремингтоне”, как Горовиц на “Стейнвее”», – заключали Штайны, а она смеялась, совершенно непринужденно, этой похвале.

В тот период Вилли виделся с ней нечасто, хотя Герда была рада ему всякий раз, когда он заглядывал на Монмартр с бутылкой хорошего вина. Милые и добродушные Штайны приглашали его заходить почаще, но случая подружиться с ними так и не представилось.

Он встретил Фреда и Лило спустя годы, в судьбоносный день 6 мая 1941 года – именно эта дата стояла на билете на корабль, который увозил их из Марселя в Соединенные Штаты. Когда Вилли поднимался на борт, его нервы были натянуты как корабельные канаты, связывавшие его жизнь с пирсом оккупированной Франции. Он наблюдал за всем вокруг, но по‑настоящему глядел только, как убрали трап, отдали швартовы и как постепенно исчезал берег. Фред заметил его, когда они спускались на нижнюю палубу. В дежурном приветствии «Как я рад вас видеть» прозвучали и неверие, и облегчение, и горечь, и тоска. За время путешествия они сблизились: Штайнам хотелось поговорить, а Вилли был рад слушать. Они строили планы на новую жизнь в Америке, но охотно вспоминали – что было естественно – Герду, прекрасную эпоху Герды. Она подружила их, и, по большому счету, только в разговорах о ней не было тревог, о которых столо забыть хотя бы на этот месяц в море. Да, знать, что она мертва и похоронена в Париже, означало больше не мучиться вопросом, где она и что еще с ней будет…

Доктор Чардак оглядывается по сторонам; его собственная мысль кажется ему чудовищной в этом тихом зеленом квартале, где самый серьезный повод для беспокойства – racoons[31], по ночам разоряющие помойки. То и дело пишут, как очередная хозяйка столкнулась нос к носу с забравшимся в мусорный бак непрошеным гостем, который, бросив на нее недовольный взгляд, пустился в бегство. Европейцу в это сложно поверить, но здесь такие происшествия достойны заметки в «Буффало Ньюс». Герду это наверняка привело бы в восторг, но как можно жить там, подумала бы она, где самое захватывающее событие – встреча, как бы они сказали, с Waschbär, енотом-полоскуном.

Да, получается, Герда помогла ему вынести путешествие через Атлантику. Фред и Лило рассказали кое‑что, о чем он не знал. Например, Фред был так очарован мастерством Герды-машинистки, что сделал серию снимков ее за работой: нежные пальцы на клавиатуре; на лице от кадра к кадру меняются улыбки, гримаски, проступают то решительность, то сосредоточенность, то вызов; сигаретный дымок, словно пишущая машинка и фотокамера ведут между собой диалог.

Во времена ее монмартрской ссылки Вилли был убежден, что интерес Герды к фотографии – всего лишь легкая лихорадка, побочный симптом нового увлечения. Веселье было необходимо ей как воздух, это точно, и Андре Фридман, который уже давно вокруг нее крутился, ее смешил, спору нет. А зачем еще она стала бы с ним видеться? На что мог претендовать этой очаровательный болтун из Будапешта, с взъерошенной головой и нелепым французским, пытавшийся пристроить свои снимки в газеты, как делали все кому не лень? Он старался набить себе цену, выдавать свою нищету за дань моде, но на Герду это не производило ни малейшего впечатления, и тогда парень – а он был не глуп – перестал за ней увиваться и согласился на дружескую и по большей части комическую роль, которую она ему отвела. И фотография, и фотограф оставались для нее приятным развлечением и шансом расширить круг знакомств (например, познакомиться с Картье-Брессоном, чьи изысканные манеры выдавали происхождение из богатой семьи), пока Герда не переехала к Штайнам.

Доктор Чардак до сих пор не может взять в толк, как Фридман, то есть Капа, стал настолько знаменит, что его имя знала даже италоамериканка из Нью-Джерси («Robert Capa? You never told me!»[32] – воскликнула его жена, когда он побледнел за рулем, услышав по радио о гибели Капы в Индокитае). Он скорее поставил бы на Фреда Штайна, который завоевал признание еще в Париже и неплохо устроился в Нью-Йорке, но это не сравнить с ошеломляющим успехом Капы.

Штайн родился в Дрездене, окончил университет в Лейпциге, в Париже стал известен как антифашист и как фотограф. Он пробился сам, заслужил уважение коллег по цеху и даже открыл свою студию на Монмартре. Герда восхищалась им, восхищалась перевоплощением юриста, которого сначала Гитлер, а затем и Франция лишили права практиковать, перевоплощением, о котором каждый день напоминала вонь реагентов из ванной, приспособленной под проявочную. Впрочем, если бы благородная Франция не предусмотрела отдельных туалетов в каждой квартире даже в самых заурядных домах, лабораторию и нужды жильцов совместить было бы непросто. Над ванной вместо белья постоянно сохли снимки, и это, по мнению Вилли, не могло не досаждать его подруге.

Однажды, когда Герда еще жила в гостинице с Рут Серф, им потребовалась его срочная помощь. История глупая и даже немного скабрезная, а виной всему клопы. Обнаружив настоящую причину сыпи, которую они принимали за аллергию, девушки перевернули и обработали в комнате все, что только можно, начиная с главного оплота паразитов – отвратительного матраса. Казалось, проблема была решена. Но проклятье, как же теперь хотелось принять горячую ванну! Погрузиться в воду, выйти с раскрасневшимся лицом и сморщенными как у младенцев пальцами, соскрести омерзительную пленочку, которая, казалось, въелась в кожу, хотя они и мылись дважды в день над ржавой раковиной. Но денег на горячую воду у них не было, да и общая ванная вызывала еще большее отвращение, чем сама гостиница. Не успел Вилли бросить на Герду смущенный взгляд, как она принялась излагать свой план: «Ты придумаешь, как отвлечь консьержа, а мы проскочим наверх. А обратно все проще простого, мы осторожно выскользнем по одной. Больше от тебя ничего не потребуется, только ключ от ванной – прошу тебя, не забудь!»

Вилли было подумал предложить им общественную баню, но единственная поблизости – «Одесские бани» – пользовалась дурной славой. Поэтому пришлось пойти на риск, что консьерж или горничные заметят, что он водит к себе в комнату девушек (да еще двух сразу!), но все прошло как задумала Герда. Позже, ночью, сердце у него колотилось как бешеное, он весь вспотел и поборол возбуждение самым унизительным механическим способом. А все из‑за мысли, что они, обнаженные, всего в нескольких шагах от него, в конце коридора. И внезапно (он был совсем не готов) в комнату вошла Герда, но не за сумочкой, а лишь за баночкой «Нивеи». Бросив ему: «Можешь отвернуться, если хочешь» (он сразу же отвернулся к шкафу), – она разделась и нанесла крем.

– Придется подождать, пока впитается.

– Ничего, я подожду, – ответил он.

– Хорошо, хотя мне неудобно, что ты стоишь там как наказанный.

Но когда Герда сказала, что готова, она принялась еще мазать ноги, затем подождала несколько минут, надела чулки и одернула юбку. Повернуться сейчас было бы смешно. Он мог только надеяться, что не покраснел еще до того, как Герда чмокнула его в щеку, приоткрыв дверь, прошептала: «Danke, Dackel»[33], а потом улизнула.

Отчасти эта история настроила его против и без того полной правил жизни на Монмартре, а часто недоступная ванная Штайнов представлялась ему символом ущемленной свободы.

Но сама Герда, вспоминали Штайны, пришла в восторг от новых возможностей. Она спросила, нельзя ли и ее другу Фридману иногда проявлять в их ванной пленки, а главное – попросилась к ним в помощницы, умоляла так, что отказать было невозможно. Да, наша Герда увидела в негативах отличную перспективу для себя и стала ходить за Фредом по пятам все свое свободное время. «Я украду у тебя профессию, можно?» Она училась проявлять, ретушировать, увеличивать – проворно, сосредоточенно и радостно, – и не успевал учитель дать ей новое задание, как она уже строила планы. Она посвящала в свои успехи каждого встречного, только о фотографии и говорила. Герда не представляла, как ей набить руку, потому что «Лейкой» Штайнов она могла пользоваться, только когда они были дома, а камера Андре – дай бог терпения – то и дело оказывалась в ломбарде. Этот сумасшедший венгр любил сорить деньгами и имел дерзость заявить ей, что она перегибает палку со своей типично немецкой манией экономить. «И это он обо мне, Вилли, представляешь?» Тем не менее она уверилась, что достаточно овладела техникой и теорией, к тому же учителя твердили ей, что глаз тренируется, даже когда «снимает» без фотоаппарата. «Все так, но только представь, что тебе на хирургической практике дозволялось бы резать только воздух? Ну разве так можно?» «Нет, конечно, ты права», – отвечал Вилли, хотя он уже ни в чем не был уверен. Неужели Герда отказалась от диплома ради карьеры фотографа? Разве она не видит, какая там конкуренция и насколько проще зарабатывать с помощью пишущей машинки? Однажды Вилли спросил ее об этом, но она его перебила: «Думаешь, я не знаю?» Она рада, что может себя прокормить работой машинистки, и сама называет себя Tippmammsel («Chez nous, c’est une mademoiselle qui tape à la machine»[34], – объясняла она французам), но все это ей чужое и скучное. А главное – она терпеть не может работать в черную и зависеть от всякого, кто свою эксплуатацию выдает за благодеяние и в любой момент может лишить работы.

И пока она доказывала Вилли, что ее мечты абсолютно разумны («Тут ничего не добьешься наскоком»), ему вспомнилась одна деталь их уроков в Нормальной школе, которой он, поглощенный помыслами о скамейке в Люксембургском саду, тогда не придавал особого значения. Порой, у входа в школу или в коридорах, на лестницах или в крытом внутреннем дворике, где они останавливались выкурить по последней, прежде чем проскочить в аудиторию, им встречался мужчина с шаркающей походкой пожилого профессора, в шляпе, натянутой на низко опущенную голову, с откормленным животом, на котором с трудом застегивался непромокаемый плащ. Рене Шпица пригласили занять кафедру психоанализа – он был учеником Зигмунда Фрейда. Ему потребовалась личная секретарша, и выбор его пал на Герду. Каждый раз, заметив его, она дожидалась, когда он подойдет поближе, и выкрикивала «Guten Tag, Herr Professor!»[35] так звонко, будто видеть его было для нее самой большой радостью на свете. Профессор не отвечал или бормотал в ответ что‑то на венском диалекте, но никогда не останавливался: инстинкт бегства побеждал требование блюсти приличия перед студентами. Лицо Герды передергивало издевательской хулиганской ухмылкой: «Ты видел? Я с ним здороваюсь à la boche…[36] а он пф-ф-ф!» Вокруг этого заурядного мелкобуржуазного лицемера, к сожалению, было полно юных евреек, готовых вкалывать, соглашаясь на все его условия. Но Герда не из таких: она не будет довольствоваться этим, и не надо быть учеником Фрейда, чтобы не сомневаться в этом.

Интересно, что сказала бы Герда, увидев его в этой спокойной пустоте среди цветных домиков, с покрытым испариной и наверняка покрасневшим лицом, с чуть заметным брюшком, но в остальном мало изменившимся. Она, которая не сомневалась, что его ждет кафедра в Сорбонне или в одном из крупных американских университетов, – как она восприняла бы итог их ожиданий? В сущности, не так уж сильно она ошибалась, он не какой‑то там заурядный Herr Professor, но в таком непримечательном месте – им обоим пришлось бы потрудиться, чтобы найти его на карте. А Герда – не встреть она Андре Фридмана в то бесславное время, не приведи он ее в фотоагентство, а главное, если бы во Франции не было запрещено нанимать на работу иностранцев – кем бы стала Герда? Нашла бы без проблем работу, достойную ее способностей и красоты? Продолжила бы занятия с Таксой, чтобы поступить на факультет, где девушки – редкие птицы, а такие, как она, и вовсе составляют отдельный вид – путь в науку им открывают соответствующий ум, невероятное упорство и, без сомнения, очарование. Не факт… Возможно, она предпочла бы встретить если не Ротшильда, то хотя бы копию своего бывшего жениха из Штутгарта: человека либеральных взглядов, с щедрой рукой и тугим кошельком.

Перебирать во время прогулки на солнце эти догадки оказалось весьма полезным времяпрепровождением. Доктор Чардак привык подводить итоги своим экспериментам, даже умозрительным и непроизвольным. Впрочем, он уже в свое время пришел к выводу, что при иных исходных данных и малейшем вмешательстве случая в таком городе, как Париж, Герда Похорилле могла стать кем угодно.

В письмах, которые Герда всегда показывала Вилли – то ли потому, что чувствовала себя поначалу немного потерянной, то ли чтобы сохранить связь между дорогими ей людьми согласно заведенному ей самой еще в Лейпциге порядку, – Георг писал ей, что жизнь в Италии все же не так похожа на бег с препятствиями. Он снова заговорил об этом, стоя на снежном пригорке, когда они вдвоем приехали к нему в Турин покататься на горнолыжном курорте в Альпах. Они остановились на вершине трассы, откуда уже не было видно ни нижней станции канатной дороги, ни двух гигантских башен – новехоньких гостиниц, которые владелец «Фиата» выстроил с высокого одобрения Отца Отечества. Георг предложил отдохнуть и воспользовался передышкой, чтобы поговорить. «Понятно, что нет и не может быть оправданий тем, кто арестовывал, избивал, ссылал, изгонял из страны наших итальянских товарищей, тем самым подавая пример своим ученикам, еще большим негодяям». И все же в Италии можно родиться евреем и стать министром, фашистским бонзой или любой другой шишкой, придворным художником, почитаемым вождями, и даже (тут он посмотрел на Герду) главной любовницей главного потаскуна – незавидная роль ввиду того, что мужская похоть здесь – важнейший капитал лидера. Она ничего не ответила, лишь встряхнула короткими, примятыми беретом волосами и не стала убирать упавшие на лоб пряди. Может, этот непроизвольный жест и не имел никакого отношения к сказанному. А Герда – с обращенным к солнцу лицом и раскрасневшимися щеками, с выпущенным из‑под шарфа шейным платком, подобранным к ее зеленым, по‑кошачьи зажмуренным от удовольствия глазам, – имела к этому еще меньшее отношение. Тогда Георг обратился к Таксе: «А ты знаешь, что многие клиенты наших отцов – фашисты, даже те, кто носит фамилию Коэн? И не потому, что с чернорубашечниками лучше поддерживать хорошие отношения. Фашистами заделались не только меховщики, но и мелкие лавочники. Оглушенные военной помпой, одурманенные мишурной имперской римскостью, от которой они чувствуют себя итальянцами до мозга костей». Досталось и тем, кого Георг встречал в университете: кто вырос в домах, набитых книгами, пыль с которых вытирала прислуга, пояснил он с отвращением, жаждут напялить на себя военную форму и превратиться в паяцев. «И теперь они с ума сходят от восторга, что вот-вот начнется империалистическая война!»

Вилли хотел всего лишь приятно провести день, покататься на лыжах и вовсе не жаждал влезать в эти дискуссии.

– Во Франции говорят, что Муссолини громко бряцает оружием, чтобы запугать другие страны, – попытался отделаться он, глядя на свежие следы лыж на спуске. – И укрепить позиции на родине.

Георг резко замотал головой.

– Нам отлично известно, кто он такой, наш фюрер, но не стоит питать иллюзий, будто эта собака лает, но не кусает. Здешние фашисты недолюбливают Гитлера, и пока мы можем этим воспользоваться. Вернуться в Париж, чтобы погрязнуть в войне между нищими эмигрантами, – какой в этом смысл? Мы не должны отказываться от борьбы, но и не должны терзаться муками совести из‑за того, что выбираем жить там, где в данный момент почти все проще и по карману.

– Перед кем ты тут разглагольствуешь? Перед горами? – с легкой усмешкой осадила его Герда.

Георг взял плитку шоколада, которую Герда протянула ему в знак примирения, уже стоя на лыжах на чистом снегу, и надкусил свою дольку, изобразив на лице наслаждение горьким вкусом.

Вилли не решился последовать его примеру, он был сбит с толку. Эта шпилька Герды без сомнения означала отказ (и это не могло его не обрадовать), но очевидно и то, что его друг в очередной раз пустил в ход свое красноречие, чтобы завлечь Герду, убедиться, что она на его стороне. Политические союзы под видом союзов любовных. Так повелось с той поры, когда она вошла в их компанию. Вилли не был рожден ни для того ни для другого, хотя со временем выяснилось, что он способен на незатейливый комплимент («Как тебе идет эта голубая блузка, эта прическа, у тебя такой отдохнувший вид») и даже может выговорить: «Как я рад тебя видеть», что должно было означать: «Я тебя люблю». Но так было с другими женщинами, за которыми он ухаживал, с женщинами, искавшими серьезных отношений. С Гердой подобные выражения были рискованными: в ответ она могла уколоть острой шуткой или потрепать его по голове – в прямом смысле или в переносном.

«Ach, Вилли».

У Георга Курицкеса был совсем другой репертуар: заговорщицкие намеки, комплименты под видом насмешки, пространные рассуждения с цитатами из Ленина, Маркса, Розы Люксембург и декламацией стихов Гейне. Как только Герда приехала в Лейпциг, он вступил в состязание с ее женихом из Штутгарта, не выдав себя ни единым словом, но пустив в ход весь свой словесный арсенал. Может, именно за это она выбрала студента-медика, пусть он и не мог предложить ей той роскоши, к которой ее приучил дорогой Питер, импортер колониальных товаров, потомок ганзейской торговой династии? Возможно, нет. Георг жил в километре от нее. Ей хотелось страстных ухаживаний, замешанных на страсти к политике: ее‑то Герда уж точно приняла всерьез. Ей хотелось соответствовать Лейпцигу и новым временам. Герде несказанно повезло, что она нашла себе такого наставника: она звонила в дверь на Фридрих-Карл-штрассе, когда вздумается, забывала в мансарде Георга книгу или перчатки, теряла шпильки для волос, и никого в доме не смущало, что последней из гостей остается девушка.

Потом Георг Курицкес поступил в университет в Берлине, и Герда часто ездила к нему. В понедельник она возвращалась в Лейпциг: ее глаза сияли, сияло все лицо, жесты становились плавнее, когда она с упоением пересказывала Таксе прекрасные берлинские выходные. «Так вот какой становится женщина, когда может свободно быть с мужчиной», – расстроенно заключил Вилли. Как королева в столице – все принадлежит ей, и она проходит по своим владениям, величественная и великодушная. Прогулки в Тиргартене, пока Георг на занятиях, американские джазовые оркестры, монументальный рационализм новых кинотеатров и впечатляющая строгость кирпича, из которого великий архитектор Мис ван дер Роэ (еще в Штутгарте она восхищалась его поселком Вайсенхоф) возвел угловатую стену в память о Карле Либкнехте и Розе Люксембург. «Ты правда решил отвести меня на кладбище?» – спросила она, но купила у какого‑то бедолаги розу и возложила ее поверх увядших цветов. Без Георга ее яркое сияние угасало, электрический заряд ослабевал. Но Герда все равно чувствовала себя прекрасно – в Лейпциге, здесь и сейчас.

Воздух Северного Буффало в это солнечное воскресенье пахнет скошенной травой и немного бензином. Доктор Чардак вдыхает его вместе с дымом второй или третьей послеобеденной сигареты. Он наслаждается ей как доказательством, что он может позволить себе роскошь бездельничать. Сейчас вокруг домов оживленно: люди подкрашивают стены, прибивают доски, чинят водостоки и, по‑видимому, получают от этого искреннее удовольствие (дети уж точно). Он не может не восхищаться этим немудреным способом подновить дух фронтира, вытащив его из ящика с инструментами. Ему самому потребовались годы, чтобы решиться и осесть на месте, он совершил на машине настоящую одиссею, так как аэропорт закрыли из‑за плохой погоды (зима тут могла ударить неожиданно), и долго искал подходящий дом. Но ведь ему здесь хорошо, он перестал скучать по Нью-Йорку.

Как давно он не получал вестей от Штайнов? В последний раз Фред упоминал о проблемах со здоровьем – он сдал, но не настолько, чтобы упустить эпохальные события: фотосессия Дитрих, по‑прежнему харизматичной, несмотря на возраст, потрясающий незапланированный снимок Хрущева, фото Вилли Брандта, вечного друга с вечным выражением лица, и сенатора Кеннеди (политик не впечатлил его, и портретом Фред был недоволен, но надеялся, что его изберут). Он даже планировал короткую и безболезненную поездку в Германию и уже забронировал билет на самолет…

«Рад за тебя, что у тебя есть желание вернуться», – пробормотал доктор Чардак.

Во время путешествия через Атлантику он не избежал любопытных расспросов Штайнов по поводу Герды. Лило спросила, когда они познакомились, и Вилли ответил, что это случилось в конце лета 1929‑го, когда герр Похорилле получил предложение открыть дело в Лейпциге и переехал из Штутгарта вместе с семьей.

Вилли возвращался домой на трамвае и во время остановки заметил женщину, стоявшую перед витриной ателье модистки. На ней были кружевные чулки, туфли чуть темнее чулок, подол платья цвета слоновой кости лежал мягкими складками выше колена, короткие каштановые волосы оставляли открытым участок янтарной кожи от линии ушей до плеч. Вилли захотелось, прежде чем тронется трамвай, увидеть лицо женщины, такой ирреально, кинематографически элегантной. Но она вдруг устремилась вперед, будто решила над ним посмеяться. Она ускользала от него, и он видел только ее прямую спину и полуприкрытые ямки под коленями. Когда трамвай тронулся, точно вдогонку за незнакомкой, Вилли ожидал увидеть профиль Элизабет Бергнер – настолько она напомнила ему любимую актрису. Но в тот момент, когда трамвай поравнялся с ней, он осознал, что лжедива молода, гораздо моложе, чем он себе вообразил. С этой девушкой он мог бы познакомиться, а точнее, хотел познакомиться во что бы то ни стало.

И они познакомились несколько недель спустя. К тому моменту она уже успела сблизиться со многими из его компании, например с Рут Серф и особенно с Георгом Курицкесом. Такса думал, что ни у кого из них, неоперившихся юнцов, нет никаких шансов, а уж у Георга тем более: тот слишком увлечен идеями экспроприации у буржуазии, чтобы угодить вкусам изысканной фройляйн Похорилле. Однако, как и во многих других случаях, он ошибался.

Не будь это Герда, доктор Чардак не запомнил бы на всю жизнь ни одну женщину, увиденную из окна трамвая. И если бы он тогда не осознал – может, не в шестнадцать лет, но в восемнадцать, – что ее очарование и обескураживающее умение ускользать от него (и не только от него) были взаимосвязаны. Но сейчас уже все не так. Теперь воспоминания о Герде – лишь поблажка себе, пустая трата времени, как и любые другие воспоминания. Он продолжает идти по Хертель-авеню, перекинув пиджак через руку, потому что от тоненьких деревцов нет никакой тени, а тем временем мысли его уводят куда‑то в сторону: например, кто дал Георгу его номер телефона? Точно не брат из Колорадо, с которым доктор Чардак потерял связь. Может, его мать, но от кого она сама узнала номер? От Рут? Интересно, помогали ли мать Курицкеса и ее второй муж, доктор Гельбке, вдове Серф в годы нацизма? Вполне возможно, и Рут из тех, кто такого не забывает. Но у нее теперь совсем другая жизнь в Швейцарии (в достатке, замужем, с детьми: сколько их у нее?). Звонит ли она из вежливости Дине Гельбке? О чем им говорить? О здоровье, о погоде в Лейпциге и Цюрихе, о детях и внуках, о старых завсегдатаях Фридрих-Карл-штрассе, но благоразумно – только о мертвых, особенно об обожаемой Герде, а не о тех, кого разбросало, и далеко не случайно, по всем четырем концам западного полушария… «Кто его знает! Интересно, сменилось ли название улицы и живут ли Гельбке по старому адресу», – размышляет доктор Чардак; в редеющих волосах блестят капельки пота. Во всяком случае, теперь он уверен, что его номер Георгу дала Рут Серф. В Европе намного проще сохранить старую дружбу.

Почему он никогда не обращал всерьез внимания на Рут? Только потому, что она была слишком высокой, а ее красота вгоняла в краску? В Париже она подрабатывала моделью, пока ее типаж не вышел из моды, сочтенный слишком немецким, – злая ирония эпохи. Но в Лейпциге, когда они еще учились в лицее, такая девушка, как Рут, не могла остаться незамеченной. Но такая, как двадцатилетняя Герда, оказалась в новинку, к тому же она была утонченной, glamorous[37]: не удивительно, что парни так и вились вокруг нее, а удивительно то, что он сильнее прочих запутался в ее сетях. Ведь его прозвали Таксой не только за рост, но и потому, что он всегда ставил перед собой достижимые цели.

Но Герда не одаривала своей благосклонностью только за внешность, и сама она была больше чем девушка, по которой вздыхают, глядя из окна трамвая. Она много значила для тех, кто ее любил, судя по поведению Андре Фридмана после его диких загулов в Париже, пока сама Герда со своей «Лейкой» была на передовой с Республиканской армией. Уже овеянный ореолом первой славы, Роберт Капа появлялся на бульварах левого берега – воплощение жизнелюбия и сексуальной раскованности – в обнимку с девушкой, которую он подцепил на одну ночь. «Как долго Герда будет терпеть этого типа, который покупает себе выпивку и шлюх на их общий гонорар?» – спрашивал себя потрясенный Вилли. Но ему случалось встретить Капу и поздним утром: от ночного веселья оставалась лишь усталая улыбка. С измученным, почти умоляющим выражением лица Капа приглашал Таксу в кафе обсудить отъезд и планы на будущее. Он пил чашку за чашкой и продолжал говорить «мы». «Он говорит о Герде, как бедный melamed[38] – о Едином и Всевышнем, хотя и называет ее по имени», – иронизировал про себя Вилли, вспоминая своего учителя из Галиции, готовившего его к бар мицве. Недостаточно, чтобы оправдать его ночные похождения, но следовало признать: не один Капа пьянел от восторга, стоило только Герде вступить в игру. Она была источником жизни, неизлечимой зависимостью.

Вилли пытался излечиться, и, казалось, даже успешно, но он все равно срывался. Самые унизительные эпизоды остались в прошлом, еще когда Герда официально выбрала Георга Курицкеса. Жених из Штутгарта выбыл из игры с достоинством, как все те, кто привык после crash[39] 1929 года проигрывать по‑крупному. Герда утверждала, что они «остались добрыми друзьями», но Вилли виделось в этом что‑то нарочитое и больше смахивавшее на тактическое отступление: жених ждал, что его соперник постепенно исчерпает все свои возможности (в том числе финансовые), но этого не произошло.

Было очевидно, что Герда сильно влюблена в Георга и в его мир. И эта несокрушимая реальность поражала реалиста Таксу его же оружием.

Ему случалось наблюдать за Гердой в прокуренной гостиной на Фридрих-Карл-штрассе, когда Дина Гельбке, мать Георга, вспоминала какую‑нибудь историю из своего прошлого – большевистский приключенческий роман, в котором Герда старалась не упустить ни одной детали. Дина рассказывала, как ее, совсем юную и необразованную, разбудили яростные ветра 1905 года, охватившие даже пролетарскую Лодзь, и как она, спасаясь от преследований, убежала из дома, чтобы присоединиться к товарищам в Москве. Она рассказывала о тюрьмах, поддельных паспортах, бегстве от царской полиции и о своем самом захватывающем после переезда в Лейпциг приключении, когда сбежала из больницы в Мерано, где наблюдалась во время первой беременности, чтобы встретиться с человеком, которому была обязана смыслом жизни, – с Лениным. «Я чувствовала себя хорошо, и никто не смог бы мне помешать: ни муж, ни тем более врачи».

Кто же в тот памятный ему день дал ей повод снова рассказать об этом курьезе? Нет, не Бертольт Брехт и не Курт Тухольский; кто‑то менее известный, кто зашел к Гельбке, будучи в городе проездом. Но, рассказывая, Дина смотрела на молодежь и не без самодовольства уточнила, что вскоре после ее приезда в Цюрих Георг тоже проявил революционное нетерпение, а затем обрушил безудержную ярость, но не на швейцарские банки, а на акушерку и врача, то есть на весь окружающий мир.

«Тебе бы не мешало снова выпустить ту ярость, а то ты слишком любишь разглагольствовать», – заключила она, остановив взгляд на молодых людях, сидевших на ковре у ее ног. Герда не удостоила Георга ни нежной, ни даже сияющей улыбки. Она расхохоталась ему в лицо, запрокинув голову и одновременно повернув ее так, чтобы вновь поймать взгляд Дины и следить за ее мясистыми губами; Георг убрал руку с колена Герды, дрожавшего от ее звонкого смеха.

Вилли страдал. Он завидовал небрежности собственника, с какой Георг прикасался к Герде, и еще сильнее – той непринужденности, с какой он от нее отрывался. Завидовал его врожденной самоуверенности (чего еще ждать от человека, чьим крестным отцом был Ленин?); его выводило из себя, что Георг принимает благосклонность Герды не как дар небес, а как свою заслугу. Вилли ревновал даже к Дине, которая обхаживала Герду с того самого дня, как сын ввел ее в дом. Он снова и снова вызывал в памяти ее образ, увиденный из окна трамвая, – образ женщины, сошедшей с экрана. «Будьте начеку, – твердил он про себя. – Как только дела здесь пойдут на лад или ей наскучат ваши революционные crème[40], Герда в мгновение ока станет самой собой».

Он не очень‑то верил, что в 1931‑м или 1932‑м дела в Германии могут пойти на лад. Поэтому Вилли цеплялся за образ светлой фигурки, которая любовалась bérets[41] и шляпками в витрине возле трамвайной остановки. Дешевая уловка. К тому же он был уверен, что Герда не забыла Питера. Ее бывший жених снова занялся, и с большим размахом, импортом кофе – делом, которое она когда‑то помогла ему начать. И кто знает, может, в память о старых добрых временах она согласится сопровождать его в деловых поездках, а потом открыть вместе с ним офис в Южной Америке?

Интересно, что бы она ответила, предложи ей это Питер? Выбрала бы Георга, который все время уезжал в Берлин, или воспользовалась бы случаем сбежать от грозивших нищеты и опасностей?

Вилли страшился возможного ответа. Свив кокон из ревности и попыток от нее избавиться, он гнал прочь – неуклюже, тщетно – обвинение, которое годы спустя многие из них бросили в лицо Герде. Приспособленка! Она прикуривала сигарету с чисто парижской беспечностью и, задрав подбородок, выдыхала: «Если ты и вправду так думаешь…» Ее досадная гримаска отражалась в зеркалах, дым обволакивал ее визави за столиком кафе. Обычно тот сразу же извинялся, словно улаживал формальность: быстро и деловито, то есть уже с улыбкой. Настаивать на своем, объясняться было бесполезно.

Да, «приспособленка» – многие думали о ней именно так, и, оглядываясь назад, это нельзя назвать преувеличением. Но злость проходила, разочарования рассеивались, а Герда оставалась. Она была так устроена: ветреная и волевая, полтора метра гордости и честолюбия, если без каблуков. Нужно было принимать Герду такой как есть: искренней до жестокости, преданной – на свой манер, в долгосрочной перспективе.

Она была искренней, когда того требовала дружба, если только речь не заходила о ее приключениях, которым она любила добавить голливудских мазков. Например, соучастницей ее бегства через границу была «Красная лягушка» – опель-кабриолет Питера, который он доверил одному другу, чтобы тот довез Герду до вокзала в Страсбурге и тем же утром вернулся в Штутгарт. Герда всегда опускала эпизод с пограничным контролем и даже самым близким друзьям ни за что бы не призналась, что ей было страшно. Она всегда хотела произвести впечатление, держать внимание и привлекать в свою свиту новых обожателей. Кто знает, имела ли та короткая поездка хоть что‑то общее с легкой прогулкой в кабриолете?

Но в том, что бывший жених очень помог ей после бегства в Париж, сомнений не было: ДЕНЬГИ ПОЛУЧИЛА ТЧК ТЫ ЗОЛОТО ТЧК – Такса не раз провожал ее на почту на Монпарнас получать денежные переводы.

Теперь, уже глядя на все отсюда, с Хертель-авеню, доктор Чардак знает, что самое важное он понял слишком поздно. Даже в точных науках личность исследователя влияет на данные, а в то время Вилли тем более не был беспристрастным наблюдателем. Его датчики определили, что не стоит рассчитывать на верность Герды в прямом смысле этого слова (что давало ему проблески надежды), но оказались неспособны уловить самое значительное обстоятельство. Невозможно было просчитать ее выбор, подвернись ей выгодное предложение вроде кофейного бизнеса в Южной Америке или случись что‑либо чрезвычайное. Да, вероятно, Герда руководствовалась бы своей выгодой, но она ни за что бы не повернула назад.

Кажется, это было начало 1934‑го, Фридман тогда еще не появился, а Герда, вопреки своим усилиям, снова оказалась в исходной точке. Чтобы продлить разрешение на пребывание, нужно было подтвердить средства к существованию; но на это у нее были квитанции переводов из Штутгарта, и к тому же этих денег хватало и на гостиницу. Однако доктор Шпиц дал ей отставку, и ей пришлось перебиваться со дня на день. Она выходила на рассвете, мерила шагами бульвары с пачкой газет, которые из рук такой привлекательной colporteuse[42] разбирали быстро. Она позволяла себя чашку очень сладкого кофе, расправлялась с заказами на машинопись (их было теперь немного) и шла в парк загорать. Такова Герда: выглядела она великолепно, как беззаботная красавица. И Рут такая же: подрабатывая моделью, а летом еще и гимнасткой – она показывала вольные упражнения завсегдатаям пляжного клуба на набережной Сены, – она и виду не подавала, что денег у нее в обрез. Рут, которая в гимназии изучала мертвые языки, выполняла работу, где слова не были нужны вовсе.

Такса был в курсе, что у девушек не самый простой период в жизни, но все‑таки недоумевал, куда Рут и Герда исчезают, особенно по выходным.

– Где были? Ездили за город с богатым поклонником? – спросил он их однажды на улице, не без тревоги ожидая ответа той, которая без колебаний приняла бы подобное предложение.

– Если бы! Весь день дома просидели: лежа под одеялом, экономишь много калорий.

– И что вы делали? – растерянно спросил он.

Что за вопрос! Болтали, читали, приводили в порядок ногти и брови, замазывали лаком дырочки на чулках, а когда начинало урчать в животе («Кто бы мог подумать, – смеялась Рут, – что Герда способна издавать такие звуки?»), они на два голоса глушили его, и не каким‑нибудь шлягером, а настоящей революционной песней, потому что именно ее требовал пустой желудок…

Зимой 1932‑го они побежали смотреть «Куле Вампе»[43], привлеченные «пустым желудком» в названии и протестами против цензуры, благодаря которым фильм разрешили показать в нескольких кинотеатрах.

Доктор Чардак помнит только начало, и оно, как пощечина его совести, усыпленной временем, возвращает его в Германию на пороге гибели. Поток велосипедистов несется по Берлину, будто на соревнованиях, но на самом деле они состязаются за поденную работу. Юноша, вернувшийся домой с пустыми руками, молча съедает тарелку супа под упреки родителей («Трудолюбивые люди добиваются своего»). Оставшись один, он снимает с руки часы – единственную свою ценную вещь – и выбрасывается в окно. Пронзительный крик – и одним безработным меньше. Гибель их ровесника, уложенная в несколько минут киноленты.

Успех «Куле Вампе» превзошел все ожидания. Больше всего зрителей поразили актеры, которые говорили с грубоватым берлинским акцентом и на актеров вовсе не походили. «Это все правда!» В гостиной Дины Гельбке разгорелся неожиданный спор. Вилли не спрашивал, кто эти хмурые товарищи, было ясно, что они принадлежат к своего рода рабочей аристократии. Дифирамбы хозяйки дома и ее свиты в адрес proletkino[44], придуманного и поставленного их другом Брехтом, вызвали возражения истинных пролетариев.

«И где же был ваш Брехт и его товарищи из съемочной группы, когда мы устраивали забастовки и пикеты? – возмущались они. – Прогуливался с девушкой? Или заучивал стихи Гете?»

Столь бурная реакция озадачила даже друзей братьев Курицкесов. Они выросли на кино, и им бы в голову не пришло даже самый реалистичный фильм принять за отражение реальности. Они заняли сторону тех, кто возражал против того, что фильм должен нести универсальную идею.

На вечере присутствовал мужчина, по слухам, великая – в прошлом – любовь Дины Гельбке. Какая еще женщина развелась бы с таким мужем, как Курицкес, рядом c которым она ни в чем не нуждалась, ради интрижки с богемным неимущим гоем, даже не потрудившись скрыть эту связь от детей. Второй ее брак – с доктором Гельбке – хотя бы обеспечил трем бедным детишкам крышу над головой, как говорила мать Вилли. Сам он пропускал мимо ушей все эти сплетни. Когда в лицее подруги стали расспрашивать его, что он знает о том романе и об обворожительном кавалере, он отре́зал: «Я ничего не знаю». Вилли и вправду знал только, что братья Курицкес упоминали некоего Заса, который стал заходить к ним домой. Друг семьи. Бывший рабочий, а теперь школьный учитель и преподаватель музыки. Ему нравилось быть среди молодежи, и молодежь отвечала ему взаимностью. Вот и все.

Поэтому в том, что Зас поднимался к ним в мансарду, чтобы еще подискутировать, не было ничего необычного. Но по поводу «Куле Вампе» он буквально взорвался. «Вы верите в молодежь, и это совершенно справедливо! – бушевал он. – Эта война против рабочего класса больше всего ударила именно по вам! Но как можно бросать обвинения и объявлять никчемными всех рабочих, которые не в состоянии осознать, в какой нищете они пребывают!» То, что он был не согласен с Коммунистической партией и ничуть этого не скрывал, разве что от Дины, из очевидного уважения к ней, вызвало еще большее восхищение компании. Но они уловили в этом, помимо политики, еще и какие‑то отголоски личных трений, поэтому, когда смешки стихли, никто не знал, что сказать. Проворнее всех оказалась та, кому находчивость не изменяла даже в неловкой ситуации. Герда пустилась рассказывать о последней поездке к Георгу. «Куле Вампе» только вышел, и им пришлось не только тащиться через пол-Берлина, но и прийти сильно заранее, потому что перед «Атриум-Паласом» в Вильмерсдорфе – единственным кинотеатром, где показывали фильм, – тянулись бесконечные очереди. Рабочие и творческая интеллигенция, деятели театра и кино, продавщицы, танцовщицы из ночных клубов и тому подобные – сборище настолько пестрой публики произвело на нее впечатление не меньшее, чем музыка, диалоги и потрясающий монтаж! Эта сцена в метро, где прозвучала впервые Solidaritätslied[45], этот припев, который так и звучит в ушах! Эта женская гонка на лодках, как будто гребля – eins zwei hop hop[46]– самый приятный и эффективный способ изменить мир. «Я тогда сказала Георгу и не побоюсь повторить: разве это может сравниться с вальсом из “Конгресс танцует”?»[47]

– Стоп! Не смей даже упоминать эту реакционную патоку рядом с музыкальным шедевром Ханса Эйслера! – вскочил Зас, попавшись на провокацию.

– А чего ты хочешь? – ответила явно довольная Герда. – Пока коммунизм в кино будет пресным, реакционеры будут брать верх, и переизбрание Гинденбурга тому подтверждение…

Блеснув тонкими стеклами очков, Зас признал, что ему нечего возразить:

– А скажи‑ка мне: не дашь ли ты несколько уроков танцев в моей музыкальной школе, вроде тех, на которые отправляют молодежь перед балом дебютантов?

– Для тебя – все что угодно! Ну, или для просвещения масс, если тебе так больше нравится…

Конец фразы растворился в хрустальном смехе Герды, который заразил и увлек всех вокруг. Обстановка в мансарде разрядилась.

Лучше смеяться: и тогда и потом, и в Лейпциге и в Париже. Лучше рассмеяться в лицо несчастью, чем застрять в ловушке споров, которые после гитлеровской расправы над левыми потеряли всякий смысл, но все равно разгорались повсюду: в различных объединениях и в редакциях в изгнании, в бывших казармах, отданных под общежития для беженцев, в очередях в préfecture[48], в благотворительных столовых, где и социал-демократы, и коммунисты, и растерянные представители еврейской буржуазии сжимали в руках одинаковые щербатые миски. Но особенно в кафе, где можно было никуда не спешить и где гул ожесточенных споров обрушивался на всякого, кто устраивался за столиком. Бывшие депутаты часами просиживали над пустыми чашками, защищая свои прежние позиции, как последнее достояние, как последний повод для гордости. Лучше не слушать их, лучше отшутиться. Лучше наслаждаться привилегией быть студентом, как Такса, или уединением захудалого гостиничного номера, наполняя его песней пролетарской борьбы, осознавая, что ты тоже принадлежишь к безработному Weltproletariat[49]. А еще лучше выйти на улицу и исполнить ее дуэтом для более благодарной, чем клопы, публики, исполнить ее как гимн для товарищей, застрявших на террасах левого берега, вдобавок теша себя тем, что парижане ничего не понимают, кроме того что это по‑немецки и что это марш.

«Vorwärts und nichtvergessen, worinunsere Stärkebesteht. Beim Hungern und beim Essen, vorwärts, und nievergessen – die Solidarität!»[50]

Года два спустя, когда самые тяжелые времена остались позади, Рут и Герда оказались на вечере в поддержку антифашистской борьбы в Германии. Им уже не нужно было выживать и делить кишащую клопами кровать, а «Песню солидарности», которая была дорога и голодным, и сытым, исполняла жена Брехта Хелена Вайгель. Маленькая, худенькая, с горящим взглядом и лицом героини греческой трагедии (и, признаться, в котором было что‑то обезьянье), она пела как настоящая актриса, с чувством, а не развязно и во весь голос, как подруги Вилли. Вилли почувствовал, насколько далеки друг от друга жизнь и театр. Он поздно освободился, добрался наконец до кафе «Мефисто» на бульваре Сен-Жермен и сразу же увидел знакомые лица: Рут и Мельхиора Бричги, печатника, за которого она недавно вышла замуж, Герду со Штайнами и галдевшую на разных языках компанию во главе с Андре Фридманом, ставшим к тому времени уже своим в ванной-лаборатории на Монмартре. На том soirée[51] собрались в основном немецкие эмигранты. Обычно встреча со всем этим Heimat[52] вызывала у него тревогу, схожую с клаустрофобией, но в этот раз мысль, что он знаком с таким множеством людей, доставляла ему удовольствие. Простое удовольствие, вроде того, что он ловил на лицах родителей, когда случалось выбраться с ними на концерт или на премьеру в театр: и мы, и мы тоже здесь, в избранном обществе!

И если все они даже здесь, среди корифеев немецкой культуры в изгнании, были никем, то что уж говорить о Париже… Они узнавали друг друга по одному взгляду, по кивку, по едва заметному жесту. Близость первых лет развила в них эту способность распознавать своих. Они обрели солидарность, которой уже не забыть: она возникла из насущных потребностей. Вилли Чардак никогда особенно не верил в новое человечество, порожденное социализмом, но эта их манера держаться вместе толкала их вперед, vorwärts, как пелось в Solidaritätslied, и с такой силой, которую они вряд ли обрели каким‑то иным способом.

Вот что он находил в первую очередь в Герде и в большой компании, окружавшей ее неотразимую и дорогую ему особу. Он вдруг вспомнил, что, когда они с Гердой случайно встречались на улице или когда она вскакивала с места, энергично затушив окурок – «Ну все, мне некогда, надо узнать то‑то, сходить туда‑то», – он называл ее Fräulein Vorwärts. Это была его шутка для одного себя, попытка уверить себя, что он избавился от кокона лейпцигской ревности, угнетавшей его, как небо, затянутое низкими облаками и фабричным дымом. Но даже в тот вечер на концерте, когда Герда казалась ему такой близкой, он и представить себе не мог, какой неудержимой движущей силой обладала его Фройляйн Вперед…

Доктор Чардак проходит мимо закрытых рольставней супермаркета, дамской парикмахерской, магазина товаров для дома и сада, прачечной, мимо работающей бензоколонки. Ему встречаются подростки, одетые легко и, на его вкус, слишком ярко, семьи, которые словно сошли с выцветшей фотографии его предков в shtetl[53], если не считать ботинок на резиновом ходу, которые здесь носят женщины в париках. Стоит только отвлечься, и уже не понимаешь: а в Америке ли ты? Все одеты удобно, практично, все в одинаковых saddle shoes[54]. Капитализм предлагает покупать равенство, размышляет он, а реальный социализм распределяет лучшее между вернейшими. Такими как те, кто поселился в его отчем доме на Голизерштрассе: сначала партийный чиновник-нацист, а сейчас – он готов поспорить – чиновник из Социалистической единой партии. Лучше бы его разбомбили, как дом на Шпрингерштрассе, где жила Герда Похорилле.

«Холодная война, – часто повторяет про себя доктор Чардак, – удачный лозунг в стране, которую не разрушила война настоящая, хотя именно холодный мир и разорвал окончательно некоторые связи».

Когда ему на визу в паспорте поставили штамп ENEMY ALIEN[55], это было не очень приятно, но война есть война, он это понимал. Но уже натурализованному американцу Уильяму М. Чардаку пришлось отвечать на вопрос, состоял ли он в Коммунистической партии или СРПГ[56].

– Нет, – честно ответил он.

Однако он общался с некоторыми участниками этой революционной марксистской группы?

– Да, – признал он, – но только из личной симпатии.

Тем не менее он участвовал в разнообразных акциях, организованных этой партией, как в Германии, так и в Париже.

– Это были антифашистские инициативы, – заявил он.

Верно, но зачинщиками были троцкисты.

Что он должен был на это сказать? Что только они одни и радели за единый левый фронт? Или что в СРПГ критиковали Сталина?

– Я учился на медицинском, – ответил он, – все свое время проводил на лекциях, на практике, готовился к экзаменам. Но когда я слышал, что где‑то намечается демонстрация против нацистов, то не задавался вопросом, кто ее организовал.

В тот момент он подумал: «Отправьте меня в Палестину или вышлите в Германию, только избавьте от ваших вопросов».

Несколько лет спустя, когда он уже вернулся из Кореи, его вызвали снова.

– Мы не сомневаемся, доктор Чардак, в вашей преданности Соединенным Штатам. Но вы можете сделать нечто большее для своей страны.

Его спросили, знает ли он кого‑нибудь из окружения женщины-фотографа, о чьей близости к компартии (и дружеской близости с ним) они были осведомлены. Из предложенных имен он знал только Роберта Капу, но с ним в США они никогда не общались.

– И больше никого? – настаивали они. – Подумайте еще минутку…

В эту минутку доктор Чардак подумал, неужели они на самом деле считают, что человек вроде него может быть осведомителем.

– Вилли Брандт, – сказал он, – он сейчас председатель палаты депутатов в Берлине, в Западном Берлине, разумеется.

Чардак никогда не был близко знаком со своим тезкой, но несколько раз они встречались на импровизированных ужинах у Штайнов, где Вилли Брандт, как и все остальные, подпадал под Гердины чары.

Когда пришло трагическое известие, а затем доставили останки Герды, именно Брандт предположил, что ее гибель под гусеницами танка не была просто несчастным случаем. Эти слухи, возможно, не без помощи Фреда и Лило, растекались по левому берегу, от одного кафе к другому. Ужасное подозрение. Но Вилли Брандт был восходящей звездой, и ему верили активисты СРПГ. Однако Герда погибла под Мадридом в июле 1937‑го, а на тот момент Вилли Брандт не появлялся в Испании уже около месяца, с тех самых пор, как чудом избежал облавы на «троцкистов» в Барселоне. Какие у него были основания, чтобы выдвинуть эту страшную гипотезу? Против версии Брандта выступил канадский журналист, тяжело раненный в той аварии, в которой погибла Герда. Он приехал в Париж, Рут его видела. Он поселился в одной гостинице с Капой, ходил за ним по пятам на костылях, ковыляя, как арестант в кандалах. Но товарищи из СРПГ не успокоились. Сломанные ноги – еще не гарантия правдивости свидетеля. К тому же выяснилось, что этот Тед Аллан был комиссаром, товарищем, обязанным докладывать о любом отклонении от линии Москвы. И этого оказалось достаточно, чтобы самые мрачные догадки о смерти Герды муссировались еще долго.

В последнее время, когда Герда объявлялась в Париже, уже с испанским загаром на лице, друзья, активисты из СРПГ, советовали ей быть начеку.

– Ничего со мной не случится! – отрезала она. – Я работаю в правильных газетах, знаю правильных людей…

Ни у кого тогда не хватило смелости возразить, что этих «правильных людей» начинали опасаться. А она не заметила тревоги друзей или сделала вид, что не заметила, – это Герда умела делать как никто другой. Она ловко приподняла лежавшую на столе камеру: теперь она будет работать не только с «Лейкой», но и с кинокамерой, которую Капа получил от «Тайм-Лайф»: «Ну, вы же знаете эти знаменитые американские кинохроники…» Новость всех обрадовала и отчасти успокоила. Герда держала фотокамеру на ладони и смотрела на нее с нежной радостью, как на только что открывшего глаза котенка. «Вы ведь тоже понимаете, как важна моя “Лейка” для общего дела?» – заключила она с обезоруживающей улыбкой.

Нет, они не осмеливались спросить, стала ли она убежденной коммунисткой: сами‑то они оставались в Париже, а Герда возвращалась в пекло на поле боя. Многие тогда хотели уйти добровольцами, даже такая благоразумная девушка, как Рут. Несколько месяцев она выкраивала время на курсы медсестер, но, когда обучение закончилось, ей сказали, что уже слишком поздно. «Если хотите ехать в Испанию, отправляйтесь сами по себе. Наша партия ни за кого не ручается». Даже за медсестер Красного Креста? Даже за них.

При встрече Рут злилась и на верхушку СРПГ, и на всю абсурдную логику больших и маленьких партий: все повторялось снова, даже теперь, когда испанцы каждый день гибли под бомбами. «Смотри», – сказала она Вилли, достав последний номер «Регар»[57], на обложке которого был снимок Герды с обличительным заголовком: Guernica! Almería! Et démain?[58] На фото – женщины и мужчины у ворот больницы в Валенсии, куда свозили жертв бомбардировки в середине мая. В репортаже говорилось о «генеральной репетиции всеобщей войны», а на снимках Герды были сваленные на плиточном полу трупы: мальчик в коротких штанишках, голый мужчина, кое‑как прикрытый окровавленной простыней, старуха в черном, не то живая, не то мертвая, лежащая на носилках рядом с остальными. «Только в фотографах там нет недостатка», – скривившись, заметила Рут, больше не показывая ни гнева, ни разочарования. Ach Scheisse![59] Вилли не спросил, отговорило ли ее ехать руководство СРПГ или она сама, пусть и против воли, но сдалась.

Бывает, что мысли внезапно сбиваются с маршрута, по которому кружили долгие годы. Уильям Чардак часто повторял себе и жене, что ему незаслуженно повезло: «Благодари товарища Сталина, дорогая, что ФБР не может доставить мне еще бо́льших неприятностей!» Жена только качала головой, давая ему понять, что не стоит подшучивать над ее опасениями и перебарщивать с черным юмором. Но он по чистой случайности в Лейпциге сблизился с маленькой рабочей партией, оказавшейся в черном списке у Сталина; и это обстоятельство в США тоже учли. Все его друзья были связаны с СРПГ, а значит, и Вилли тоже. Все его друзья (нет, почти все), даже бывшие партийные начальники, чьих имен он не стал называть следователям, были еще живы и чего‑то добились. Значит, СРПГ стала их спасением. Умозаключение безупречное, как логическое доказательство. Слабое место в нем обнаружилось только сейчас, когда он вспомнил Рут: она хотела спасать чужие жизни, но вместо этого испугалась за свою. Все его друзья (да, все, и он тоже) сходились на том, что в Испании нужно победить, победить любой ценой, победить, и точка. Но только Герда наплевала на опасности, на предосторожности и вообще на все, кроме необходимости оказаться в нужное время в нужном месте; она единственная из них отправилась в Испанию и там осталась.

Доктор Чардак слишком вспотел и запутался в воспоминаниях, которые все меньше и меньше напоминают приятное сопровождение его Spaziergang[60], поэтому он решительно ускоряет шаг.

«Деликатесы Мастмана» рассчитаны в первую очередь на семьи, которые хотят побаловать своих детей и сытыми отправить их спать. Здесь хороши delicious kosher hot dog, crispy potato latkes[61], припорошенные сахарной пудрой рулеты home-made Apfelstrudel[62]. Чтобы купить несколько порций этого знаменитого десерта, ему нужно всего лишь пройти между столиками на тротуаре, где матери заставляют детей съесть все, кормят с ложки самых маленьких и самых тощих чад и сами доедают остатки. И тут он останавливается. Он видит в витрине большие противни со штруделем, но останавливается. Его накрывает волна знакомых ароматов каждый раз, когда открывается дверь и доносится гул голосов, в котором он различает интонации, слова, отдельные фразы. Он смотрит на детей в кипот[63]: такие уже в Kindergarten[64] всегда держатся особняком.

«Я вернулся назад, – думает он, – я двигаюсь rückwärts[65], как рак».

Если он войдет сейчас внутрь и попросит «срри-и писис оф апфельштрудель», ему радостно ответят на языке, который они считают их общим родным.

– Sorry, my Yiddish is very poor, – сказал бы он.

– No problem, но по вашему акценту я бы не сказал, – ответили бы ему.

– I’m from Germany, – попытался бы он опередить следующий вопрос.

– But you are Jewish, right?[66]

Он не блондин, не высокий, и у него внушительный нос картошкой. Доктор Чардак мог бы даже спустить трусы (разве не это было главной уликой в Тысячелетнем рейхе?). Но другим не понять, почему он никогда не берет отгул на главные еврейские праздники и почему его никогда не видели в синагоге.

Доктор Чардак из раза в раз повторял, что он человек науки и далек от любых религиозных верований и обрядов, пока не осознал, что импортированная им идея, выработанная веками просвещения, в Америке не продается. Наука есть наука, признавали американцы, но научный конгресс в Калифорнии не может заменить общину, в которой ты вырос. Что он должен был ответить? Что на самом деле община может существовать, даже если никто из ее членов не считает себя принадлежащим к определенной конфессии или расе? Им никогда не понять друг друга, ну да ладно. Но если тебя зовут на индейку в День благодарения, а потом приглашают на Песах, что ты, черт возьми, должен делать?

В Корее он подлатал одного молодого солдата, и тот, едва смог говорить, с лихорадочным блеском в глазах поведал ему, что избранный народ был наказан за великую измену и, учитывая важность миссии, прочие народы, к сожалению, тоже оказались в этом замешаны. Если бы не Гитлер, евреи отреклись бы от законов Божьих, стали бы красными или по крайней мере атеистами, а коммунисты, которых теперь приходится гнать взашей из этой страны у черта на рогах, одержали бы полную победу.

Лейтенант медицинской службы Уильям М. Чардак был поражен, услышав подобное от парня из городишки в Кукурузном поясе, – парня, который до армии не видел ни одного еврея. Впрочем, он обнаружил, что подобную бессмыслицу проповедовали даже некоторые раввины, о чем он узнал в 1947 или 1948 году, когда попутчик с корабля, с которым он расстался на острове Эллис, окликнул его в толчее Швейного квартала на Манхэттене.

Расспросив, как идут его дела, Зусман принялся жаловаться. Недомогания, одиночество: он никогда не был соблюдающим, но теперь старался чаще посещать синагогу – тут и возраст сказывается, и соседи-ортодоксы. Он пошел с ними на Йом Кипур, и его ошеломила речь раввина: попытки стереть народ Израиля с лица земля провалились, Барух а-Шем[67], но есть ли день более подходящий, дабы узреть в этом ужасном мученичестве божественное предупреждение?

Зусман весь дрожал от возбуждения; мимо него нескончаемым потоком люди катили по тротуару вешалки на колесах к грузовикам, припаркованным вдоль Седьмой авеню.

– Они льют воду на свою мельницу, как и все священники, герр Зусман, забудьте об этом… – перебил его доктор Чардак.

– Прошу вас, позвольте мне закончить! – взмолился Зусман.

Этот раввин предполагал, что человеческому уму никогда не постичь высот Божьего замысла, but some facts are facts[68]. В Германии распространились обращения в христианство и смешанные браки. Неоспоримые факты, но далеко не все. Маркс был немецким евреем, Фрейд – евреем из Вены, а Эйнштейн вообще получил Нобелевскую премию за открытие того, что все относительно. «Подумайте, сколько детей нашего народа стали их последователями или учениками! – задыхался раввин. – Все началось там, где больше других забыли Тору; именно там катастрофа едва не достигла масштабов всемирного потопа».

Зусман воевал в Бельгии до самого 1918 года, чудом остался в живых, открыл кустарную мастерскую в Кельне, а после принятия расовых законов развелся с женой по обоюдному согласию: она погибла под бомбежкой, когда он только-только обосновался в Америке.

Эти слезливые причитания перед случайным знакомым (интересно, сколько ему лет? примерно как его отцу?) привели доктора Чардака в замешательство. Он распрощался с Зусманом, еще раз повторив, что идиоты встречаются повсюду, а потом зашел в магазин и там рассматривал себя в зеркале в новом костюме на трех пуговицах – разумного человека, свободного человека. Религия – not my problem[69]. А проблемы, которыми мучились его новые соотечественники, – о происхождении, образе жизни и мыслей, – казались смехотворными по сравнению с тем, что он пережил в Европе. Стоит, пожалуй, отказаться от штруделя и пройтись еще по Хертель-авеню. Не стоит тратить на это время.

Доктор Чардак начинает понимать, что его жизнь в Буффало похожа на эту ровную улицу, где есть все необходимое, и по ней он продолжает идти вперед. Здесь нет никого, кто бы его узнал, вроде Зусмана на Манхэттене, некому напомнить ему о событиях, о которых евреи из Восточной Европы, собирающиеся за столиками у Мастмана, не смеют говорить. Впрочем, его история не сводится к перечислению тех, кто умер или сгинул в списках депортированных, интернированных, убитых. О многих он даже не знает, погибли они в газовых камерах или всего лишь пропали с его горизонта. Вряд ли судьба пощадила евреев, служивших у его отца, и весь пушной рынок – целую вселенную, укрывшуюся во дворах широкой центральной улицы Лейпцига, знаменитой Брюль. В то же время его судьбу не сравнить и с судьбами его попутчиков, которым в нью-йоркском порту инспектор иммиграционной службы вписал Hebrew в графу RACE или PEOPLE[70]; эта рукописная пометка не ошеломила бы его настолько, если бы он, выйдя наконец из очереди alien passengers[71], не увидел бы прямо перед собой исполинскую статую Свободы.

Сколько его одноклассников, тетушек и дядюшек, двоюродных братьев и сестер оказались в нацистских лагерях? А что стало с семьей Герды Похорилле? Она выбрала себе ремесло и имя и погибла из‑за глупого и беспощадного несчастного случая, но все же на войне, которую она хотела выиграть для всех – не оружием, а своими фотографиями. Она пала рядом с товарищами, ушедшими воевать против фашистов, и неважно, к какой RACE или PEOPLE они принадлежали.

Кто из его лейпцигских друзей и знакомых отправился в Испанию? А из завсегдатаев Фридрих-Карл-штрассе, студентов и молодых рабочих из компании Георга Курицкеса? Кто из них не избежал концлагеря и газовых камер? Доктор Чардак понятия не имеет. Но одно имя все же вырывается у него на Хертель-авеню, имя, которое кажется исковерканным американским словом, – Зас.

Раскаявшийся доброволец Первой мировой с закаленным работой телом (сталелитейные заводы Саксонии, верфи Гамбурга) и руками, опровергшими анатомию и пролетарское прошлое, когда он сел за пианино и открыл музыкальную школу. Такса завидовал только его мотоциклу «Цюндапп», на котором он возил по городу Герду, нелегально распространяя листовки. Он с удивлением обнаружил, что не чувствует ревности, когда она прижималась к спине Заса и, крикнув «До скорого!», уносилась с ним вниз по Пфаффендорферштрассе, будто речь идет о загородной прогулке. Но тогда каждая минута была на счету, а Зас и Герда к тому же отлично поладили, несмотря на разницу в убеждениях и опыте. Никто и представить не мог, что это сходство приведет их к одному финалу.

Заса арестовали в Лейпциге в 1933‑м (как и Герду, только чуть раньше), он провел год в концлагере Заксенхаузен, затем его освободили и вновь арестовали в Берлине. Его казнили на гильотине в тюрьме «Плетцензее» вместе с ребятами, которых он учил гармонии, сольфеджио и нелегальному использованию гектографа. Рут сообщила об этом Вилли в письме, датированном маем 1943 года. Он был анархистом, крайним социалистом, членом КПГ[72] (кажется, в числе прочего, из любви к Дине), откуда его исключили за диссидентство. Как объяснить это американцам? Немецкое Сопротивление они в лучшем случае представляли как группу высокопоставленных офицеров, которые из патриотизма пытались 20 июля 1944 года взорвать фюрера, а до этого – ничего. Как объяснить им, что малое, но реальное Сопротивление оказали коммунисты и самые обычные люди (что для американцев было одно и то же)?

Вот, например, Гельбке. «Красного доктора» высоко ценили в Лейпциге, и он, под прикрытием нескончаемого потока пациентов, устроил в своей клинике перевалочный пункт для тех, кому приходилось скрываться или бежать за границу. У них с Диной все получилось и все сошло им с рук. Уже само решение остаться с женой-еврейкой (кто знает, чего им это стоило) требовало отваги, которая покинула большинство немцев с первыми изогнутыми в форме свастики лучами солнца.

Нет, американцам не понять, что все началось намного раньше, когда еще речь не шла о выборе между жизнью и смертью, и что идеи, разоблачавшие нацистскую ложь, были не просто защитной реакцией.

Георгу Курицкесу, с его революционным воспитанием, это давалось легко. Но для Вилли и его друзей-евреев из буржуазных семей проповедовать эти идеи значило идти против родителей. Презирать их стремление к тихой и спокойной жизни («А кто будет заниматься делами? Рассчитываться с поставщиками, выдавать зарплаты?»), осуждать их пылкую и безответную любовь к Германии, их близорукую и утешительную веру в то, что исключение из некоторых сфер жизни – пусть отвратительное, но всего лишь неудобство. Ощущать свое превосходство над стариками было в порядке вещей, как и объединяться со сверстниками своих взглядов. А потом появилась эта молодая женщина, с одними новомодными беретами на уме, так быстро превратившаяся в настоящего бойца. Как ей это удалось? Да, с тех пор как она приехала в Лейпциг, время устремилось прямиком к конечной остановке. Но и она, с ее воздушной походкой, шла с ним в ногу и вольна была в любой момент свернуть за угол и исчезнуть, как сон, как иллюзия высшей пробы. Это была она, девушка его мечты. Но когда из глубин на поверхность поднималось вещество более огнеопасное, Вилли Чардак, после минутного замешательства, делал вид, что не замечает его.

Одно из таких бесполезных разоблачений случилось еще в первые годы жизни Герды в Лейпциге… да, шел 1930‑й и было холодно. Ослепительная девушка из Штутгарта еще не была частой гостьей в мансарде Георга Курицкеса, где она сейчас сидела по‑турецки на паркете (в льющемся сквозь слуховые окна свете ее ноги смотрелись лучше, чем на пыльных коврах в гостиной Дины Гельбке), и Вилли украдкой на нее поглядывал. Тонкая шея тянулась из‑под идеально уложенного боба а-ля гарсон, накрашенные красной помадой губы были сжаты в тонкую линию, как у внимательной школьницы, а в глазах вспыхивали презрительные искорки, перебиваемые проблесками зеленой радужки.

Они обсуждали, как им справиться с организацией Национального дня молодежи в Лейпциге и как привлечь прогрессивных студентов, которые не входили ни в какие партии, и вдруг Георг вскочил на ноги. Как можно оставаться слепыми и нерешительными, раздраженно заговорил он, когда большинство рабочих третьего промышленного города Германии пока еще не поделились на тех, кто сохранил рабочее место, и тех, кто его потерял, они все еще единодушны в понимании того, что своей нищетой обязаны капиталу и его прислужникам, которые промышляют повсюду?! В Германии капиталисты нажились на войне, на гиперинфляции, процветали в золотые двадцатые. Но канцлер Брюнинг переложил убытки от кризиса вовсе не на стальных баронов и уж тем более не на Гинденбурга и прочих генералов, у которых надо бы конфисковать поместья и отправить куда подальше, где они могли бы стрелять только по кабанам. Куда там! Эти паразиты в мундирах и производители пушек сговорились свалить на немецкий народ долги войны, которую они же и развязали. А Брюнинг был их послушным орудием, и тиски его драконовских мер давили рабочий класс и ветеранов – пушечное мясо, которому повезло вернуться с фронта.

Георг смотрел в сторону Герды, Герда смотрела в сторону Георга. Когда она подняла на него глаза, ее взгляд стал кротким, как у человека, жаждущего услышать продолжение сказки от великого сказителя, который знает, как не потерять внимание слушателей, как не дать их охватить первобытному страху, предшествующему развязке.

И тогда пришли волки. Они множились, потому что их недооценили, посчитали хоть и хищными, но примитивными животными, спутали с немецкими овчарками, которых можно приручить и использовать для своих нужд. Они бы и близко не подошли к домам, если бы не голод. И не только мелкие лавочники, инвалиды войны, люмпены и преступники попались в сети коричневорубашечников. Теперь на каждом заводе, складе, стройке, в каждом доменном цехе, где закрыли или сократили производство и рабочие места, единая масса пролетариата расслоилась. Голод – плохой советчик, а отчаяние – еще хуже. Голод и отчаяние работают на фашистов и на их уже далеко не тайных сторонников. Дамы из высшего общества уже соревнуются, кто из них сможет накормить до отвала Гитлера, назло рабочим, которых их мужья оставили без средств к существованию.

– Чтоб он подавился! Чтоб рыбья кость проткнула ему глотку! – выкрикнула Герда.

– Все знают, что этот деликатный мясник не переваривает ни рыбу, ни мясо, – перебил один из их одноклассников, вызвав бурю шуточек.

– Ну все, хватит! – взорвался Курицкес. – Умей мы не только чесать языком, в воздухе не воняло бы его газами.

Георг добился пылкого нетерпения на лице Герды (она чуть подтянула колени так, что подол ее юбки приподнялся), но теперь не знал, как продолжить.

– Мой отец ведет дела с Италией и часто туда ездит. Вернувшись, он каждый раз говорит матери: «Дина, разве вас ничему не научило то, что натворил социалист Муссолини? И вы думаете, что вам будет проще с коварным австрийским карликом в стране реваншистов-антисемитов?» А она кричит, что он не имеет права ее упрекать, потому что она сама поставила на ноги троих детей.

Вилли показалось, что за этой необычной прямотой скрывается растерянность; тем не менее все взгляды были устремлены на стоявшего Георга.

– Отец прав. Мы все вместе должны их остановить как можно скорее, – продолжал он сухо, и Герда сразу же отреагировала на его предостережение: ее острые ногти вонзились в ладони, лоб нахмурился, подбородок и губы напряглись, а глаза заискрились грозной энергией детской, упрямой ярости.

«Откуда у нее эта ярость?» – спросил себя Вилли, пугаясь и восхищаясь одновременно.

Георг закурил сигарету, предоставив остальным возможность высказаться. Он не отдавал себе отчета, что сейчас его глаза (пресловутые глаза Курицкеса!) смотрели на Герду с томным блеском, – Такса поверить не мог.

«Небось, вообразил, что стоит ему привлечь на баррикады фройляйн Похорилле – и революция, можно сказать, у нас в кармане, а он заодно утрет нос жениху-капиталисту».

Тут ему, конечно, стало стыдно. Что же он за друг, если так озлобился из‑за женщины? Нужно снова сосредоточиться на ораторе, сделать вид, будто этих мыслей и не было.

Тот вновь обрел свою обычную непринужденность, но Вилли чувствовал, что потерял друга, которым мог восхищаться и которому мог завидовать. Курицкес оказался таким же, как все, – мотыльком, привлеченным светом пламени Герды, первого пламени, затмившего Георга в глазах Вилли.

От каждого по способностям, каждому по потребностям.

Георг был готов на все, чтобы заполучить эту девушку из Штутгарта. И для этого у него, почувствовал Вилли, было не только больше способностей, но и больше потребностей. Георгу Курицкесу так сильно нужна была Герда Похорилле, потому что его цели и задачи были выше. И когда Герда была рядом, все вдруг становилось ясным и понятным.

Водители, медленно проезжающие по Хертель-авеню, видят мужчину: он, должно быть, не местный, но производит впечатление порядочного человека. Может, официант, судя по белой рубашке и перекинутому через руку пиджаку? Но если он идет на работу, то почему остановился на тротуаре? Что‑то забыл дома? Не может найти ключи от машины?

Это не так далеко от истины. Доктор Чардак застыл на тротуаре, потому что не может найти слово. Слова он ищет гораздо чаще, чем ключи от машины. Обычно это случается с ним во время беседы, реже – когда он один. Пока воспоминания о Лейпциге шли ровно, как Хертель-авеню, доктор Чардак продвигался в своем параллельном измерении без всяких препятствий. С незабываемым смехом Герды он шагал легко и быстро – глоток свежего воздуха в спертой от выхлопных газов атмосфере. А сейчас доктор Чардак наткнулся на это слово, которого нет в его новом языке. Он сосредотачивается, напрягается, но Freiraum[73] не существует в английском. Приходящие в голову слова free и room[74] уместны разве что для брони номера в мотеле, сверкающем в темноте неоновыми огнями. Вдруг он снова видит себя на трассе Нью-Йорк – Буффало, как борется со сном и с обоснованным страхом, что, если потеряет управление, помощь придет только через несколько часов. Но и Хертель-авеню, что длиннее и шире Елисейских Полей, способна подпитать роящиеся в его вспотевшей голове мысли. Пространство никогда не станет абстрактной ценностью там, где в нем нет недостатка, где оно идет на выброс, как остатки еды в ресторанах. Однако в Германии, которая готовилась задушить свободу, Freiraum было не только мансардой Георга или большой лужайкой в парке Розенталь – нетронутом лесном островке, где все они, живущие поблизости, с детства знали каждую тропинку. Оно означало нечто более пространное и сложное, но в то же время привычное, ведь в языке было слово, чтобы его назвать.

Когда учитель истории и философии замечал, что Вилли был рассеян, то кричал: «Чардак, замечтались?! На перемене останетесь в классе». Не имело никакого значения, ломал ли Вилли голову над тем, как вновь увидеть одну девушку (интересно, она всегда ходит одной и той же дорогой?), или размышлял о кантовской концепции «выхода человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине»[75]. В этом и дело: если ты пытался выйти из состояния несовершеннолетия, чтобы занять Freiraum, то рисковал прийти в никуда. Но если обживал его не один, а вместе с другими, это пространство свободы получало воплощение: слова обдуманные или записанные теперь стали словами, произносимыми вслух. Никчемное тело, склонившееся над партой в предательской позе, теперь составляло одно целое со множеством разных других тел (и некоторые из них были весьма примечательны). Тела встречались, двигались, росли в одном общем и более обширном пространстве – как внутреннем, так и географическом. Они больше не походили на болты, скрепляющие неподвижную конструкцию; скорее они напоминали части искусного механизма, которому, чтобы он заработал, требовалась игра. Spielraum[76]– вот что они выиграли, и это еще более непереводимое понятие, чем Freiraum.

Доктор Чардак вытер пот и снова зашагал вперед, перебирая про себя возможные варианты; дословный перевод всплывшего из прошлого слова – room to play[77] – он сразу забраковал. Да, они были молоды, не поспоришь, но это пространство вовсе не было для них чем‑то вроде детской площадки.

«Пора взрослеть, Вильгельм, хватит играть в революционера!» Этот неуместный отцовский попрек приводил его в бешенство. Такса без колебаний уехал в Париж, как только «игра» стала по‑настоящему серьезной. Может, играли ушедшие в подполье младшие братья Герды? Играл ли Зома, брат Георга, когда его, тринадцати– или четырнадцатилетнего, до полусмерти избили коричневорубашечники? Играл ли сам Георг, которому приходилось скрываться месяцами, или Рут, активная участница школьного профсоюза, или Герда, ездившая по ночам на мотоцикле с выключенными фарами расклеивать листовки на окраинах Лейпцига?

Нет, ни для кого из них это не было игрой. Хотя с Гердой, как обычно, все было сложнее.

Казалось, Герду никогда и ничто не тревожило. Когда в Лейпциге она рассказывала о своих поездках в Берлин, где стычки были в порядке вещей, или когда в Париже объявила, что едет одна в Испанию, все остальные – даже Капа – начинали наперебой давать ей советы. «Не беспокойтесь!» – усмехалась она добродушно. А в ответ на «Герда, это не игра» ужасно сердилась. Она уже не ребенок! Она умеет вести бухгалтерию, мгновенно пересчитывать курсы валют, помнит до последнего пфеннига или сантима цены в лавочке и вообще всегда выпутывается из неприятностей.

«У меня есть голова на плечах, в отличие от вас», – фыркала она. Да, голова у нее была, к тому же еще и упрямая.

Но с этим ничего нельзя было поделать: Герда всегда выглядела беззаботной. Иллюзия легкости рождалась из излучаемого ею очарования, из парадоксального несгибаемого изящества, из видимости, что эта легкость – или природный дар, или недостаток, но никак не плод усилия воли или постоянной работы над собой.

– Асh, Вилли, жизнь слишком серьезна, чтобы принимать ее всерьез.

Не ему одному предзначался этот афоризм, чье происхождение он узнал только в Америке, увидев вышивку в рамке Life is far too important to be taken seriously. Oscar Wilde[78]. Или это была подушка на кресле?

Этот каламбур как нельзя лучше подходил ей самой: Герда все делала всерьез, даже когда казалось, что это не так. И возможно, она сама попадалась в свою же ловушку.

Венгра с «Лейкой» она приметила сразу («Фридман? Милый хвастун»), и принялась подтрунивать над ним («Побрейся – стиль про́клятых поэтов уже не в моде»), и вскоре взяла на себя роль опытной и дельной подруги. То, что Андре Фридман был уроженцем города – единственного достойного соперника Парижа, что он появился на свет в ателье, в самом сердце будапештского квартала моды, что прошел школу жизни в игорных домах и на улицах с дурной славой, одним словом, что успел поплавать и в чистых, и в мутных водах savoir vivre[79], – так вот, все это не произвело на Герду, с ее швейцарским воспитанием, отшлифованным в революционных салонах Лейпцига, ни малейшего впечатления. Но она приобрела над ним власть Пигмалиона (он называл ее arbitra elegantiæ[80], а иногда – церемониймейстером), что, несомненно, льстило ее самолюбию. В общем, Герда играла в игру «Облагородим балканского цыгана». Андре как нельзя лучше подходил для этой роли, а copains и camarades[81] наблюдали за сюрреалистическим спектаклем, замаскированным под буржуазный обычай. Подмостками служили кафе на бульварах Сен-Мишель и Монпарнас. Вот оно, истинное Spielraum.

Там они могли предаваться мечтам о славе, неограниченным, в отличие от кусков сахара, которые Фридман принимался запихивать себе в рукава, стоило гарсонам отвернуться и оставить серебряные сахарницы на столиках без присмотра. Теперь он делал это скорее ради тренировки, а не спасения от голода, но официанты кафе «Ля Куполь», «Капуляд» и «Дом» знали его, и им было без разницы, исчезает сладкая добыча в карманах засаленной замшевой куртки или бежевого делового плаща, купленного по настоянию Герды Похорилле. Это была игра, театр, и они наслаждались им все вместе. Часто денег у Герды и Андре не хватало даже на кино, и тогда они сами разыгрывали целые представления. Друзья на зрительских местах со дня на день ждали финала этой комедии: ведь рано или поздно ослепительной Герде Похорилле надоест ее номер с Андре Фридманом. Но вместо этого она влюбилась в него.

Летом 1935 года они отправились автостопом, отдыхать с палатками на пустынный и благоухающий островок на юге Франции. Вдали от Парижа, где слишком много препятствий и прочих соблазнов, кое‑что происходит гораздо проще, но Герда была так явно влюблена в Андре Фридмана, что Вилли внезапно почувствовал себя отпущенным на свободу.

Однажды утром он хотел предложить им съездить в Канны, паром отплывал через час с небольшим. Он нашел их на скале, босоногих (облупившийся лак на ногтях у Герды, очень смуглые ноги Андре), пытавшихся разнообразить свежей рыбой ежедневный рацион из консервированных сардин. Они сидели рядом, не говоря ни слова и не сводя глаз с поплавка. Фридман был непривычно тихим, неподвижным; только его пальцы перебирали рыжеватую гриву Герды, а она вторила их движениям, по‑кошачьи поводя головой.

Вилли замер на тропинке, наблюдая за их самозабвенной игрой и чувствуя еще большую неловкость, чем когда видел их обнимающимися в воде или выходящими из палатки, с блестящей кожей и затуманенным взглядом.

– Merde[82], она стащила наживку и удрала!

Герда подняла удочку и показала пустой крючок Андре; тот протянул руки, чтобы ей помочь.

– Так что, надо было тянуть ее раньше?

– Да нет, Schatzi[83], бывает. Рыбы тоже хитрые, они предпочитают жить в глубоком синем море и рожать кучу детей. И их можно понять.

– Икру, дурачок!

– Икру или маленьких рыбок – как вам будет угодно, шеф.

– Мне угодно поймать хоть кого‑то. Желательно крупнее анчоуса и съедобного.

– Для рыбалки нужны исключительное терпение или сильный голод. Поверь, я знаю, о чем говорю.

– Ну конечно. Когда тебе было тринадцать, ты поймал щуку в двадцать килограмм, и она чуть не утащила тебя в Дунай.

– Ну что ты такое говоришь? Это никак не могла быть щука, моя золотая рыбка, самое большее – карп. В таком возрасте это немыслимо, сама понимаешь.

– Ладно, все произошло позже, и это был сом, выловленный из Ландвер-канала, и ты проломил лед камнем с мостовой, который прихватил на память о столкновениях в декабре 1932 года. Я тогда как раз бывала в Берлине, ох как они мне запомнились…

– Ты что, издеваешься? Смотри, вот сейчас защекочу, уронишь удочку в воду. И если навостришь свои хорошенькие ушки, то услышишь, как все рыбы Лазурного Берега над тобой смеются.

– А ну прекрати! Вот тебе удочка и поцелуй. Доволен?

– Еще один! А потом я тебе расскажу, как все было на самом деле.

Вилли наблюдал, как Герда взяла удочку из рук Андре (медленно, следя за извивами лески, чтобы крючок не воткнулся ни в кого из них), осторожно положила ее на камень рядом с любовником, а затем медленно и торжественно обвила руками его шею и поцеловала. Фридман крепко обнял ее, опытной рукой провел ею вверх по позвоночнику и снова вниз по обнаженной спине до краешка полосатого купальника, затем сжал ее талию, потом бедро, ослабил хватку, перейдя к нежным объятиям, и, наконец, оторвался от губ Герды и опустил голову ей на плечо. Может, Андре закрыл глаза, но Вилли с его наблюдательного пункта не было видно. Зато он видел, как Герда водила кончиками пальцев по его лбу и, поправив упавшую ему на глаза прядь, поглаживала Андре по волосам.

Потрясенный, Вилли так и врос в красную землю острова Сент-Маргерит. Даже из жалости Герда никогда не удостаивала его такой ласки. Георга – да, но он не помнил, где и когда. Может, все дело в том, что солнце пекло непокрытую голову, хотя дул легкий ветерок и, к счастью, доносил не только голоса, но и бодрящий аромат средиземноморских трав. Вилли уставился на свои туфли и носки, но столь часто мучившие его воспоминания о ее ласках испарились. Теперь поцелуи и объятия Герды и Георга сданы в архив, а ключ к нему должен был храниться у Вилли, но где – он понятия не имел.

Тем временем Андре, начав издалека, принялся рассказывать о себе, а Вилли так и остался на месте и слушал. Посвящение в рыбаки состоялось в Будапеште, где и в помине не было теплых и удобных скал, как здесь, и где порой спускался пронизывающий до костей туман, в котором даже собственных рук было не разглядеть. Но байки бывалых рыбаков искупали всё: и скуку, и скудный улов, и вонь маслянистой воды и тухлой рыбы. Легенды о гигантских существах, которые появлялись в Дунае после захода солнца, когда начинался самый клев, пробуждали в его мальчишеской голове самые страшные фантазии.

– Это‑то и было самым захватывающим! Как‑то раз я чуть было в штаны не наложил со страху, а тут – клюет. Карп, килограмма полтора, совсем неплохо для молокососа. Я принес его матери, а дальше лучше не вспоминать! И как я только мог надеяться, что мой улов из‑под моста Елизаветы может оказаться на нашем столе в виде гефилте фиш[84] или ухи с паприкой? Тут конец карпу и истории.

– Хочешь сказать, что мать прямо на глазах у любимого сына выбросила его? Не верю…

– Хуже. Она отдала его одной своей портнихе, самой нуждающейся. И естественно, прямо у меня на глазах.

– И в тот момент ты решил, что, если не можешь стать великим рыбаком, будешь фотографом, который борется с несправедливостью и неравенством. Так?

– Я понятия не имел, кем хочу быть. Но знал, что жизнь порядочного буржуа не по мне. К сожалению, я не родился с серебряной ложкой во рту, как ты, дорогая.

Этот рассказ еще больше успокоил Вилли. Ему никогда не приходилось наблюдать моменты такой близости между Гердой и Георгом, хотя ему хорошо были знакомы вспышки Witz[85] Герды. Конечно, она бежала навстречу Георгу, когда тот возвращался из Берлина, она бросилась к нему в объятия, сойдя с поезда в Турине, пока Вилли вытаскивал чемоданы и сторожил их на перроне. Не обращая на него никакого внимания, она целовала Георга наверху канатной дороги в Сестриере, целовала его на лужайках в парке Розенталь и на берегу саксонских озер на глазах у Заса и всей компании, чмокала его, когда они танцевали на вечеринках в мансарде. Видимо, сработал принцип Гиппократа Contraria contrariis curantur[86]. Нездоровые желания покинули Вилли с тех пор, как Герда прописала ему радикальное и не всегда безболезненное лечение, и спустя месяц такой терапии он сказал: «Довольно!» «Довольно!» – повторил Такса с таким облегчением, что оставалось только ждать, когда можно будет отнести ее чемодан вниз, к дверям гостиницы, и вызвать ей такси.

И теперь он мог почти невозмутимо наблюдать сценки вроде этой. Его взгляд блуждал между обрывом и темно-зелеными очертаниями холмов, и Вилли почувствовал себя свободным, исцеленным.

В июне они встретились с Гердой на террасе университетского кафе; семестр уже закончился, и все обсуждали планы на лето. Раймон, товарищ Вилли по медицинской практике, предложил поехать на островок, известный по «Человеку в Железной маске» и «Виконту де Бражелону» и настолько окутанный литературной славой, что французской молодежи даже не приходило в голову рассматривать его как место для каникул. Такса не удивился, что Герда пришла в восторг от этой идеи («Я читала в детстве! Так значит, крепость и правда существует?»), и пригласил ее составить им компанию. Он хотел показать, что они по‑прежнему друзья, но вовсе не рассчитывал, что Герда и в самом деле отправится на море с двумя простыми студентами-медиками. Она скорей бы выбрала в спутники друзей-фотографов или даже Георга, который наверняка убеждал ее в письмах считать тот эпизод ошибкой, недоразумением, который легко можно смыть, нырнув в море на Лигурийской ривьере.

Вилли не поверил своим глазам, когда в условленный день и час увидел Герду в беретике и с рюкзаком у дверей своей гостиницы. И пребывал в уверенности, что она поехала с ними faute de mieux[87], пока на обочине 7‑й национальной не выяснилось, что Андре Фридман сейчас по работе в Марселе и присоединится к ним на Лазурном Берегу. Герда обронила это невзначай, когда они клевали сворованные на винограднике в Бургундии ягоды, и сразу же встала лицом к движению и вытянула руку – большой палец вверх. И тогда Вилли, засев с Раймоном в кювете, все понял: раз она сообщила им эту новость только около Лиона, скорее всего, роман Герды и Андре начался, еще когда она жила у Вилли в номере, – а я, дурак, даже ничего не заметил!

В Каннах, где им пришлось его ждать, Фридман сошел с канатной дороги на набережной Круазетт, потный и такой помятый, что, если бы не «Лейка», его можно было бы принять за посудомойщика-испанца из гранд-отеля. Он ускорил шаг, закричал Hallo, hallo![88], так что несколько прохожих en promenade[89] обернулись, а Герда вышла из тени пальмы, улыбаясь своей самой ослепительной улыбкой. Вилли, держась в стороне, подумал: Gut, jetzt ist er dran[90], – и зашагал в сторону пляжа, где Раймон присматривал за вещами. Он разделся и бросился в море, немного полежал на воде, удивляясь своей мысли «Хорошо, теперь его очередь», безмятежной, как небо над его головой.

Да, только он, Такса, со временем стал глух к чарам Герды. Доказательство тому – равнодушие, с которым он сейчас слушал болтовню Андре: тот рассказывал, что даже в самые тяжелые времена в Берлине ему не приходило в голову выживать при помощи удочки («А если бы полицейский потребовал с меня лицензию? Быть выдворенным из Германии за рыбу, которая, может, и не клюнет! Ведь там у вас всё verboten…»[91]), а в Париже они с другом, Чики Вайсом, дошли до такой степени отчаяния, что решились попробовать.

– Всё лучше, чем воровать, сказали мы себе. Нас уже знала половина парижских ажанов, не говоря уже о торговцах. Мы пошли за площадь Республики – пока дойдешь, голова закружится от голода – и тут заметили людей, рыбачивших на канале Сен-Мартен и в Сене. По сравнению с ней Дунай показался бы чистейшей рекой. «Давай не будем», – сказал Чики и начал перечислять аргументы, начав с отсутствия снасти. Но мы все‑таки одолжили удочку и устроились на набережной Турнель: продрогли до костей, но выловили двух маленьких крепких рыбок. Но не настолько маленьких, чтобы подзадорить нас ловить и дальше. Будь они чуть побольше, нам бы хватило по одной каждому на ужин. Пришлось воспользоваться стратегией, отработанной еще в магазинах. Я заговаривал зубы рыбаку, у которого был самый большой улов, и, пока он увлеченно делился советами, Чики подменил его рыб на наших. В гостиницу мы вернулись довольные, но тут обнаружилось, что у нас не осталось ни капли масла. Хорошо, что у нас в соседях один пижон: нетрудно догадаться, что он делает в этой отвратительной дыре в Шестом округе. Он выдал нам банку бриллиантина, добрая душа. Так мы зажарили рыбу и съели. От нее воняло духами и тиной: и не поймешь, что из этого тошнотворнее. Мораль сей басни? Больше никогда!

– Но ты сорвался и взялся за старое… только здесь не у кого подменить рыбу.

– Да хоть бы одной рыбешкой полакомиться, лишь бы соизволила попасться!

В ответ Герда чмокает его в губы, и Андре, на свой страх и риск, растягивает поцелуй как можно дольше. Удочка снова в его руках, дрожит, изгибается в сторону обрыва. Но даже когда он отрывается от губ Герды, чтобы следить за удочкой, все равно смотрит на нее, а не на море.

– Ты мне веришь? Веришь, что я съел рыбу на бриллиантине, а не просто «Ja-ja[92], чокнутый венгр наврал с три короба»?

Герда, рассмеявшись, треплет ему волосы:

– Чего ты хочешь от моей жизни, Андре?

– Не знаю. Поклянись, что веришь мне.

Мгновение зыбкой тишины: волны ударяются и разбиваются о скалы, слышится тихое потрескивание – наверное, ящерицы и насекомые шелестят в хрупкой сухой траве, а может, это только ветер, легкий бриз.

– Клянусь, – шепчет Герда и закрывает глаза.

Такса ошарашен. Фридман застыл, как на фотоснимке, глаза слишком вытаращены, чтобы наполниться слезами.

«Сейчас она тоже откроет глаза и расхохочется», – думает Вилли, сглатывая. Но нет.

Маленькая Герда – купальник-морячка, почти незаметная из‑за полосок маленькая грудь, плотно сомкнутые веки, поджатые губы, – она похожа на ребенка, которого и пальцем не тронь.

Андре тихо шепчет что‑то по‑венгерски.

– Что-что?

– Ничего.

– Ну, так нечестно!

– Èletem – это как mein Schatz[93], ну примерно…

Герда, пристально на него глядя, с ясным спокойствием повторяет слово.

– Правильно?

– Блестяще!

– Несложно быть венгром. И что же я сказала?

– Жизнь моя, – отвечает Фридман и делает глубокий вдох.

Через несколько минут, услышав, что они снова смеются как сумасшедшие, Вилли сдвинулся с места. Поездка в Канны откладывалась; он вернулся к палаткам и растянулся в тени кривого деревца; на последнем пароме отплывали туристы. Только шум лодок слышался вдалеке и сильно пахло лавандой. Андре и Герда вернулись с уловом – достаточным, чтобы сегодняшняя порция консервов оказалась только закуской. «Пойду окунусь», – сказала Герда и потянула за собой Фридмана. Пока они шли по тропинке к морю, Раймон принялся убирать остатки еды, ворча, что ils s’enfichent de tout[94], эти влюбленные.

Стоит ли удивляться, думает доктор Чардак, что это воспоминание сохранилось почти нетронутым. Кажется, он никогда прежде к нему не обращался и уж тем более ни с кем не делился. С тех пор прошло двадцать пять лет, хотя неважно сколько. Важно, что не стоит ворошить прошлое и мертвых нужно оставить в покое. А теперь вот это воспоминание, настолько ясное, что даже запах лаванды чувствуется. Не трогаешь прошлое, не растрачиваешь, прячешь как следует, а оно напоминает о себе в самый неожиданный момент.

Когда они, стоя в пробке на Бродвее, услышали по радио трагическую новость, доктор Чардак сказал жене, что Роберт Капа был не итальянцем, а парижской выдумкой одной девушки, которую он знал back from Germany[95]. На самом деле его звали Фридман, Андре, да и имя скорее всего переделанное, они у венгров странные. Он резко выключил радио; жена мало что поняла из его скупых объяснений: только то, что там как‑то замешаны евреи, и Гитлер, и друг детства, с которым доктор Чардак потерял связь, – вот он‑то на самом деле жил в Италии. Но, заметив расстроенный и неподвижный взгляд мужа, уперевшийся в лобовое стекло, она решила больше ни о чем не спрашивать.

Эта ночь на острове была такой же, как и все остальные. Когда переставал храпеть Раймон, принимались пищать комары, а когда они умолкали, стихал и шум в соседней палатке. Но все это Вилли мешало только в первые дни, когда он обгорел на солнце. И вовсе не из‑за Герды и Андре он не смыкал глаз. «Надеюсь, на сей раз очередь Герды!» – повторял он себе снова и снова, пребывая почти в эйфории. Но кто мог разделить с ним его чувство? Рут, которая нежданно-негаданно осталась одна в гостинице, потому что Герда переехала к Вилли, и теперь, едва увидев бывшую соседку, переходила на другую сторону улицы? Или Георг, которому были пожалованы права и привилегии брошенного возлюбленного? Потому что никто не заметил, что первые отношения после Георга Курицкеса у Герды Похорилле были с ним – с Таксой.

Но на том острове произошло нечто невероятное, и он был тому единственным и самым недостойным свидетелем.

В палатке, установленной в тени крепости, где когда‑то, по легенде, томился в заключении невинный узник, слушая свистящее дыхание Раймона, комаров, поразительно высокие ноты, которые брала Герда (за ними следовал приглушенный смех), и испытывая чувство вины за то, что поддался девушке своего лучшего друга, Вилли чувствовал себя одиноким. Не было никого, кому он мог бы сказать: «На сей раз ее очередь!»

Он полагал, что похоронил прошлое, но оттуда внезапно появился доктор Курицкес.

И вот он едва ли не бежит по Хертель-авеню, твердо решив больше не терять времени: не покупать сладостей и не повторять самому себе, словно перед судом присяжных, куда его не вызывали, что Герда порвала с Георгом до того, как по‑настоящему поцеловала его, Вилли. И Георг должен был об этом знать, иначе не позвонил бы ему, поддавшись внезапному порыву, причина которому – нерушимая, вопреки годам и расстояниям, привязанность старинных друзей.

Но и чувство вины никуда не исчезло. В силу ли схожести их идейных убеждений или из гордости, но Георг никогда не требовал от него ответа, а Вилли так и не решился ему сказать, что тогда не только заблуждался, но и повел себя подло. Так умерла их дружба, и сегодняшний телефонный звонок вряд ли сможет ее возродить.

Доктор Чардак машинально ускоряет шаг, направляясь к недавно открывшемуся итальянскому ресторану, в котором он еще не бывал. Он выходит с коробочкой с канноли и бумажным пакетом, который скрывает, согласно американским законам, бутылку, прибывшую он сам уже забыл с какого виноградника. Это и не важно, дома выяснит. Нести бутылку, держа ее за обернутое коричневой бумагой горлышко, когда вторая рука занята, неудобно, и это еще одна причина шагать быстрее.

Двадцать пять лет, чтобы признать несуществующую вину и простить себя.

Но он был прав в ту ночь на острове Сент-Маргерит, когда, пребывая в эйфории, сдобренной Schadenfreude[96] (нет, передать значение этого слова он даже не пытается), вглядывался в полутьму палатки, пока не наступало печальное затишье, нарушаемое лишь первыми криками чаек. Теперь он сказал бы Георгу, что бессмысленно надеяться, ждать, мучить себя тайком, как это делал он сам.

Он оказался прав и два года спустя, после тех каникул (снова было лето, но никто не собирался на отдых), когда, в бреду и суете партийных похорон дочери Парижа, павшей в борьбе с фашизмом, он уловил, как далеко их всех отбросило ударной волной, вызванной этой немыслимой потерей, точно взрывом.

Они уже знали, что Герда мертва, три дня ждали ее тело в Париже и потом еще три дня оставались рядом с ней, прежде чем гроб повезли на кладбище.

Измученные, маленькими (по сравнению с фабричными и партийными) группами они держались неподалеку от головы колонны: он с Раймоном, два плотных ряда друзей из СРПГ, Чики Вайс и другие венгры, Картье-Брессон, возвышавшийся над Шимом так, что того не было видно (или Шима правда не было, он еще не вернулся из Испании?). Они искали друг друга глазами, но не слишком настойчиво, искали во главе процессии затылок Капы или Рут, тащившую за собой по все круче забиравшим вверх улицам отца Герды, а рядом шел брат Герды (Карл или Оскар? Он уже забыл…), которые приехали из сербского городка, где семья Герды укрылась после отъезда из Германии.

Они продвигались с неумолимой размеренностью массовых шествий, оглушенные звуками духового оркестра, без конца повторявшего похоронный марш. Процессия пересекла площадь Опера, свернула на Большие бульвары, перешла канал, где Андре Фридман когда‑то завидовал рыбакам-пенсионерам, добралась до Менильмонтана и застыла у входа на кладбище Пер-Лашез и на его дорожках, ведущих к стене Коммунаров.

Утопая в транспарантах и красных флагах, толпа обступила могилу так плотно, что выступавших не было видно. От рабочих масс несло по́том, но еще сильнее воняли венки и букеты, увядшие после многочасового шествия на солнцепеке. Торжественные и воинственные речи, телеграммы, стихи (или это были поэтичные фразы?), посвященные погибшему в Брунете жаворонку, чья песня никогда не смолкнет, напоминали, что в этот день, 1 августа 1937 года, ей должно было исполниться двадцать семь лет – храбрейшему товарищу, «нашей Герде», отдавшей свою молодую жизнь за борьбу, которая – она знала – определяла будущее их всех. Как и все в очереди на прощание, они слушали речи лишь затем, чтобы дождаться, когда те смолкнут, перестанут оглушать, и можно будет онемевшими руками бросить в могилу цветы и пригоршню земли. Но, как бы то ни было, похороны закончились.

Но два дня назад собравшиеся на вокзале Аустерлиц показались бы каплей в море по сравнению с толпами, которые пройдут по Парижу в воскресенье. Пришли в основном знаменитости и друзья – почти все те, кто столпился у редакции «Сё суар»[97], увидев в газете фотографию мадемуазель Таро в траурной рамке.

Вилли не сразу пришло в голову отправиться в редакцию: сначала он бросился в гостиницу на улицу Вавен в поисках Капы, но застал там Зому Курицкеса, только что из Неаполя, потрясенного и совершенно растерянного. Вилли повел его к Рут, в надежде, что она поможет Зоме прийти в себя. Но консьержка сказала, что мадам ушла с фотографом, который явился к ней в состоянии психоза, когда весь дом и даже, можно сказать, весь город еще спали.

– Куда она отправилась, мадам?

– Забирать вашу бедную подругу, по словам мсье Мельхиора…

Взглянув на часы, Вилли повел Зому обедать. Он тщательно продумал маршрут, чтобы обойти стороной бульвар Монпарнас, и выбрал небольшое и малолюдное заведение. «Я угощаю», – сказал он, увидев, что брат Георга ищет бумажник. Но Зома вытащил из него записку для Герды. Monsieur Capa a rappelé á 9 heures[98]. В отеле его, должно быть, приняли за родственника и вручили эту записку. Разве мог Вилли позволить ему в одиночку вернуться в гостиницу? Так они сели на метро, доехали до улицы Четвертого Сентября и вместе направились в редакцию «Сё суар».

Первым они встретили одного из близких copain[99] Капы. Он курил на корточках, прислонившись головой к стене, – друг, который в то счастливое лето часто приглашал их в Канны (на пароме Герда надевала туфли и красила губы), где они казались такими же состоятельными туристами, каким был он сам.

Не двинувшись с места, он рассказал, как Капа буквально накануне ликовал («даже заказал шампанское в номер»): «Лайф»[100] отправляет его в Китай вместе с Гердой. Потом он разрыдался и плакал с душераздирающей восточной отрешенностью; пепел сигареты приближался к его пальцам и не падал. Вдруг он резко встал и кивнул Зоме: «Иноуэ Сэйити, Майнити пресс, Токио». Затем он ушел вверх по улице Четвертого Сентября и снова появился два дня спустя, утром на вокзале Аустерлиц – безукоризненно одетый, с непроницаемым лицом и как всегда чрезвычайно пунктуальный.

Оказаться на Аустерлицком вокзале в такое время было необычно и для эмигрантской богемы, и для парижской интеллигенции, привыкших к ночной жизни. Но в то утро все собрались очень рано. И когда товарищи железнодорожники выгрузили покрытый флагом Испанской Республики гроб, им оставалось только вскинуть левый кулак и поджать губы.

Отец Герды подошел к гробу и начал читать кадиш. Кто‑то стал повторять за ним, из невнятного бормотания проступили слова Yitgadal v’yitkadash sh’mei raba[101]. Но литургические покачивания его вздрагивающей спины возле гроба, стоящего параллельно рельсам, напоминали телодвижения бесноватого. Герр Похорилле внезапно остановился, подался вперед и упал. Он закончил кадиш, лежа на гладком шелковом красном флаге, покрывавшем останки его дочери.

Капа тоже рухнул бы на землю, если бы не Сэйити. Вилли смотрел, как один крепко держится за другого, и, казалось, снова видел Андре после ссор с Гердой: она выставляла его за дверь, и Сэйити приходилось тащить его домой мертвецки пьяного. На вокзале присутствовали и фотографы, репортеры из «Сё суар». Последний кадр: растрепанный, небритый Капа (о, как бы ей стало противно видеть его таким!) с землистым лицом, повисший на плечах московской музы и элегантного японца.

Капу увели, и церемония продолжилась. «Все кончено, – подумал тогда Вилли, – c’est fini». В голове постоянно крутилась эта фраза и притянула за собой еще и c’est fini, fini, rien ne va plus, les jeux sont faits[102]. Зома спросил, не следует ли им зайти позже к семье Похорилле в гостиницу. Schluss[103], сказал себе Вилли. С завтрашнего дня он вернется к своим делам: будет ходить на занятия, помогать Зоме с поступлением и с получением разрешения на пребывание. Ведь ничего на самом деле не кончено: Мадрид в осаде, Гитлер готовится к войне, Япония вторглась в Китай, Народный фронт разваливается, Коммунистическая партия, воспользовавшись несчастным случаем, создает образ героини и мученицы.

Но с Андре Фридманом было покончено окончательно и бесповоротно, что бы ни сделал с того момента Роберт Капа. Нет больше пространства, ни в кафе, ни на страницах газет, которое Андре и Герда могли бы похитить своим талантом перевоплощения. Все кончено, все сгинуло под тяжеленными гусеницами реальности.

Спасайся кто может.

Вилли больше не сокрушался, он лишь чувствовал бесконечную пустоту, ясность и спокойствие. «Какой бы выбор мы ни сделали, – сказал он себе, – какую бы цель борьбы ни преследовали и ни бросали, отныне всё это будет лишь способом спасти свою шкуру, от каждого по способностям и каждому по потребностям».

«Думаю, все почти кончилось», – сказал он Зоме.

Спасется этот парень, который хочет изучать химию в Сорбонне, а может, и его брат, там, в Испании. Но в любом случае не он и не Георг сидели в номере и ждали с бутылкой шампанского возвращения Герды.

Доктор Чардак идет по засаженным деревьями улицам, ведущим к дому; тень его невысокой фигуры растягивается на весь тротуар. Он останавливается, чтобы надеть пиджак, – неудобно, когда руки заняты. Ему смешно, что это простое действие требует от него такой концентрации, и ощущает себя типичным неуклюжим Herr Professor. Но доктор Чардак не жалеет о том, кем он стал.

Он оказался прав. Георг тоже спасся и пришел почти к тому же, что и он, – посвятил себя науке. Прошлое нужно аккуратно держать за дверью. Но если оно стучит или звонит, как это случилось сегодня утром, ничего не остается, кроме как позволить ему войти. Так Вилли и сделал. Теперь он хочет только углубиться в «Нью-Йорк таймс», как вернется домой.

Сейчас его переполняет боль, она вытекает через край, как начинка канноли, и может, у нее такая же кремовая, мягкая консистенция.

Эта нелепая смерть противоречила таланту Герды жить, ее уму и находчивости. Для всех них это несчастье стало не только ударом и тяжкой потерей, но и мощным сигналом тревоги. И они спаслись. Георг был в Риме, Зома – в Колорадо, Рут – в Швейцарии… И Штайны, и Чики Вайс, и остальные, все, кроме Капы и убитого снайпером в Египте Шима, были живы, все спаслись.

А Сэйити?

Он на тех чудовищно долгих похоронах стоял как тень позади Капы, он разделил с другом радость в то незабываемое мгновение, когда Капа ликовал, что поедет вместе с Гердой на японскую войну в Китае. Пожалуй, из всех парижских друзей только Сэйити пришлось надеть военную форму своей страны, самой страшной и самой ненавидимой на тихоокеанском пространстве.

Вполне вероятно, что Сэйити Иноуэ нет в живых.

Но раз уж это день воспоминаний, говорит себе доктор Чардак, все быстрее шагая к дому – бутылка в одной руке и канноли в другой, – то лучше вспомнить что‑нибудь до абсурда смешное, чтобы теперь, со странной отчужденностью, изумиться всему тому, что навсегда осталось по ту сторону океана. Что‑нибудь абсурдное, как вечер в Каннах, где Вилли познакомился с Сэйити и они закусили plateau de coquillages[104] и распили дорогое шампанское за счет страны Восходящего солнца. И потом, шагая по набережной Круазетт к горящему яркими огнями казино Палм-Бич, горланили арию из венгерско-немецкой оперетты, а Сэйити шел, демонстративно повиснув на плечах Андре и Герды.

Meine Mama war aus Yokohama

Aus Paris war der Papa.

Meine Mama ging nur in Pyjama

Weil Papa das gerne sah[105].

Сейчас нужно только найти способ попасть в дом, не доставая ключей из кармана. Окно на кухне открыто, можно подойти к нему, только придется притоптать клумбу: он подходит как можно ближе к подоконнику и зовет жену. Через несколько секунд грохот посуды прекращается. Доктор Чардак идет к двери и ждет, когда она ему откроет.

Он оказался прав, но все должно было сложиться иначе.

Часть вторая

Рут Серф

Париж, 1938

Когда лучшая подружка

С лучшею подружкой

Выходят погулять,

Выходят поболтать,

Чего‑то прикупить

И просто побродить.

Песня «Wenn die beste Freundin»

(1928) в исполнении Марлен Дитрих Музыка Миши Сполянского, слова Марцелла Шиффера

Я – Сумрачный, я – Безутешный, я – Вдовец,

Я Аквитанский Князь на башне разоренной,

Мертва моя Звезда, и меркнет мой венец,

Лучами черными Печали озаренный[106].

Жерар де Нерваль. «El Desdichado»

Небо затянуто сплошными серыми тучами, и Рут, насквозь промокшая под дождем и уставшая от бега, несет по Парижу новость, не зная, как рассказать ее Капе.

Он вернулся из Испании в конце ноября, истощенный и больной от усталости и ненастья, и, хотя жар наконец спал, он все еще не выходит из гостиничного номера, из своей норы. Но друзья без счета, старые и новые, навещают его; Сэйити приносит горы макарунов в дорогих коробках с площади Мадлен (когда Рут позавчера заглянула, на тумбочке стояли одна открытая и две нетронутые); Шим заходит каждый день, если у него нет съемок.

Рут часто встречает его на улице, где находится студия Роберта Капы, куда Шим часто наведывается с момента открытия. Доверительным шепотом они обмениваются парой слов («Как там Капа?» – «Лучше». – «Хорошего дня!») на дорожке через кладбище Монпарнас, обычно пустынное, если не считать редких групп, пришедших почтить память какого‑нибудь выдающегося деятеля.

Картье-Брессона она видела всего раз: он сидел нога на ногу на постели больного и, держа газету своими детскими, очень длинными пальцами, читал ему вслух занимательную статью.

Но Рут сейчас не до визитов, и на улице Фруадво она тоже бывает реже: Капа сидит в своей норе, и работы в студии меньше.

А вот Чики Вайс заходит к нему в отель утром и вечером, стараясь подгадать к ужину («Так я хоть могу его заставить поесть и попить, иначе он нескоро поправится»), и делится с Капой новостями. Но главное, он приносит номера журналов, которые все охотнее публикуют (и оплачивают) последние репортажи Капы о гражданской войне в Испании: прощание интербригад и битву при Рио Сегре купили все влиятельные издания, включая «Лайф». Но, как повторяет Чики, даже это не может вернуть его друга к жизни, наоборот – заставляет чувствовать себя могильщиком, человеком, зарабатывающим на чужом горе. «Это у него пройдет», – говорит Рут. «Будем надеяться, что скоро», – отвечает Чики.

Рут не застала Капу, когда тот заглянул в студию поздороваться. Он был в своем репертуаре: целовал секретаршу, болтал по телефону, дурачился в комнате для проявки и заразил всех хорошим настроением, хотя глаза его все еще обведены темными кругами.

Чики не нужно объяснять Рут, что он не верит в приличия, даже если их и нужно соблюдать. На ее «Bonjour, c’est moi» он кричит, как любезный посыльный в лавке, который не может прервать начатое дело: «J’arrive tout de suite»[107], и больше ничего не говорит.

Но сегодня, когда она заходит в студию, руки у него, вопреки обыкновению, сухие. Едва увидев Рут, Чики протягивает ей журнал.

– Regards-ici[108].

– Подожди, дай мокрое пальто сниму.

– Двенадцать полос в «Пикчер Пост»[109].

– Потрясающе!

Традиция обмениваться восторженными репликами появилась у них еще с поездки Капы в Китай. Рут и Чики тогда подолгу вместе работали над материалами, которые он слал оттуда. Фотографии безжалостно отражали жестокость, с какой японцы опустошали многолюдные города и истребляли жителей, не встречая никакого противодействия. Но хотя Капа и был далеко, они за него не беспокоились: он там не один, а вместе с режиссером Йорисом Ивенсом (с ним Капа познакомился в Испании) и Джоном Фернхаутом, мужем Евы Бесньё, выросшей с ним в одном доме, которая ему как сестра. В те времена «Пилвакс» был новейшим будапештским домом-пассажем: на внутренней лестнице размещалось ателье мод Фридманов, а на верхних этажах – квартира Бесньё, настолько богатых, что Ева свой первый фотоаппарат получила на шестнадцатилетие. Для Чики эти старые дружеские связи были надежной гарантией того, что съемочная группа присмотрит за их другом. Возможно, с их стороны было нехорошо волноваться только о безопасности Капы, учитывая все происходящее вокруг, но они ничего не могли с собой поделать после того, что случилось с Гердой. И не могли отделаться от суеверной мысли: вернись Герда из Мадрида, на Востоке она была бы цела и невредима. Но к чему все это уже перебирать. Студия на улице Фруадво была «моей парижской штаб-квартирой», как писал Капа с азиатского фронта, и они благодарно принимали свои роли и обязанности, в число которых входило восклицать «Потрясающе!» после каждой крупной публикации.

Но потом все снова изменилось. Капа вернулся из Ханькоу («Простите, но диарея от меня не отстает») и на съемках кинохроники чуть не заразил помощников бактериями шигеллы. Франция и Германия отдали Судеты Гитлеру после падения Вены, когда народ большинством голосов решил сдаться нацистам. «Scheissaustriaker!»[110] – вырвалось у Рут. Чики говорил все меньше, не считая каламбуров вроде Anschluss-Schluss или понятных на всех языках слов («katasztrо́fa»), внезапно срывавшихся с его губ. Будапешт, вторая столица распавшейся Австро-Венгерской империи, оказался прямо на блюдечке у нового Рейха, а родственники Вайса и Фридмана – в ловушке.

«Вот увидишь, вы точно не следующие в его меню, – приободряла его Рут. – Венгерские блюда им не по вкусу: слишком много паприки. Да и вообще, у вас уже есть свой фашизм!»

Чики благодарно усмехался.

С Чики Вайсом оказалось легко работать, и они с Рут быстро нашли общий язык. Они заменили Андре и Герду: друг Капы взял на себя лабораторию, а подруга Таро – подписи к фотографиям, точно два дублера или тыловой резерв.

Впрочем, Рут всегда была союзницей Герды, и только история с Вилли едва не положила конец их дружбе. И дело было не в том, что ей было нечем платить за номер в гостинице (для насущных проблем решение всегда найдется); вопрос был в доверии. «С мужчинами поступай как тебе вздумается, – сказала она Герде, – я никогда ни о чем тебя не спрашивала, всегда прикрывала и помогала с тех пор, как ты увлеклась Георгом и не знала, что делать со штутгартским женихом. А ты, ни слова не говоря, переезжаешь к Таксе и как ни в чем не бывало приходишь за вещами и оставляешь мне денег? С подругами так не поступают!»

Когда они снова начали изредка встречаться, наполняя пепельницы в кафе пеплом и окурками сигарет, Рут наконец сдалась и признала очевидное: Герда просто не могла понять, что так сильно ее обидело. В конце концов, заключила она, это всего лишь издержки совместной жизни, разногласия неизбежны, вот теперь и с Мельхиором они проходят через это. Эта мысль утешила ее, и теперь она могла спокойно наслаждаться всегда приятным, хотя и недолгим временем в компании Герды. Сама она довольствовалась искренним восторгом подруги по поводу ее новой работы в кино («Макс Офюльс? Чудесно! Постарайся получить какую‑нибудь роль!») и внимала рассказам Герды о гостях Штайнов, или об идеях Вилли Брандта и других товарищей, с которыми ей довелось встретиться, или о ее невероятных успехах в искусстве фотографии.

– Держи за меня кулачки, Рут, я нашла работу, точнее, ты не поверишь, но это Фридман мне ее нашел!

– Неужели? Поздравляю.

– «Альянс-Фото», представляет интересы лучших немецких фотографов, и там меня приняли благожелательно, я учусь. Начальнице я не очень по нраву, но наплевать, она, конечно, души не чает в Андре. Мария Эйснер искала помощницу со знанием языков и бухгалтерского дела? Вот она ее и нашла! Я же не виновата, что оказалась намного способнее, чем она думала.

Рут ничего не оставалось, как расслабиться, соскребать ложкой оставшийся на дне чашки сахар, наблюдая одновременно и за прохожими, и за Гердой. За колечками дыма, которые она выпускала с подчеркнутым изяществом, за ее губами, аккуратно потягивавшими кофе. И слушать этот прерываемый смешками рассказ, похожий на чириканье влюбленной по уши девушки. В сущности, так оно и было, только Герда была влюблена в фотоагентство. Она сразу же заявила Эйснер, что у нее есть опыт и талант вести дела. В Лейпциге она ведала счетами своего отца, а в Штутгарте помогла жениху начать торговлю кофе после краха рынка американского хлопка. Продавать фотографии, безусловно, более увлекательно, чем яйца оптом или четыре кофейных смеси, из которых клиенты обычно заказывали самую дешевую.

– Я просто поняла, как работает рынок.

– Правда? – отвечала Рут рассеянно, как того требовала театральная пауза.

– Недостаточно быть самым быстрым и все такое. Нужно подходящее имя, в крайнем случае его можно придумать. Думаешь, главный редактор понимает что‑нибудь в качестве изображения? Редко. Фотография сделана из ничего, она быстро обесценивается, и срок ее годности – один день. Такой товар надо уметь продавать, – заключила Герда, торжествующе и озорно посмотрев на улицу.

Пока Рут наблюдала за ней, ее осенило: только посмотри на нее, на эту маленькую женщину, притягивающую к себе все взгляды, на это воплощение изящества, женственности, coquetterie[111], и ведь никто никогда не заподозрит, что она рассуждает, чувствует и действует как мужчина. Звучит как оправдание, почему она ее простила, но зато оно помогает понять, почему ее гнев не разрушил ее привязанность. И когда Герда встала и, чтобы не смазать помаду, поцеловала воздух у щеки, Рут уже не ощущала ни капли недовольства, сдобренного легким ароматом «Мицуко», который она узнала бы и с закрытыми глазами.

Герда приводила ее в замешательство. Она не была похожа ни на одну из приятельниц Рут в Лейпциге: ни на таких, как она сама, которые, влюбившись, переставали замечать других мужчин, ни на тех, чьей единственной целью было вскружить головы всем мужчинам вокруг. Без сомнения, Герда знала, какое впечатление производит; она плескалась в нем, как рыбка в аквариуме, но на какой‑то свой особый лад. Открыто, без всякого коварства, почти наивно. Ей вообще нравилось быть в центре внимания, нравилось, когда за ней ухаживают; некоторые молодые люди нравились ей больше других, но она не делала из этого никакой тайны и не ломалась («А тебе Георг разве не кажется исключительным? Меня никогда не привлекали такие молодые. Он тебе тоже нравится?» – «Да он на меня даже не смотрит…» – «Ну, мне‑то ты можешь сказать, давай же, я не обижусь». – «Что сказать? Что все остальные Курицкесу в подметки не годятся?» – «Ага, он тебе все‑таки нравится, да! Но я с радостью уступлю тебе Вилли Чардака». – «Таксу? Ну спасибо!»).

Они сразу же заговорили свободно обо всем на свете, это изгладило первое впечатление Рут и они подружились. Куколка из Штутгарта оказалась не просто живее и интереснее всех этих разряженных куриц из числа ее одноклассниц, у которых на уме были только моды, знаменитости и поклонники (они хвастались, если ухажер был красивым или из хорошей семьи, над всеми прочими – издевались). Было в ней и что‑то другое. Что именно – Рут не понимала (быть «свободной от предрассудков» и «лишенной предрассудков» – это одно и то же? Не совсем), но Герда так настойчиво искала ее общества, что Рут осознала: перед ней вовсе не высокомерная жеманница. Она сдалась, покоренная этой непосредственной симпатией и этим сиянием.

Они познакомились в бассейне Sportverein[112] «Бар Кохба» через Георга Курицкеса, но и после купального сезона их компания продолжала встречаться. Девушки уже успели поверить друг другу первые секреты, и вдруг выяснилось, что они ходят в одну школу. Рут училась в Gymnasium, а Герда посещала занятия по стенографии и домоводству: не потому, что ей был так важен этот диплом, а потому, что в Штутгарте она тоже училась в коммерческой школе.

– Знаешь, я просто не умею сидеть без дела, – заметила она однажды, стоя у дверей класса с книгой в руках в ожидании начала урока. – И всегда прихожу рано, – рассмеялась Герда, покачиваясь на каблуках. – Сразу видно, что мне нравится ходить в школу.

– Школа Гаудига славится передовым подходом к преподаванию, – изрекла Рут, и ее бесстрастный тон контрастировал с энтузиазмом Герды. – Они хотят научить нас развивать свою независимую личность, культивируя наш духовный рост, который не ограничивается учебными предметами. Тебе, должно быть, все это уже объяснили, когда…

– Я заметила только, что учителя здесь лучше, чем в Штутгарте, – перебила ее Герда, – и доброжелательнее, чем в швейцарском пансионе, где я училась. А впрочем, на моих занятиях мало чему можно научиться: они скорее для тех, кто надеется на хорошую партию, или для секретарш.

Рут в ответ рассказала, что у нее преподают сразу несколько отличных учителей, внимательных, открытых и знающих. Некоторые даже разрешают ученицам устраивать политические собрания и предоставляют им для этого актовый зал. Пару лет назад к ним приезжал представительный юноша из Берлина («настоящий викинг, ни за что не скажешь, что первокурсник») и читал им лекцию о классовой борьбе в школьной среде. А вскоре после этого группа девушек организовала ячейку социалистического школьного профсоюза, где Рут состоит до сих пор.

– И это в школе для девочек?! У нас пределом мечтаний была рождественская ярмарка с нашими поделками. Или ужасный концерт классической музыки. Но в любом случае каждая из нас хотела быть лучшей.

– Ну, если речь об этом, то и мы с одноклассницами по Gymnasium тоже не очень‑то дружим.

Возможно, их союз был скреплен именно в ту минуту: Герда покатывалась со смеху, и ее оглушительный хохот пошатнул бы и самые передовые педагогические концепции, если бы его не перекрыл прозвеневший звонок.

Но Рут и представить не могла, что, начиная с того дня, всякий раз, когда занятия по кулинарии или стенографии по методу Габельсбергера совпадали с расписанием уроков в старшей школе, Герда станет ждать ее у ворот, выходящих на Дельницерштрассе. Она стояла, прислонившись спиной к кованой решетке, иногда с раскрытым зонтиком (но чаще он висел у нее на руке), и почти всегда курила: как старшая сестра или женщина, назначившая мужчине свидание и уверенная, что он придет. Здание отбрасывало на нее свою темную, асимметричную тень, удлиненную очертаниями ступенчатых фронтонов с неоготическими украшениями, которые придавали изящество серой громаде школы (но какая от них польза, если они расположены так высоко?). Живая от природы, на фоне потока старшеклассниц Герда выглядела одинокой и крошечной – настоящее воплощение независимости.

Рут подходила к Герде, они болтали какое‑то время у ворот, а потом направлялись каждая в свой класс или, продолжая разговаривать, шли домой. В своих самых высоченных туфлях (их Герда надевала в школу) подруга доходила Рут до плеча. Но они были двумя беззаботными красавицами, дополнявшими друг друга.

Никогда за всю свою ученическую жизнь Рут не уделяла столько внимания своей внешности. Первое, на что она смотрела теперь по дороге на Дельницерштрассе, были ее собственные шаги, а точнее, большие ноги в ботинках, начищенных до блеска «Эрдалем» из фирменной баночки с красной лягушкой, на которых два раза в год меняли подметки. Мать перешивала для нее свою одежду, а лучшие из нарядов относила на подгонку портнихе. В провонявшем нафталином чемодане Рут откопала тренч отца (и его галстуки – они как раз были в моде). «Братьям он все равно не подходит, а сейчас носят именно такие», – ответила она на возражения матери и, затянув как можно туже пояс на талии, прибавила: «Видишь? Сидит как влитой», а затем, понурив голову, проскользнула за дверь. Закутавшись в этот плащ, она чувствовала себя более защищенной и особенной. Снисходительный или благосклонный наблюдатель с воображением мог бы назвать их Гарбо и Дитрих из провинции. Но, в сущности, важно лишь то, что они нашли друг друга.

Чики Вайс все повторяет, как у него сердце радуется, что Капа снова заходит в студию, хотя бы время от времени, а затем протягивает ей номер «Пикчер Пост» и скрывается в превращенную в лабораторию кухню: «Ein Moment!»[113] Рут прекрасно знает, сколько может длиться этот момент. «Я тогда кофе поставлю, хорошо?» – кричит она ему вслед и тут же начинает возиться с кастрюлькой и кипятильником «Эльтрон» – берлинским капиталовложением Вайса и Фридмана, заботливо уложенным вместе со старыми обносками при отъезде в Париж. Он весь покрыт накипью, напоминая ископаемое морское существо, и с ним надо быть начеку, чтобы не забрызгать, например, лежащий на столе журнал. Как только вода начинает капать через фильтр, Рут проверяет запасы в шкафчике. Есть молоко, поскольку его приносят каждое утро, а вот от сухариков «Heudebert» осталась только жестяная коробка. Рут находит два яблока, грушу с бочком, черствый кусок багета и сахарницу.

– Ты завтракал?

Она повторяет этот вопрос, пока Чики не отвечает: «Merci, pas de problème»[114], и Рут начинает яростно кромсать остатки багета, пока ей не удается добыть несколько сносных кусочков.

Чики забывает поесть, у него никогда нет времени купить еды («Магазины закрываются рано». – «Но boulangerie[115] за углом открыта даже в воскресенье утром!» – «Правда? А я и не знал»), а мадам Гарай, секретарша, считает, что это не ее обязанности. Поэтому с тех пор как Рут перестала ежедневно появляться на улице Фруадво, Чики Вайс ест только вечером, с своим другом Банди, то есть Капой («Я могу есть один раз в день, ты посмотри на мои лошадиные зубы!»), но эти ужины скоро закончатся, как только больной достаточно окрепнет, чтобы променять кормежку из окрестных бистро на паек республиканской армии в Испании, куда он твердо намерен вернуться. «И что потом?» – задается вопросом Рут. А потом Чики что‑нибудь придумает или ему помогут земляки из Будапешта – в Париже их теперь немало. Нелепо, что она все еще заботится о Чики. До сих пор выискивает грязные тарелки или крошки под столом, как будто за прошедшие месяцы она не убедилась, что пол всегда чистый, посуда убрана и даже кровать на чердаке идеально заправлена, как в армии.

«Повезет той женщине, которой ты достанешься», – подтрунивает она, отчего длинный нос Чики слегка краснеет, хотя эта шутка и была стара, как засохший багет. Ну и ей тоже в каком‑то смысле повезло: как только она налила себе кофе и закурила сигарету, Чики приоткрыл дверь. «Пардон, я скоро, еще две минуты». Слава богу, что скоро. А то между затяжками она снова разнервничается из‑за предстоящего разговора с Капой: особой спешки нет, но ей хочется как можно скорее покончить с этим.

Что же ей делать? Искать его по кафе на Монпарнасе? Подкараулить в гостинице? Лучше выложить ему все сразу, ничего, что он еще не совсем здоров, а у него в номере толпятся друзья. Когда он окончательно поправится, то будет слишком занят тем, как произвести впечатление на своих новых copains[116], зовущих его Бобом («Ба́-аб»), как будто он один из них, американец в Париже, как и задумала Герда, который, по ее словам…

– C’est l’Atelier Robert Capa[117], – повторила она в трубку, впервые услышав это уменьшительное.

– Oui, – настаивал голос с протяжным акцентом, – j’ai un message pour Bob… Bob Capa[118].

– Ah… sorry, Monsieur, dites-moi, jе note…[119]

Со временем она привыкла, но имя по‑прежнему казалось ей чужим и вызывало раздражение. Если Андре – подходящее имя для coiffeur[120] или официанта, то кто такой Боб? Дядюшка-остряк, долговязый сосед по парте, обычный славный малый с обычной профессией? Она не может понять, как псевдоним может жить своей собственной жизнью. «Роберт Капа» звучало для нее, как и для всех остальных, на французский манер, Робе́р Капа́. Так с ним легче было свыкнуться: имя неясного происхождения, творческий псевдоним. Герда с Андре и не предполагали, что даже американцы примут его за настоящее, тем более что создатели, будучи в полном восторге от своей выдумки, рассказывали о ней направо и налево.

Первого мая славного 1936 года фотограф, петляя, протискивался ей навстречу сквозь практически неподвижную процессию, и Рут, для которой эта эпическая медлительность была невыносима, встала на цыпочки и начала размахивать руками, подзывая его к себе. Они взяли Париж, их было так много, что официально объявленные двумя днями позже результаты выборов – победа Народного фронта – казались всего лишь формальным подтверждением реальности, которую уже подсчитала эта мирная и праздничная толпа, пахнущая ландышами и гвоздиками: все несли одни и те же цветы как символ всеобщего единения демонстрантов. Красная процессия собралась на площади Бастилии под лозунгом «Pour le pain, la paix et la liberté»[121] и с конкретным революционным требованием профсоюзов ввести сорокачасовую рабочую неделю.

– Пойдем поищем Герду, – позвал Андре. – У нас есть что рассказать!

Рут позволила себе поддаться любопытству и руке, тянувшей ее за пальто.

– Я скоро вернусь! – крикнула она Мельхиору.

С трудом пробираясь вверх по улице сквозь шествие, Рут строила догадки. Она было подумала, что они поженились, но тут же отбросила эту мысль: Герда вышла замуж, да еще и за Фридмана, – нет, это маловероятно. Они едут в Америку, мелькнуло у нее в голове, и она тут же решила, что так оно и есть. Воздух пропитан социалистической весной, но в толчее невозможно было избавиться от мысли, что достаточно пары провокаторов, и все закончится как в феврале 1934‑го – десятками жертв. Нужно быть наготове, чтобы удрать, если начнутся столкновения, и, честно говоря, ей вообще не следовало соваться в эту толпу.

Первым они увидели стоявшего на обочине японца, а рядом с ним – Герду.

– Вот и она, – воскликнул Андре и сразу обратился к Герде: – Ты ей все расскажи, а я пока покурю.

Сэйити прикуривал всем сигареты, а Герда подносила зажигалку с видом, словно от кручения колесика ее озарит, с чего лучше начать.

– Нет, ты сам должен представиться.

Андре сделал затяжку, зажав губами фильтр, по‑театральному пристально глядя на Рут, и даже поправил прядь на лбу.

– Как сказал про́клятый поэт, je est un autre[122]. Зовите меня Роберт Капа.

И это все?

Сэйити изобразил апплодисменты. Фридман весь сиял. Герда повторяла «Роберт Капа» с разными акцентами – французским, английским, немецким, – отметив, что имя ни на одном языке не искажается и одинаково хорошо звучит. Никто не обращал внимания на Рут и ее недоуменную улыбку. Мимо них медленно маршировала группа рабочих-металлургов.

Андре выбрал себе псевдоним, только и всего. Герда считала, что научилась всем деловым хитростям у Марии Эйснер, но, если она всерьез полагала, что одного имени достаточно, чтобы сделать себе имя, ей еще явно было чему поучиться.

«В глубине души вы мелкие лавочники, – подумала Рут, – но мечтать не вредно».

– Звучит немного по‑марсельски или вроде того, – заметила она. – Но вообще неплохо.

– Капа – это акула по‑венгерски, – ответил Андре, не обращая внимания на иронию Рут.

– Ну нет, Капа – американец, как Фрэнк Капра, – объяснила Герда, – американец итальянского происхождения или любого другого, лишь бы внешность соответствовала. И главное, чтобы французы попались на удочку.

Рут запуталась. Конечно, это имя куда привлекательнее, чем заурядное Андре Фридман. Но какие еще от него преимущества? Французы предпочтут фальшивого марсельца или, предположим, американца – еврею из Будапешта? Разумеется. Но они ведь уже знают фотографа, так в чем наживка?

Герда, Андре и Сэйити смотрели на нее сияющими глазами, как сговорившиеся дети.

– Это даже лучше, чем Фрэнк Капра, – признала Рут. – В нем есть что‑то благородное, как у дона Диего де ла Веги в знаменитом исполнении…

– Как ты могла такое подумать! – воскликнул Андре. – Мы думали о Роберте Тейлоре, а для нее – о Грете Гарбо. Больше никакой Похорилле. С сегодняшнего дня она Герда Таро, вуаля.

– Полагаю, тоже из Америки.

– А неважно, откуда угодно, – ответила Герда. – Только Роберт Капа должен быть американцем.

Мелькнул транспарант «ПРОТИВ ДОРОГОВИЗНЫ ЖИЗНИ!», за ним другой – «ПРОТИВ НЕМЕЦКОГО ПЕРЕВООРУЖЕНИЯ», а Герда тем временем говорила вещи не менее абсурдные, чем замечания, которыми Рут пыталась вывести их на чистую воду. Роберт Капа живет в «Ритце», у него есть лимузин и гоночная машина, он красавец мужчина, спортсмен и любитель красивой жизни.

– Холостяк? – спросила Рут. – Смотри в оба, а то уведут…

– Конечно холостяк! – вспылил Андре, словно утратив чувство юмора. – Иначе как он может сегодня быть в Монте-Карло, завтра в Довиле, а послезавтра в Женеве, чтобы проверить свои вложения в банке? Не говоря уже о скучных поездках в родную Америку, где его невозможно нигде застать, потому что он летает на частном самолете. У него всегда было все, понимаешь? Дед приехал в Сан-Франциско во время золотой лихорадки, уберег свои самородки от мошенников, но был убит пьяным кредитором. Его вдова отошла от дел: выращивала цветы и читала романы. Три дочери обожали литературу, а единственный сын – ботанику. Юноша стал успешным агрономом и женился на дочери крупнейшего в Калифорнии производителя консервированных фруктов.

– Ты разве хотел стать романистом? – одернула его Герда. – Давай ближе к делу!

– Истории, Schatzi, надо выдумывать как следует, иначе никто не поверит. Консервному наследнику Роберту Капе, – продолжал Фридман, – до смерти надоели Калифорния и персики в сиропе. И вот он все продает, приезжает в Париж, сорит деньгами направо и налево, но ему все мало. Фотожурналистика утоляет его жажду приключений, которая у него в крови, и помогает бороться со скукой. Конечно, он работает не ради денег, но, как истинный капиталист, никому ничего за просто так не отдаст. Поэтому он назначает Герду своим личным агентом. А уж она, с ее обаянием, будет представлять интересы вашего покорного слуги. Вот так!

– А за работу Роберта Капы, – уточнила Герда, – я, естественно, должна просить непомерную цену…

Рут расхохоталась так громко, что товарищи рабочие справа и слева с испугом на нее обернулись.

– Вы оба просто сумасшедшие!

Нет, не такие уж и сумасшедшие. Судя по всему, Герда и Андре разработали целую тактику, чтобы закинуть эту наживку.

– Ох уж эти парижане, они воображают себя такими хитрецами! Даже в наших изданиях главные редакторы скорее удавятся, чем поднимут тебе гонорар на два сантима, если ты бедный эмигрант-антифашист. Но стоит рассказать об американце, который вращается в светских кругах всей Европы, как они уже ждут не дождутся с ним познакомиться. «Désolés[123], он уехал в Венецию со своей новой пассией, и мы понятия не имеем, когда вернется». – «А кто эта девушка? Знаменитость?» – «Этого мы, разумеется, не можем вам сказать».

Герда вдруг щелкнула зажигалкой, подождала, пока разгорится огонек, а потом резко захлопнула крышку и вернула серебряный параллелепипед Сэйити. Громкоговорители хрипели, что митинг начинается. «Хлеб, мир и свобода!» – скандировали некоторые демонстранты.

– А что это за марка? Американская? – спросила Герда.

– Я купил ее в «Картье» на Вандомской площади.

– Изумительно! Я знаю, что наш блеф кажется детской шуткой. Но люди верят в то, во что хотят верить. По крайней мере на какое‑то время. И этого времени нам вполне хватит. Потому что потом, я уверена, мы никогда больше не вернемся к исходной точке.

Чики Вайс просто пожимал плечами всякий раз, когда Рут возмущалась по поводу нового уменьшительного от Роберта Капы («Боб – три буквы в слове, и то они умудряются его исковеркать!»), услышав, как его произносят американцы. Поэтому однажды она спросила у Шима, пока он раскладывал свои фотоматериалы на том самом столе, где теперь Чики дожидается своего café au lait[124]. По каким критериям люди выбирают себе псевдоним? И не сожалеет ли Шим, что никто больше не называет его настоящим именем?

– Да нет. «Шим» звучит мило, не находишь? Для человека с совиным лицом…

Рут кивнула, и Шим не замедлил всё объяснить, со спокойствием, опровергавшим стереотипы о фоторепортерах, которые как безумные охотятся за происшествиями. Он просто обыграл первый слог своей непроизносимой фамилии Szymin. А впрочем, его еще в Варшаве все звали Шимом, так же как Капа был Банди, кем он и останется для некоторых на всю жизнь.

– А как ты терпишь этого «Боба»? У меня язык не поворачивается его произнести.

Шим неопределенно улыбнулся и поднял взгляд от своих негативов.

– С американцами все ясно, но ведь дело не только в них. В республиканской армии говорят: «Llegó Roberto Capa, el fotógrafo, mira, tenemos suerte!» – «Роберт Капа, фотограф, приехал, как нам повезло!» Его так называют повсюду, от Андалусии до Страны Басков.

Рут была озадачена новостью, что испанцы считали Капу талисманом. Но, решив не обращать внимания на слегка ироничные искорки за очками собеседника, она начала в очередной раз разыгрывать сцену рождения нашего героя. И кстати, что же стало в итоге с американским миллионером?

– Герде это больше всего понравилось, – сказал Шим более низким, чем обычно, голосом. – Его почти сразу же разоблачили.

Снова уткнувшись в контактные листы и негативы, он рассказал о сенсации в Лиге Наций спустя пару месяцев после демонстрации 1 мая. Все репортеры фотографировали призывавшего к санкциям Хайле Селассие, и только «Лейка» Капы поймала незадачливого испанца, которого арестовали вместе с итальянскими журналистами, ревевшими как сквадристы[125]. Все хотели заполучить эту фотографию за любые деньги, хотя прекрасно знали, что ее сделал Андре Фридман. Так он убедился, что ему стоит работать как Роберт Капа.

– Но почему тогда он не настаивает, чтобы его звали Робертом вместо этого идиотского Боба?

Вопрос прозвучал настойчиво, но Шим даже не потрудился поднять голову.

– Имя есть имя, – сказал он, – в конце концов, оно принадлежит другим.

Рут была не согласна: разве по‑французски не говорят donner un nom – «дать имя»? И разве этот дар не становится собственностью того, кто его получил, так что он всегда может выбрать себе другое имя?

Шим согласился, продолжая раскладывать материалы.

– Ладно, прости. Больше не буду тебя отвлекать.

Шим остановил ее, указав на контактные листы.

– А если мы возьмем фотографию… Не эти, а какое‑нибудь фото, где есть ты. Как бы ты смогла себя узнать?

Обескураженная Рут задумалась, а потом поделилась с ним, как Герда, которая всегда умела извлечь пользу из любого опыта, однажды кратко пересказала ей статью Рене Шпица: сначала ребенок начинает улыбаться, потом узнает себя в зеркале, а затем топает ногами и кричит «Нет!», и это – этап не менее важный, чем следующий, когда он обретает способность говорить «Я». Но в обычной жизни профессор не смог вынести, что его секретарша – девушка независимая.

– Увы, довольно распространенный недостаток.

Шим обладал свойством, которого от него сложно было ожидать: его галантное умение подстраиваться и застенчивая обходительность располагали к нему любую женщину.

Так что Рут призналась, что на модельных фотографиях едва узнает саму себя, и в ее словах не было ни ложной скромности, ни тем более лицемерия.

– Я вижу, что красивая, да, но это все реклама, на продажу… В моей семье слишком много актеров, наверное, поэтому я предпочитаю обходиться без грима и позы.

– В твоем случае в этом и нет нужды.

И, словно желая дополнить комплимент, Шим предложил ей сигарету.

– В любом случае, – вернулась к теме Рут, – Капа ведь и сам отчасти поверил в басню о бонвиване-американце? И когда он теперь принимает это дурацкое имечко из трех букв, не подтверждает ли это, что ему удалось вжиться в роль?

– Что им удалось, – поправил ее Шим, и Рут сразу же затихла.

И пока Шим ее утешал, мол, время все сглаживает (хотя, говоря это, он то и дело поправлял очки), Рут подумала, что без Герды этот Боб никогда бы не появился на свет. В начале сказки она играла с Андре, как будто переодевала бумажную куклу, а он не топал ногами и не пытался ей помешать – ein braves Kind[126]. И в конце концов с Гердой он произвел на свет самого себя – Роберта Капу.

Студия на улице Фруадво залита молочным и ровным светом – другого и нельзя ожидать при таком сером небе; идеальный свет для художника, но не для фотоателье. Чики не сетует, что его держат на кухоньке и что ему приходится «развешивать белье» в туалете, бегая все время вверх-вниз по винтовой лестнице с лотком с отпечатками, которые утром предстоит снять. «Нехорошо заставлять мадам Гарай справлять нужду под взглядами испанских или китайских солдат, а если клиент спросит, где туалет, не предлагать же ему уединиться со свеженькими снимками», – говорит Чики.

С ним трудно не согласиться, но Капа неспроста выбрал именно эту студию, напоминавшую ему о золотых временах в доме-пассаже «Пилвакс» в Будапеште, хотя, конечно, то было совсем другое дело: в двух шагах от улицы Ваци, где ходили по магазинам элегантные дамы, и на месте, где когда‑то находилось кафе, известное пристанище революционеров-патриотов 1848‑го. Уже в 1920‑е, в эпоху суетливой элегантности, «Пилвакс» вновь открыл историческую Kaffeehaus[127], но в ней не было больших окон, как те, что выходили на улицу Фруадво и казались еще больше благодаря расставленной Гердой мебели – никакого хлама, только самое необходимое, но добротное и рационалистическое. Черное, очень легкое и практичное полукресло, два удобных стула с квадратными сиденьями, приставленные к узкому столу на ко́злах.

Рут собиралась спокойно полистать «Пикчер Пост», но, ожидая Чики, засмотрелась в окно: она немного нервничает из‑за того, что́ ей предстоит сказать Капе, и ей надоело ждать – что одного, что другого. Но наконец дверь кухоньки открывается.

– Ну как, видела репортаж в журнале? – спрашивает Чики, макая хлеб в кофе с молоком.

Рут смотрит на него, облокотившись на край стола, прихлебывает кофе и курит, уже более спокойная.

– Как хлеб? Плесени, кажется, не было…

– Отлично! В Будапеште и с плесенью, бывало, ели.

Рут уже собирается взять журнал, но вдруг останавливается, наблюдая, как Чики медленно жует, положив локоть на стол и склонив голову. Может быть, ей следовало бы быть для Герды тем, чем Вайс был для Фридмана, – другом-тенью, навеки благодарным за то, что выбрали его.

Она уже не в первый раз об этом думает, вспоминая давние времена, когда Андре сидел за их столиком в кафе «Дом», стрелял сигарету, а когда у него самого была пачка, предлагал каждой из них по одной, но первой угощал Герду. В какой‑то момент, после неизменного кофе, он начинал рассказывать о приключениях своей юности: «Шайка хулиганов, вроде мальчишек с улицы Пала[128], вот кто мы были; но мы охотно принимали в свои ряды и девочек…» Рут догадывалась, что эти истории он сочинял специально для ее подруги, и Герду они и впрямь веселили: ее впечатлила эта мадьярская эпопея и созданный в ее честь feuilleton[129]. «Да мне‑то какая разница!» – отвечала Герда, когда Рут, перед тем как погасить на ночь свет, предупреждала ее, что эти рассказы – не более чем романический вымысел, чтобы не сказать россказни. Теперь приходится признать, что она была к нему несправедлива.

Это доказал не столько Капа, сколько его «правая рука», чья тонкая рука сейчас прикрывает, будто защищая, свою тарелку с завтраком. Чики Вайс не говорит о своем детстве, но о нем рассказывают его бытовые жесты, жесты военного сироты, усыновленного ровесником-фантазером.

Рут слышала историю Чики, когда Герда еще была жива. История слишком слезливая, на вкус Андре, если бы он не разбавил ее юмором: Вайс-отец пал за императора Франца-Иосифа, причем пал с лошади, другими словами, был убит габсбургским копытом. Его первенца отдали в сиротский приют, потом, на время учебы в Gymnasium, забрали домой, но дом матери вскоре стал для него чем‑то вроде гостиницы, потому что некто Банди Фридман с Чики на буксире все время расширял географию их вылазок за пределы района между мостом Елизаветы и школой сразу за еврейским кварталом. К тому же у них были весьма симпатичные и толковые подруги – Ева, дочь адвоката, и Кати, дочь банкира; они научили мальчиков азам их будущего ремесла и «не буду говорить чему еще…». В Берлине девушки, уже фотографы со связями, помогли Чики и Банди и стали для них образцами для подражания. Всегда можно положиться на людей, с которыми вы когда‑то вместе натворили глупостей, – что бы ни случилось.

Да, друзья познаются в беде. Письмо с соболезнованиями от Кати Хорны прибыло на улицу Фруадво из Испании, где она работала фотографом для анархистской прессы. Телеграмма от Евы Бесньё – из Амстердама (БАНДИ ЗДЕСЬ ТЧК НЕ ВОЛНУЙСЯ ТЧК): когда Капа испарился после похорон, именно она успокоила Чики, а с ним и Рут, которая тут же бросилась оповещать всех друзей, кто тревожился за него.

В беде настоящие друзья узнают друг друга. Благодаря Чики Вайсу Рут открыла для себя Банди, когда он взял ее в студию вскоре после похорон.

Она далеко не сразу научилась воспринимать его всерьез, по крайней мере настолько, насколько он того заслуживал. Но, впрочем, разве Герда поначалу не отнеслась к нему так же?

– Ему же двадцать лет! – фыркала она.

– А Георгу Курицкесу? Только не говори мне, что привередничаешь из‑за какой‑то разницы в год.

– Да у него еще все лицо в прыщах.

Затем, ближе к концу 1934‑го, Герда сошлась с Таксой – подтверждение, что Андре Фридман был в самом низу рейтинга ее поклонников. Как Рут могла догадаться, что за этими запоздалыми прыщами скрывается юноша, сильно привязанный к своей подростковой компании? Ребята из Будапешта остались настоящими друзьями: кто‑то заботился о Чики, Чики заботился о Банди, и даже теперь, став Робертом Капой, Банди не забывал о своем друге детства. А Герда?

А Герда в одночасье бросила ее на произвол судьбы, но хватит копаться в прошлом. Как ты можешь до сих пор обижаться на мертвую, Рут, тебе что, нечем заняться и не о чем подумать? Смотри вперед и считай, что тебе повезло. У тебя есть кое‑какие сбережения (пусть и скромные), есть цель, два старших брата, готовых тебе помочь, муж и швейцарский паспорт, и только мать все еще в ловушке, в Германии. Мать, потеряв мужа во время эпидемии испанки, когда Рут было пять лет, скорее пошла бы выступать перед Новым театром за пару марок, стряхнув пыль со старого боа и со своего старого репертуара, чем отправила бы ребенка в сиротский приют, и не считала ниже своего достоинства прислуживать в чужих домах.

Да, Рут повезло во многом, даже в том, что ей не нужно заботиться об этом золотом молодом человеке. Чики справится, она может больше о нем не тревожиться. Она даже может открыть ему, что́ ей предстоит сказать Капе, чтобы подстраховаться. В конце концов, разве не он тут сейчас у руля?

– Смотри журнал спокойно, Рут, я его уже пролистал. А я пока приберусь.

И вот он уже стоит с губкой и кухонным полотенцем в руках, вытирает стол и кладет «Пикчер Пост» на чистое место, чтобы, по сложившемуся у них ритуалу, открыть первый экземпляр присланного в студию журнала. Адресованные мистеру Капе конверты с журналами можно просто аккуратно вскрыть, но для ежедневных газет Чики разработал целую технику, чтобы нельзя было догадаться, что их уже листали: так выражается давняя привычка Чики заботиться о Банди, который, наоборот, разрывает конверты, ни о чем не подозревая. Со временем жажда увидеть свои фотографии напечатанными у Капы поубавилась, но в той небрежной жестокости, с какой он вскрывает конверт, сохранились красота и правда его ремесла, призванного раскрыть глаза миру.

Еще одну вину Рут хотела бы загладить: извиниться перед Капой за гримасу недоумения, с какой она слушала, как Герда все сильнее превозносит талант Андре Фридмана.

– Представляю, что это за талант.

– Нет, не представляешь. И не надо думать, что…

– Знать об этом ничего не хочу.

Рут смеялась, но Герда все равно настаивала:

– Раз я тебе об этом говорю, значит, так оно и есть. Мы ничего такого не делаем, только бродим по Парижу, болтаем, продолжаем разговор в кафе, когда устаем фотографировать, замерзаем или еще что‑нибудь. Я не хочу чувствовать себя виноватой, если его «Лейка» снова окажется в ломбарде. И я ему сказала уже на всех языках, что могу предложить только простую чистую дружбу. Этого тебе достаточно?

– Будем надеяться, что так оно и есть. Ты ведь знаешь, что у него на уме, верно?

– Ладно. Всего один раз. Может, это было легкомысленно, но…

Конец фразы потонул в серебристой трели. Герда так и сияла от всех этих маленьких ребяческих проделок, радовалась тайному удовольствию, а Рут это возмущало и удручало одновременно. Если даже она подпала под чары подруги, хотя для нее их власть заключалась не в крапчатой радужке или губках сердечком и уж тем более не в крохотной груди, рыжеватом лобке или мальчишеских бедрах, которые Герда каждое утро натирала марсельским мылом под холодной водой, то в чем она могла упрекать Герду из‑за Георга, Вилли, Андре и любого другого мужчины, неспособного отпустить ее и забыть?

К тому же Герда в любой своей ипостаси (любовницы, агента, подруги) одна могла заменить широкую публику и овации, в чем Фридман всегда так нуждался – его жажду признания не утолили бы скромные дежурные ритуалы. И даже сейчас, когда Капе все вокруг рукоплещут, когда его одобрительно похлопывает по спине сам Эрнест Хемингуэй, когда они откупоривают батареи бутылок, чтобы отпраздновать подвиги, забыть о поражениях и послать фашистов к черту, его маленькая труппа – бессменный главный клакер Чики Вайс и она, Рут Серф, истинная дочь драматического искусства, – репетирует реплику «Браво!». Двенадцать страниц в журнале с миллионным тиражом – это ли не доказательство необычайного успеха? Тем не менее для Роберта Капы успех значит немного больше, чем просто подтверждение, что его работа оправдала некие ожидания. Вот Рут с Чики и не скупятся на эпитеты и превосходную степень, а он пьет их, как воду. Только Герда была способна наполнить его иным содержанием, ее честолюбия и убежденности хватало и на них двоих, и на защиту Испании – свободной, красной, республиканской.

Чтобы сделать приятное Чики, Рут решает полистать «Пикчер Пост», а потом рассказать ему про свои планы. Она кладет журнал на середину стола и уже собирается его раскрыть, но задерживает взгляд на девушке с обложки. На модель не похожа: настоящая, с настоящей улыбкой (The Girl with a Smile[130]) и симпатичной стрижкой, с белыми как шерсть пуделя волосами. В «Лайф» такую обложку никогда бы не сделали, девушки с обложки «Лайф» – воплощенный стандарт красоты. Но цель «Пикчер Пост» – переняв формат, вытеснить «Лайф» с Британских островов и стать передовым журналом. «Его издает один из наших, – объяснил Чики, – он из Будапешта и привез в Лондон опыт берлинской журналистики». И этот опыт, похоже, воплотился в этой девушке: она пробуждает любопытство, но не смущает взгляд читателей. Испания пока спрятана внутри, Испания вернется в заголовки буржуазной прессы, когда падет, то есть совсем скоро. Рут чувствует горечь, и ее мысли возвращаются к Капе, изнуренному работой на Рио Сегре, за которым Чики, Шим и другие ухаживают, как за султаном. А тебе, Герда, удалось бы поднять его моральный дух? Задав себе этот вопрос, Рут тут же приходится крепко сжать губы, потому что она вдруг слышит чистый и искристый голос: «Ну же, не будем падать духом».

Рут никогда не видела, чтобы Герда корила себя за ошибку, мучилась угрызениями совести. Единственный раз она плакала – считанные взмахи ресниц – в ее присутствии осенью 1934 года, на soirée Ассоциации революционных писателей и художников, в которую Герда спустя несколько лет вступила как фотограф. Но тогда у них не было приглашений в бархатные кресла театра «Адьяр», да и Рут не испытывала ни малейшего желания нестись до самой Эйфелевой башни. Чтобы, как уверяла Герда, посмотрев последний фильм режиссера, боровшегося с цензурой, продюсерами и всеми теми, кто не понимает авангарда, отдать дань уважения Жану Виго и его революционному кино.

– Будет весело, как на похоронах…

– Да какая разница, Рут, зато фильм бесплатно посмотрим!

Когда на сцену поднялась исполнительница главной роли и поделилась воспоминаниями, в каких условиях измученный туберкулезом cet homme extraordinaire[131] заканчивал съемки «Аталанты», зал был буквально наэлектризован, а близкие друзья покойного – в слезах.

Глядя на серьезное, строгое лицо Герды, невозможно было предвидеть, что на середине фильма, кашлянув, она разрыдается. Но Жюльетт, сбежавшая с баржи Жана навстречу огням, красотам и соблазнам Парижа, в самом деле была идеальной героиней для подруги Рут. Впрочем, может, и на других картинах Герда бы плакала бы слезами умиления, но в те времена они считали каждый сантим. Они отказались от Гарбо в мелодрамной «Разрисованной вуали» и мрачной Дитрих в «Распутной императрице», но одним дождливым воскресеньем позволили себе еще раз посмотреть «Мальчишек с улицы Пала», позвав с собой Таксу, который большего и не ждал. Правда, в те редкие вечера, когда они разорялись на кино, подруги предпочитали комедии: как в старые добрые времена, когда элегантная девушка из Штутгарта смеялась как сумасшедшая над Лорелом и Харди под изумленными взглядами своей новой лейпцигской компании. Вне стен кинотеатров в глазах Герды можно было заметить лишь несдержанные огоньки гнева, тени недовольства или более заметные признаки задетой гордости. Слезы тревоги, боли или беспомощности означали бы уступку панике, а ей в те времена лучше было не поддаваться.

Но однажды она вернулась домой усталая и угрюмая, сняла туфли и чулки, помассировала лодыжки и прямо в одежде рухнула на кровать, закрыв на минуту глаза.

На следующий день Рут не удержалась и спросила:

– Плохие новости? Проблемы с работой?

– Все как обычно, – ответила Герда, – только эта дурацкая тошнота никак не проходит.

– Может, тебе сходить к врачу?

– Да. Завтра загляну.

Рут вернулась домой после обеда и застала там Герду: без макияжа, бледную, но с какой‑то лихорадочной живостью в глазах.

– Теперь все официально: я беременна. Но в пятницу утром мы все уладим. Врач сказала, что за выходные я оправлюсь. Она из тех, кто понимает, что нужно женщинам. И берет совсем немного, если что, можно и повторить…

Герда рассмеялась своей шутке, как будто этим проблема уже почти решилась. Но у Рут застрял ком в горле, и она, должно быть, помрачнела.

– Тебя это шокирует? Это случайно вышло, так бывает…

– Я знаю, что так бывает, – ответила она с изяществом человека с тридцать девятым размером ноги.

Герда тоже расстроилась, Рут теперь ее знала. И внезапно Рут почувствовала пять лет их разницы в возрасте и испугалась, но не только потому, что что‑то может пойти не так – и что тогда они будут делать, одни в Париже, без денег и чистых документов? Попросят взаймы у Вилли? Пошлют телеграмму в Штутгарт? Ее напугала сама мысль о беременности. Да, странно, учитывая, что она сама поступила бы точно так же, отстаивая свою свободу выбора. И еще более странно, учитывая, что мать рано и доходчиво объяснила ей, как избежать подобных ситуаций или как их разрешить.

Уже год, как Рут превратилась в высокую и видную девушку. Она пережила безнадежную любовь и несколько мимолетных влюбленностей, на которые пара одноклассников братьев Курицкесов ответили взаимностью. О том поцелуе она предпочла забыть и ни разу не обмолвилась о нем матери, хотя вскользь упомянула, что разочаровалась в юноше своей мечты. Иногда она называла имена, давала оценки, рассуждала о своих вкусах («Блондин, ну или шатен, обязательно выше меня хотя бы на пядь и из старших классов Gymnasium»), подстрекаемая своими красавцами-братьями, которым нравилось над ней подтрунивать.

Но ее братья, избалованные матерью, думали в первую очередь о себе (к сожалению, это и сейчас так, думает про себя Рут: мать живет в районе, где устроить охоту на евреев – все равно что яблоню по осени встряхнуть. Курт ждал, что Ганс даст денег, чтобы она могла уехать из страны, но Ганс бежал из Лейпцига после Хрустальной ночи и теперь сидел в Швеции без гроша в кармане. Эту неприглядную часть своей жизни ей придется пересказать Чики и Капе).

В любом случае, в тот день Ганс уехал по делам, а Курт к тому времени уже обосновался на Манхэттене – кажется, это было в 29‑м. Рут рассказала Mutti[132] о каком‑то юноше, она уже не помнит, о каком именно и тем более с чего начался этот разговор. Но она запомнила лицо матери в круге света от кухонной лампы – отблеск очарования, неподвластный годам, подбородок – над остатками нехитрого обеда, который Рут приготовила к ее возвращению с работы: Buttermilch[133], вареная картошка, клубника на десерт.

– Пообещай мне, Рут, это очень важно. При первом же подозрении ты должна мне об этом сказать. С глупостью‑то мы справимся, понимаешь, но других вещей мы не можем себе позволить.

Сколько ей тогда было лет, четырнадцать? Вряд ли, судя по тому, что она хотела сквозь землю провалиться. Рут уже собиралась дать волю чувству обиды, подступившему к горлу, когда мать ее опередила: «Mein Herz[134], – сказала она, – лучше думать заранее, чем потом стыдиться».

В их доме тайны не допускались, никакой секретности, которая позволяет почувствовать себя взрослым, вспоминает Рут. Но ее одноклассницы, у которых был состоятельный (и главное, живой) отец и мать – une vraie dame[135], а не бывшая актриса, дочь уличного торговца, о чьем замужестве несколько месяцев судачили по всем дворам на улице Брюль, – они не могли рассчитывать на такую откровенность и близость.

«А разве Герда не была из такой семьи?» – думает Рут, разглядывая необычное лицо на обложке «Пикчер Пост», которое понравилась бы ее подруге. Да, возможно, но только поначалу, потому что потом она избавилась от этих манер с той же решительностью, с какой избавилась от зародыша, из‑за которого округлился бы ее живот. Герда была крепким орешком, несмотря на свое происхождение.

При одной только мысли о беременности дочери кроткая и миниатюрная фрау Похорилле умерла бы со страха и стыда. От нее Герда унаследовала рост, белые зубы, алебастровую кожу. Но мать Герды выглядела скорее как родня (может, так оно и было?) молодой домработницы, которая приняла у Рут плащ, когда та впервые появилась на Шпрингерштрассе, – хотя горничная носила коричневый шейтель, а хозяйка дома была причесана по предпоследней моде. Но две женщины, должно быть, имели более глубокую связь, чем та, что Рут уловила в торопливых формальностях у дверей гостиной, куда они вошли в некотором смущении.

– Могу я предложить вам штикл[136] моего сливового пирога, фройляйн Серф? Я испекла сегодня – кажется, пирог удался. Или вы, как и моя дочь, следите за фигурой и предпочитаете фрукты?

– Благодарю вас, фрау Похорилле, я с радостью попробую ваш пирог.

– Мне ничего, Mutti, только воды! – крикнула Герда вслед матери; она уже устроилась на диване, закинув ногу на ногу, закурила первую сигарету и кивнула Рут, чтобы та села на другом конце. Вернувшись, осторожно вплыла фрау Похорилле, напоминавшая яйцо, разделенное надвое серебряным прямоугольником подноса: тарелочка для десерта, еще одна тарелочка с ломтиками яблока и дольками апельсина, десертные вилочки, хрустальный графин, два стакана, фарфоровый чайник с золотой каемкой, сахарница и чашка из того же сервиза. Рут хотела было встать, но мать Герды ее остановила: «Не беспокойтесь, bleiben Sie do zitsn!»[137], а сама Герда ограничилась тем, что подвинула пачку «Муратти» и пепельницу на журнальный столик. Поставив поднос, фрау Похорилле пригласила их к столу («Bitte schön»[138]), а затем сказала дочери: «Если понадоблюсь, мы с Ривкой на кухне».

Рут съела два куска пирога, а фрукты оставила Герде. Потом, из вежливости и по привычке, а также потому, что никто об этом не позаботился, она взяла поднос и пошла искать кухню. Она открыла дверь в большую комнату, наполненную свежим воздухом и светом с балкона: по стенам, на мраморном столе, в свежеокрашенных белых сервантах – повсюду были расставлены зеленые и красные баночки. Мать Герды и Ривка раскладывали маринованные огурцы и свеклу, нарезанные ломтиками или протертые с красным хреном, и передавали друг другу банки и крышки, не замечая ее.

– Oj dos Fräulein hot gebracht di teler![139] – воскликнула девушка. В ответ фрау Похорилле прошептала две непонятные короткие фразы, и та тут же бросилась убирать банки и освобождать место у раковины.

– Не стоило себя утруждать, – сказала она, но не успела даже вытереть руки о фартук, как Рут уже опустила свою ношу и, произнеся: «Что вы! Это пустяки», направилась обратно в гостиную. Даже сквозь закрытую дверь она услышала, что они сразу же возобновили разговор на идише. «Эта Ривка только что из Галиции, а здесь ей живется лучше, чем моей матери у Кауфманов», – подумала она и стала искать способ сказать об этом Герде.

– У вас в доме все так либерально.

– Ну, в общем, да. А почему ты так решила?

– По тому, как твоя мать обращается с домработницей.

– Знаешь, она сама еще к этому не привыкла. Мы ведь не такие, как Чардаки, а ты как думала?

Рут не помнит, была это кузина Таксы или кого‑то еще из их богатых друзей. Но девочка, которую отправили послом в дом Похорилле после того ужасного 18 марта 1933 года, когда штурмовики перевернули квартиру вверх дном и увезли Герду, несомненно была из известной семьи меховщиков. Братья Георга – сам он в тот момент был в университете в Берлине – сразу же созвали собрание на задах первых Schrebergärten[140] в парке Розенталь, где, как они предполагали, будет мало людей, собак и детей в колясках, да и те поскорее захотят вернуться в тепло. На Фридрих-Карл-штрассе уже тоже побывали коричневорубашечники: провели обыск явно для вида, а значит, больше хотели напугать. У Курицкесов были свои каналы информации, и они хотели обсудить, как сообщить семье Герды, что к ней применили Schutzhaft[141] и обвиняют в участии в нелегальном профсоюзе.

Понимали ли Похорилле, эти мелкие торговцы, недоумевающие, как их дочь может быть замешана в чем‑то подобном, что защитный арест позволяет нацистам схватить кого угодно? Что они могут перевести Герду в другую тюрьму или отправить в концлагерь, даже не выдвигая официальных обвинений? Так что кто‑то должен рассказать им обо всем как можно скорее. Дину или ее детей, чьи связи с организациями, объявленными вне закона, были известны, отправить нельзя. Наименее скомпрометированные из их компании, в первую очередь Такса, уже уехали за границу. В конце концов вызвалась Рут, которая сама была активисткой профсосоюза в Гаудиг-Шуле, но зайти к Похорилле на десять минут не так уж и страшно, предположила она.

«По крайней мере, меня они уже видели раньше».

На самом деле у нее мурашки бегали по коже; тот же мандраж, что и сейчас, когда она ездила в Берлин, чтобы передать информацию и помощь семьям арестованных товарищей, который подсказывал ей держать под рукой свой швейцарский паспорт. Иногда она просыпалась по ночам и снова закрывала глаза, лишь убедившись, что он все еще при ней, на ночном столике.

В тот раз послушались Дину Гельбке, которая отвергла кандидатуру Рут. Кого же еще могли послать к Похорилле?

В итоге остановились на этой Эльзе, Ильзе или Инге. Выбор на первый взгляд отчаянный, учитывая, что той было лет тринадцать, не больше, но Дженни, младшая сестра Георга, которая играла с ней в детстве, утверждала, что она девочка смышленая.

Нужно предложить ей что‑нибудь взамен.

– Ты что, правда думаешь, что мы подкупим ее пакетом конфет за несколько пфеннигов?

– А почему нет? Это же не просто конфеты, а награда, – сказала Дженни.

– Почетная медаль…

– Вот именно, Зома! И давай без сарказма.

Они решили, что попытка не пытка. На перемене Дженни поговорила с этой Эльзой, Ильзой или Инге, и та очень деловито ответила, что может забежать после школы, но ненадолго, потому что ее родители уже и без того тревожатся. Арийская фройляйн сопровождала ее на занятия по гимнастике и фортепиано, а когда уроки заканчивались поздно, за ней приезжал шофер из магазина.

– Я подброшу тебя на велосипеде и буду ждать за углом, – заверила ее Дженни, – только поторопись.

– А это опасно? – поинтересовалась девочка.

– Для тебя нет.

– Потому что я кажусь ребенком?

– Именно. А еще кажется, что тебя больше интересуют сладости.

– Нет. Если я могу чем‑то помочь против этих, я это сделаю бесплатно.

Обо всем этом потом рассказала Дженни, радуясь успеху своей затеи, напоминавшей сюжет детской книжки. Да, та девочка наверняка читала «Эмиля и сыщиков» и другие повести Эриха Кестнера. Впрочем, в книгах было дело или нет, но свою миссию она выполнила.

Она представилась с подобающей формальностью (известная фамилия произвела впечатление) и, подчеркнув, что ее ждут дома к обеду, не мешкая передала сообщение. Она сказала, что все друзья не оставят Герду и ее семью. Супруги Похорилле посмотрели на нее в растерянности, но ничего не спросили, поэтому девочка воспользовалась их замешательством и задала наводящий вопрос:

– Мы можем вам чем‑нибудь помочь?

В этот момент отец Герды, должно быть, все понял.

– Благодарю, – сказал он ей, обращаясь как ко взрослой, – этим занимается наш консул, польский консул. Он собирается подать жалобу в Министерство иностранных дел. Передайте это, будьте любезны!

Финал вышел гротескным: фрау Похорилле не хотела отпускать вестницу, не одарив чем‑нибудь в знак признательности, но, учитывая весь ужас того времени, было нечем угостить девочку. Хозяйка вынесла завернутую в пакет коробку с десятком яиц.

– Это наши, высшая категория, сегодняшние. Могут вам пригодиться, скоро Пасха.

Так яйца оказались на Фридрих-Карл-штрассе, где их пожарили и подали с черным хлебом с ветчиной на быстрый, сытный и нерелигиозный ужин.

Герду выпустили на свободу в начале апреля, за несколько дней до Песаха. Но Judenboykott[142] подоровал доверие и навел ужас даже на тех торговцев и представителей свободных профессий, кто не пострадал от насилия, грабежей или вандализма вроде разбитых окон. Оптовику Генриху Похорилле вернули дочь. Он возблагодарил Господа, выкупил у поставщиков потерянный товар, привел в порядок склад яиц. Но девушки знали, что ничего уже не наладится. Они должны были покинуть страну.

Совет как можно скорее уезжать дал Рут один ее поклонник, ставший нацистом («Повезло, что я хорошо с ним обошлась!» – сказала она себе), и она не теряла времени даром. Герда тоже понимала, что если снова попадет в лапы этих бандитов, то в лучшем случае ее вышлют в Польшу, в страну, о которой в ее памяти сохранился едва уловимый запах теплого молока и горящих дров, какая‑то лиса, которая, возможно, ей приснилась, и страх перед казаками, который наверняка был тоже лишь плодом ее воображения. «Рут, я там с пяти лет не была. По-польски я знаю только слова, что написаны в паспорте, да и то не умею их произносить».

Позднее, в Париже, когда Андре и Герда пересказывали друг другу свои тюремные истории, Рут казалось, что она наблюдает за негласным состязанием, за поединком любовников, где требуется присутствие судьи.

– Они меня всего отдубасили; когда я сел в поезд до Вены, кости у меня все еще не срослись, а зад горел так, что я всю дорогу стоял и курил в коридоре. Прикончил весь запас сигарет еще до таможни.

– А мы слышали крики людей, которых коричневорубашечники пытали на допросах. И тут я обнаружила, что можно дотянуться до звонка для полицейских. Он оказался прямо как школьный, от звука все здание тряслось.

– И что они с тобой сделали?

– Ничего. Только оскорбляли. Я переставала звонить, как только они начинали спускаться по лестнице. Но товарищи нас слышали, и мы здорово доставали этих ублюдков.

– Или ты что‑то недоговариваешь, или ты и там умудрилась всех очаровать.

– Конечно. Я еще и слезу могла пустить …

Возможно ли, что Герда и в тюрьме не теряла головы? Что она и там оставалась чуткой, подбадривала и, само собой, излучала шик и шарм, как неземное создание?

– Меня арестовали, когда я шла на танцы…

– С кем?

– Не помню, Георг тогда уже был в Италии.

– Ты это нарочно, поиздеваться надо мной хочешь, да?

– С чего ты взял? Я только хотела сказать, что у меня было весомое преимущество: тюремщики никак не могли взять в толк, что девушка в туфлях в тон к шелковому платью может оказаться ультракрасной.

Интересно, Герда и правда верила, что ее улыбочки и наряды – непробиваемая броня, и этой уверенности ей хватило, чтобы не сломаться? А может, она действительно не знала страха, тревоги (и это в камере пыток, боже правый!) и чувства неотвратимого поражения?

Жить, но не любой ценой, – все они этого хотели. Этого хотел Георг, его братья и сестры, хотела она, хотел Мельхиор и их товарищи по СРПГ. Шим, Кати Хорна, Чики Вайс и все, кто хотя бы ненадолго приезжал в Испанию, чтобы фотокамерой поддержать борьбу республиканцев. Как же Герде удавалось гораздо лучше остальных быть готовой ко всему? Без сомнения, она такой и была, причем всегда. Не обязательно открывать «Паризер Тагесцайтунг»[143] на следующий день после похорон и читать статью о том, каким бесстрашным и искушенным товарищем по камере она была уже тогда, весной 33‑го года, как делилась со всеми сигаретами и пела американские шлягеры, пока из сомнительной чужачки (в тюрьме ее, наверное, тоже сочли «разряженной курицей») не превратилась в вожака.

В это всё трудно поверить, но воспоминания ее сокамерницы по лейпцигской тюрьме и тех, кто познакомился с Гердой в Испании, подтверждали это. Впрочем, отправляясь с секретным поручением в Германию вместе с Мельхиором, Рут на своей шкуре прочувствовала, что ничто так не подстегивает сценический мандраж, как неприкрытый, грубый, обыкновенный страх.

Фройляйн Похорилле, рожденная в Штутгарте польская гражданка, обладала теми боевыми качествами, которых Гитлер требовал от немецкой молодежи: проворная как борзая, прочная как сапожная кожа, а иногда твердая как сталь. Но прочность и твердость Герды были другой закваски, нисколько не воинственными и не смертоносными. Жить, чего бы это ни стоило, но не любой ценой: Герда желала этого больше, чем все они вместе взятые. И она преодолевала стоявшие на пути к этому желанию препоны и помехи одним неудержимым порывом, который удалось остановить только стальной громаде танковой гусеницы.

В пятницу Рут отправилась с ней к врачу. Они проснулись на рассвете, чтобы собраться не спеша и пересечь пол-Парижа. В метро они читали газету и обсуждали новости шепотом, чтобы не мешать рабочему люду, заполнявшему первые поезда с надеждой доспать по пути. Они вышли на станции «Фий дю Кальвер» и вошли в здание в начале улицы Оберкампф. «Вуаля», – сказала Герда, едва они оказались в вестибюле, похожем на приемный покой, с той лишь разницей, что в этот ранний утренний час там было совершенно пусто.

Доктор вышла к ним почти сразу. Рут увидела ее мельком, но врач ей понравилась: женщина средних лет, стрижка средней длины, из‑под халата выглядывает маленькое жемчужное ожерелье, свежая помада. Рут заметила в стопке журналов на столе в приемной номера «Вю»[144] и «Регар», но отдала предпочтение женским изданиям. Она заняла себя новыми моделями «Ле пти эко де ля мод»[145] (единственное, что можно взять на заметку, – большие банты из шотландки на воротничке). Рут поздоровалась в ответ с молодой парой, глядя на круглый как арбуз живот девушки под светлой шерстяной шалью. «Voyez, il y en a deux, là-dedans»[146], – сказал молодой человек, еще не успевший снять шапку, а потом спросил, можно ли ему полистать «Юманите»[147], оставленную Гердой на соседнем стуле.

– Bien sur, – и газету они могут взять с собой.

– Merci, camarade!

– De rien. Et beaucoup de félicitations, camarades.

– Ce sera dur, putain, mais on va se débrouiller[148].

Девушка слегка толкнула его локтем и машинально погладила живот.

Они неестественно рассмеялись. Болтали о сверхурочных сменах, о том, как разместить близнецов, о докторе, которая принимала их бесплатно, потому что рабочая, как и любая будущая мать, имеет право рожать с минимальным риском. Так что, когда первая пациентка вышла из кабинета товарища гинеколога, Рут окончательно успокоилась.

– On y va![149] – звонко сказала Герда, легко пересекая приемную, но в лифте она прислонилась к блестящей деревянной обшивке кабины.

Рут хотела было поискать такси, но Герда ее одернула: «Ты что, совсем дура? Такси – прямо перед входом?» – и настояла на метро. Но потом согласилась, когда, еле живая, зашла попросить стакан воды в первое попавшееся по дороге кафе.

– Жди здесь, – велела ей Рут. – Я вернусь за тобой на такси.

В машине Герда смотрела в окно. Она сама поднялась по лестнице, проигнорировав предложенную ей руку, и даже в комнате не произнесла ни слова.

– Черт возьми, как же жжет. В следующей жизни надо родиться мужчиной!

Рут перевязала ее, сменила ей прокладку, выкинула старую, вынесла полный красной жижи ночной горшок, сполоснула его и принесла назад в комнату. Потом она ушла по делам, но вскоре вернулась проверить, все ли в порядке. Герда все так же лежала неподвижно, свернувшись калачиком, и Рут не могла понять, спит ли она. Позже, наблюдая за ней со своей половины матраса, Рут растрогалась. Маленький клубочек женского тела дышал, приоткрыв рот, и слегка похрапывал. Сон обезоруживает даже самых воинственных. На следующий день Герда объявила, что с ней все в порядке, хотя она еще чувствовала себя отвратительно («Как выпотрошенная рыба, которую сейчас сварят»), и больше помощь ей не нужна.

– Мне нужен только аспирин.

– Я его купила, он на ночном столике, рядом с чашкой свежезаваренного чая.

– Ты просто золото! Тогда увидимся вечером.

И на этом все.

Хотя нет, не совсем. Вскоре после триумфа Народного фронта они случайно встретились в кафе «Капуляд», и Герда рассказала, среди прочих новостей, что она снова побывала на улице Оберкампф у той чудесной женщины-врача. Никаких осложнений, никаких проблем, и ей даже повезло, что полицейские были заняты всеобщей забастовкой, так что она позволила себе взять такси сразу, не то что в прошлый раз…

Вероятно, виновником был Андре, но Рут не задала этот вопрос даже в первый раз, когда они с Гердой жили в одной комнате.

Бедный Капа, посмеивается она сейчас, должно быть, он предпочел пробраться к забаррикадировавшимся рабочим «Рено» и фотографировать бастовавших продавщиц «Галери Лафайет», чем знакомиться таким образом с тайнами женского тела. Но, вернувшись на улицу Вавен, наверняка побежал покупать марлю и аспирин и принялся ухаживать за Гердой, баловать ее ласками, шоколадом и, может быть, даже свежими цветами. Его несчастная кошечка, его принцесса нежилась в лучах его заботы, пока снаружи бушевала вся страна и светило теплое июньское солнце. И так до тех пор, пока она не прошептала: «Оставь меня одну, Андре, я хочу немного отдохнуть», – и он, выгнанный на бульвар Монпарнас, отправился на поиски новых утешений и, чтобы утешиться, пропил добрую часть аванса за эксклюзивный репортаж о «Рено» в Бийянкуре. Примирительный букет, составленный цветочницей возле «Дома», если и не был забыт в кафе, мог оказаться где угодно, но только не на столе, в кувшине с водой. На следующий день Герда, должно быть, спасла из него все, что можно было спасти, или объявила, что цветы – какая жалость – придется выбросить, и, слегка поворчав себе под нос, что, если он напился, это еще не повод рухнуть на кровать прямо в одежде, – она и тогда, несомненно, была в великолепном расположении духа, как всегда. И она сама была великолепной: царственная и готовая отдать каждую частичку себя и забыть ссору, жжение, увядшие цветы и все остальное.

Рут отвлеклась на все эти забавные предположения, но «Пикчер Пост» возвращает ее к реальности, которой нужно смотреть в лицо. «ЭТО ВОЙНА!» – кричит заголовок репортажа вверху страницы, следом – изображения почти без текста; одна фотография занимает целый разворот: пятеро солдат, сгрудившись под навесом скалы, смотрят издалека на голое, растерзанное бомбами плоскогорье. За исключением этого фотомонтажа, сделанного в Лондоне, все снимки были ей знакомы. Она сама сложила их в конверт и подписала адрес, сидя за этим самым столом, а потом снова увидела их, как и все, в журнале, выставленном в витринах всех киосков: две недели назад «Регар» вышел с фотографией тех же брошенных в атаку мужчин на четвертой обложке.

Attaque sur le Sègre! Toutes les phases du combat. Photographies de CAPA[150].

Она схватила номер на бегу, когда мчалась забрать напечатанный на машинке финальный вариант сценария «Без завтра», чтобы как можно скорее вернуть его Максу Офюльсу. Заскочить в студию было некогда, тем более навестить больного. В метро не было свободных мест, но, с трудом удерживая равновесие, она листала журнал, и от этих фотографий ее снова пробирала дрожь.

И вот теперь в «Пикчер Пост» она видит тех же мужчин: сгорбившись, как верблюды, они пробираются бочком по каменистой земле. Черный, как скала рядом с ним, человек не в фокусе, совершенно одинокий в этом мире, растворившемся в белесом дыме взрывов. Три тени в центре снимка: двое солдат поддерживают товарища в прикрывающей их передвижение дымовой завесе. Тяжело раненный человек. Человек, умирающий под объективом камеры.

La victoire du Rio Sègre; un document unique et exclusif.

«Victoire, Victoire, Victoire»[151] – написано вверху каждой страницы.

Героическая победа ничего не изменила. Решающее наступление уже не за горами, его чуют повсюду, даже в Риме, где понтифик, уверенный, что генерал Франко ему внемлет, попросил о перемирии на Рождество. Последняя загадка: получит ли Папа отсрочку боевых действий? Мельхиор, когда они обсуждают это дома, ругается: «Лицемерные ублюдки»; Чики говорит: «Ну, будем надеяться», а Шим считает эту просьбу пощечиной приличиям, потому что после праздников los moros[152] на деньги самозванцев-крестоносцев смогут беспрепятственно истреблять мирных жителей, как обычно. Капа во что бы то ни стало хотел вернуться к Рождеству в Каталонию. Через две недели.

Joyeux Noël! Joyeuses Fêtes! Joyeux Noël et Bonne Année 1939![153]

С тех пор как в Германии все стало хуже некуда, Рут, выходя из тишины улицы Фруадво и зимней темноты кладбища Монпарнас на освещенные бульвары, к нарядным витринам, к людям, нагруженным сумками или коробками с рождественскими подарками, порой ощущает себя городской мышью: замирает на мгновение не дыша, а затем бросается прочь.

Подлинная реальность не здесь. Реальность еще более страшная, чем самые жестокие снимки Капы. И Рут дает себе передышку, смотрит на фотографию белокурой девушки и не обращает внимания на Чики, замершего за ее спиной.

– Видела? – спрашивает он.

– Великолепно! – восклицает она машинально.

Чики никак не реагирует. Даже когда Рут оборачивается и смотрит ему в лицо – вытянутую и бледную маску Пьеро.

– Нет, – шепчет Чики, – посмотри внимательнее.

– Что такое, что я должна была увидеть? Ты про фотомонтаж? Про фотографию умирающего солдата?

– Про другую.

Взволнованная Рут возвращается к двенадцати страницам репортажа «ЭТО ВОЙНА!», перелистывает их до той, что пропустила. На ней только портрет фотографа. The Greatest War-Photographer in the World: Robert Capa[154].

И тут она все понимает. Понимает, почему Чики так торопился показать ей «Пикчер Пост». Видимо, он не осмелился передать его Капе и сейчас хочет с ней посоветоваться.

Подпись на странице с портретом «The Greatest War-Photographer in the World» увековечивает вершину, какой еще никому из фотографов не удавалось достичь, но если Капа не удержится, потеряет равновесие, то упадет прямо в бездну, откуда только что выбрался. И эта пропасть – прямо у них перед глазами, на столе.

Эту фотографию сделала Герда. На фронте в Сеговии, неподалеку от перевала Навасеррада. Она тогда снимала на «Лейку», а он – на «Аймо», предоставленную ему «Тайм-Лайф» для видеорепортажа, который должен был ознаменовать начало великого поворота. «The Marche of Time[155] – эту кинохронику показывают более чем в тысяче кинотеатров. Добро пожаловать в Голливуд, товарищ!» – должно быть, Роберт Капа произнес что‑то в этом роде, и Герда запечатлела его таким: сосредоточенным, дерзким, профиль слит с кинокамерой, вырастающей прямо из‑под бровей, словно металлический рог с крыльями мотылька.

Величайший военный фотограф без фотоаппарата.

Все это выглядит настолько абсурдно, что Рут не может удержаться от неосторожного замечания:

– Как ты думаешь, Герда посмеялась бы над этим ляпом, лишь бы скрыть, как она довольна успехом?

– Может и так, – вздыхает Чики, – но тогда ей было не до смеха.

Как обычно, именно ему пришлось сообщить Капе плохие новости.

– Объясните ему, когда будете с ним разговаривать, что фильм – это не последовательность фотографий, – сказал ему сотрудник «Лайф», уже собираясь повесить трубку.

– D’accord, d’accord, – пролепетал Чики, – mais écoutez, my boss is back in Spain avec the camera, he will do better, il est en train d’apprendre…

– Well, keep on trying![156]

«Последней с “Аймо” работала Герда», – бормочет Чики. Отброшенную ударом танка «Лейку» нашли, даже пленка осталась цела, а вот кинокамеры и след простыл. Из «Тайм-Лайф» звонили в студию выразить соболезнования, но Капа был в Амстердаме и не выходил на связь. Чики опасался, что, если Капа сообщит им, что «Аймо» тоже сгинула в Брунете, счет за кинокамеру не заставит себя долго ждать, а может, и судебное предупреждение, потому что камеру мог использовать только нанятый по договору фотограф.

Рут замечает, что Чики постоянно сглатывает, будто лампочку проглотил, – и добавляет бесстрастно, что Герда считала себя лучшей частью Роберта Капы. Она всем говорила, что снимать на камеру умела лучше, чем он. Но об этой истории с «Аймо» Рут не знала…

Лампочка в горле Чики замирает.

– В итоге, – говорит он устало, – Капа перезвонил в редакцию.

«I’m very sorry, but your camera c’est kaputt… perdue avec ma femme»[157].

Рут оставляет журнал на столе и успевает сказать Чики, который уже было скрылся в лаборатории (не хочет показывать, что плачет?), что продолжит работу, которую он ей поручил.

– Спасибо. Где негативы, ты знаешь. Если чистой бумаги не осталось, возьми бланки.

Снова припустил дождь; вид текущей ручьями по окнам воды действует удручающе. Может, еще чашка кофе поможет согреться; во всяком случае, хуже не будет.

– Я сварю еще кофе, будешь? – кричит она другу.

Чики настаивает, что приготовит сам, просит Рут сесть поудобнее и бежит в свою Wunderkammer[158] за водой. Рут располагается в кресле, сомневаясь, снимать ли туфли.

Чики приносит ей кофе: ему не терпится сделать что‑то хорошее, ведь с этим признанием у него гора с плеч свалилась. «Герда гордилась бы фотографией в “Пикчер Пост”. И Капа будет горд, тебе не кажется?»

Рут кивает и прихлебывает горячий кофе, а Чики погружается в воспоминания с болтливостью молчунов, когда у них в кои‑то веки развязывается язык.

– Ты даже не представляешь, в какой востог пришел Банди, когда ему в «Тайм» вручили «Аймо». Он наверняка рассказывал тебе о перевале Навасеррада, как счастливы они были, как разбили лагерь посреди леса и работали плечом к плечу.

От Рут требуется только кивнуть и слушать продолжение.

Два вида ламп-вспышек, большие запасы пленки, кофе и шоколада – всё, что Герда еще из Валенсии заказала им телеграммой (Вайс искал фотоматериалы, а Капа – провизию), все было выкинуто из рюкзака, уступив место ценному компактному предмету, ради которого стоило пожертвовать рафинадом и вытащить американские сигареты из блоков, рассовав их куда только можно.

– Это же чудо техники! – воскликнул Банди, готовясь завернуть «Аймо» в свитер, чтобы защитить во время переездов. В разобранном виде она напоминает маленького робота, который смотрит на тебя искоса, – да, и кстати, она еще и женского пола («Смотри, Чики, у нее сиськи!»)? Или она похожа на детскую игрушку, придуманную Пикассо?

Банди был в полном восторге. Он не мог дождаться, когда приедет в Мадрид и на глазах у Герды вытащит из рюкзака свой сюрприз. Он больше не мог вынести разлуки с ней и с Испанией, поэтому отправился прямо к Луи Арагону и объявил ему, что увольняется. «Сё суар», подписав с ним эксклюзивный контракт для Франции, предоставила ему неоспоримую привилегию, но теперь, когда путь в Америку был свободен, Америка ему уже была не нужна. Ему не терпелось рассказать обо всем Герде и тут же предъявить ей доказательство своих слов: вложить «Аймо» в ее красивые недоверчивые руки. И все это время обнимать ее, целовать в шею, пока они не закружатся в объятьях друг друга по комнате, как пьяные в польке.

Да, Рут все это себе представляет. Остальное она уже знает, потому что Капа ей об этом рассказывал, и не раз.

На следующий день они выехали в Мадрид, прежде чем встретиться с ней на перевале Навасеррада. Герда увидела, как он снимает на истоптанном скотном дворе фермы, с фотоаппаратом на шее и кинокамерой на плече, довольный, счастливый, в свитере по горло, который, казалось, вот-вот лопнет на нем. «Посмотри на меня!» – крикнула она и в ответ получила его самое плутовское выражение лица.

Такой кадр ее не устроил.

– Дурачок, ты не девушек должен сражать наповал, а показать всему миру, что ты режиссер: возьми «Аймо», вот так, чуть прямее, сосредоточься, ты Роберт Капа, ты ничего не боишься, даже той огромной овчарки, что сидит в двух шагах от твоего зада, – поддразнивала она его. – Ça va[159], вот теперь да, ты хорошо вышел, можешь опускать.

Капа медленно подошел к Герде и, только оказавшись рядом с ней, обернулся. Немецкая овчарка была там, без привязи, но выдрессированная настолько хорошо, будто точно знала, когда и с кем ей нужно перейти от защиты к атаке.

– Да она из наших! Szép kutya, jó kutyus, ты ведь ein braves Hundchen? Un perro alemа́n pero tambiе́n un camarada valeroso. Te mandan a buscar minas fascistas, perrito guapo?[160] Как думаешь, на каком языке нужно говорить с этой собакой?

Кажется, в тот самый момент, когда Капа подошел к собаке, чтобы ее погладить, появился бельгийский солдат из батальона «Марсельеза» с приказом генерала Вальтера: пусть они дождутся его в этой finca[161], где он их разместит, а на следующий день он сопроводит на поле боя.

– Ah, et ce chien maintenant c’est le chien personnel du commandant, – объяснил бельгийский товарищ. – Mais si le commandant lui parle en sa langue maternelle, le polonais, je ne sais pas[162].

Зато Герда знала: она знала, как говорить с немецкой овчаркой по‑польски, и собака радостно трусила за ней или останавливалась по ее команде. Герда могла общаться почти со всеми бойцами интербригад на их родных языках и парой фраз покоряла солдат и генералов, очаровывала коммисаров и цензоров. Герду любили спецкоры иностранных газет, поэты и писатели; Рафаэль Альберти с женой встречали ее с распростертыми объятиями всякий раз, когда она останавливалась в Мадриде в штаб-квартире «Альянса»[163]. «Я тебе передать не могу, Рут, какое было лицо у Дос Пассоса, когда однажды вечером в отеле “Флорида” она процитировала наизусть отрывки из его романа. Хемингуэй с тех пор ее возненавидел, но он бы изменил свое мнение, выпади ему еще один шанс встретиться с ней…»

Когда Капа заводил эти песни, Рут слушала и кивала, словно хотела распробовать каждый глоток рассказа, посмаковать аромат цветов и спелых плодов, пробужденный пузырьками чистого золота, гадая, означает ли эта резкая кислинка, что ей подсунули дешевое игристое вместо «Grande Cuvée Reserva».

«Разве можно с Капой отличить истинное от поддельного?» – думает она, а в это время Чики разговаривает с ним по телефону, как обычно, по‑венгерски.

И все же, припоминает Рут, именно книгу Дос Пассоса Герда принесла однажды летом в бассейн клуба «Бар-Кохба»; это был подарок на день рождения, и она читала его в перерывах между заплывами. Временами она теряла нить, возвращалась назад, ворчала, что, кроме «Берлин. Александерплац», никогда еще не читала такого запутанного современного романа. Но она уловила красоту, которую обещала дарственная надпись:

«Величайшей танцорке планеты

этот великий американский роман,

в котором оркестр революции

играет в ритме горячего, неистового джаза.

Твой счастливый товарищ (в любых танцах)

Георг

Лейпциг, 1 августа 1932 года»

Герда сняла, чтобы не замочить, суперобложку; под ней книга выглядела как сочинения Ленина в оформлении конструктивиста: красная библия с тремя черными полосками, в центре строгое название «На развалинах»[164]. В этих развалинах Великой войны не было ничего горячего, джазового или неистового, но Герда была очарована романом и сгорала на солнце, лишь бы его дочитать. Она загоралась всем, что исходило от Георга, пока он снова не уехал в Берлин. Она была на пике влюбленности. Интересно, она наслаждалась этими мгновениями, сознавая, что скоро им придет конец, или как раз приближение конца усиливало ее наслаждение? Нет, Герда не любила того, что кончалось. Никому из своих мужчин она не позволила исчезнуть из поля ее зрения. Даже с Рут, когда сломалась их дружба, Герде не хватало такта держать нужную дистанцию, и это так расстраивало Рут, что она переходила на другую сторону улицы; лишь один Такса удостаивал ее сочувственным взглядом. Нет, Герда и помыслить не могла, что что‑то может сломаться навсегда: есть только переходы, фазы, главы, точку в которых ставила она сама, торопясь поскорее перевернуть страницу. Потому что Герда любила перемены.

Испанский поворот стал самым серьезным и самым впечатляющим. Так что вполне вероятно, что Герда, десантировавшись под покровом затемнения в самую гущу мадридского бомонда, прекрасно провела время в компании всемирно известного писателя, скрасившего ее последнее лейпцигское лето. «Оркестр революции играет в ритме горячего, неистового джаза – таков эффект ваших романов!» Дос Пассос был покорен, а Капа – в восторге от впечатления, какое Герда произвела на Дос Пассоса, не зная, что источник ее любви к писателю – немецкое издание, подаренное ей ее ненаглядным Георгом Курицкесом.

Может, все было и не совсем так, но на сей раз Капа не бахвалился. Обнаружив царапины на своих прекрасных воспоминаниях, он демонстрировал чудеса ретуши. Но он терпеть не мог, когда другие принимались их исправлять, а про те памятные фото не стоило даже и заикаться.

Как с той овчаркой, например.

Чики Вайс, зная, что Банди особенно дорожит теми двумя фотографиями, сделанными Гердой, однажды решил обрезать и подретушировать ту, где Капа изображен в полный рост. Он хотел показать, кто такой Роберт Капа, показать только его и камеру: черное погрудное изображение на белом фоне, без брызг грязи на брюках, без огромных грубых ботинок, без скотного двора и фермерской лачуги, охраняемых немецкой овчаркой. Но порядком недовольный Банди запретил: «Нет, даже не смей трогать работу Герды. Редакторы поправят, если им так захочется».

Чики расстроился. Он проворчал, что глупо посылать в издания один портрет с кинокамерой, а другой – с четвероногим незваным гостем, но продолжал множить фотографии, как ему было сказано, а Рут штамповала перед отправкой конверты: «ФОТО ТАРО». Рут никогда не задумывалась, что делает упитанная немецкая овчарка в испанской глуши, пока Капа не рассказал.

В этой истории что‑то не сходилось. Овчарка, конечно, могла быть выдрессирована в военных целях. Но она никак не могла быть собакой генерала Вальтера. Капа придумал и сам в это поверил, что Герда давала собаке команды по‑польски, на языке, на котором вряд ли говорила, но переубедить его было невозможно. Командир, по словам Капы, восхищался ею, так обожал ее, что даже лично требовал, чтобы она немедленно покинула поле боя. А Герда, не обращая внимания на генерала Вальтера, продолжала фотографировать, а потом было слишком поздно.

На мгновение Рут ощущает, что кресло под ней куда‑то проваливается, и резко опускает ноги на пол в поисках опоры.

Чики все еще говорит по телефону, и Рут не понимает ничего, кроме «отель», «Банди», «улица Фруадво» и подобных слов, которые были бы понятны даже по‑арабски.

Она отхлебывает кофе и пытается размышлять; дождь раздражает.

В арсенале Капы – хитрости и уловки, отточенные на улицах Будапешта, включая умение плести небылицы: эта уличная школа научила его не слишком отдаваться чувствам. Впрочем, все эти басни в стиле Капы были защитным огненным кругом – бурлесками, над которыми можно смеяться, как дети в кукольном театре, которые хохочут от души, когда нахальная кукла получает по голове или когда легендарная Гретель исчезает в люке, и изумление заставляет забыть их про страх.

Рут хорошо знакомы плутовские приемы Банди Фридмана, но она больше в них не верит. Она видела, что бывает, когда они, увы, изменяют ему, видела воочию в тот день, когда отправилась с ним в Тулузу забирать Герду, точнее то, что осталось от Герды.

По пути в Тулузу, все восемь или девять часов, Капа только плакал, вздыхал и повторял время от времени: «Я не должен был, я не должен был, Рут», – слегка покачиваясь взад-вперед на сиденье вагона второго класса. Когда он зашел за ней, чтобы отправиться вместе на вокзал, то рухнул на стул в кухне и сидел, не выпив даже глотка воды, пока она собиралась, стараясь не порвать чулки трясущимися руками. «Предупреди консьержку, что у нас несчастье», – сказала она Мельхиору с порога, когда почти унялась дрожь после звонка в дверь в неурочное время: учитывая их контакты с немецким Сопротивлением, она первым делом подумала о Гансе, что его арестовали, если не хуже того. Но несчастье случилось не с ее братом.

Тянулись часы и километры, рыдания постепенно стихали, становились глубже, пока не превратились в приглушенные всхрипы. Глядя на пейзаж за окном, Капа порой что‑то бормотал по‑венгерски, но взгляд его был тусклым, как битумное полотно шоссе, тянувшегося вдоль железной дороги. Рут не знала, как его утешить. Она попыталась взять его за руку, крепко ее сжать. Взяла обе его руки и положила себе на колени, но он по‑детски замотал головой, словно говоря: «Не надо, я этого не заслуживаю». Она хотела сказать ему, что это не его вина. Но, в сущности, чем она могла помочь? Только быть рядом все эти восемь-девять часов, разделить его горе и надеяться, что Герда, даже мертвая, успокоит его, позволит ему ухватиться за ее гроб как за плот, как за единственную опору среди бушующего моря. Может, она снимет часть той тяжести, что гнетом лежит у него на душе. Может, он проплачет еще восемь-девять часов, но уже по‑другому.

Она надеялась, но не слишком на это рассчитывала. Она сама испытывала тревогу или страх перед встречей с Гердой, с которой в Мадриде простились со всеми почестями (и как в городе, почти год находящемся в осаде, смогли найти все необходимое, чтобы собрать раздавленную гусеницами танка маленькую, как птичка, девушку?) и которую в Валенсии провожала огромная толпа. Чтобы не думать об этом, она подхватывала нить разговора, которую время от времени бросал ей мужчина, представившийся на вокзале Аустерлиц как товарищ Поль Низан, с билетами в купе, зарезервированном «Сё суар», и с заданием привезти в Париж «nôtre jolie camerade et chère amie»[165]. Нить оказалась непрочной. Рут вдруг почувствовала, что французские слова даются ей с трудом и звучат фальшиво. Наконец Поль Низан снова скрылся за стопкой газет, лежавших на свободном сиденье между ним и Капой, так что виднелись только края больших круглых очков.

«Мне было двадцать лет. Я никому не позволю сказать, что это самый прекрасный возраст жизни», – так писал он в книге, из которой Рут только и знала, что это знаменитое начало. Превосходная фраза, учитывая обстоятельства, особенно для тех, кому двадцать один, как ей. Не говоря уже о Капе: он был на два года старше. Рут не могла представить автора романа «Аден Араби», с его манерами парижского интеллектуала, двадцатилетним, но еще больше – диктующим статью в небоскребе мадридской «Телефоники», который раскачивался, дрожал и грохотал (как это пересказывала Герда, подражая зловещему громыханию), когда падали бомбы, то есть каждый божий день. Низан тоже был подавлен новостью, и ему было явно не по себе, учитывая, что он знал Капу при других обстоятельствах – в образе нахального весельчака.

Рут с Низаном старались делать вид, что им есть о чем поговорить, и даже пытались втянуть в беседу Капу. Из этих попыток самой успешной оказалась предпринятая неподалеку от Лиможа.

– Мы уже почти на полпути, – объявил Низан.

– Ah bien[166], – ответил Капа и тут же снова свернулся калачиком между подлокотниками кресла.

– Лимож… – подхватила Рут, – город фарфора?

Конечно, причем ценного фарфора, но со времен Великой французской революции те, кто его делал, доставляли своим хозяевам немало проблем. Но рассуждая о Лимузене, о его славном рабочем классе, о залежах каолиновой глины и так далее, Низан не сводил с Рут тяжелого взгляда, моля о помощи.

– В семье, где я работала, когда только приехала в Париж, был сервиз от «Хэвиленд». Меня едва не вышвырнули на улицу из‑за разбитого блюдца, но они платили мне в черную, как и всем нам, эмигрантам…

И почему она, лишь бы не молчать, принялась рассказывать историю, пошлую, как водевиль для мелких лавочников, жаждущих пикантного вечера? Фройляйн отвела детей в школу и, вернувшись домой, застала главу семейства в одном лишь robe de chambre[167]. Она воскликнула: «C’est dégoûtant!»[168], выскочила из спальни, потом из дома, не зная, куда идти, плакала на скамейке, искала телефон, чтобы позвонить матери, потом вернулась домой и собрала чемоданы. А потом оказалось, что хозяева донесли на нее в префектуру, что она нелегалка, и это доставило ей уйму проблем. Но потом приехала Герда, и они стали жить вместе…

Капа содрогнулся всем телом с такой силой, что даже Низан подскочил. Но вырвавшегося слова – Герда – было не вернуть, и теперь Рут во что бы то ни стало должна была нарушить охватившее купе молчание.

– А владельцы фабрики «Хэвиленд» случайно не из той же семьи, что и Оливия де Хэвилленд? – спросила она Низана.

Пристально глядя на Рут сквозь круглые очки, Низан ответил, что не разбирается в кинозвездах, но читал, что актриса состоит в родстве с владельцами авиастроительного завода:

– В любом случае речь идет об известных капиталистических династиях, вы согласны, мадам?

В других обстоятельствах, наплевав на церемонность, которую Франция прививала всем своим детям, вне зависимости от происхождения и взглядов, они хотя бы из приличия свернули эту нелепую беседу. Но молчание было слишком тягостно, и Поль Низан внезапно заговорил о кино. Когда вышел «Капитан Блад», он сразу понял, что Оливию де Хэвилленд ждет успех, не говоря уже об Эрроле Флинне, который, сыграв роль благородного и мятежного пирата, отправился в Испанию, чтобы выразить солидарность с борцами за правое дело…

– Un con total, ce Flynn-là![169] – презрительно бросил Капа замогильным голосом. – Этот шут гороховый использовал правое испанское дело и особенно испанок, чтобы потешить свое звездное самолюбие, к тому же он мерзкий трус.

Больше никто не произнес ни слова.

Может, Низан не знал предыстории, из‑за которой он невольно совершил подобный faux pas[170]. А может, и слышал, что Эррол Флинн флиртовал и с Гердой, но не придавал значения сплетням. Еще пару дней назад Капа утопил бы своего соперника в потоке гротескных анекдотов, но ни за что не произнес бы такой злобной фразы.

В купе воцарилось ледяное молчание. За окном мелькали горы и стада, а три пассажира замерли на своих местах, как в коконах. Так они и прибыли в Тулузу.

В Тулузе Капа держался, пока не выяснилось, что у них нет разрешения на репатриацию останков самолетом (можно ли это, подумала Рут, назвать репатриацией?). Герда осталась в Валенсии, в ожидании, когда ее погрузят в поезд, который будет идти с остановками на каждом блокпосте и на каждой убогой каталонской станции. После нескольких телефонных разговоров Поля Низана с Луи Арагоном было решено, что сотрудник «Сё суар» отправится в Портбоу, разберется с бюрократическими вопросами (неужели без carte de séjour[171] не обойтись даже трупу?) и сопроводит гроб, который доставит спецсостав французских железных дорог. Капа снова стал балластом, и его надо было срочно отправить обратно: во‑первых, чтобы избавить от бесконечного ожидания на границе, а во‑вторых, потому что мадам Серф, к счастью, вернувшись в Париж, могла оказать поддержку семье Герды, которая скоро прибудет из Белграда.

«Il arrive que des civils qui ont survécu à un bombardement tombent dans un état catatonique»[172], – записала Рут на лекции по первой помощи, посвященной распознаванию внутренних повреждений. Но она не знала, что делать с этим état catatonique, только радоваться, что на линии Тулуза – Париж немного промежуточных остановок. «Пусть поспит, ему это нужно», – сказала она себе и тоже закрыла глаза. Но уже в Каоре она снова их открыла. «Хотя бы отдохни», – убеждала она себя, снова закрывая глаза в тщетных попытках заглушить свои страдания. Ну почему именно я, твердила она про себя. Почему не Шим, не Картье-Брессон или не Штайны, ведь они были так близки с ними обоими? Да, почему не Лило Штайн, если Капе так нужно женское сочувствие? «Мы ведь даже не друзья, не настоящие друзья», – думала она, и это, возможно, в последнее время можно было сказать и о них с Гердой. Разве ты не видишь, в каком он состоянии, возмущенно сказала она самой себе и еще крепче сжала веки, обращаясь к той, что уже не могла слышать ее упреков. «А как же твоя семья? Ты никогда не упоминала, что твоя мать больна, а теперь я должна возиться с твоим отцом, с которым я всего пару раз в жизни здоровалась. Ты что, Герда, считала себя неуязвимой?»

Рут страстно ждала минуты, когда она останется одна, но теперь, когда эта минута тянулась от станции к станции, на нее обрушился гул собственных мыслей, бивший по барабанным перепонкам, точно под водой, накатывались волны усталости. «Неуязвима, да, конечно. Легко чувствовать себя неуязвимой, когда не думаешь о других. А мы тут делаем все возможное, и я даже не могу дать волю чувствам, потому что он сидит напротив. Ты его не видишь, не понимаешь, в каком он состоянии. Он мог бы спрыгнуть с поезда; сейчас он явно на это не способен, но лучше все равно приглядывать за ним. Ты когда‑нибудь задумывалась об этом? Думала ли о тех, кто останется?»

Это самокопание не приносило Рут облегчения – наоборот, она чувствовала себя все более жалкой, загнанной в ловушку тоски вперемешку с горечью, пока подступивший к горлу ком не вырвался наружу жалобным стоном. Рут ощущала, как он поднимается из самого нутра, чувствовала, что он похож на вопль дворовой кошки под окнами, но попытки его подавить только усилили внутренний звук, чистый и ужасающий. Ее губы сжались, челюсть задрожала, и она заплакала с закрытыми глазами. Сглатывая, вытирая руками слезы, Рут старалась дышать нормально и так ненадолго заснула.

Когда поезд остановился, Андре смотрел на нее.

– Где мы?

– Орлеан; по крайней мере, так сказал тот мужчина с большим чемоданом.

– Значит, осталось чуть больше часа. Кто‑нибудь из «Сё суар» отвезет тебя в гостиницу. К сожалению, как они объяснили, я не смогу этого сделать.

Андре продолжал на нее смотреть отрешенно. Догадался ли он, что она плакала? Наверное, глаза у нее все еще красные, под стать его припухшим глазам, искавшим ответного взгяда? Она непроизвольно шмыгнула носом.

– Entschuldige[173], Рут.

– За что?

– У тебя, наверное, дела, работа… кино.

– Да нет, сейчас все пляшут вокруг режиссера перед премьерой «Йошивары». Офюльсу пришлось довольствоваться японским садом в Порт‑де-Сен-Клу вместо съемок в Токио.

– И как тебе фильм?

– Каша из «Мадам Баттерфляй», «Богемы» и «Травиаты». Может, я несправедлива, но, судя по тем вариантам сценария, которые я печатала, советский фильм об украинских пчеловодах и то больше бы меня тронул.

Была ли улыбкой та гримаса, что появилась на лице Андре? Едва заметная, она опровергала диагноз l’état catatonique. Рут выучила, что устойчивая физическая реакция на внешние раздражители означает отсутствие тяжкого вреда здоровью. Они вернутся к жизни, даже Капа, так или иначе.

Она должна говорить с ним, рассказывать что угодно. Как насчет экзотического сада под Парижем? Очаровательное местечко с мостиком, фонарями, пагодой, чайным павильоном, домиками со стенами из рисовой бумаги, а рядом течет Сена и звенят звонки велосипедов в Булонском лесу…

– Сэйити, кажется, говорил мне про него…

– Сад только недавно открыли для посетителей, о нем почти никто не знает.

Так вместо «Йошивары», мелодрамы о гейше и русском офицере Рут рассказала Андре об Альбере Кане, сыне скототорговца, который основал банк в Париже во времена Belle Époque[174]. На баснословные доходы он приобрел виллу и землю под парк, чтобы воссоздать в нем все свои любимые места. Леса, как в его родных Вогезах или в далеком Колорадо, французский сад, английский и японский – самый большой, потому что одним из богатейших людей своего времени он сделался благодаря ценным бумагам, выпущенным императором Страны восходящего солнца. Но одних Садов Мира ему было мало. Он видел себя путешественником, филантропом и пацифистом. Он начал финансировать изучение народов и культур, чтобы тем самым содействовать всеобщему пониманию и братству. Летом 1914 года его идея показала всю свою жестокую наивность, но Альбер Кан не пал духом. Он незамедлительно создал комитет помощи, чтобы обеспечить продовольствием и кровом беженцев, таких же, каким он сам был в детстве. И как только люди снова смогли путешествовать по континентам, он вернулся к своим проектам. Мир увидел оборотную сторону прогресса цивилизации, в которую верил месье Кан, ее непоправимое разрушение, ускоренную смерть; но он еще мог сохранить ее хрупкое разнообразие и ее чудеса в изображениях. Эта идея возникла у Кана во время поездки в Японию, еще до войны, когда он научил своего парижского водителя пользоваться фотоаппаратом и кинокамерой.

– Водителя? Фотограф был ему не по карману?

– Подожди, дослушай. Кан никогда не останавливался на достигнутом. Он нанял дюжину фотографов и кинооператоров и отправил их в полсотни стран.

– С возмещением расходов, зарплатой и всем прочим?

– Про зарплату не знаю, но фотопленкой и люмьеровскими автохромами он их обеспечил в неограниченном количестве. Он задумал создать архив человеческой жизни планетарного масштаба. Они привезли ему около ста часов кинопленки и более семидесяти тысяч цветных фотопластинок…

– Цветных? С ума сойти!

– Если бы не государственные средства, «Архив планеты» был бы утрачен. Это не фарфоровый сервиз, чью цену поймет кто угодно…

– Включая хорошенькую фройляйн, которая могла бы разбить его вдребезги из мести…

– Точно, вот что надо было сделать, – ответила она с резким смешком, поразившись, что он, оказывается, слушал ее рассказ. Но от ее взвизга Капа снова заплакал: негромко, как будто придя в себя после временного затишья боли.

Жизнь не исправить красивой историей. История банкира кончилась плохо, и Рут оставалось только рассказать все как есть. Альбер Кан боялся войн, ненависти и предрассудков, но не ждал подвоха со стороны своего бизнеса, со стороны системы глобального обмена, для которой не существует особой разницы между войной и миром. Французские банкиры полагали, что их не затронет буря с Уолл-стрит. И когда в 1931‑м их начало трясти, банк Альбера Кана оказался слишком уязвим и слишком мал, чтобы удостоиться вмешательства Банка Франции. Кан заложил недвижимость на Сене и виллу на Лазурном Берегу, но в итоге все равно пошел ко дну. Банк обанкротился, все имущество владельца конфисковали, а ему самому предоставили в безвозмездное пользование жилье в Булонском лесу.

– А фотопластины, кинопленки?

– В муниципальном хранилище, как я уже говорила…

Рут вдруг поняла, что случай подсказал ей историю, которая каким‑то чудом сумела пробудить остатки любопытства фотографа, но к уже сказанному могла добавить немногое. Когда Офюльс узнал, что банкиру знаком Токио времен «Йошивары» и у него даже есть фотографии той эпохи, он решил во что бы то ни стало попасть на виллу и познакомиться с Каном. Кан, невысокий мужчина еще в хорошей форме, если не считать трости, на которую опирался при ходьбе, с удовольствием перекидывался парой слов с Митико, молодой исполнительницей главной роли, но остальной компании лишь слегка кланялся в знак приветствия и уходил в дом.

Это была правда, правда, позволившая ей сделать эффектную паузу. И теперь Капа ждал развязки.

– Однажды, когда я тоже была там, Офюльс отвел меня в сторону и представил Кану: «Мадам Серф, как вы легко можете догадаться, принадлежит к старинной раввинской семье из Эльзаса, в отличие от меня – если бы не псевдоним, я был бы заурядным Оппенхаймером из Саарбрюккена». «Как же, знаю, – ответил Кан, – я ходил на рынок с отцом». Как мне потом объяснил Офюльс, его осенило, когда его взгляд упал на кроны елей, линейная перспектива которых отделяла империю Восходящего солнца от леса его детства. Во всяком случае, с того дня для месье Кана мы все были Landsleut – земляками, с которыми можно даже вызвать к жизни звуки Jeddisschdaitsch – причудливого идиш-немецкого языка его детства. Его любимым собеседником стал оператор-постановщик Эжен Шюфтан, он из Бреслау, и поэтому с идишем у него хорошо. Было забавно слушать их разговоры о технических аспектах кино, которыми увлекался Кан и в которых Эжен Шюфтан слыл настоящим гением. Он изобрел спецэффекты для «Метрополиса», и с тех пор как Фриц Ланг уехал в Америку, Офюльс отбивал Шюфтана у французских и немецких режиссеров, работавших в Париже.

Рут уже собиралась рассказать, как Офюльса и Шюфтана наконец‑то пригласили посмотреть удивительные автохромы, когда Капа с жаром ее перебил. Первый фильм Фрица Ланга в Голливуде – полное разочарование! Спенсер Трейси хорош, но, конечно, ему было далеко до Петера Лорре. «Ярость» не имела ничего общего с «М». Девушка, с которой он ходил на тот фильм, так испугалась, что ему пришлось на последние деньги провожать ее домой на такси. А потом тащиться несколько километров пешком по темным берлинским кварталам, среди воображаемых теней маньяков-убийц и вполне реальной опасности, что его арестуют за бродяжничество.

«Он успокаивается», – подумала Рут. Но казалось, за него говорит кто‑то другой.

– Несколько месяцев назад мы застряли в Париже, – бесцветным голосом продолжал Андре. – В Испании на фронтах наступило затишье, и пришлось снимать учения по гражданской обороне, сущий маскарад в противогазах. У Герды работы почти не было, и она начала терять терпение…

– Представляю.

– Мы сидели в последнем ряду, я как всегда крепко ее обнимал, пока не зажегся свет и зрители не начали расходиться. «“М” – совсем другое дело», – сказал я и начал было рассказывать о том берлинском сеансе, пытался ее рассмешить. Герда ведь наверняка тоже ходила на фильм с Курицкесом?

– Не знаю, – ответила она, – возможно…

Интересно, Капа ее слушает?

– Еще титры шли, – продолжал он, – и тут Герда объявила, что собирается навестить Георга. Я почувствовал себя как Спенсер Трейси, пришел в ярость, мне захотелось ее ударить. Когда первые бомбы обрушились на Мадрид, она все еще была на Капри.

Капа расплакался. Затем снова замкнулся в молчании, точно в панцире, в который раз оставив Рут один на один с ее размышлениями.

В Неаполе она тогда пробыла дольше, чем предполагалось, а Рут знала Герду и знала Георга. Злая выходка с Вилли Чардаком – дело прошлое, теперь оба они думали только о войне в Испании. Что они потеряют, если воспользуются несколькими прекрасными мгновениями?

Вернувшись из Италии, Герда немедленно отправилась в Испанию. «Бедная подруга, что же ты натворила», – подумала Рут с неожиданной, смиренной легкостью.

Поезд замедлил ход и остановился на подступах к Парижу. Огни, здания, рекламные щиты – они почти прибыли, и теперь Андре смотрел на нее с тревогой.

– Я позвоню тебе в отель, – пообещала она, – как только смогу.

– Macht nichts![175] Забудь об этом, – ответил он, резко махнув рукой – нарочитый жест, привезенный им еще из Будапешта.

Потому что все обстояло ровно наоборот. Обоим было ясно, что он продолжит искать с ней встреч, а Рут будет рядом, когда сможет, будет слушать его, смотреть, как он плачет, плачет все меньше и говорит все больше. Говорит о Герде. За эту поездку в Тулузу они стали ближе друг другу, чем при жизни Герды.

Вайс все еще говорит по телефону с Капой, но Рут не может вечно сидеть в этом кресле и предаваться мыслям, которые не помогут ей идти дальше.

Она резко встает, откладывает журнал в сторону, освобождая на столе место для бумаги и ручки. Когда Чики вешает трубку, она ищет негативы на верхних полках книжного шкафа. Теперь она знает, что ему ответить: «Лучше ничего не показывать Капе, пока не будем уверены, что он окончательно поправился; это вопрос пары дней».

Чики сначала задумчиво соглашается, а затем качает головой, но не потому, что сомневается в ее совете.

– В Испании все рушится. А мы тут тратим время на всякие глупости.

– Да я понимаю, о чем ты.

– Для него это катастрофа.

– Я знаю и сочувствую, но сейчас я должна думать о другом. Мельхиор нашел работу в Берне, мы переезжаем, так что моя мать наконец‑то сможет выбраться из Лейпцига.

Чики равнодушно кивает, но потом спрашивает: это из‑за Reichskristallnacht?[176] Его певучее венгерское произношение спотыкается на этом скоплении согласных.

– Мой брат Ганс должен был жениться через два дня, – со вздохом отвечает Рут. – Вместо этого он бежал вместе с невестой. Мы только что совершенно неожиданно узнали, что он в Стокгольме. Пока Ганс был в Германии, мать отказывалась уезжать. Теперь проблема в деньгах. Брат в спешке продал свое дело и ценные вещи, но суммы, которую он оставил, не хватает, чтобы покрыть налог на экспатриацию. Нацисты алчные. Кошелек или жизнь. Это приводит меня в ярость.

– А другой брат? Который приезжал тебя навестить?

– Я уже писала ему, но не сильно рассчитываю на его ответ. Курт первым из семьи уехал и пригласил мать к себе в Америку. Ганс должен был оплатить путешествие, он единственный делец в семье, и только этот проклятый меховой бизнес удерживал его в Лейпциге. Но в 34‑м ловкача Ганса сцапали и отправили в Заксенбург, а Курт, эх, Курт… Он обиделся. Потому что наша мать была заложницей Ганса и потому что в итоге она влезла в долги, чтобы вытащить его из концлагеря. Нацисты нацистами, но есть еще и старое соперничество между братьями. Поверить не могу!

Наверное, она погорячилась, но внимательное и задумчивое молчание Чики не помогает ей сдержать эмоции. Сколько у него братьев в Будапеште? И сколько лет он их не видел?

– Курт будет твердить, что Ганс должен был подумать о матери, прежде чем спасать свою шкуру. Неужели он не мог взять ее с собой в Швецию? И еще раз напомнит, что жизнь в Нью-Йорке слишком дорогая для актрисы. Сейчас у Ганса нет работы, но, зная его, не сомневаюсь, что он скоро ее найдет: не представляю, что бы мы без него делали, когда папа умер. Но Курта бесило, что Ганс вел себя как глава семейства, потому что приносил деньги в дом, а Ганс терпеть не мог, что Курт делал что хочет только потому, что он младше. Я пока напишу обоим, укажу точную сумму своих смехотворных сбережений. Попытаюсь задеть их гордость, а ее у них обоих предостаточно. Но мы что‑нибудь придумаем.

– Ты уезжаешь прямо сейчас?

– Нет-нет, – отвечает Рут.

Причин спешить нет, далеко еще не все вопросы улажены, но ей хочется уже переехать. А для этого ей нужно стать резидентом Швейцарии, женой швейцарца, чтобы перевезти в Швейцарию мать, если все пойдет так, как она надеется.

– И я хочу сказать об этом Капе, пока он снова не уехал в Испанию, – продолжает Рут. – В ближайшие дни буду стараться заходить чаще, кто знает, может, и я окажусь здесь, когда ты решишь показать ему журнал. Даже если во мне не будет необходимости.

– Спасибо.

– Не за что.

Приободренная, Рут возвращается к полке с негативами, и Чики, вместо того чтобы скрыться в лаборатории, идет за ней.

– Сегодня Капа не придет. Кати Хорна в гостинице. Я попросил ее не уходить, пока он не проснется, – так она точно его застанет.

– Я не знала, что она в Париже, – говорит Рут и тут же замечает, как фальшиво звучит эта дежурная фраза, учитывая обстоятельства, которые за ней скрываются: бегство из Барселоны со всеми пожитками, исход республиканцев, совпавший с вторжением австрийцев и немцев, и все это на фоне раздуваемой трескотни о захвате Франции евреями и большевиками.

– Она недавно приехала. Я сказал ей, чтобы она записывала свои звонки на счет комнаты Банди, – отвечает Чики.

У них нет ни денег, ни работы, ни жилья. Муж Кати чуть не подхватил воспаление легких в Пиренеях, где французы поместили его в лагерь, хотя он, будучи анархистом, даже надел военную форму, чтобы помогать спасающимся бегством людям, тем бедным товарищам, у которых больше ничего нет или никогда не было и они теперь мерзнут в горах – они же никогда не видели снега и приехали с побережья без теплой одежды.

«Мы должны быть там», – говорит Рут про себя. Но это роскошь, которую она больше не может себе позволить.

Чики говорит о префектурах, процедурах и разрешениях на проживание, а она – она думает о своих делах, боится, что швейцарцы лишат ее гражданства, если узнают, зачем они с Мельхиором ездят в Берлин.

– Постепенно все наладится, – заключает Чики, и Рут кивает, хотя толком не знает, с чем соглашается.

– Извини, я задумалась.

– Я сказал, что теперь, когда Кати и Хосе Хорны здесь, все остальное наладится. А теперь пойду‑ка я в свою каморку.

Рут берет нужные коробки, и, снуя туда-сюда между столом и полками, пока ее мысли мечутся между Испанией и Германией, она вспоминает о Георге. О нем никаких вестей, но он, без сомнения, тоже в лагере для интернированных: уставший, больной, истязаемый жандармами и охранниками, которые ненавидят его, ненавидят таких как они.

Когда она снова встретила его той парижской зимой, в феврале 1937‑го, Георг так и лучился красотой («Пока светит хоть лучик солнца, на улице лучше: дома́ в Неаполе не отапливаются»). Его итальянские товарищи были в восторге: они только что побывали на вербовочном пункте интербригад, а теперь сидели в знаменитом кафе на левом берегу и вдыхали воздух свободы и праздности. «Может, мы там еще встретимся: вы врачи, а я медсестра», – предположила Рут и добавила: она записалась на курсы Красного Креста. В этот момент набриолиненный молодой человек сказал что‑то, всех развеселившее, и Георгу пришлось перевести: «Прости их, ты не можешь понять тех, кто вырос при католическом патриархате и фашизме. Мой друг – он вчера еще и с Гердой познакомился и теперь спрашивает, все ли девушки в Лейпциге такие… Говорит, что раненый, бедняга, лишится чувств, если, открыв глаза, увидит рядом такую красавицу, как ты».

Атмосфера была пропитана весельем и верой в успех: Мадрид держался под безжалостными бомбардировками; Герда снова отправилась на фронт, в Хараму, где предстояло отразить очередное наступление на столицу. «Я буду тебя ждать», – сказал Георг на прощание, обняв ее.

С момента той встречи прошло уже несколько месяцев, Герда все не возвращалась. Однажды вечером Мельхиор пришел домой с партийного собрания мрачный.

– Плохой знак: Георг Курицкес чудом избежал расстрела. Его задержали на границе, обвинили в том, что он фашистский шпион, но на суде итальянский врач дал показания в его пользу. Кто‑то явно на него донес. Здесь, на вербовочном пункте, не признали его членства в Kommunistischer Jugendverband[177] и приняли его заявление с оговорками…

– Ты шутишь? Да он родился коммунистом! – воскликнула Рут, чуть не обжегшись спичкой, пока закуривала сигарету.

– Да, все лейпцигские так и говорят. И они уверены, что его оклеветал кто‑то из тамошнего отделения компартии.

На кухне, куда он отправился перехватить какой‑нибудь кусок, Мельхиор продолжал. Курицкесу не разрешили служить врачом, но предоставили выбор: немедленно уехать или сражаться простым солдатом, и его отправили на фронт.

– Может быть, политика тут ни при чем, – предположила Рут, сев напротив Мельхиора, чтобы видеть его глаза. – Георг всегда пользовался успехом у девушек. Может, все дело в зависти или мести за то, что Георг увел чью‑то подругу. Ведь дело было в феврале, когда воздух еще не был отравлен. Кто бы ни оклеветал Георга, он мог думать, что просто убрал его с дороги.

– Надеюсь, ты права, – заключил Мельхиор.

После ужасных событий в Барселоне СРПГ вела переговоры с коммунистами, чтобы ее добровольцы могли вступить в интербригады: обе партии были согласны в том, что главное – выиграть войну. Обстановка немного разрядилась, но Рут так и не избавилась от страха, что, отправься она в Испанию, какой‑нибудь отвергнутый поклонник мог бы оклеветать ее или начать шантажировать, в отличие от ее воздыхателя из СС, предупредившего, что ей надо бежать из страны. Мысль, что надо опасаться не нацистов, а своих же, была совершенно невыносима, и Мельхиору потребовалось время, чтобы убедить ее, что их антифашистский фронт – это задания в Германии, и точка.

Рут наклоняется над столом, открывает блокноты с контактными листами Таро и Капы: раненые дети, беженцы, спящие вповалку на улицах, ополченцы на лошадях и в соломенных шляпах, как в старину у крестьян, – и вспоминает, как получила последнюю весточку от Георга.

– El doctor[178] Курицкес передает тебе привет.

Почти год назад Капа, вернувшись из Теруэля, удивил ее таким началом.

– Герда была права: прекрасный мужчина, прекрасный человек, немного суров, но – только не обижайся – вы же немцы, как‑никак…

– Может, он испугался, что ты приехал по его душу.

– Испугался и потому суров: где противоречие в моих словах?

Рут снова удивилась, но не настолько, чтобы не задать самый важный вопрос, пока Капа не исчез вслед за Чики.

– Хочешь сказать, что ему наконец разрешили служить врачом?

Новость чудесная, но Капа так никогда и не сказал, где он встретил Георга. Впрочем, он больше не ездил в Испанию, не считая последней поездки, отнявшей у него столько сил. Знает ли он, что стало с el doctor Курицкесом?

Можно попросить его навести справки, говорит себе Рут, возясь с негативами, как только он доберется до Барселоны: хорошее начало, чтобы затем сообщить ему, что по возвращении в Париж он может ее здесь не застать.

Затем стоит написать вернувшемуся в Неаполь Зоме и попросить его отправить ответ на адрес студии, иначе информация, которая может помочь Георгу, рискует затеряться, блуждая из страны в страну.

Теперь, в Неаполе, Зома может делиться тревогами с Дженни, но в самый скверный момент он был в Париже. Они встретились в кафе, и он вытащил письмо от Георга, с какого‑то дальнего андалузского аванпоста, и показал прятавшуюся в середине фразу: «Не забудьте меня». Зома был в ужасе от этого императива.

– Просто сделай то, о чем он просит: напиши ему, – сказала Рут.

Однако сама она так встревожилась, что побежала на улицу Вавен, чтобы хотя бы проведать Капу. Консьерж указал ей на маленькое пустое фойе, где двое мужчин, утопая в креслах, в оцепенении слушали Билли Холидей:

A cigarette that bears a lipstick’s traces,

An airline ticket to romantic places

And still my heart has wings

These foolish things remind me of you.

Сигареты со следами губной помады,

Билет на самолет в романтический край

И мое сердце, обретшее крылья, —

Все эти глупости напоминают мне о тебе.

Андре то и дело вставал и ставил иглу обратно на пластинку. Тед Аллан, юноша, который был вместе с Гердой в Брунете, сидел в кресле: костыли приставлены к подлокотникам, по щекам текут слезы, как у ребенка, у которого сломали любимую игрушку. Рут считала этот союз вдовцов folie à deux[179], и самым сумасшедшим из них был Капа. Но потом, узнав, что он отправился искать Георга, Рут уловила в этом безумии некий смысл – попытку излечить себя заботой о бывших соперниках, идею верности Герде, одновременно чудаковатую и по‑своему логичную.

Рут понимает, что она все же может кое‑что сделать, прежде чем уедет в Швейцарию, чтобы не чувствовать себя такой виноватой перед теми, кто сражался за Испанию. Она должна закончить опись изображений этой проигранной войны. Именно потому, что война проиграна, Рут должна составить каталог и сделать это наилучшим образом. «Фашизм не будет длиться вечно, сколько бы еще преступлений и катастроф он ни породил, – так что за работу!» – решительно говорит она себе. Такая мысль заслуживает сигареты. Эти просвещенные демократии будут действовать как им вздумается, но они не смогут прийти к нам и сказать, будто не смогли предвидеть, что готовили Гитлер и его сообщники. У нас есть доказательства, что это всего лишь hors d’oeuvre[180], доказательства народного сопротивления и планомерного подавления.

«Février 1937: réfugiés de Málaga, après du bombardement fasciste de la ville d’Almería»[181] – пишет она в одном из столбцов на чистом листе, в полной решимости заполнить и все остальные.

Она так сосредоточена, что подскакивает от скрипа кухонной двери. Чики внезапно ее открыл и теперь направляется к выходу своим стремительным шагом, как у официанта в кафе для туристов.

– Бегу относить материалы. Увидимся завтра?

– Конечно, и в следующие дни тоже. Тридцать шестой я закончила и иду дальше; до отъезда все сделаю, обещаю тебе. Отмечать расхождения?

– Только существенные: даты, места, обстоятельства.

– Я думала начать с контактных листов, все напечатанные снимки укажу в соседней колонке, а затем все пленки того же периода.

– Отлично. Так я понемногу смогу разобрать негативы, это же самое важное, а с ними у нас полный беспорядок.

Чики – шарф, берет, воротник поднят до ушей, сумка через плечо, ключи от велосипеда в руке – нежно прощается с ней.

– À tout à l’heure[182], – отвечает она и возвращается к работе.

Когда она выходит из студии, на улице Фруадво нет ни души. Погода настолько отвратительная, что, едва ступив на скользкую как каток тропинку, Рут только и мечтает поскорее увидеть вывеску «Метро». Тяжелый запах сырой земли ударяет ей в ноздри. «Уже скоро мне не придется ходить на работу через кладбище», – напоминает она себе, и, кажется, это ее утешает. Чики теперь знает, остается поговорить с Капой. Ей не терпится рассказать новости Мельхиору, и она выкладывает всё с порога, даже не сняв пальто.

– Хорошо. Согреть тебе воду для ног?

– Я как раз об этом мечтала…

– Тогда не торопись, переодевайся, у нас есть свежий багет и остатки супа.

В свитере поверх фланелевой пижамы, поставив ноги в тазик под столом, Рут набрасывается на хлеб («Умираю с голоду!») и слушает новости за день. В Берне, говорит Мельхиор, им подыскали двухкомнатную квартиру, и он не намерен ее упускать. Пусть даже после Берлина и Парижа Берн покажется деревней… Его душа плачет, ну и пусть поплачет, утешает он сам себя, придется привыкать.

Рут представляет, как она снимает со стены часы с кукушкой и вешает на их место фотографию Парижа. Но берлинский диалект, за которым Мельхиор прячет свою растерянность и сентиментальность, напоминает ей, что эта репатриация ему так же тяжела, как ей – чувствовать себя чужестранкой повсюду.

– Когда тебе выходить в типографию? После праздников?

– Да, сначала съезжу пару раз, все подготовлю. Я поеду в Берлин перед Рождеством, а после Нового года вернусь. На сей раз тебе лучше остаться здесь и уладить мои последние дела. А я пока зарегистрируюсь в мэрии. Так что, если меня арестуют, Берн сможет потребовать выслать меня прямо в Берн. Ну, как тебе план?

Она боится, что рассмеется, пока подносит ложку ко рту. На самом деле смешного тут мало, и все‑таки смешно, что коренной швейцарец по отцу относится к своей исконной родине как к залу ожидания, в отличие от утерянного Heimatstadt[183], Берлина.

– По мне, хорош. И подогретый суп тоже. И я рада, что уезжаю.

– Правда?

– Я рада покончить с тем, с чем следует покончить. И не ждать большего. А там посмотрим, что будет с матерью, деньгами и всем остальным.

Рут наслаждается теплом, разливающимся по телу сверху и снизу, она расслабляется и рассказывает о снимках Капы и Герды, с 1936 года и до последних сражений. О том, как, составляя опись, она начала осознавать их общий объем и ценность. «Когда смотришь эти фотографии подряд, – говорит она в волнении, смешанном с яростью, которому дома можно дать волю, – ясно видишь, как нацифашисты все больше напоминают варваров… видишь всю мерзость тотальной войны… Мадрид, Малага, Альмерия, Герника, Бильбао, Валенсия…»

Мельхиор достает бокалы и разливает остатки вина – примерно на три пальца каждому – и теперь поднимает свой бокал, чтобы сказать тост. Выглядит он прямо‑таки счастливым.

– За моего самого лояльного товарища из всех лоялистов!

Он счастлив, что она рядом, его раскрасневшаяся, полная решимости союзница, и Рут чувствует себя воодушевленной. Молодое вино немного кислит, и его не грех разбавить водой. Пока она подносит бокал к губам, ее пыл остывает, а ход мыслей ускоряется.

– Ты увидишься с Засом в Берлине? – спрашивает она Мельхиора. – Сможешь ему от меня кое‑что передать? Фотографию Герды. В студии есть несколько очень красивых, из последних; странно, что я раньше об этом не подумала…

– Потому что ты осторожная девушка.

– Ты что, меня дразнишь? Может, я просто не хотела его расстраивать. Хотя Зас не из тех, кто впадает в уныние, как раз наоборот. Поэтому…

Мельхиор перебивает ее: если она имеет в виду фотографию, сделанную самой Гердой, то об этом не может быть и речи, и в любом случае следует хорошенько подумать над выбором.

– Зас и Герда отлично понимали друг друга, – замечает Рут, раскачиваясь на стуле с крепкой спинкой и кривой ножкой, на этой рухляди, которая только и ждет, когда на нее сядет кто‑нибудь потяжелее, чтобы сломаться. Рут представила это зрелище и развеселилась.

– Выбирай тщательно, – говорит Мельхиор. Рут перебирает в уме, какие фотографии ей хотелось бы показать человеку, с которым Герда ездила на мотоцикле на свои первые антифашистские акции: пару снимков, где ее прикрывает спиной солдат, еще один, где она спит, опершись на межевой камень с вырезанными на нем буквами «PC». К сожалению, фотографию, на которой она ведет мула за поводья, отправить нельзя: mono azul выдаст и место съемки, и владельца снимка, так ведь?

Мельхиор со вздохом кивает

– Придумала: я дам тебе один ее красивый портрет, и ты, если что, скажешь, что это твоя невеста.

– Жена, – поправляет Мельхиор.

– Точно, жена, у тебя же в паспорте написано, что ты женат.

Рут внезапно охватывает смущение, от которого ей хочется поскорее отделаться. На фотографии, которую она собиралась дать Мельхиору, Герда покупает ландыши, как принято во Франции на Первое мая. Наверняка она направлялась на площадь Бастилии вместе с Капой. Но немцам можно подать совсем другую историю. Можно сказать, что она выбирала свадебный букет вместе с матерью, за которую сойдет цветочница. Герда одета по‑простому, как девушка из народа: именно так она обычно одевалась в Испании. Но она всегда выглядела стильно: шарф и шляпка подобраны друг к другу, на лице сияла улыбка…

– Зас бы гордился, увидев ее такой, – с жаром заключает она.

– Ладно, – говорит Мельхиор, – надеюсь, ты не упустила никаких компрометирующих деталей.

– Нет, фотография идеальная, – отвечает Рут, заливаясь смехом. – Капа всегда выдает этот снимок за фото с их свадьбы!

Да, он уехал в Китай с запасом таких снимков и дарил их, как миссионеры дарят изображения святых.

А потом в студии журналисты извиняющимся и несколько сокрушенным тоном спрашивали: «What about the beautiful wife he lost in Spain?» [184] И в самом деле, легенда, будто они муж и жена, родилась в Испании: они сами и пустили этот слух ради Герды, которая оставалась одна среди солдат. И у Капы, который больше чем кто бы то ни было склонен путать реальность с вымыслом, нашлось при себе доказательство: белые цветы, улыбающаяся цветочница, Герда в его замшевой куртке. «Мы были единым существом, единым телом», – бормотал он в грустном опьянении. О, да Герда рассмеялась бы ему в лицо! Тем не менее тем утром она на самом деле вышла с ним из дома на первомайское шествие в его любимой поношенной куртке?

– А тебе не кажется, что издалека – они ведь почти одного роста, невысокие – они немного смахивали на Чарли с Полетт Годдар на проселочной дороге?

– Ты думаешь?

– Ты и сама их хорошо знаешь.

– На самом деле, – возражает Рут, – это только видимость. Он не мог удержаться, везде делал помногу ее снимков – и в толпе на митинге, и в мадридских окопах, – а она – всего два его портрета.

– Это он не любил, когда его фотографируют, или она не была в него влюблена? – усмехается Мельхиор.

– Нет, нет, подожди, – отвечает, распаляясь, Рут, хотя ее мысли обретают форму, только когда она начинает говорить, – мысли не очень обнадеживающие, но которым – она чувствует – она должна следовать ради ближайшего будущего и ради мужчины, с которым она намерена прожить его. Поэтому она рассказывает Мельхиору о портрете Капы в «Пикчер Пост» и о похороненной в Брунете «Аймо». Сколько времени (часов? минут?) прошло между мгновением, когда Герда сфотографировала горящий грузовик, и мгновением, когда танк въехал в машину, в которой ехала она? Люди в том грузовике сгорели заживо? Герда слышала их крики? Сколько смертей она видела, прежде чем умерла сама? Гораздо больше, чем людей, увековеченных ею. Раненые солдаты в Сьерра‑де-Гвадаррама, среди них – безнадежные… А на снимке в госпитале в Валенсии уже все мертвы… Герда пробиралась между истерзанными телами, наклонялась, снимала: она сфотографировала тело, брошенное на кафельном полу, даже тряпки не нашлось его покрыть, – мальчик или девочка лет пяти-шести, с обезображенным лицом.

– Я бы убежала или разрыдалась, меня бы вывернуло наизнанку. А она снимала, сделала три снимка, потом перешла к следующему трупу – это оказался мертвец, уже не столь возмутительный для глаз, мертвец, которого газеты напечатали. Вот я и хочу спросить тебя, потому что ты человек со стороны: кем стала моя подруга там, в Испании?

– Очень смелой женщиной, – неуверенно и неловко произносит Мельхиор.

Огромный комок подступает к горлу Рут, она качает головой:

– Я никогда этого не отрицала. Смелой, способной владеть собой, сосредотачиваться на цели.

– Что же тогда тебя смущает?

Рут не знает, что ответить, она сконфужена еще больше, чем муж, в чьем взгляде она видит замешательство.

– Она могла тащить на себе фотоаппарат, кинокамеру, штатив по несколько километров. Тед Аллан рассказывал, что последними ее словами был вопрос, целы ли ее пленки. Даже в агонии она снимала как из пулемета, держа над головой свою маленькую «Лейку», будто та защищала ее от бомбардировщиков. Герда – хороший солдат, я в этом не сомневаюсь. Но я не понимаю, нет.

– Чего ты не понимаешь, Рут?

– Не понимаю, что она чувствовала. Вряд ли страх, согласна. А еще?

Кожа на пальцах ног сморщилась, вода в тазу начала остывать, Мельхиор, кажется, сдался ее потоку мыслей вслух.

– Она возвращалась в Мадрид, Валенсию, Барселону, – продолжает Рут. – Она снова надевала туфли на каблуках, красила губы и улыбалась. В Париже она казалась прежней, такой же веселой и оживленной, как раньше. И говорила об Испании, с горящими глазами рассказывала о приключениях – а об ужасах, которые ей довелось видеть, о зверствах los moros, об изможденных людях, о сюрреалистическом пейзаже после бомбардировок упоминала как бы вскользь. Но все ее слова, как и фотографии, служили общему делу. «Международная солидарность должна заставить всех прочувствовать, ясно и до конца, что невмешательство – это преступление», – так говорила Герда Таро, и я ее понимаю. А я сама, в конце концов, как я себя вела? Помнишь, Мельхиор, ту вечеринку у Штайнов в мае 35‑го? С разноцветными лампочками как в притоне, с полуночным супом, когда стучали черпаком по кастрюле, чтобы привлечь внимание захмелевших гостей. Я хоть кому‑нибудь сказала, что Ганс снова в Заксенбурге? Нет, я не сказала Герде, флиртовавшей с Андре Фридманом и с другими гостями. Я никому ничего не сказала, потому что это казалось неуместным. Лучше делать вид, что все в порядке. Несколько месяцев спустя мы встретились с ней на улице и перекинулись парой фраз. «Хорошо выглядишь, Рут, как жизнь?» – «Я выхожу замуж, мы переехали». – «Поздравляю! Вижу, все сложилось как нельзя лучше!» – «Мой брат в концлагере». – «Курт?» – «Нет, старший, Ганс, тот, что остался в Лейпциге». – «Ach so, я их путаю. Ужасно, но Курт в Америке наверняка что‑нибудь придумает. Выше голову!»

– Обычный разговор подруг, которые уже не так дружны, как раньше, – замечает Мельхиор, кажется, начиная терять терпение.

– Обычный, да. Но ты же понимаешь, что такое «делать вид, что все в порядке»? Говорить сам понимаешь о каких вещах как о самых обычных, потому что они такие и есть, потому что нет иного способа о них говорить…

– Потому что они стали обычными.

– Ладно, пускай. Дай мне полотенце.

Пока она вытирает ноги, выливает воду из таза, надевает чистые, выстиранные носки, муж убирает со стола и начинает мыть посуду.

– Ну что ты там стоишь как неприкаянная, – говорит он, глядя на нее, застывшую у двери. – Садись и доводи свое рассуждение до конца.

– Рассуждение – это слишком громко сказано. – Рут улыбается и садится, но уже не на колченогий стул. – А что еще остается, кроме как делать вид, что все в порядке? В случае реальной опасности, например, отправляясь в Берлин или даже здесь, где на первый взгляд все спокойно. А те, кто прибывает из Испании? Неужели они должны вечно вспоминать те ужасы?

Мельхиор слушает молча, нагнувшись над раковиной.

– И все же Капа сломался сейчас в Испании, – продолжает Рут. – Он всегда был более хрупким, чем Герда. И дело не в смелости – он все время работал под бомбами. Воля и самоконтроль – все дело в них. Это она всем заправляла… впорчем, что я несу…

Мельхиор прерывает мытье посуды и с умилением смотрит на жену.

– Знаешь, в чем парадокс? – осеняет Рут. – Парадокс в том, что для женщины это проще. Особенно для такой как Герда, которая никогда не теряла хороших манер. Знай себе улыбайся и шути, ты знаешь свою роль: ты же ее играешь всю жизнь. Какой мужчина заподозрит неладное рядом с такой беззаботной девушкой? Достаточно просто делать вид, что все в порядке. Сопротивление – это притворство, сопротивляться – это играть роль. Мужчины думают, что только они способны соблюдать дисциплину: нас, женщин, после роспуска республиканской милиции даже в резерв не берут. Но Герда выучилась дисциплине задолго до того, как стала бойцом. И в любом случае, разве под рабочим комбинезоном, узкой юбкой или военной формой не одно ли и то же – личность, ein Mensch?[185]

– Герда от природы была безрассудной, а ты в то время сказала бы – без предрассудков, – отвечает Мельхиор, и грязная вода, которую он вылил в раковину, одобрительно булькает.

– Так и есть. Капа никогда себе не простит, что его не было с ней в Брунете. Хотя девушек, которых он затащил в постель за это время, не сосчитать… У вас с этим просто.

– Мужчина – простое животное, все это знают.

– Может и так.

– Разве он не достаточно наказан? – возражает Мельхиор. Он резко поворачивается, чтобы посмотреть на нее; его полотенце взмывает в воздух. – Он еще и получил оплеуху от брата Герды, получил по морде, прямо на вокзале Аустерлиц, на глазах у всех красных журналистов. Что же ему надо было сделать – отрастить бороду и отказаться от плотских утех, как хасиду?

– Тебе не повезло, дорогой. Проповеди Мартина Бубера, бар мицву и все религиозные таинства я оставляю тебе…

Они заговорщически посмеиваются, как пара, для которой перепалки – своего рода ритуал: она, которая никогда не чувствовала себя полноценной частью чего‑либо, и он, воспитанный на сионизме и либертарианских утопиях.

Мельхиор говорил об этом немного, и Рут это казалось таким типичным для человека, который думает о том, что делает: для человека, выбравшего профессию себе по нраву, затем политическую партию и даже такую эмансипированную женщину, как она. А главное, он был надежным товарищем: «Ты думала, что нашла настоящего швейцарца, – повторял он ей, – а вместо этого получила еврея-апатрида и отщепенца».

– Проблема в том, – продолжает Рут менее иронично, чем ей хотелось бы, – что я тоже простушка: я доверяю тому, что вижу. И в случае с тобой, и в случае с Капой.

– Это да, – соглашается Мельхиор, – но ты сама только что сказала, что Капа – неисправимый хвастун. Ты немного наивна, но все же не простофиля.

– Знаешь, через несколько месяцев после того, как мы похоронили Герду, я увидела его в «Селекте», он был со своей танцовщицей, арабской пантерой. И тогда я поняла, что это и есть жизнь, настоящая жизнь, в то время как воспоминания, которыми он меня занимал, – это призраки и им суждено исчезнуть. «Люди верят в то, во что хотят верить», – говорила Герда. В этом смысле я слишком доверчива.

– Я не это имел в виду.

– Может, выкуришь сигарету, а я все доделаю?

– Продолжай, я почти закончил.

– Хулиган вроде Банди Фридмана с юности привык к опасности, она фактически у него в крови. А Герде все это было в новинку. Она не могла защитить себя, смелость ударяла ей в голову, как выпитый на спор шнапс. Тебе это кажется нелепым?

– Нисколько. – Мельхиор садится рядом и смотрит на нее особенно нежно. – Но теперь эта история подходит к концу. Ты отлично придумала передать фотографию Засу. Наши товарищи, поддерживающие Widerstand, отважнее всех твоих военных фотографов вместе взятых.

В пачке осталась последняя сигарета. После пары затяжек Рут протягивает ее Мельхиору и кивает:

– Не сомневаюсь. Но я не сомневаюсь и в том, что Герда была бы жива, окажись он там в тот день. Хотя бы дома я могу это сказать.

Мельхиор выпускает длинный клуб дыма.

– Но, надеюсь, на улице Фруадво ты этого не скажешь, даже намеком.

Рут расстроенно мотает головой. Она предложила Капе все возможные оправдания: злой рок, трагическая случайность, невозможность помешать Герде делать то, что ей вздумается. Но когда она встречает его в «Селекте», то всякий раз вспоминает веранду «Ля Куполь», где однажды, в сентябре 1934‑го, к ней пристал некий тип, настолько оборванный, что она по доброте душевной даже заплатила за его кофе. «Mein wunderschönes Fräulein[186], мне нужна такая, как вы, высокая натуральная блондинка. Вы будете моделью, я фотограф, мой заказчик – швейцарская страховая компания, и можете быть уверены, мы со швейцарской страховой компанией предложим вам гораздо больше, чем стоит этот petit café[187], не считая гонорара».

– Как будто сам Капа рассказывает, – встревает Мельхиор.

– Смеешься, разве я тебе не рассказывала?

– В таких подробностях – нет.

– Фридман был таким же вдохновенным хвастуном, как теперь Капа. Вернувшись домой, я тут же выложила Герде свои подозрения, и она с ходу отмела несколько убедительных предлогов. «Ты пойдешь со мной, – спросила я ее, – даже в девять утра?» – «Да, я пойду с тобой! Давай выйдем даже пораньше, подышим свежим воздухом: так ты будешь выглядеть еще здоровее, когда он тебя увековечит…» – «Если он меня увековечит… Может, единственный аппарат у него находится между ног». – «Тебе же нужны деньги? Тогда давай предположим, что эта работа – реальная, а тот парень, может, и правда хочет приударить за тобой, что вполне естественно. В худшем случае, Рут, мы его на весь левый берег ославим».

После шутки насчет соблазнителя блондинок и предложения Герды пойти с ней она стала отзываться о нем дружелюбнее. И откуда в нем столько самонадеянности, не понятно, но сам он забавный и, по его словам, он сфотографировал самого Троцкого в тридцать втором в Копенгагене.

«Серьезно? Троцкий никогда не подпускает к себе журналистов, боится наемного убийцы. Очень хотелось бы знать, как ему это удалось…»

Герда и Андре Фридман сразу же нашли общий язык и давали ей команды, перекрикивая друг друга: нет, скрещенные ноги – это слишком, сведи их снова, немного под наклоном, мы должны продемонстрировать километровые ноги моей подруги, но скромно и изящно, natürlich, meine Liebe[188], но, позволь заметить, и твои ничуть не хуже.

Рут была довольна тем, что последовало за этой встречей: Герда благодаря Фридману научилась фотографировать, а Фридман благодаря Герде обрел приличный вид. И она ничуть не изумилась, когда Герда сказала ей, что она съехалась с Фридманом, потому что после liaison[189] с Таксой она уже ничему не удивлялась.

Теперь время, которое Андре и Герда были вместе, кажется ей вечностью: ровно два года, один в Париже, другой в Испании, и большую часть – под одной крышей и даже в одном спальном мешке.

Мельхиор устало говорит, что каждой кастрюле своя крышка и, если крышки нет, кастрюля пытается найти себе подходящую.

А если кастрюля не выдержит крышки?

– Пойдем спать, Рут.

– Это я их познакомила.

Часть третья

Георг Курицкес

Рим, 1960

Войны не объявляются нынче:

их продолжают вести. Немыслимое

стало обычным. Герой

не стремится в бой. Слабак

уходит на фронт воевать.

Униформой стало терпение,

наградою – выцветшая звезда

надежды, болтающаяся над сердцем.

Ее выдают, когда ничего не случается,

когда умолкает барабанный бой,

когда и врага‑то не видно

и только вечная мобилизация

тенью застилает небо.

Ее выдают

за дезертирство под знаменем,

за безрассудство перед друзьями[190].

Ингеборг Бахман. «Изо дня в день»

Рим, 18 сентября 1960

Моя дорогая Рут!

Вилли Чардак все такая же жесткошерстная такса, но он был рад моему звонку и поздравлениям. Все как ты и предсказывала – спасибо тебе за помощь и совет.

Здесь наконец‑то есть чем дышать. Вернулись мои итальянские друзья, те, с которыми я тоже затеял эксперимент – даже если его результаты не станут переворотом в области охраны здоровья всего человечества, по крайней мере, упростят задачу показать наш мир в цвете. В команде кто откуда, но все сплошь профессионалы в своем деле: я отвечаю за нейронауку, техническую часть обеспечивает весьма востребованный directeur photo[191], а все исследование курирует профессор Римского университета.

Мне полезно отвлечься от ежедневного panem et circenses[192](окна ФАО выходят на Большой цирк, где во времена Юлия Цезаря проводили гонки на колесницах). Чтобы открыть врачебный кабинет, приходится иметь дело с византийской бюрократией или идти обходными путями (связи, взятки и так далее), и мне все это так ненавистно, что я медлю.

Меж тем я купил себе мотороллер – «веспу». Отличная сделка, если верить моему механику.

Жаль, что у вас уже начался учебный год (здесь школьники возвращаются за парты в октябре!), – сейчас идеальное время для посещения Рима. Приезжай, когда захочешь, с детьми и мужем, если он может взять отпуск. Буду счастлив побыть твоим чичероне и на современном транспортном средстве познакомить с памятниками и с пресловутой dolce vita наших дней!

Шлю тебе мой самый сердечный привет,

твой

Грохот пишущей машинки – единственное, что нарушает тишину в здании ФАО, – все еще отзывается в ушах доктора Курицкеса, когда он от руки ставит подпись внизу страницы, вытащенной из «Оливетти»: энергичная G, несоразмерная, как голова у головастика, с нечитаемым хвостом; выведя привычную закорючку, он не сразу решается напечатать на конверте полное имя. Джорджо Курицкесу через синьору Путти, улица Пурификационе, 47, Рим, ИТАЛИЯ. Для Рут привычнее «Георг», но если письмо вернется отправителю, соседка может и не догадаться, а для него самого разницы нет – он всю жизнь переиначивает свое имя.

Он провозился с письмом и теперь торопливо кладет его в папку, чтобы предъявить сторожу, которого попросил об одолжении («в порядке исключения») впустить его в здание в воскресенье. Они устроили целый церемонный спектакль («Доктор, пожалуйста, только недолго»), и свою роль надо доиграть до конца. Тем более что идея позвонить Вилли пришла ему в голову уже после того, как он решил зайти в офис за бумагами, и что он прежде никогда не пользовался служебным телефоном для личных звонков, тем более в выходные.

Отличная идея – позвонить Вилли, когда в Америке воскресное утро. Какая радость – с первого раза дозвониться до старого друга на другом континенте, поговорить с ним в тишине, вибрирующей от ритмичного стрекота цикад, заглушающего в конце лета шум машин на проспекте Терме ди Каракалла. Он зачарованно, точно впервые, смотрит на плотные кроны сосен, руины, райские сады Авентина, не в силах отвести взгляда. У него есть свобода, есть привилегии и дипломатический иммунитет. Он словно коконом окружен мраморными стенами восьмиэтажного дворца – воплощения безупречной геометрии, обладающего волшебным свойством: кажется, некоторые здания эпохи фашизма нарочно так спланировали, чтобы никто не вспомнил об их происхождении. Здесь должно было разместиться Министерство по делам Итальянской Африки, но в 1952 году дворец распахнул двери для Организации Объединенных Наций. Жест справедливости, подкрепленный символической арендной платой в один доллар в год.

Да, он порядочно провозился с письмом – теперь сигаретами, оставленными сторожу на стойке, уже не отделаться, нужно подарить ему что‑нибудь на Рождество. Блок сигарет, сигары, бутылку вина? Он выяснит. Кое-кто из коллег посмеется, что и он уступил обычаям, но не стоит брать это в голову.

Довольный, он выходит из лифта, под мышкой – папка «CONFERENCE EUROPE, 10–15 OCTOBER, ROME», на случай, если у сторожа возникнут вопросы: ее требуется немедленно доставить в посольство одной из стран, приглашенных в последний момент, чтобы уравновесить присутствие США, которых попросили участвовать в конференции в качестве наблюдателя.

Но Орест занят мальчиком: тот не может усидеть на месте, но и не решается отойти от отцовской стойки. На вид ему лет десять – возраст, когда еще соблюдают запреты, хотя так можно сказать и о самом стороже, который чистит персик, стараясь не закапать полотенце, где разложен его обед.

– Матч в три, и меня никто ждать не станет, черт их подери. Они кого‑нибудь другого возьмут, если я опоздаю!

Орест поднимает глаза.

– Еще раз выругаешься – получишь, – ворчит он на мальчика, и тут его строгое лицо и стянутый униформой торс застывают.

«Это он меня заметил», – догадывается доктор. Ритмичный стук его каблуков, единственный звук, эхом разносящийся по длинному коридору, подтверждает, насколько доктор сейчас некстати. Сыну Ореста не положено тут болтаться; сторож, поглядывая в сторону Георга, мгновенно убирает приборы и теперь ждет за стойкой, напустив такой суровый вид, что доктор вспоминает недавно услышанную историю его жизни. Еще ребенком он покинул родную деревню, годами трудился как вол на стройках, потом произошел несчастный случай, пришлось ходатайствовать об инвалидности – его спасла сама Мадонна, не иначе, поскольку все могло быть куда хуже, – и теперь («без всякого кумовства!») у него есть эта работа, которая кормит всю семью. Но доктору и в голову не придет доносить начальству, что суверенное пространство Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН осквернено ритуалом поедания pastasciutta[193].

Они со сторожем называют друг друга по имени, и это многое значит: синьор Джорджо, как его называет Орест, не из чинуш, которые приходят и уходят, не удосужившись, как потом выясняется, даже выучить итальянский. Нет, приехав из Парижа, Георг уже настолько свободно говорил по‑итальянски, что мало кто ограничивался простым комплиментом, и ему приходилось пояснять, что он жил в Италии в студенческие годы. «В Риме?» – уточнил Орест. «Нет, во Флоренции», – ответил доктор, не желая вдаваться в подробности.

Сторож не знает, что синьор Джорджо учился еще и в Милане, и в Турине, наконец в Неаполе и даже знает диалекты. Но если в Италии практиковаться в них можно было лишь там, где на них говорили, в то время как в университетах царил помпезный язык фашистского режима, то в Испании, куда итальянские добровольцы, приехавшие со всех концов своей страны, привезли с собой наречия родных мест, все было иначе.

Эти добровольцы умели читать и писать; многие выучились грамоте, уже будучи взрослыми, тайно собираясь у деревенского очага. Став ополченцами интербригад, отчасти – из гордости за свой прометеев почин, они слушали политкомиссара так серьезно, что становилось ясно: грамота и коммунизм для них – синонимы. Однажды, когда по радио передавали речь товарища Николетти, кто‑то выкрикнул: «Пеппино ди Витторио!»[194] – и уменьшительное имя человека, который пошел в батраки, чтобы поднять на борьбу земли Юга, пробудило среди итальянцев самоуверенную жажду реванша. Каждый из них быстро учился стрелять и выполнять приказы; ломбардский механик становился сапером, докер из Лигурии – танкистом, а шахтер с Сардинии – наводчиком, и это был лишь первый шаг на пути к бесклассовому обществу Интернациональных бригад. Но их слова коверкал акцент – никто, кроме своих же односельчан, с которыми они прибыли в лагерь в Альбасете, понять их не мог. Георг Курицкес прекрасно осознавал свое преимущество перед остальными: апатрид с заведомо фальшивыми документами, он без труда понимал самые разные наречия и умел на них изъясняться.

Курицкеса зачислили в 86‑ю смешанную бригаду под командованием Альдо Моранди, товарища с Сицилии, чьи военные таланты были вознаграждены стремительной карьерой, а потом перевели на фронт в шахтерский район в Андалусию. Он написал Герде – всего пару строк о скудной красоте Сьерра-Морены и сердечный привет, – но не рассчитывал, что письмо, отправленное через мадридскую цензурную контору, дойдет до нее скоро.

Однажды, возвращаясь из разведки, с опустошенной горным солнцем головой в шлеме, он издали приметил толпу и подумал, что это некий campesino[195] предлагает окружившим его добровольцам какую‑нибудь редкую снедь, может даже хамон серрано. Он прикинул, что спешить не имеет смысла, и спокойно шел себе дальше, пока прямо перед ним – легкая как рысь, обутая в крестьянские суконные туфли, – не возникла Герда. Сорвав с головы баскский берет и встряхнув короткой выгоревшей шевелюрой, она воскликнула: «Узнаёшь меня?» – и замерла, придя в восторг от выражения, которое, должно быть, появилось на его лице.

Она приехала накануне вечером. Ее поселили в casita, домике, служившем генеральным штабом, и отвели одну из двух коек в комнате для командования. Она хорошо выспалась, но была недовольна, что пришлось делить эту берлогу не только с офицерами и клещами (единственный недостаток амбара), но и с испанским заместителем командира, настоящим идальго. Моранди же, несмотря на все ее верительные грамоты и его личное распоряжение, чтобы все по очереди уступали ей койку, предпочел бы, чтобы Герда убралась отсюда подальше и немедленно.

Товарищи из его группы отошли в сторону – отчасти из дисциплины, отчасти из из тактичности, но главное, им хотелось обсудить сенсацию: появление на их захолустном аванпосте блондинки с камерой наперевес. Они с Гердой остались одни на тропинке. Идеальный момент, ведь никто не расслышал бы ни слова. Ему нужно было рассказать ей – само собой, с иронией – об аресте и суде «как у Кафки». Но он чувствовал себя самым настоящим К. и до сих пор был в ужасном замешательстве. Расскажи он ей, Герда окаменела бы, наверняка припомнив их прощание в Париже («Я знаю, что на тебя можно положиться»). Да и не могла она быть причастна к тому, что случилось с ним. Он шел рядом с ней, в этом пыльном воздухе, по этой тропинке, покрытой жесткой травой и щебнем, как во сне. И больше всего ему хотелось не погасить радость нежданной встречи (они живы, разве этого мало?), сохранить удовольствие смотреть на нее, такую непосредственную, среди суровой пустоты истерзанных войной гор.

Шаг за шагом, они уже были совсем близко от лагеря и от товарищей, а Герда продолжала поливать Моранди. Бедный Георг, угораздило же его попасть под начало этого тупого вояки, для которого женщина на фронте зловреднее поноса («Я сплю в этом грязном комбинезоне, понимаешь? И уже даже не замечаю этой вони»), к этому строгому папаше в униформе, под которой он скрывает свои инстинкты наседки.

Георг, рассмеявшись (в словах Герды была доля правды – и вся ее энергия), неосторожно возразил:

– Будь у нас побольше таких командиров, победа была бы куда ближе. – И попытался сгладить: – Моранди многое повидал со времен Первой мировой войны…

– Он убрал тебя с передовой? Он дает тебе работать врачом? – спросила Герда, внезапно смягчившись.

«Она что‑то знает и болтает, чтобы избежать этой темы?» – подумал он с облегчением, от которого чуть сдвинулся с места камень в его груди.

– Это не в его силах. Зато он использует меня в качестве переводчика, связного между подразделениями, помощника радиста.

Герда нашла все это крайне смешным («Твоя боевая кличка теперь Берлиц»[196]), вероятно, чтобы не пришлось выказывать благодарность объекту ее насмешек.

– Ты не представляешь, как дорого нам обошлось недопонимание между французами, англичанами и немцами, да и с испанцами тоже. Сколько потерь и даже, боюсь, поражений…

Герда возразила, недоверчиво и сердито, что из высших генералов, с которыми ее связывали дружеские отношения («В отличие от твоего противного Моранди»), ни один ни о чем подобном никогда не упоминал, равно как и ни один из солдат, чье доверие и уважение она заслужила.

– Ein schlechter Witz[197], – обронила она пренебрежительно, но во взгляде читался вопрос.

– Это правда, – сказал Георг, – даже если кажется шуткой.

– Scheißdreck, merde, shit… mierda![198]

Ее экспромт в интернациональном духе их казарм был неотразим. Если бы не товарищи, поглядывавшие в их сторону, чем он так долго занят с этой блондиночкой («Она моя близкая подруга», – пытался объяснить он потом – ужасная ошибка), он бы тут же поцеловал ее, только не в губы, чтобы не оплошать. Прибавив шагу, он желал и в то же время боялся следующей встречи. Но случая снова остаться с Гердой наедине ему не выпадало долго.

В штаб-квартире ФАО доктор Курицкес никогда не рассказывал ни об Испании, ни о своем партизанстве в Верхней Савойе, в отличие от Парижа, где все вокруг знали, что он был маки́.

Послевоенное время затянулось, и это чувствовалось повсюду, особенно на авеню Клебер, во временной штаб-квартире ЮНЕСКО. Парижане, к которым вновь вернулась их беспечная походка, едва ли заметили, что свастика и орудия перед дверями гранд-отеля «Мажестик», установленные для защиты верховного командования вермахта, уступили место флагам стран-победительниц. Но те, кто входил внутрь и шел работать в заставленный письменными столами номер-сюит или в отдел кадров, разместившийся в бывшей salle de bains[199] (с папками в ванне и крышкой унитаза вместо столика), сами чувствовали себя оккупантами. И вдобавок оккупантами, терпящими неудобства, потому что гранд-отель больше подходил под суровые требования штаб-квартиры вермахта, чем под офисы всевозможных образовательных, научных или культурных проектов для помирившейся планеты.

Доктор Курицкес уехал в Рим до того, как его коллеги перебрались на площадь Фонтенуа, в здание, состоящее из трех лучей, которые построили три архитектора разных национальностей, чьи проекты одобрил комитет выдающихся мастеров (Ле Корбюзье, Гропиус, Сааринен, Роджерс, Маркелиус, Коста): идеальное воплощение вселенской миссии, ради которой была создана штаб-квартира ЮНЕСКО.

В Риме знали о его прошлом, но вспоминать о временах, когда зародился новый мировой порядок, предвестницей которого, как голубь после потопа, стала Организация Объединенных Наций, теперь было не принято. Исключение составлял его югославский коллега доктор Модрич; диплом биолога он получил в Триесте, а после изучал ихтиологию в МГУ. С этим сухопарым ученым доктор Курицкес часто работал над проектами по усовершенствованию способов рыбной ловли. Странно, но с глазу на глаз Модрич никогда не заговаривал о войне. Он любил порассуждать о водных экосистемах, бросавших науке вечный вызов, и поболтать о личной жизни, когда они заканчивали запланированную на день работу. Сложные отношения с некоей синьорой Карлой – сотрудницей банка на пьяцца Фьюме. Беспокойство о детях: они остались с бывшей женой в Загребе и ходили в школу полного дня (о чем в капиталистическом мире только мечтали), но из‑за нее он не мог позвонить им в рабочее время. Именно Модрич подсказал ему, что за скромный бакшиш («Здесь, дорогой Курицкес, не Центральная Европа, как вы, должно быть, заметили») можно звонить из офиса ФАО в выходные, избежав пытки телефонной будкой, – то есть дыма, галдежа вокруг и мальчишек, жестикулирующих тем нахальнее, чем дольше ты стоишь у аппарата.

Хороший человек этот Модрич. И, в сущности, очень скромный.

– Доктор, я знаю, вы один из нас, но позвольте задать вам такой вопрос: не хотите ли и вы, как многие ныне, пересечь Атлантику? – вдруг спросил он посреди рассказа о том, что́ нейрофизиология узнала о сложном интеллекте головоногих моллюсков.

– Нет, – уверенно ответил Георг. – Я тоже предпочитаю заниматься тем, что находится в Атлантике. Я нахожу это более полезным и приятным.

– Ça va sans dire[200], – согласился Модрич.

Эти слова как нельзя лучше соответствовали его образу жизни, и было забавно наблюдать, как он в столовой надоедает коллегам рассказами о партизанских подвигах. Он отводил душу, а заодно, и это было очевидно, мстил: к югославам относились настороженно – ирредентизм и все такое, – гораздо хуже, чем к некоторым немцам с предсказуемым прошлым («Радушны, говорите? А внутри – фашисты!»).

– Всего остального ты не хочешь замечать, тебя это не касается? – пытался остановить его кто‑нибудь из сотрапезников.

«Все остальное» было исполинским бревном в глазу, которое они лицезрели каждый божий день. ООН добилась соглашения о возврате Эфиопии военной добычи[201], но Аксумский обелиск так и стоял перед зданием ФАО – трофейные двадцать четыре метра, устремленные в чистое римское небо.

– Ils s’en fichent, les italiens![202] – заключил коллега. «They don’t give a damn»[203], – кивнул другой; мало того, итальянцы еще и руки потирают, что деколонизация выпала на долю победителей. И тут они переключались на предмет, в котором, помимо своих профессиональных знаний, разбирались лучше, чем кто‑либо.

В столовой ФАО, за залитыми ярким светом столами, они уже много дней с тревогой и азартом следили за Конголезским кризисом, по сравнению с которым только что завершившаяся Олимпиада казалась мимолетным волнением. Трагические новости из Африки уничтожили триумф Абебе Бикилы, эфиопского марафонца, который, обежав украденный обелиск во второй раз, понесся стрелой, сверкая босыми ступнями, и выиграл золото.

Во время Суэцкого кризиса ООН помогла предотвратить новую мировую войну, но потерпела поражение от двух вождей, сидящих на природных богатствах Конго, на которые жадно глядели сверхдержавы и бельгийцы. ООН, и без того не похожая на мировое правительство, не справлялась даже с ролью судьи, который может остановить матч. Горько это признавать, но еще хуже, что раздоры начались и в Риме. Государственный переворот в Конго столкнул лбами специалистов по лесам и пастбищам, по сортам растений и хранению продовольствия. Даже холодная война тут была ни при чем: СССР и страны социалистичего блока вышли из ФАО. Большинство белых отстаивали нейтральную позицию ООН, но в глазах их африканских коллег, а также турок, индийцев и так далее такая политика выглядела фарсом с умыванием рук. В Конго солдаты Мобуту посадили под домашний арест премьер-министра Лумумбу, который хотел единства народа, полной демократической свободы и справедливого распределения ресурсов, а ООН только и сделала, что окружила его дом кольцом тюремщиков.

«Это ради его же защиты», – пытался возразить какой‑нибудь швед или канадец, нарываясь на возмущение.

Доктор Курицкес и Модрич были из тех rara avis[204], что примкнули к рядам цветных коллег. Но кто знал биолога-титоиста получше, догадывался, что тому на самом деле ближе его любимые осьминоги, чем обитатели неведомых земель. Доктор Курицкес, хотя и вынимал из ножен старое оружие убеждения и риторики, предпочел бы больше никогда его не использовать, по крайней мере здесь. Он не хотел снова сомневаться в своем выборе, потому что политические игры теперь его отравляли. Эмблемой ФАО был колос, девизом – Fiat panis, «Да будет хлеб». Неужели он не может просто честно работать, следуя этому девизу?

На прошлой неделе Георгу снова начала сниться Герда. Ему так были нужны сейчас ее оптимизм, ее бесстыдная расчетливость. Ее блестящее умение скрывать неуверенность и разочарование, ее легкость, с которой она соглашалась выглядеть прагматичной, даже циничной, лишь бы не уступить. Даже ее насмешки, которыми ни одна другая женщина не осыпала его так часто.

Что бы ты сделала, Герда? Представить нетрудно.

– Вы закончили? – спрашивала она во время диспутов в Лейпциге, похожих на те, что он сейчас ведет в столовой ФАО. – Ты обещал на танцы… Или мне поискать кого‑то другого? – говорила она нараспев, с легкой улыбкой.

– Я еще не закончил, мы говорим о важных вещах, – резко отвечал он. В этот момент Георг ненавидел ее и злился на друзей, которые, постукивая ногами, давали понять: они, мол, смекнули, что дискуссия отложена. Ubi maior…[205]

Но тогда Георг умел сохранить лицо. «Хорошо, – говорил он, – только дай мне докурить сигарету». И сразу же протягивал сигарету Герде, а затем, потушив зажженную для нее спичку (сколько вспышек было потушено этим галантным жестом?), возвращался к разговору и продолжал разбирать ситуацию.

Его друзья не замечали, что он нервничает, да и Герда тоже, возможно, потому что ей было все равно. Главное, чтобы он взял ее под руку, укрыл своей курткой на трамвайной остановке на Голизерштрассе, когда начинал идти снег. И потом они болтали, пока не добирались до привычного Tanzlokal[206], где напряжение спадало, а мысли заглушала музыка.

Ему нравились неяркий свет, тепло от дыма и испарины, свинг, заставлявший выделывать сумасшедшие движения, и ему нравилась Герда.

«Ты мне тоже нравишься. Честно».

В первый раз она уверила его в этом, когда он наконец‑то ее смог обнять, а затем, с чуть кружащейся головой, и поцеловать по‑настоящему. Как ей удалось так мягко высвободиться из его объятий, с помощью всего одной фразочки, прозвучавшей прямо у его губ? Нет, наверное, она не та девушка, которая ему нужна, сказала она следом, и к тому же в ее жизни есть Питер, и он ей очень дорог.

Георг сразу же остыл, но во время фокстрота он мог прижимать руку там, где под шелковым платьем угадывались крючки белья, когда они торопливо бежали на последний трамвай – взять ее за руку, а на переполненной остановке – погасить смех на ее губах. Он был поглощен ею, ведомый подсознанием.

Только уже в этих медленных, перегретых, запотевших от непогоды и разгоряченных тел трамваях он пытался разобраться с принципами и окончательно путался. Не следовало связываться с такой буржуазной женщиной, с подругой капиталиста, которого она всегда защищает («Разве Питер виноват в том, что в Америке они все поборники рабства?»). Вдобавок Герда Похорилле часто старалась казаться легкомысленной и поверхностной, ну или, может, не легкомысленной, но жаждущей как можно быстрее вновь обрести свою неприкосновенную беспечность. «Не дай себя одурачить этой живой и сумасбродной головке, – предупреждал он сам себя и продолжал играть роль милого парня. – Не обманывайся, что ей интересны твои книжные советы и критические суждения. Не думай, что ее волнует исторический материализм или эмансипация угнетенных. Все, что ей нужно, – развлечения да твои красивые глазки. Так что держи себя в руках: веселись, но не обманывайся насчет остального».

Остальное победило. Влечение пошло своим путем, химия заполнила синапсы, возобладав над разумом, и все это было естественно и правильно. Георг Курицкес безнадежно влюбился в Герду Похорилле. Он все ломал голову, как ему удалось ее завоевать, пока то, что он считал несбыточным, не стало реальностью.

Герда изменилась. Преобразилась. Но не так, как те девушки, которые все как одна с нескрываемым рвением подлаживались под него, так что он начинал путаться в них: Ханни, Паула, Трюдель, Мари-Луиза… Однако с матерью он препирался по‑прежнему, пеняя ей на то, что она души не чает в Герде и всегда готова встать на ее сторону.

– Что это?! – нападал он. – Миссионерский инстинкт? Хочешь обратить заблудшую овечку на путь истины? Или тоже начала мечтать о красивой жизни?..

– Не провоцируй меня, Георг, ты ничего не понимаешь.

– Хорошо. Тогда я смиренно прошу меня просветить!

Мать поправляла очки для чтения или брала в руки тряпку для пыли, а Георг напоминал, что Ханни, Паула, Трюдель и Мари-Луиза уже через месяц вступали в партию, а некоторые из них были членами Коммунистического союза молодёжи.

– Скажи, буду ли я тратить время на девиц, которые долго рядом с тобой не продержатся?

– А эта продержится?

– Я надеюсь на это ради тебя, durak. Я делаю все, что в моих силах, но тебе придется постараться больше обычного.

Георг отказывался играть роль воздыхателя, потому что это несовместимо с его воспитанием и идеей равенства полов, и сделал вид, что не понял мать, которая в тот момент уже отвернулась посмотреть, куда подевался его младший брат, сын доктора Гельбке. На самом деле он просто хотел вновь услышать от нее, что Герда – необыкновенно проницательная, очень милая и – «не мне тебе это говорить» – привлекательная. Стоило ему получить эти подтверждения, как на душе у него становилось легче.

Спокойствие Георга, добытое им из своей диалектики, было гораздо более зыбким, чем спокойный распорядок, который установился между ним, Гердой, его товарищем-матерью и другими завсегдатаями Фридрих-Карл-штрассе. Девушка уходила из его мансарды последней, а иногда и вовсе оставалась. Однажды утром Дина застала безукоризненно одетую Герду на кухне, возле ледника, и та спросила:

– Можно я возьму бутылку молока?

– Конечно, для малыша там есть еще одна. В следующий раз даже не спрашивай.

Ночи и завтраки в доме Гельбке стали обычным делом. Герда подходила к леднику, спрашивала: «Можно?», и мать снова повторяла, мол, угощайся, а Георг, ухмыляясь и опустив голову, резал хлеб (да, это смешно, но он был счастлив). Потом Дина читала вслух статьи из «Арбайтер Иллюстрирте Цайтунг»[207], Герда подбирала и мыла детскую соску под краном, а Георг снимал Фрицхена со стула, на который тот пытался взобраться…

Утром они расставались на пороге, а вечером Георг приходил на Шпрингерштрассе и ждал, когда спустится Герда. Она была чрезвычайно пунктуальна, и это его всякий раз радовало. Однажды он позвонил в дверь раньше условленного часа, поскольку уже несколько минут слонялся у дома 32. Герда ответила: «Сейчас-сейчас», но потом пригласила его войти.

– Георг Курицкес, студент-медик, – представила она его родителям. – Все, мы побежали, фильм начинается через полчаса.

– Очень рады, окажите нам честь, заходите, когда будет время.

– Благодарю вас, герр Похорилле, и простите, что мы уходим…

– Aber bitte[208], вам, молодым, надо развлекаться!

Эта сцена в передней, где Герда поправила шляпку перед зеркалом, висевшим над страшным пузатым комодом, окончательно его убедила. «Spiessbürger[209], – сказал он себе, – разбогатевшие мелкие лавочники. Любезные, как все торговцы, но без слащавости». Смирятся ли они с мыслью, что Герда бросила успешного импортера кофе ради такого как он? Ради безработного врага того класса, принадлежностью к которому они так гордятся?

Вечер выдался свежий, но приятный, и у них было время, чтобы дойти до кинотеатра «Капитолий» пешком. Они шагали в тени уличных фонарей, расчертивших улицы жилых кварталов грязно-желтыми полосами. Было ли дело в ритме их шагов, или в непроглядной темноте на той стороне улицы, где начинается парк Розенталь, или в сплетении их рук, которое то ослаблялось, то сжималось, словно повинуясь неровным импульсам? Но стоило Георгу позволить задаться лишь одним вопросом, как с каждым шагом его стали нагонять все новые. Сказала ли Герда родителям, зачем она ездила в Штутгарт? Или что она рассказала вместо этого? Что ездила навестить старую подругу? И что она говорила, если не возвращалась домой? Что оставалась ночевать у Рут Серф? Или вообще ничего?

– Пойдем скорее, здесь смотреть не на что, мне скучно.

Георгу удалось бы отогнать эти мысли, если бы Герда не припустила. Он почувствовал, как что‑то его тянет вперед, учащает сердцебиение, умножает сомнения, связав их с супругами Похорилле, застывший образ которых снова встал у него перед глазами со всеми деталями. Претенциозный жилет отца со старомодной цепочкой от часов. Криво сидящие очки, за ними – выцветшие глаза под стать его сивой бороденке. Миниатюрная мать, в скромном платье мышиного цвета. Она не открыла рта, только односложно соглашалась со всем, что говорил муж.

Герда прятала его от своих родителей? Хотела утаить от этих крошечных авторитетов не только его, но и всех тех, кого уже спустя четверть часа осыпала словами восхищения, пока они шли по Сhaussée de Gohlis?[210]

Георг не обратил внимания, была ли мезуза на дверном косяке дома Похорилле. Но в любом случае он был сыном разведенной женщины, второй раз вышедшей замуж, да еще и за гоя. И пока в голове звучало это отвратительно округлое и такое странное для него слово, он остановился.

– Ты стыдишься меня?

– Что?!

– Ты стыдишься меня и моей семьи?

Повторив эту фразу, он покраснел от стыда и ярости, точно сам стыдился себя и своей семьи. К счастью, в зубчатых тенях, которые отбрасывал парк Розенталь, было незаметно, как он покраснел.

– Ты скрываешь от родителей, что у нас за отношения в последнее время?

В ответ раздался хрустальный смех, долгий и пугающий; рука Герды вырвалась из его руки и театрально взмыла вверх.

– Плевать мне на родителей: я всегда делаю что хочу.

Ничего не прибавив, она снова взяла его руку: «Мы в кино опоздаем». Но на светофоре, пока горел красный, Герда заявила, что вся эта чушь ее раздражает, а дома у нее тоска смертная.

– Я думала, что ты смотришь на такие вещи так же, как я, но, если хочешь, я приглашу тебя к нам на ужин, можешь прийти на шабат…

– Как скажешь.

Вопрос был закрыт и отложен еще до того, как они добрались до кассы кинотеатра, где в выходные как всегда была сутолока. Зачем он полез в дела, которые его не касаются? Зачем поддался этому мелочному морализму (неужели только из‑за того, что увидел семейство Похорилле своими глазами?), ведь Герда уже взрослая женщина, свободная женщина и имеет полное право распоряжаться своей жизнью так, как считает нужным? Он окончит университет, при необходимости сыграет роль благовоспитанного юноши, но не будет скрывать, что не знает ни единого слова еврейской молитвы, и не откажется от своих принципов даже из уважения к родителям Герды. И выбора у него нет.

Потом были экзамены, каникулы, дни, проведенные вместе в домике доктора Гельбке в Дюбенер-Хайде, и, наконец, его отъезд в Берлин. И ни одного приглашения в дом Похорилле, ни одной минуты, украденной у радости быть вдвоем.

Их нежные привычки воцарялись на новых территориях. И даже если вслед туда вторгались и капризы Герды, и терзавшие его великие вопросы, их привычная повторяемость притупляла расчеты и сглаживала острые углы принципов. Только так время останавливало свой ход, а сомнения задремывали. Георг Курицкес никогда еще не был так счастлив и никогда больше не будет.

Ностальгия, которой он поддался в последнее время, вспоминая годы с Гердой, действовала на него успокаивающе, поэтому он дал ей волю сразу же, как только вышел за ворота ФАО. По дороге домой на своей «веспе», чувствуя встречный ветерок, Георг признался самому себе, что родной язык, родной город, великая цель и великая любовь были для него в ту пору чем‑то самим собой разумеющимся, как сейчас этот теплый воздух. Если бы тогда он предал свои высокие мечты, то сейчас превратился бы уже в ветерана, полного горьких сожалений, или в предателя, заключенного в шар забвения, точно в сувенир, дешевую идиллию, где фальшивый снег укрывает Колизей и любую другую достопримечательность земного шара.

Еще не все было потеряно. Они еще не пришли к необходимости Widerstand, Сопротивления, оказавшегося слишком слабым перед натиском варварской зимы. Если бы только их порыв можно было бы умножить, если бы это желание не подчиняться, такое же живительное, как его девушка, могло дорасти до восстания, то смертоносный режим пошатнулся бы прежде, чем его поражение превратило мир в руины и пепел.

И в Лейпциге, и в Берлине конфликты были жесточайшими, а разногласия – мучительными. Крупные города задыхались от мелкобуржуазного субстрата и массовой безработицы рабочего класса, а это разжигало противоречивые чувства даже в тех, кто не верил, что революция, подобно фениксу, может возродиться из пепла Веймарской республики. Но способы борьбы были разные, до тех пор пока была возможность эту борьбу выиграть. И он организовывал, спорил, уходил от облав штурмовиков и всегда был готов драться – и рядом с ним была Герда Похорилле.

Герда воплощала собой всю красоту и все противоречия того времени, когда мир вокруг менялся каждый день, и каждый день нужно было открывать его заново. Они идеально подходили друг другу: она водила его развлекаться, а он вкладывал ей в руки оружие борьбы. Никто не виноват, что их блестящий тандем стал разваливаться. Вероятно, все закончилось бы, даже если бы Гитлер и не пришел к власти.

Это осознание его не печалит, а напротив, возвращает его на свое место – место человека без малого пятидесяти лет, который мирится со своими пределами, лишь некоторыми пределами, чтобы не терпеть их все разом.

Недавно его мать взялась уверять всех, что «наша Герда» стала святой от революции благодаря лейпцигскому éducation sentimentale[211]. Георг даже не пытается возражать ей, несмотря на то что теперь он предпочитает построения мысли, проверенные под холодной и строгой лупой нейронауки. Но если товарищу Дине Гельбке удастся выбить улочку в честь товарища Герды Таро и куб цемента на радость голубям, которые уже и так метят каждую бронзовую голову их почитаемого друга Ленина, ее за это можно будет лишь вознаградить. Разум и память – это единое целое, целостность памяти – основа целостности всякого человеческого существа, даже среди номадов (а разве он не один из них?); хранение воспоминаний – не прерогатива буржуазного духа. Каждый помнит то, что ему нужно, то, что помогает ему выживать. И доктор Курицкес хочет сохранить «свою Герду», хотя и знает, что ее не существует.

Герду отважную, Герду непредсказуемую, белокурую лисичку, не упускающую ни одного куска счастья, который можно украсть у настоящего.

В Риме все еще летняя погода; первое левоцентристское правительство занято реформами и попытками наладить отношения с другими странами, но оттепель еще далека, а может быть, и невозможна. Его возмущает судьба Конго, но он бы не чувствовал себя загнанным в угол и раздраженным из‑за своего гнусного чиновного раздражения, если бы не проходил каждое утро под флагом Объединенных Наций. Модрич не ошибается, когда сетует, что итальянцы путают ООН с НАТО, для них это всё американские штучки, и к тому же: «Что делать тому, кто на другой стороне, – вы же меня понимаете, доктор, – коммунисту?» В городе, где изобрели цирк, иностранный коммунист считается ошибкой природы, а коммунист-одиночка – тем более.

Только вот у доктора Модрича есть его социалистическая родина и всё население морей, озер, рек и лагун. А доктор Курицкес – как рыба, выброшенная на берег. В качестве лекарства он прописывает самому себе сарказм. Утром в ванной он поет «Оста-а-авь на-а-адежду… всяк сюда-а-а входящий», подражая грубому акценту Хельмута Кребса, чье блистательное исполнение «Орфея» Монтеверди он откопал на развалах Порта Портезе. Осталось от какого‑нибудь немца? Или за этим скрывается история страшнее? Прежде чем сунуть пластинку под мышку, он ощутил, как от этих догадок его пыльные пальцы дрогнули от гнева, коснувшись наклейки «Дойче Граммофон».

Однако на прошлой неделе упрекать себя, напевать, спорить на работе, а дома слушать «Орфея» или утешителя его юности, сурового Thomaskantor[212] Баха, в компании ушастого кресла и проигрывателя оказалось недостаточно. Пришло время подводить итоги, и лучше всего у него это получается, когда, потный и бодрый, он возвращается с пробежки на вилле Боргезе, где по утрам можно встретить разве что таких же спортсменов-экспатов и римских пёсиков на поводке у прислуги.

Он никогда не питал иллюзий, что ООН может держаться в стороне от серьезных конфликтов, и прекрасно понимает, что нейтралитета науки не существует. Со своими коллегами-интеллектуалами из ЮНЕСКО он не раз толковал на все лады знаменитую фразу из Minima Moralia Теодоро Адорно: «Нет истинной жизни – или правильной жизни – в жизни ложной». ЮНЕСКО предложила ему лучший из компромиссов, компромисс в конечном счете приемлемый. Но больше он его не принимает. Движимый потребностью в истине, доктор Курицкес еще может сделать правильный выбор, пусть он и похож на ложный шаг. «Я ухожу, я увольняюсь».

Через несколько дней, снова прокручивая в голове эти мысли по дороге из парикмахерской на улице Сичилия, на углу улицы Венето он заметил немецких писателей и ученых, которые избрали террасу кафе «Дони» своим Stammtisch[213]. Голоса заглушали гудки мопедов, которыми водители приветствовали своих друзей, присевших за столики на aperitivo, и галдеж американцев, что подвизались в кино или при посольстве и собирались в «Дони», но соотечественников безошибочно выдавали выражения лиц и размеренные жесты, которые даже их костюмам из лучших ателье сообщали налет провинциальности. Даже белокурая поэтесса, превозносимая до небес в Германии, казалась робкой каринтийской крестьянкой на фоне этой оживленной и самодовольной светской жизни. Хотя, возможно, она смущалась своего спутника-швейцарца – не менее прославленного романиста, обаятельного, как мятая лягушка, разговаривающая с трубкой во рту. «И тебе бы не помешало порассуждать о максиме Адорно», – подумал Георг, затушив каблуком окурок.

Но тут девушка, спешившая к кафе, напомнила ему Герду. Она‑то уж точно вписалась бы в обстановку: она всегда находила общий язык с официантами и посетителями всех мастей; на Монпарнасе она была как дома, а в Берлине всегда тащила его в «Романское кафе» («Я угощаю! Я еще почти ничего не потратила…»), где собирался цвет авангарда. Юная итальянка была обута в крестьянские туфли, какие Герда носила в Испании, – теперь они вошли в моду и называются эспадрильями. И на мгновение он увидел Герду, не ту, какой она была, а такую, какой могла бы быть, в этих брючках-капри, с накинутым на плечи свитером, пушистыми волосами. Это видение прервало его размышления или, скорее, вмешалось в них. «Истинная и ложная жизнь? Что за чушь! Георг, пожалуйста, забудь об этом…»

И все же доктор Курицкес восхищается Адорно, вернувшимся из изгнания и вновь занявшим кафедру во Франкфурте, в то время как немецкая критическая культура довольствуется ролью статиста в эпизоде «Сладкой жизни».

«Есть ли у тебя причины упрекать себя, что ты не вернулся возрождать Германию бок о бок с теми, кто хранит в шкафу Железный крест?» – сказал он себе, как говорил всегда, но теперь эта мысль прозвучала с отчетливой насмешливой интонацией Герды Похорилле. Поэтому он в состоянии радостного изумления спустился изгибами улицы Венето до поворота, откуда видна площадь Барберини. Он бросился в поток машин, как научился в Неаполе, и, свернув в проулок, ведущий к улице Пурификационе, убедил себя, что и на этот раз все закончится хорошо. Если уж жесткошерстный Такса сумел совершить революцию в медицине, он тоже найдет свое место, может, поскромнее, но зато независимое, и посвятит себя науке – если не в Риме, то где‑нибудь еще. Просто нужно ждать подходящего момента и смотреть в оба.

Поднявшись к себе по истертой каменной лестнице, доктор Курицкес сразу же начинает искать номер телефона Рут, чтобы узнать у нее адрес Вилли Чардака.

Он отправит ему письмо с самыми душевными комплиментами. Он напишет: яблоко Ньютона, несмотря на все деньги, истраченные на попытки его подчинить (хотя нет, про деньги писать не надо), по‑прежнему падает наугад, и это очень обнадеживает – его случайное падение всегда было и остается главным двигателем науки. И ему помог случай: он изучал ориентацию в пространстве у рыб в зависимости от фильтрации отраженного света и открыл для себя теорию поляризованного света Эдвина Г. Лэнда[214]. Вдохновленный новаторской теорией цвета, он сразу же рассказал о ней своему другу, профессору Соменци, который познакомил его с опытным оператором-постановщиком. В синьоре Марио Бернардо Георг нашел товарища и повторил эксперименты, описанные Мистером Полароидом, но увы, условия оказались слишком нестабильные, чтобы повторить его необыкновенные результаты. Впрочем, новизна их подхода заключалась в намерении заново рассмотреть цветовое зрение в контексте этой новой теории. Они подготовили статью для специализированного журнала, и Георг написал об этом изобретателю «Полароида».

Может, Вилли напишет ему хотя бы пару строк с поздравлениями. Но дело не в них самих: ему важно было подняться на тот уровень возможностей, который олицетворял Такса.

Когда Рут посоветовала ему позвонить Вилли, он почувствовал такое облегчение, что поставил пластинку Дэйва Брубека (подарок соседки, за чьей внучкой, страдавшей эпилепсией, он наблюдал по дружбе) и принялся выстукивать по подлокотникам ритм Take five.

И теперь, когда он вот-вот навсегда оставит здание ФАО, уже мысленно предвосхищая разрыв, когда он намекнул о своих планах Вилли Чардаку по служебному телефону, Георг уверен, что он действительно распрощается с Большим цирком. Предложит‑ка он, пожалуй, Оресту, вдобавок к сигаретам («Возьмите пару на потом, у меня целый блок»), подвезти мальчика: того, кажется, где‑то ждут в три часа. И если сторож разрешит сыну прокатиться на «веспе», можно считать, они квиты.

– Черт, да я на велике! – восклицает тот, прежде чем отец успевает взвесить ответ на скрытый смысл этого предложения.

Они смотрят на обернутую полотенцем кастрюлю на стойке администратора, пока Орест не решается положить конец общему смущению. «Велосипед потом заберешь, – приказывает он сыну, – если синьор Джорджо так добр…»

Синьор Джорджо так добр, что, направляясь к воротам, спрашивает мальчика, как его зовут. «Клаудио», – отвечает тот и больше ничего не говорит. Но внимательно наблюдает, как доктор вешает полотенце с кастрюлей на руль, поправляет цепочку, заводит мотор.

– Куда едем?

– Проспект Трастевере, знаете, как доехать? Заскочим туда на минутку, а дальше я покажу.

– Хорошо. Держись крепче.

В конце улицы Сан-Франческо-а-Рипа мальчик рукой показывает повернуть, и они внезапно оказываются на встречной полосе, но, к счастью, они уже на месте. Высокий для Трастевере дом, выкрашенный в грязно-красный цвет, а висящая на нем табличка «VIA DELLA LUCE»[215] кажется творением сюрреалиста.

– Я мигом.

Мальчик оставляет его на сиденье «веспы» курить и гадать, когда был построен этот дом и для кого (жилье для прислуги какой‑нибудь виллы?). На улице больше кошек (и не все шелудивые), чем прохожих и машин. Наверное, потому что сегодня воскресенье и все только что закончили обедать. Шум из окон, песни и передачи по радио означают, что чемпионат по футболу еще не начался.

Открывается створка окна, из него высовывается женщина с впечатляющим декольте.

– Не стоило вам себя утруждать! – кричит она. – Хотела спуститься и поблагодарить вас, но Клаудио уже убежал.

Мальчик появляется на улице, разгоряченный от бега по лестнице, причесанный, в подтянутых носках.

– Мама сказала, чтобы я шел пешком, – говорит он, глядя вверх. – Ничего, до Сан-Козимато рукой подать.

Доктор хочет вмешаться, но тут – как обычно, вразнобой – звонят колокола. Когда грохот умолкает, окно на третьем этаже тоже закрывается.

– Уже три часа, опоздаешь.

– Не волнуйтесь, доктор, другие тоже опоздают.

Мальчик даже не думает сдвинуться с места.

– Вы ведь немец, да? – спрашивает он.

– По акценту догадался?

– Нет, из‑за того, что нужно всегда быть вовремя… Больше вы ничем не похожи, – отвечает он и убегает, помахав на прощание рукой.

Сейчас три, и доктору Курицкесу пора на улицу Азиаго. Его ждет Марио Бернардо, хочет показать ему несколько учебных короткометражек для телевидения. Они подумывают снять короткий фильм о цветовом зрении, но найти для него продюсера будет непросто. «Вдруг Мистер Полароид решит, что я ищу его внимания, чтобы попросить денег?» – осеняет его внезапно, когда он останавливается вместе с толпой туристов и монахинь перед светофором на набрежной Тибра. Если это действительно так, он будет локти кусать, что из‑за какого‑то нелепого недоразумения переписка с Лэндом прервется, даже не начавшись. Надо поговорить об этом с Марио, а хорошо бы сначала не потеряться; к счастью, в Прати заблудиться непросто. Он оставляет «веспу» перед зданием RAI[216], где ему вручают записку, оставленную синьором Бернардо.

Жорж,

извини за накладку. В мире кино все как обычно: позвали, пришлось бежать. Позвонили от продюсера Феллини, а место, куда меня пригласили, очень любят неореалисты. Присоединяйся, если хочешь. А если нет, увидимся вечером.

Марио

Как добраться: езжай до вокзала Термини, дальше через площадь Витторио, после площади Порта Маджоре двигайся по улице Пренестина. Слева увидишь огромный цилиндр, древнеримский мавзолей. От него следуй по моей схеме.

Ориентируясь по памятникам Античности, доктор Курицкес сворачивает на боковую улицу, надеясь, что это именно та, которую нарисовал его друг. Он то и дело тормозит в лабиринте густонаселенных узких улочек: читает вывески (улица Ювенала – как можно было отправить к черту на кулички такого поэта?), расспрашивает прохожих. Пока он тащится со скоростью пешехода, всматриваясь во все, что попадается на пути, его дыхание в спертом воздухе, накатывающем жаркими волнами, замедляется до ритма его растущего изумления. Он потерялся? Возможно. Он чувствует себя чужаком, и его сбивает с толку это хорошо знакомое чувство, кожная реакция на городской пейзаж, которая включает бдительность, натренированную еще в Неаполе и пригодившуюся в Марселе, гораздо меньше – в Барселоне и Мадриде, ведь там он сражался за свободу, за свободу воров в том числе. Он не понимает, что́ видит, не знает, откуда это, но есть ощущение, что ему это знакомо. Может, отголосок какого‑то увиденного фильма. Нет. Главное тут – цветовое зрение, материя цвета, желтоватая пыль, поднимающаяся с улицы. Растрескавшаяся и облупившаяся штукатурка на низких зданиях. Обнажившиеся кирпичи, ржавчина на жестяных крышах. Безразличие – сонное или шумное – местных жителей. Здесь человечество в лице пролетариев и бедноты за сущие поденные гроши не гнушается роли извечного римского плебса, но не требует иной участи, кроме как быть массовкой в каком‑нибудь kolossal[217]. Человечество, проглоченное городом, как жалкие остатки лугов, на которых овцы покрываются копотью автомобилей, мчащихся по улице Пренестина. Ему нужно повернуть направо на первом перекрестке, очень медленно. Но он не уверен, свернуть потом на первую боковую улицу или на вторую. Там растет дерево, которое мешает обзору, это дуб, чьи корни взламывают асфальт. Он мог бы расти в Сьерра-Морена, а весь этот квартал мог быть одной из заброшенных деревень, где он работал в лазарете, хотя «лазарет» – это громко сказано. Да, на пороге точно такого же дома нежданно-негаданно возник Роберт Капа.

Он был укутан с головы до ног, его одежда, гражданская и военная вперемешку, пропиталась дымом и грязью, и Георг принял его за солдата. В первые дни 1938 года стояли ужасные холода, а селение в тылу находилось на высоте свыше тысячи метров. В комнате, где Георг зашивал раненых, было едва ли теплее, чем на улице: окно не заклеили бумагой и тряпками, потому что нужен был свет. Георг прогнал его привычным набором фраз, которые повторял как автомат, не поднимая глаз от стола. «Para buscar a unos compañeros heridos vaya a la cocina, si eres herido tu mismo, camarada, busca a una enfermera». «Если ты ищешь раненых товарищей, отправляйся на кухню; если ты ранен сам, товарищ, поищи медсестру». Если он просто устал, или контужен, или ищет, где погреться, пусть его гонит кто‑нибудь другой. Мужчина некоторое время постоял в дверях и ушел.

Обычно темнота приносила передышку, во время которой поднимали наверх раненых; тяжелые случаи оперировали при свете масляных ламп, достойном кисти Караваджо. Под прикрытием темноты сменялся медицинский персонал, хотя возможность выпадала не всегда, но в тот день Георг смог закончить работу. У входа, как всегда, стояла толпа санитаров-носильщиков и солдат в бинтах, лиц было не видно. Но тот человек его узнал: «Георг Курицкес!» Он испугался и неохотно обернулся. Здесь его называли только Хорхе, doctor или camarada; не хотелось верить, что кого‑то послали сюда, чтобы чинить ему неприятности. Не он решил, что интербригады в наступлении участвовать не будут и что для медиков нужно сделать исключение.

– Was für eine wunderbare Überraschung! Und an einem solchen Tag!

– Sind Sie Robert Capa?[218] – спросил он с вежливостью, которая здесь была не в ходу. Ему было послышалось преувеличение (да уж, какой «чудесный» сюрприз, что они встретились!), но оказалось, в тот день товарищи взяли Теруэль, и это известие отмело подозрение в иронии.

– Этот день вернет нам силы, – согласился он.

– Ты сделал свою работу, я – свою; как насчет отпраздновать?

– Конечно, – ответил Георг, – но после таких новостей мне тем более не стоит далеко уходить. В Теруэле наверняка кто‑нибудь из нас понадобится…

– Richtig[219], – сказал Капа. Он снял шапку, сунул ее в карман и, не спрашивая разрешения, вошел в операционную.

Георг представлял его именно дерзким («Как вон те», – говорила Герда, указывая на ватагу уличных мальчишек на прибрежных скалах), но моложе. Война старит – по крайней мере тех, кто увяз в ней по уши.

– Доктор Курицкес, – продолжал Капа, расстегивая куртку, под которой он прятал камеру. Он извинился, что отнимет у него несколько минут, хотя радость от взятия Теруэля хотелось разделить с todo el mundo[220]. – Но не это, – добавил он, вынимая конверт с фотографиями и вкладывая всю пачку в руку Георгу.

Разглядеть что‑либо было почти невозможно при тусклом свете, зато он скрыл то, чего Капе лучше не видеть; мороз обжигал глаза, едва они увлажнялись.

– Можно я возьму одну? – спросил Георг.

– Да хоть все. Мы же фотографы, нам ничего не стоит напечатать еще.

– Мы?

Они с Шимом и Гердой сняли студию: светлую, тихую, достаточно просторную, чтобы там мог обосноваться друг и помощник. Рут Серф приходит помочь; к счастью, работы хватает.

Георг недоумевал, как он может нести такую околесицу: приглашать его в Париж, предлагать ему остановиться в студии, расписывать, как там хорошо, лучше, чем в гостинице, что Герда обставила все со своим непревзойденным вкусом и выдающейся практичностью. Георга это все раздражало настолько, что он уже готов был подумать, что у Капы не все в порядке с головой. Он работал под огнем и постоянно рисковал жизнью, хотя фотограф мог отступить в любой момент; может, его душевное здоровье и правда пошатнулось.

– Как дела у Рут? – перебил Георг. – Передайте ей от меня большой привет при встрече.

В пачке фотографий Георг обратил внимание на портрет, озаренный неповторимой улыбкой Герды. Капа это заметил.

– Не церемоньтесь, bitte, – сказал он.

Знает ли фотограф, сколько раз он, Георг, снимал с нее эту меховую курточку?

На другом снимке Герда подтягивала чулки, состроив одну из своих характерных гримасок. Было видно все: обнаженное бедро, неубранная постель, цветы на обоях захудалого отеля, бутылка пастиса, висящий за раковиной халат-кимоно.

Он не должен был позволить ему увидеть эту фотографию, но Капа сам сунул ему под нос доказательства его близости с Гердой.

Когда Георг вернул ему пачку, Капа плакал. Плакал, и с жаром кивал, одобряя его выбор, и пытался засунуть остальные фотографии обратно в конверт. Георгу казалось, что он уже привык к виду товарищей, которые внезапно ломались, начинали задыхаться и беззвучно лить слезы, как из прохудившегося крана. Но на сей раз он ничего не мог с собой поделать и тоже заплакал.

– Entschuldigung, Георг, у нас мало времени…

– У нас еще есть время выкурить по сигарете, – ответил он, разыскивая свою последнюю заначку, ободренный мыслью, что с окончанием осады дефицит табака прекратится.

Капа предложил ему американскую сигарету и пообещал перед уходом оставить всю пачку. Он сразу же вернется в Париж, а оттуда в Китай, куда они должны были отправиться вместе с Гердой. Он больше не может откладывать отъезд. Но не приехать в Теруэль было бы отступничеством, предательством.

Он говорил с окурком во рту, машинально посасывая его при каждом вдохе, потом порылся во внутреннем кармане куртки, выудил оттуда фляжку и предложил Георгу первым сделать глоток.

– Придется довольствоваться арагонским шнапсом, запас бренди закончился.

Судя по его болтовне (о самодельном aguardiente[221], от которого даже камни плавятся, о великом Эрнесте Хемингуэе – пьет как сапожник, но всей душой предан общему делу, о бесконечных вопросах, которые он хотел бы задать ему, если бы было время), Капа, кажется, пришел в себя.

А вот Георг после третьего глотка ошалел. Он не спал, съел только немного фасоли. Выпив последнюю каплю (он чувствовал себя этнологом, которому приходится брататься с объектом своих исследований), он вернул фляжку Капе и жестом показал, что ему хватит.

– За Герду, – тихо сказал он. Нет, он не был пьян, но благодаря этому убийственному aguardiente ему было наплевать, что о нем могут подумать.

С широкой заговорщической улыбкой, почти зловещей (из‑за эффекта, который создавала единственная зажженная лампа, освещая его белоснежные зубы), Капа сказал свой тост: «Auf unsere Gerda, lechaim[222], за жизнь и за свободу!»

Он шумно выпил и, вытерев подбородок и рот, снова начал болтать: о работе, которая задержала его в Париже, о том, как ему влепили пощечину на похоронах («Ты ведь знаешь братьев Похорилле?»), о непростительной глупости, что он оставил ее в Испании.

– Представь себе, – сказал он, – я не сомневался, что, когда начнется решительное наступление, за ней будет ходить вся левая пресса! Разве я их не видел? И в Мадриде, и на конгрессе писателей в Валенсии – слетались к ней как мухи на варенье. Корреспондент «Дейли Уоркер», спецкор «Правды», да всех не перечислить. Нравилось мне это? Нет. Был у меня выбор? Нет. Веришь, я даже готов был вручить ее канадскому журналисту, который ей нравился больше других. Красивый здоровяк, каким только может быть двадцатилетний парень, выросший на бифштексах, молоке, командном спорте и убежденный в том, что добро восторжествует с приходом коммунизма. Я уверил себя, что он скорее умрет, чем бросит ее, ведь он был по уши влюблен. Ты представляешь, Георг? So ein Idiot! «Teddie, please keep an eye on her»[223]. Знаешь, как в голливудском фильме: он клянется, весь красный, а она улыбается, сияет, переводит взгляд то на одного, то на другого. Герда могла вертеть им как хотела, а я, идиот, не понимал опасности. Поэтому она и погибла. Он‑то выкарабкался, бедолага. Тед Аллан – может, ты с ним встречался?

Да, действительно, когда он в последний раз видел Герду, с ней был этот журналист. Их отношения показались ему слишком близкими, но об этом Георг решил умолчать. Сказал только, что познакомился с ним в увольнительной в Мадриде – Герда очень любила знакомить своих старых друзей с новыми.

Капа долго смотрел на него, а потом задал совсем не тот вопрос, которого ждал Георг: о впечатлении от Теда Аллана.

– А как она тебя представила? – спросил он.

– Какими словами?

– Да, если помнишь…

– Что‑то вроде «Voilà, je vous présente mon très cher ami, le docteur Kuritzkes»[224].

После нескольких секунд молчания сдавленный всхлип Капы показался коротким смешком, который он долго сдерживал.

– Знаешь, что она рассказала Тедди? Сказала, что больше не может влюбляться, потому что Гитлер убил ее настоящую любовь. Ах, как красив и отважен был доктор польских корней, великая любовь! Доктор Курицкес, mon cher ami[225], желаю тебе жить и здравствовать до ста двадцати!

Не давая ему вставить ни слова, Капа говорил без пауз. Так даже лучше, потому что эта откровенность его потрясла.

Тед Аллан появился в Париже, вися мешком на костылях, поэтому Капа присматривал за ним, а потом предложил поехать вместе в Нью-Йорк, откуда Тедди сможет вернуться в Монреаль. На корабле он таскался сам из каюты в столовую – вылитый звонарь собора Парижской Богоматери, – но в шторм охотно опирался на его руку. И даже видя Капу, убитого горем и казнящего себя, Тед пустился в любовные откровения.

– Ну что тут скажешь, Георг? Я был не против. Как говорится, разделенное горе – половина горя. Возможно, мне нравилось слушать, какой замечательной была наша Герда. Не знаю, как ты, а я ревновал как Отелло, хотя это ужасно осложняло совместную жизнь. Но с тех пор как ее не стало, мне все равно, кому она строила глазки.

Капа предложил ему еще одну сигарету, как бы приглашая его ответить.

– Я не ревновал, почти никогда.

– Да, Герда мне так и говорила.

Напоследок, перед тем как их выгнали и они обнялись на прощание на пороге операционной, Капа рассказал, что днем Тедди держался; все начиналось вечером, когда он напивался («Что еще делать на корабле!»). Он вопил, что он бы увез Герду в Америку и излечил бы ее от страданий по польскому доктору. Ничто не мешало ему мечтать, кроме смерти, а смерть, как в конце романа, постфактум могла сделать все возможным.

– Они такие, эти американцы. Они мечтают о таком же доме, как у соседа, с детьми, камином и огромной красной звездой на рождественской елке, и в своих мечтах они всё это уже купили.

Тедди хвастался, что Герда нашла его рассказы блестящими и даже посоветовала отправить тексты Хемингуэю. А он, он бы показал ей свой талант, и, sorry to say, my friend[226], слава писателя легко превосходит успех фотографа.

– Это были не очень приятные минуты, mein lieber Georg[227]. Но что мне оставалось делать? Напомнить ему о Китае и adiós[228]my friend? Или объяснять ему, что между боем и бомбардировкой Герда не стала бы привередничать? Ее ложь была проявлением заботы; жаль, что Тедди, в своей высокомерной наивности, не распознал сигнал. Возможно, она им увлеклась, как и всеми прочими юношами, которые уходили утром, чтобы больше никогда не вернуться вечером. В конце концов, не меня, не тебя и не кого‑то еще Герда любила всем сердцем – а всех, кто, рискуя жизнью, посвятил ее борьбе с фашизмом; единственной ее любовью были Испания и ее работа плечом к плечу с испанским народом.

Георг кивнул.

Еще вопрос, не начал ли ей надоедать сам Капа, но в одном он точно прав: на войне самый близкий человек – напарник, а напарником Герды был Капа, единственный, кто был рядом с ней. Георг охотно признал это, когда увидел, как тот наконец исчез за поворотом дороги, с рюкзаком за спиной, поднятым воротником и в натянутой до самой шеи грубой шерстяной шапке. А пачку «Лаки Страйк» он, увы, забыл ему оставить.

Погрузившись в воспоминания, доктор Курицкес останавливается на углу улицы Джовенале, должно быть, той самой. Ничто не мешает ему продолжить путь, но до него только что, здесь, дошло, что встреча с Капой в Теруэле отпечаталась в его памяти лучше, чем момент, когда товарищи вручили ему привезенную из увольнения ежедневную газету. «Плохие новости», – сказали они. Слова соболезнования, наверняка прозвучавшие, стерлись. «Enterrada en París la camarada Gerda Taro caída en Brunete»[229]. Провал. У этого провала есть точное медицинское название. Осталась только дата на газетной вырезке, которую он хранил в кармане, там, где солдат хранит все самое дорогое: первое августа, ее день рождения.

Доктор Курицкес решает заглянуть в записку Марио Бернардо, чтобы понять, где находится, но очевидно, что он ищет способ вырваться из воспоминаний. «Я почти на месте», – убеждается он, пока двигатель кипит и плюется, а подошвы еще не оторвались от дороги.

Если не считать стычки в середине сентября, в которой он участвовал, на фронте в Кордове наступило затишье. Приходили письма: из Неаполя, из Парижа и – какими‑то извилистыми тайными путями – даже от убитой горем матери, переполненные красноречием и советами. Бессмысленные. Моранди тоже пришел выразить ему соболезнования. «Большое мужество требует большого мужества», – сказал он, пожав ему руку. Георг поблагодарил его и ответил рукопожатием. Только несколько месяцев спустя, когда он, спасая жизни товарищей, вновь сам обрел желание жить, его озарило, что, возможно, именно старому вояке он обязан своим переводом. Такой человек, как Альдо Моранди, способен сказать, что обойдется без солдата, обреченного на смерть от пули, если тот может еще принести пользу и возвращать в строй тех, кто еще может сражаться. Может, он еще добавил, что этот солдат не запятнал себя малодушием, пока не узнал о смерти Герды Таро. Если бы только они научились чествовать безрассудность как пример героизма и не принимать в расчет требования тех, кто умеет воевать.

Это новая мысль – первая, что ободряет доктора Курицкеса. Может, он не стоял бы сейчас здесь, под дубом, пропуская машины, если бы не сердечная неприязнь к Герде офицера старых взглядов и затянувшаяся летаргия Кордовского фронта, совпавшая с летаргией его души. Да-да, он воодушевился. Мыслями он все еще далеко отсюда, но уже заметил, что проезжающие мимо машины, особенно одна блестящая черная, не могут принадлежать жителям этих убогих улиц. «Киношники разъезжаются, – заключает он, – значит, осталось найти Марио, и мы сможем спокойно заняться нашими проектами».

Затем он замечает группу людей вокруг пары мопедов и слышит шум голосов, временами слишком громкий. Что это? Драка? Не обязательно, люди этих кварталов кричат и без всякого повода. Но Георг не хочет угодить в драку, особенно в районе, где все может кончиться плохо, поэтому он глушит «веспу» и прислушивается.

– Убирайтесь, здесь для таких, как вы, нет ничего интересного. Ясно? Проваливайте!

В ответ раздается «Сбавь обороты!», а затем снова все неразборчиво. Единственный способ понять, что происходит, – это высунуться из‑за дерева.

Хотя ему видно только часть группы, и то лишь спины, а остальных скрывают качающиеся ветви, сомнений нет: одежда, фигура, физиономии этих молодых людей выдают типичных представителей среднего класса. И тут он бросается в их сторону, резкий визг тормозов заглушает перепалку.

– Не подскажете, где я могу найти синьора Бернардо? – спрашивает он.

– Наверно, он все еще в баре за углом, – отвечают ему без тени удивления.

Перед баром тоже толпятся оживленно беседующие люди, молодая женщина сидит одна с блокнотом и бутылкой аранчаты. На верхней ступеньке лестницы, ведущей на террасу, Марио Бернардо говорит с группой людей; их куртки и сумки разложены на стульях за другими столами.

– Жорж, как я рад тебя видеть! – восклицает он, заметив Георга. – Надеюсь, ты без проблем нас нашел. Хочешь кофе или чего еще, раз уж тебе пришлось проехать через весь город в такую жару?

Доктор Курицкес подъезжает, выключает двигатель, следует за другом к столику, где тот оставил куртку. Марио забирает ее, но сесть не предлагает – видно, что ему не терпится свалить отсюда. Но они все равно пьют кофе за стойкой из тусклого мрамора, который протирают, прежде чем поставить на него блюдца.

– У них есть мороженое, хочешь? – Марио словно извиняется за прием на ходу. Затем вполголоса добавляет: киношники думают, что деньги решают все. Он фыркает и, кажется, расстроен. – Не хочешь чего‑нибудь еще?

– Только немного воды. В Неаполе ее бы уже давно подали. Но Италия – целый континент, тут все непросто.

Марио соглашается: поразительно, что его друг подмечает такие вещи.

– В Риме, – добавляет он, – почти поголовно верят, что это центр мира, а всё, что за его пределами, – убогая окраина. И при всем при том коренные римляне знают разве что несколько улиц, по которым привыкли ходить.

В разговор вмешивается бармен, наливая стакан воды:

– Правду говорите, синьор, и друг ваш тоже. Раз вы были в Неаполе, может статься, бывали и в моих краях. Я родился в Риме, но мои дяди и тети из Чочарии говорят, что немцы вели себя как джентльмены по сравнению с тем, что вытворяли другие! Да и вообще (мы‑то ведь можем это сказать, разве нет?), настоящих‑то римлян, у кого предки жили здесь во времена Юлия Цезаря, раз-два и обчелся!

Доктор Курицкес, уже привыкший к подобной реакции, отвечает, что был в Неаполе по делам куда более приятным, чем последняя война, и ждет, когда Марио Бернардо уберет сдачу в карман.

– Хорошо, что ты приехал, Жорж, – говорит он, когда они выходят из бара, – не придется в который раз слушать эту шарманку, пока они везут меня до дома. Кто знает, когда будет готов фильм… Между тем именно здесь снимали величайший шедевр нового кино, «Рим, открытый город»: ту сцену, где убивают Маньяни и увозят печатника. Росселлини ничего не выдумал. Здесь действительно было логово подпольщиков, ну или цитадель, если тебе так больше нравится. Одного расстреляли в Ардеатинских пещерах, троих депортировали в Маутхаузен, и живыми они не вернулись. Но их было много, целый квартал; здесь все кварталы были рабочие, но этот больше других. Не то что площадь Барберини, где твои фашистские графини радуются, что нашли врача-немца, чтобы лечить свои нервы…

– Только одна, Марио. Да и та, – напоминает он ему, – отказалась от моих услуг, когда я удовлетворил – как бы это сказать? gründlich… – исчерпывающим образом ее интерес к моей биографии.

С недавних пор он делится с Марио Бернардо такими историями, а это значит, что доктор уже считает его другом не «по‑итальянски», а в другом смысле, в каком он всегда понимал это слово. Впрочем, Витторио Соменци сказал ему, что Марио можно доверять. Они познакомились на войне, а такие мгновения связывают людей – мгновения трагические, к счастью, оставшиеся позади. Известно, что профессор служил в авиации, но было очевидно, что он искренний прогрессист и, конечно же, настоящий джентльмен. Марио Бернардо сам рассказал об их встрече, когда однажды вечером после работы над экспериментом они с Георгом ужинали, наслаждаясь тенью под навесом отменной траттории на Яникуле.

Витторио служил инженером в авиационном корпусе, но сам до 8 сентября[230] ни разу не летал на самолете, пока его услуги не потребовались Управлению стратегических служб и его забросили с парашютом в Беллунские Предальпы, чтобы он добрался до гарибальдийской бригады, отрезанной обильными снегопадами на перевалах Кадоре. Бернардо и его партизанская группа засели наверху, на последнем клочке Италии, подконтрольном гауляйтеру Тироля, и боеприпасов и провизии у них было в обрез. Мужчина в сером твидовом костюме, появившийся на хребте, выглядел как заблудившийся коммивояжер (им он и значился по фальшивым документам), был слишком красив, чтобы оказаться тем, кого ждали в штабе.

«Ты должен знать, – пояснил Марио, наливая Георгу прохладного белого вина, – что, хотя страну освободили, мы там, на севере, готовились к худшему. Ходили слухи, будто немцы готовятся сопротивляться до последнего, что они свозят в Альпийский редут награбленные сокровища, строят под землей ракетные заводы, собирают важных шишек с самыми сильными и преданными людьми. Американские спецслужбы в это верили, а мы – не очень. Мы знали, что немцы собирают награбленное, но никогда не видели ни пленных, строящих укрепления, ни новых войск. Витторио доложил об этом начальству, но все же расслабляться было рано: нельзя было исключить, что немцы окопались где‑то дальше на севере. Говорят, именно это опасение побудило Эйзенхауэра занять Баварию, оставив Берлин Советам. А еще нас беспокоило, что союзники, такие, казалось, уверенные в своих подозрениях об Альпийском редуте, будучи полными хозяевами неба, избегали бомбардировать этот район. Мы знали, что многие из англичан и американцев хотели свести к минимуму вклад итальянцев в освобождение страны, а уж наш вклад – партизан-коммунистов – особенно. Ходили слухи, что северо-восточные регионы присоединят к Австрии – откусят у красной Италии, родившейся из восстания, а заодно поставят заслон против титовской Югославии. В общем, мы засели там, рядом с врагом, замерзшие, плохо вооруженные, готовились сложить голову и даже не знали, поможет ли это. Потом‑то все закончилось хорошо, но страхи никуда не делись. Даже наоборот, их укрепила последняя операция, в которой участвовали Витторио и ребята из бригады “Кальви”. Сразу после 25 апреля[231] спецслужбы поручили ему определить, где держат группу заложников, которых эсэсовцы собрали в Дахау и перевезли в Пустерскую долину, а эта зона находилась в нашем ведении. Витторио разузнал, что ценный человеческий груз прибыл в Виллабассу и что среди пленных есть известные люди, которых руководство СС намеревалось обменять или ликвидировать, если терять уже будет нечего. Витторио был отчасти в курсе переговоров, которые вел командующий вермахта и даже СС в Италии, но сам я об этом узнал много лет спустя. Мораль сей басни: история с заложниками закончилась благополучно, потому что нацистская свора или по крайней мере два вожака стаи предпочли проиграть, вместо того чтобы слепо исполнять приказы. Но если бы какие‑нибудь охранники в концлагере поступили как обычно, если бы узников казнили, а тела бросили в озеро Брайес, конец войны в Италии был бы сильно скромпрометирован».

Доктор Курицкес занят молочным барашком с картошкой, но историю эту слушает, и его внезапно озаряет догадка. Это случайно не тот самый конвой, о котором говорит Леон Блюм в своих воспоминаниях? Георг прочел их в Париже и был тронут преданностью, которую супруги Блюм хранили и в Бухенвальде, и во время последней депортации, когда старый социалист был так слаб, что мог не пережить ее.

– Да, тот самый! – воскликнул Марио Бернардо. И Леон Блюм действительно был плох. И тем не менее, поблагодарив партизанское командование за освобождение, он решил вместе с товарищами по несчастью дожидаться американцев. Они почтительно с ним попрощались и вернулись в Кадоре.

– Мир и вправду тесен, – заметил доктор Курицкес, а Марио назвал остальных заключенных. Бывший австрийский канцлер фон Шушниг с женой и дочерью, два племянника Черчилля, сын Бадольо, племянник Молотова, весь греческий генштаб и другие деятели покоренной Европы. Много немцев, в основном с приставкой «фон»: родня фон Штауффенберга и других участников заговора против Гитлера, принц Гессенский, племянник последнего кайзера и муж Мафальды Савойской, многие впавшие в немилость офицеры вермахта и стальной барон фон Тиссен…

– Ну да, сплошь антифашисты и убежденные демократы! – прервал его доктор Курицкес, не желая слушать список до конца.

Марио рассмеялся, но уловил едкую ноту в его сарказме.

– Нет, ты ошибаешься, – возразил он и в качестве примера назвал имя Мартина Нимёллера, отважного лютеранского пастора, и внука Гарибальди, который сразу же вступил в бригаду «Кальви».

– Бесспорно, – согласился Георг, злясь на самого себя. Но у него не хватало терпения выслушивать эти ветеранские воспоминания, ничем не отличающиеся, и ему было невыносимо от того, что даже рассказы старых партизан полны анахронической ностальгии, ностальгии неудачников.

Может, поэтому Марио уже не так восторженно говорил о решении, принятом капитаном вермахта, одним из тех юнкеров с непроизносимыми именами, которые взяли заложников под защиту. Чему сами заключенные были очень рады, особенно когда эсэсовцы получили приказ возвращаться домой, где фюрер был уже близок к самоубийству. И в отеле «Лаго ди Брайес» между армейскими, южнотирольцами и депортированными воцарилась настоящая идиллия: «Не хватало только чая и вальса». Во всяком случае, пока партизаны не привели за собой американцев, их наезды в отель на реквизированном «фиате балилла» вызывали замешательство: не только потому, что у них при себе были автоматы, но и потому, что все это казалось «их светлостям» какой‑то бандитской авантюрой. Только племянник Молотова, бедный Василий, который видел, как в Заксенхаузене убили сына Сталина, остался глух к увещеваниям остаться в гостинице («Мало ли что может случиться»). Он уехал с ними, его приютили в Беллуно, потом переправили в Болонью, где передали советским представителям, и спустя время он поблагодарил своих освободителей по московскому радио. Но на их шее оказались еще внук Гарибальди, самопровозглашенный генерал Пустерской долины, а с ним некий Ферреро, Давиде, партизанский капитан в Ланге, захваченный и депортированный немцами в лагерь. В те безумные дни они мечтали о свободной Италии, новой Италии, но вдруг узнали, что Ферреро продался эсэсовцам, а его люди охраняли концлагерь Рисьера-ди-Сан-Сабба – каков второй командир гарибальдийской бригады!

Внезапно роли меняются, и теперь Марио просит сменить тему, а Георг отвечает: «Конечно, забудь об этом, я все понимаю».

– Позволь мне добавить только вот что, Жорж, – закончил Марио. – Они обвиняют нас в том, что мы занимались самосудом, но был ли потом в Италии хоть один справедливый суд?

– Товарищ, – ответил Георг, – я, пожалуй, откажусь от десерта и кофе. Давай сразу по рюмочке граппы или амаро?

– Я буду то же, что и ты.

В тот вечер, проводив Марио Бернардо домой, доктор Курицкес решил немного прогуляться на велосипеде по извилистым дорогам Яникула. Возможно, он никогда раньше не был на улице Гарибальди; в любом случае, прежде он не замечал белого призрачного мавзолея, установив который, фашисты присвоили себе честь павших за Римскую республику – ROMA O MORTE[232]. Да, особо бесстыдный, но все же пример из многих, которые ему встречались повсюду: пример того, как обычаи, традиции и события непрерывно поглощают друг друга; от этого у него возникало ощущение, что время и здравый смысл тут бессильны; впрочем, оно исчезало, стоило ему взглянуть на благородную римскую кариатиду, исторгавшую из уст любовь к дуче, или когда, наоборот, всплывали в памяти рассказы Бернардо и Соменци. Он вдруг понял, что́ хотел донести до него Марио, сказав, что Витторио никогда не летал на самолете, пока его не забросили с парашютом американцы. Что его не было и не могло быть за штурвалом ни «савойя-маркетти», отправленных бомбардировать испанские города, ни «фиатов BR. 20» из легионерского корпуса, которые пулеметными очередями на низком полете спровоцировали столкновение, в котором погибла Герда. И раз уж тень вырвалась на свободу (а кто, как не начальники Соменци, отвечающие за метеорологию, решили, что условия для бомбардировки Брунете благоприятны?), может, стоит плюнуть на мавзолей и помчаться к мосту Сикста, наслаждаясь великолепием вечного города, как и все? Разве Герда не так бы поступила? Не обменяла бы она фашистские парады на пропуск для прессы на показ мод Эмилио Шуберта, готовая без устали щелкать платье невесты? Так поступили Шим и Капа, а они понимали в высокой моде гораздо меньше, чем в траектории пули; и почему бы нет, раз это оказалось самой востребованной работой для фотографа после войны…

Он не порицал ее умение приспосабливаться, наоборот, он всегда считал его достойным зависти. А вот легкомыслие Капы его разочаровало. Когда они встретились после освобождения Парижа, и именно Капа нашел его и обнял. И пообещал, что заглянет на Шпрингерштрассе, если будет в Лейпциге, и привезет матери Георга еду и лекарства. Затем вышел майский номер «Лайф» 1945 года, на обложке – маленький дерзкий G. I., нарицательное имя американского солдата, показывает «зиг хайль» на трибуне в Нюрнберге: только одному фотографу мог прийти в голову такой образ торжествующей дерзости. Догадавшись, кто автор, Георг был взволнован, точно эта обложка, показавшая всему миру триумф маленьких мужчин вроде Капы, была данью уважения духу Герды, лучшим способом посвятить победу ей. Он открыл журнал на Елисейских Полях и на ходу обнаружил в нем снимки из Лейпцига: последние американцы, стреляющие с балкона из пулемета, а дальше – один из них, убитый снайпером («May be the last man to die in WWII»[233]), кровь растеклась по паркету буржуазной квартиры. Получив его поздравления, Капа почти сразу перезвонил. Слишком много дурацких смертей вплоть до последнего дня, большие неприятности с девушкой – у него не было времени, да и из головы вылетело заскочить к матери Георга: «C’est dommage[234], Entschuldigung». Зато время сфотографировать только что убитого человека он нашел. Вероятнее всего, он решил на всякий случай не навещать старую большевичку, хотя Дина отплатила бы ему удивительными историями о Герде, явись он даже без пайка, который пришелся бы очень кстати.

Фотограф – это работа, которая вознаграждает приспособленцев, благоприятствует самым проворным, кто скользит по поверхности, как конькобежец. Врач, напротив, вовлечен в жизни пациентов, и даже рентгеновский аппарат зачастую не в состоянии дать однозначные изображения этих жизней. У одних – прирожденный талант выкручиваться, а другие это делают как могут, куда деваться. Герде хватило бы Souveränität[235], чтобы не оборачиваться назад, но в то же время ни от чего не отрекаться.

Но стоит признать, что и Капа не всегда вел себя как флюгер: поездка в СССР со Стейнбеком не принесла ему никаких выгод, даже в 1947 году. И тем более в последующие годы, когда Париж и Рим наводнили его американские друзья, попавшие в черные списки (хотя, конечно, те не были нищими изгнанниками, как они сами когда‑то, и не удалялись от своих уютных квартирок дальше Монмартра или Трастевере…).

Георг размышляет об этом, пока Марио, которго окликнул с террасы бара в Пиньето кто‑то из киношников, никак не закончит разговор. Георг терпеливо ждет друга, покуривает и убивает скуку, погрузившись в фантазии об этом баре, сильно смахивающем на деревенскую taberna[236]. Да, это место тронуло бы Капу скорее, чем кафе на улице Венето, да и Герду тоже.

Лучше сходи на террасу и спаси друга, говорит себе Георг, и им наконец удается уехать на «веспе». На перекрестке с улицей Пренестина Марио предлагает заехать туда, где снимались многие из сцен «Рима, открытого города», если, конечно, он не против.

– Поехали.

Улица Монтекукколи лежит по другую сторону старой консульской дороги Виа Пренестина. На месте руин и завалов, ставших фоном знаменитых сцен фильма, теперь новые дома, выстроенные вровень с довоенным зданием, рядом с которым Марио жестом показывает остановиться. Надстройка этажей, а еще больше – длиннющие жилые дома значительно изменили облик района: это все еще периферия, так как улица упирается в железную дорогу, но без сомнения здесь проживает рабочий класс.

– По эту сторону Виа Пренестина – город рабочих, а по другую – выглядит как доисторическое поселение, где прохожий дрожит от ужаса перед толпой бандитов и нищих, как в самом центре Неаполя, – замечает Георг. Марио задумчиво кивает.

Никто не обращает внимания на двух мужчин, которые, опершись на «веспу» напротив дома номер 17, обсуждают абстрактные материи, поэтов и режиссеров-неореалистов среди размеренной суеты выходного дня.

– Но не кино изменит все вокруг, – размышляет Георг. – А люди, живущие в этих домах, новый призыв рабочих, девушки, приносящие в дом зарплату. Им проще выступить против начальника, чем заставить себя уважать дома и в постели, но если они начали, их уже не остановить. Поверь, я это видел в Испании, а она была не менее отсталой, чем Италия, не говоря уже о Лейпциге и Берлине в начале тридцатых. Знаешь, иногда казалось, что некоторые студентки завидуют своим ровесницам из пролетариата. Потому что свободу носить короткую стрижку или выпить кружку пива – а они ходили даже в одиночку, наши девушки-рабочие – они получили не от отца или жениха, а заработали собственными руками. Эти завоевания требуют времени, они не того сорта, которыми можно épater la bourgeoisie[237] и тем самым привлечь ее внимание, потому что в них отражается ее лицемерная мелочность.

– Надеюсь, ты прав, – отвечает Марио, но, уже оседлав «веспу», возражает, что, когда они боролись за свободу, даже реакционнный Венето забурлил, однако потом все вернулось назад.

– Ничто никогда не возвращается назад полностью, – говорит Георг, прежде чем тронуться с места.

Что за сиюминутный оптимизм заставил его произнести избитую фразу? И все‑таки улицы этого квартала и вся Италия внушают в конечном счете определенную веру в прогресс, а вот сравнение с Германией удручает.

Георг иногда получает письма от ветеранов интербригад, которые вместе с ним ушли в горы или завербовались в Иностранный легион, реже – от тех, кто оказался в Бухенвальде, Маутхаузене и так далее. Они вернулись в родные города, чтобы заменить отцов и братьев, погибших в бою или сгнивших в тюрьмах, или по зову страны, которая, несмотря ни на что, оставалась для них Heimat. Они пишут, что отдалились от политики, «потому что, если подойти ко всем этим старым нацистам поближе, можно задохнуться». Один артиллерист, вернувшийся к токарному станку на сталелитейный завод в Мангейме, писал ему, что «дышать нечем, повсюду mief и spießigkeit, от которых спастись можно только в Kneipe»[238]. Перевод слова «mief», предлагаемый словарем Сансони, не совсем точен: «затхлый, спертый, застойный воздух», так же как и «spießigkeit» – «самодовольство». «Мы вернулись на сто лет назад, – вторит товарищ-врач, крещеный Halbjude[239], вернувший себе свою виллу во Франкфурте, но без имущества, накопленного поколениями Kommerzienrat[240]. – Страну выстирали “Персилом” в стиральной машине, о которой теперь все мечтают, и страна вышла оттуда чистой и накрахмаленной до хруста».

Они осторожно пишут о своей постоянной тревоге. Они обращаются к нему как к специалисту: «Потому что мой врач говорит, что я в порядке, но по моему настоянию он мне прописал эти таблетки». Что он может посоветовать в письме, если во всей Bundesrepublik[241] не знает ни одного коллеги, которого мог бы рекомендовать?

Иначе обстоит дело в ГДР, где ветеранов гражданской войны в Испании чествуют как героев, осыпают медалями, предоставляют льготы на работе. Они пишут редко и не жалуясь, хотя в письмах все же проскальзывает ностальгическая нетерпимость.

Но когда он думает о сестре, то чувствует какую‑то фальшивую ноту. Она все такая же поразительно красивая, ее стройную фигуру, шарфики, которые он ей присылает из Италии, копну зачесанных назад волос невозможно не заметить на фоне серых улиц Лейпцига. Приемы, которые Дженни устраивает по случаю его приезда в Лейпциг, говорят о том, с каким нетерпением его ждут. «Выпьем за моего брата, работающего на Организацию Объединенных Наций!» Она наполняет богемские бокалы советским sampanskoe, ставит на стол поднос с тартинками («Попробуй с икрой, Георг, нам дарят, а поводов ее есть не так много»). Прекрасная хозяйка, очаровательная жена, и рядом с ней ее супруг, профессор доктор должен считать себя счастливчиком. Но стоит Георгу взглянуть на мать, уютно устроившуюся со стаканом или вещающую своим зычным голосом, как он замечает пропасть, которую не объяснить разницей характеров и которая лишь доказывает смену эпох. «Она довольна этой жизнью. Во время войны она прошла высшую школу у американского дипломата», – отрезает Дина, и ему нечего возразить.

Дина, впрочем, никогда бы не согласилась стоять рядом с доктором Карлом Гельбке, как это делает Дженни. Сколько он себя помнит, мать отправляла детей самих взять себе еду и напитки, а сама сидела и беседовала с другими. Дине и в голову не пришло бы споласкивать бокалы при смене сухого вина на десертное. А сейчас она может закрывать на это глаза, в силу своего возраста и почетной биографии, она может не помнить, какой была ее дочь в детстве: добродушной дикаркой, более добродушной, чем ее братья, но не менее дикой. И, воскрешая в памяти образ «нашей Герды», Дина может заменить несуществующей героиней девушку с голыми ногами, в расстегнутой блузке поверх комбинации, с которой они вместе работали в саду: выдергивали сорняки, рыхлили землю, сажали розы и салат.

На Дине была более подходящая для работы в саду одежда: вылинявший зеленый фартук, старые сандалии, повязанная по‑крестьянски пестрая косынка, из‑под которой выбивалось несколько черных с проседью прядей. Обе так вошли в ритм, подпевая себе какой‑то песней, очень русской и очень веселой, что не заметили его появления.

Они не ждали его, а Георг не ожидал встретить здесь Герду. Он сказал ей, что поезда из Берлина переполнены, и посоветовал приехать вечером вместе с доктором Гельбке. Он и сам не собирался ехать раньше, чтобы не стоять всю дорогу с тяжелыми чемоданами (обувь, простыни и полотенца, учебники), и понятия не имел, когда отправляется автобус. Его подвез товарищ – водитель грузовика, и, несмотря на остановки в Луккенвальде, Виттенберге и Дессау, где он помог ему разгрузить лампочки OSRAM, он прибыл в Лейпциг поздним утром. Его высадили на перекрестке, где начиналась уходящая вверх тропинка, Георг шагал по ней в гору, тащил багаж (чемодан с книгами весил целую тонну) и наконец бросил его перед дверью; правая ладонь горела, дыхание сбилось.

Мать и Герда пели так громко, что заглушали птиц парка Дюбен-Хайде, и они его не ждали. Он смотрел на них с веранды дачного домика, неожиданно застав их вместе, да еще поющих в лад песню из его глубокого детства. Он хотел обнаружить себя, подпев им: «Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка!»! Но внутренний голос, опережавший припев, прозвучал навязчиво и неуместно. Они повторили припев уже быстрее. И Георг, по‑прежнему безмолвный и неподвижный, почувствовал себя даже не третьим лишним, а героем сна, где смешались чужое и знакомое, в котором он никак не может дотянуться до самых близких предметов – и вдруг понимает, что они уже его, хотя он даже еще не прикоснулся к ним.

«Тум-балала-айка, шпил, балалайка, тум-балалайка, фрейлих зол зайн!»[242]

Или это Герда, без запинки выводящая строчку за строчкой, не должна была пробудиться от действия заклинания?

Во всяком случае, вдруг все стало ясно, как во сне – все, что Герда видела в его матери, а она – в Герде, несмотря на внешние и внутренние различия. Они походили друг на друга. Вот почему его хорошенькая барышня так понравилась одиннадцатой дочери ткача, переехавшего из‑за голода из литовского местечка в Лодзь, которая сбежала из дома ради революции, в шестнадцать лет разыскивалась царской охранкой, в восемнадцать бежала из России, в двадцать стала матерью, в двадцать семь развелась и осталась с тремя детьми на руках…

А что потом? А потом – в последний раз припев, так быстро, что мать так и замерла с тяпкой в руке, а выпрямившись, наконец его увидела. А Герда – нет, заканчивая песню высокой, протяжной, дрожащей нотой. Но затем она резко вскрикнула:

– О боже! Ты давно здесь? Кажется, я ужасно фальшивила!

– Нет, ты была бесподобна! Сто лет не слышал «Тумбалалайку».

– Правда? Давай помогу тебе с чемоданами… У тебя там что, камни?

– Книги, Герда. Возьми другой, если так настаиваешь.

После первого купания в озере с братьями и сестрами они вернулись в дом. Чуть загоревшее тело (он никогда еще не был таким бледным в это время года, а вот Герда часто ходила в бассейн), все еще учащенное биение другого сердца, обволакивавший их двоих запах застоявшейся озерной воды и пота. Он растянулся на кровати и заснул. Герда похрапывала рядом, спустив одну ногу с матраса, и подтянула ее, только когда он встал. На мгновение она открыла глаза, перевернулась на спину со стоном «м-м-м-м», который его смутил: так не вздыхают в дреме. Она так и осталась лежать, положив одну руку на живот и раздвинув ноги.

«Оставь ее в покое, сейчас не время».

Он накрыл ее одеялом и пошел распаковывать чемоданы. День закончился без вопросов.

Остановившись у светофора на площади Эседра, Георг замечает, как в его голове крутится дурацкое определение «первоклассный», связанное с Гердой в его воспоминаниях об этих оргазмах, урванных благодаря распорядку его семьи на каникулах. Зома и Дженни возвращались домой поздно, Дина читала в тени под деревом, ожидая доктора Гельбке, а Фрицхен, устав от игр и ныряния со старшими братьями, спал рядом с ней в прогулочной коляске.

Его воспитание дало ему некоторые преимущества. Он был избавлен от одержимости добром и злом, от отравленных райских яблок, от этой изначальной лжи, на которой зиждутся господство мужчины над женщиной и эксплуатация мужчины мужчиной, которую он должен искупить трудом в поте лица. Ему приводили в пример обезьян: они спаривались, как бы играя, разделяли заботу о потомстве, образуя настоящее племя-коммуну. «Мы, правда, еще не живем при коммунизме, и мы не обезьяны, – заключила Дина, – поэтому не торопись и будь внимателен, ты меня понял? Заодно и девушке угодишь». Так он обрел уверенность, которой не было у его одноклассников, даже у тех, кто, находясь на вершине социальной лестницы, прибегал к кошелькам, чтобы утолить похоть. И всякий раз, хвастаясь своими сношениями, они лишь укрепляли его презрение к лицемерной пошлости зажиточных классов. К друзьям он был более снисходителен: в конце концов, нет ничьей вины или заслуги в том, что в их жизни были незнакомые ему препятствия и трудности.

Герда могла бы обернуться ему возмездием, но этого не случилось. В первый раз Георг был так возбужден, обнаружив, что все взаимно, что не позволил себе отвлекаться на какие‑либо переживания. Только потом он задумался, означал ли свершившийся факт его победу над Питером. Его разум был начеку, пока Герда не вернулась из Штутгарта; его собственное тело доверяло этому изумительному телу, безошибочно его понимавшему. Герда была Гердой: искушенной женщиной, при малейшей оплошности во время близости смеявшейся, как девчонка, любовницей, обладавшей изяществом принцессы и раскрепощенностью горничной – природным талантом, отличавшим ее и от мещаночек, и от рабочих, и уж точно от эдемских обезьян его матери, которых, может быть, не существовало вовсе.

Это была радость жизни. Нечто, что было реальным, повторялось, случалось повсюду, сначала в Лейпциге, потом в Берлине – в пансионе неподалеку от его общежития, в комнате, снятой рядом с Александерплац у военной вдовы Гедвиги Фишер, и, наконец, на койке Макса и Паулины, Паули, в Веддинге.

Фрау Фишер ничего не имела против фройляйн, лишь бы он платил сумму, высчитанную исходя из элегантного вида девушки и все же меньшую, чем стоимость номера в отеле, непомерная для его студенческого кошелька. Он боялся повышения цены, но в кризис держались за жильцов, которые платили. Георг был признателен Герде за ее готовность подстраиваться: она сама добиралась до Беролинаштрассе, когда он не мог встретить ее на вокзале. И ничего не сказала о внезапной смене улицы, выходящей на Унтер-ден-Линден, на район с лавочками старьевщиков и открытыми допоздна барами. Герда была любопытной, и ее нисколько не пугали подозрительные рожи и недвусмысленного вида женщины. Она даже беспокоилась, если долго не видела одну проститутку, такую пышную: не случилось ли с ней чего? Может, подхватила грипп? А вдруг у нее проблемы с полицией нравов или неприятности посерьезнее?

И даже если эти наблюдения отчасти были внушены несколько надуманной притягательностью шумного и злачного города, ее кошачий глаз научился подмечать и все остальное. Например, что все больше мужчин и женщин спят в подъездах, откуда их не выгоняют. Что длина очереди за благотворительным супом обратно пропорциональна выбору продуктов в лавке внизу. Что массивные фасады времен кайзера Вильгельма постепенно чернеют, потому что трубочист стоит слишком дорого; что канализация воняет все сильнее, так же как и толпы людей в метро. Герда замечала все. Меткая и злая, она называла вещи своими именами. А еще она замечала (и с большим удовольствием делилась с ним), как на нее смотрят, точно на видение, иногда свистят вслед или бросаются с вопросами: «Вы не заблудились, фройляйн? Могу я вам помочь с чемоданом?» И конечно, она принимала помощь: «Спасибо, вы очень любезны!» Когда Георг уговаривал ее быть осторожнее, «потому что, послушай меня, ты не представляешь, какой эффект производишь в этих краях», она отвечала с улыбочкой:

– Я могу отличить горемыку от подонка; стоит ли беспокоиться, если за мной увиваются рабочие или безработные? Или ты тоже немного классист?

– Какой еще классист? Тут все дело в грубой физической силе, если с тобой что‑нибудь случится…

– Что‑нибудь случиться со мной может, даже когда я загораю в Тиргартене.

Ей важно было оставить последнее слово за собой, чтобы продолжать делать все как ей вздумается. Как всегда.

Однажды он увидел, как она пришла в сопровождении парня с комплекцией грузчика. Он шел, опустив голову и бормоча себе в усы что‑то, как несложно было догадаться, на грубом Berliner Schnauze[243], а Герда смущала его болтовней и вопросами на безупречном салонном немецком. Георг, отойдя от окна, покачал головой и с тех пор перестал беспокоиться. Герда здесь была не чужаком, а небесным созданием, настолько невинным, что его невозможно и пальцем тронуть. Он испытывал одновременно и гордость за свою девушку, и собственную неполноценность: два этих ощущения вместе мешали ему учуять, что на самом деле все несколько сложнее.

Это был в буквальном смысле вопрос нюха, а началось все с коробочки «Аква Вельва», которую Герда подарила ему несколько месяцев назад. Красиво упакованный подарок, он это знал, был похож на другие, которые он научился ценить: сам Георг не смог бы выбрать в большом универмаге бумажник взамен износившегося или шарф особенного оттенка синего. Иногда она дарила подарки на день рождения, иногда тащила его на пресловутые распродажи, когда храмы торговли наводняли те, кто в другое время не осмеливался туда войти, а продавцы демонстрировали бесстрастную выдержку знати, вынужденной принимать почести от черни. Впрочем, стоит признать: его забавляло и даже немного возбуждало, как запретная игра, когда он смотрел, как Герда примеряет дюжину шляпок или дефилирует в вечерних платьях, которые потом оставляет со словами, что ищет что‑нибудь попроще.

Однажды, выйдя из универмага «Tейц», они наткнулись на пикет: протестующие мрачно смотрели на Polizeipräsidium[244]. Ни одна другая берлинская площадь не знала столько протестов, как Александерплац, ни одна не видела столько убитых, раненых, баррикад, массовых арестов со времен восстания спартакистов вплоть до 1 мая 1929 года – последнего кровавого доказательства того, как социал-демократы на самом деле относятся к левой оппозиции. Держа его под руку, как ходят по магазинам парочки, Герда немедленно потянула его к этим обвиняющим лицам, вскидывая кулак. При этом жесте полупустой пакет «Ка-Де-Ве»[245] (она носила его с собой, чтобы казаться покупательницей, привыкшей к лучшему) скользнул к ее локтю, и Георг прошептал ей на ухо:

– «Ка-Де-Ве» для всех, товарищи: мы не довольствуемся «Tейцем» или «Вертхеймом».

– Прекрати, дурачок.

Едва слышный ответ подтвердил его догадку: для Герды мир, излечившийся от неравенства, должен будет признать всеобщее право на излишества. Глядя, как она, с пакетом на локте, вскидывает кулак, он страстно желал ее – обещание земного рая, которым Георг имел честь наслаждаться заранее.

Но лосьон после бритья, который она купила ему в «Ка-Де-Ве», он никак не мог полюбить. Он считал, что хорошо взвесил слова, когда попытался ей объяснить, что это напрасная трата денег, он такого подарка не заслужил и лучше бы ей обменять его на какую‑нибудь милую вещицу для себя. И тут разразилась катастрофа. Герда начала отстаивать антисептические свойства своего подарка, точно именно из‑за этого она смертельно обиделась. Не успели они и глазом моргнуть, как перешли на нападки, граничившие с оскорблением: «Решила меня переделать? И думать забудь! Я никогда не буду соответствовать твоему шаблону. Знаешь, что я тебе скажу? Возвращайся‑ка к своему Питеру». – «А ты найди себе такую, чтобы маршировала, как драгун, и желательно с усами – ты только такой и заслуживаешь». Герда вышла из себя настолько, что готова была пустить в ход весь свой любительский арсенал воительницы. Но это преувеличение заставило ее рассмеяться, сменить тон, самым убедительным образом повторить, как она была бы счастлива, если бы он оставил себе этот освежающий американский лосьон. Оставить‑то он оставил, но почти им не пользовался. Запах на лице его раздражал – в сущности, неплохой, но бесполезный и чужой. Чтобы сохранить мир, он опрыскивался во время ее приездов в Берлин, ожидая, когда этот запах парвеню выветрится. Поэтому Георг недоумевал, как запах мог снова беспокоить его вечером, когда он меньше всего хотел с ним столкнуться. Когда он погружал руки в волосы Герды, двигался языком к ее маленьким соскам, принюхивался к липкому секрету на своих пальцах, такому сильному, что шлейф «Аква Вельва» казался обонятельной галлюцинацией. Поэтому он отказался от утренних процедур: если Герда вздумала бы возражать, он отвечал бы, что химии предпочитает естественное состояние.

Но ни в тот раз, ни в следующий он так и не понял, в чем дело. После прекрасных выходных Георг вернулся к занятиям и практике в клинике «Шарите», что не помешало Герде продолжать приезжать в Берлин. Она уже не ходила по городу как туристка, хотя по‑прежнему любила посидеть в модных кафе, сходить в кино в плохую погоду, прогуляться по роскошным бульварам. Но по утрам, оказавшись на Александерплац, она часто заходила в табачную лавку в доме Карла Либкнехта, чтобы дальше пройти в оплот коммунистов, куда Георг время от времени посылал ее с разными поручениями: сделать взнос в «Роте Хильфе»[246], оставить листовки в нужных местах, встретиться с кем‑нибудь в типографии или штабе профсоюза. Она наслаждалась гостеприимством, которое встречала повсюду, не делая различий между аббревиатурами и символами, сменявшимися от одной красной вывески к другой. Следуя указаниям Георга, Герда набрасывала возможный маршрут по объединенному левому фронту, беззаботная по природе и исполненная надежд из принципа. Она никогда не рассказывала, когда ей бывало страшно, за исключением одного случая, когда она столкнулась с нацистским подонком: в полном вооружении он направлялся в сторону Гренадерштрассе, главной еврейской улицы в Амбарном квартале. Казалось, ее не слишком тревожили столкновения между красными и коричневыми, тогда они были в порядке вещей. Герда была уверена, что Георг не отправит ее в опасные кварталы, и в любом случае они следили за новостями об ожидаемых угрозах, как за прогнозом погоды. Но предугадать все беспорядки было невозможно: другая барышня из провинции не отважилась бы больше приезжать в столицу, даже в гости. А Герда с довольным видом твердила Георгу, что научилась обходить опасности, как настоящая берлинская девушка.

Георг, находя Герду как ни в чем не бывало читающей в кровати, крепко ее обнимал. И однажды он почувствовал тот самый запах «Аква Вельва».

– Я пользуюсь твоим лосьоном после бритья, раз ты его не носишь. Ты не против?

– Нет-нет, пользуйся на здоровье, – ответил он недоверчиво, – вот только…

– А что, мне он очень нравится, иначе бы я его тебе не подарила. Не очень женский, конечно, но какая разница…

– Как бы это сказать… Этот запах… Зачем он тебе? У тебя же, насколько я знаю, нет бороды!

– И что теперь, мне тратить свою туалетную воду каждый раз, когда я выхожу на улицу, где все воняет?

Вопрос испарился: Герда всегда умела найти выход из положения, и она никогда не будет соответствовать ожиданиям других.

А потом все разом переменилось и рухнуло. Доктор Курицкес предпочел бы не думать об этом, но он делает большой круг по площади Венеции – колыбели и трибуне фашизма – и не может увернуться от этих воспоминаний. Он не успел предупредить Герду, что его арестовали. Никаких улик не обнаружили, но после обыска в его берлинской комнате, пока он находился в тюрьме, фрау Фишер со скрипом впустила его в квартиру. «Забирайте свои вещи и убирайтесь: здесь все в порядке, но врага в своем доме я не потерплю. Хороша молодежь: вас отправляют в университеты, а вы там учитесь, как всадить Германии нож в спину!»

Все это он рассказал ей, когда приехал на вокзал, как они договорились заранее. Чтобы заставить Герду его выслушать, он поставил на землю ее чемодан. Ей лучше вернуться в Лейпциг последним поездом. Ведьма не захотела держать у себя предателей родины, зато деньги потребовала немедленно и наличными. Поэтому он перебрался к Максу и Паули в Веддинг, где жил на кухне вместе с вагоновожатым. Он останется у них.

– Пойдем в старый пансион, я заплачу, – тут же ответила щедрым предложением Герда.

– Не знаю, пустят ли нас. Будет суд, их могли оповестить.

– Не преувеличивай, встречаться с девушкой – это пока еще не преступление. Или ты согласен, чтобы они диктовали тебе каждое движение?

За неделю, пока Георг привыкал к жиже разогретого кофе, бульону из кубиков, пружинам раскладушки и сну товарища трамвайщика, он успел подготовиться. Так же как он продумывал арест, он просчитывал реакции Герды, прикидывал, как она примет новость. Ни тени страха не промелькнуло на ее лице, ни намека на растерянность, ни спазма досады.

– Нет. Ехать в эту гостиницу сейчас не лучшая идея. Поверь мне.

– Ладно, но есть и другие гостиницы, гораздо хуже, где точно не будут поднимать шум. Ты что, кого‑то убил? В наши дни и такое случается, но мне хотелось бы знать…

Она провоцировала его, чтобы настоять на своем, или рассердилась? Прямо посреди Анхальтского вокзала, пестревшего мундирами регулярных отрядов и ополченцев, которых здесь, возможно, даже больше, чем карманников, попрошаек и бездомных? И тут он, вместо того чтобы сказать: «Я все объясню, только давай уйдем отсюда», бросил ей в лицо срывающимся голосом, что сарказм ее неуместен. Ей ли не знать, что убийство никогда не было наихудшим из преступлений в стране, искалеченной войной, то есть ослепленной на правый глаз? Разве он не потащил ее на кладбище Фридрихсфельде, где она так растрогалась перед стеной из ржавого кирпича с огромной звездой, напомнившей ей рождественский Zimtstern[247], и грудой роз для их Розы? Какое наказание понесли убийцы Люксембург и Либкнехта? А Лео Йогихес, убитый в Моабитской тюрьме полицейским, чье имя, фамилия и даже звание известны? Или убийцы подписавшего перемирие министра Эрцбергера, виновного еще и в том, что обложил землевладельцев налогом, – сколько лет отсидели они? А студенты, убившие выстрелом в голову пятнадцать рабочих, которых задержали за неизвестно какой мятеж под Марбургом, – сколько лет им дали? Ноль. Не говоря уже о маленьком австрийском капрале: он за Пивной путч отделался всего восьмью месяцами, даже без высылки, из любви к Родине! Конечно, такой искренний любитель Германии мог претендовать на канцлерство. Людендорф – оправдан! Гинденбург, убийца миллионов солдат, – президент Республики! А ему, Георгу, адвокаты из «Роте Хильфе» сообщили, что, если всплывут доказательства его близости к революционным левым, стоит опасаться обвинения в государственной измене. Почему? Потому что он не пустился наутек перед угрозой очередного нападения фашистских террористов. Потому что рушилась целая республика из папье-маше, построенная на киностудии «УФА» в Бабельсберге…

– Уже лучше, – шепнула ему Герда, а потом, взяв его под руку, громко сказала: – Не сердись, милый: раз ты уже купил билеты на оперетту, пойдем в кино в другой раз!

Оперетта?

Конечно, на них смотрели. Когда они торопливо шли через зал ожидания с чемоданом Герды, казавшимся ему серьезной помехой, он спросил с ослабевающей тревогой:

– Что же будет дальше?

– Они потеряли более четырех процентов по сравнению с июлем.

– Но они держат на коротком поводке Гинденбурга и его камарилью.

На улице задувал ледяной ветер, хлестал косой дождь; Герда замерзла в своей короткой курточке. Они укрылись в первом кинотеатре, одном из тех, что без перерыва показывали старые немые фильмы и давали приют таким как они. Герда сжалась в комочек, положила ноги на чемодан. Он долго целовал ее в мерцающей темноте, похожей на подводный полумрак: дрожь от слияния двух температур, таявшая во рту. Взволнованный, возбужденный, скованный жестким узким сиденьем, он предложил ей поехать в Веддинг: в это время дома никого не было.

По дороге от автобусной остановки они прошли мимо самого известного в Берлине многоквартирного дома. Признаков арендной забастовки, к которой только что присоединились жильцы, еще не было видно: все тот же облик убогой цитадели, захудалой тюрьмы. «Это Мейерс Хоф, да?» – спросила Герда, и он, кивнув, потащил ее за собой, хотя раньше провел бы по всем дворам, чтобы показать, в какой нищете теперь живет пролетариат.

Георг вспоминает раскладушку, сырой холод (о печке нечего было и думать), равнодушный взгляд, которым Герда обвела комнату в раздумьях, что из одежды снять. Она сняла платье, но осталась в туфлях и чулках, а меховую куртку снова надела поверх комбинации. Трусы повисли на прищепке рядом с детскими пеленками. На лестнице все время раздавался какой‑то шум. Перед глазами – ведро картошки, ведро угля, любимый мячик ребенка (откуда он здесь? Или он тут всегда лежал?). Боковым зрением он видел, как гладильная доска подпрыгивает в такт его движениям взад-вперед – ему нужно было смотреть на что‑то, чтобы все не испортить. Он помнит, как Герда внезапно кончила, очень сильно, прижав руку ко рту, кусая ее, а потом и он, едва успев выйти из нее.

А что было потом? Кто знает. Наверное, они отдышались, привели себя в порядок, что‑то сказали друг другу, поцеловались. Интересно, держались ли они за руки, когда шли на остановку? И хорошо ли им было? Да, хорошо.

На верхнем этаже автобуса сзади были два свободных места. Покачивание, тепло, как в конюшне, отчего клонило в сон. Непокрытая голова Герды лежала у него на плече, промокшая шляпа – на коленях. Она спала? Необязательно. Из-за плохой погоды или приближавшегося Рождества, но машин было много; тем не менее охватившая их эйфория растворила всякое напряжение и даже гасила резкие толчки автобуса.

Не шевелясь, Герда открыла глаза и что‑то шептала ему на ухо, как устроить все в следующий раз; подробностей он уже не помнит. Кажется, она просила его узнать о гостиницах на час и снова купить «Фроммс», пачка стоила сущие гроши. В нем возродилось желание, животный инстинкт, который угасал по мере того, как она углублялась в экономику их следующих встреч в Берлине. Разговор о деньгах был не в новинку, поэтому слова Герды постепенно слились в один баюкающий шум.

Похорилле уволили домработницу, потом помощника. Братья Герды устроились в универмаг «Ури», поэтому ей пришлось взять в свои руки счета отцовского дела. Герр Генрих, казалось, был одним из самых безнадежных галицийских евреев: он совершенно не умел вести дела и не только назанимал денег у родственников, но даже – через дочь – одолжил у ее бывшего жениха из Штутгарта. И все же для торговцев, как и утверждала Герда, наступили трудные времена, а для торговцев яйцами – еще труднее, чем для меховщиков, даже с таким скромным, по сравнению с теми же Чардаками, бизнесом, как у отца Курицкеса.

– Богатые богаты всегда, ты сам мне это объяснял, а все прочие начинают экономить даже на яйцах. Яйца – это же по определению скоропортящийся и хрупкий товар. А сегодня они хотят, чтобы яйца протухли в соответствии с этой их расистской идеологией, чем и пользуются конкуренты, вынуждая нас снова и снова сбивать цены. И вот мы – олицетворение плута-еврея, а ариец зарабатывает вдвое больше нашего, продавая те же яйца, вышедшие из таких же грязных куриных задниц. И что нам остается? Пожелать им сальмонеллу и, конечно, стараться не унывать. Ладно, хватит: я в Берлин не жаловаться приехала.

У Герды случались порой срывы, бурные и короткие. Чаще она даже не отводила душу, а пересказывала свои новости с тех пор, как они расстались, выпаливая их в автобусе или пока они шли по скучной улице. Но там, в хвосте автобуса, который вез их обратно в центр, знакомый выплеск эмоций внезапно оборвался вздохом, глотком воздуха, безутешным всхлипыванием.

– Что случилось? Почему ты плачешь?

– Ничего. Не обращай внимания, сейчас пройдет.

– Нет, скажи мне, прошу тебя: может, нам не стоило… Я не понимаю…

Герда не отвечала, искала носовой платок и, открывая сумочку, уронила шляпку. Георг сделал неловкое движение, чтобы достать ее из‑под сиденья, а Герда сидела, сжимая платок в кулаке: слезы снова текли по ее щекам, вид у нее был пугающий – такой он ее никогда не видел.

Она была не в состоянии говорить. Он снова обнял ее, погладил по голове, поправив прядь волос.

– Я больше не могу.

Лицо Герды казалось пергаментным, внезапно постаревшим. Вернувшийся к ней голос звучал пискляво, но как только она немного успокаивалась, шелестел беззвучно.

– Подниматься после каждого удара, – всхлипывала она, – всегда находить выход.

С самого детства благодаря тетке, у которой были деньги, но не было детей, она всегда одевалась модно. Она поклялась себе никогда не приводить домой одноклассниц, которые могли бы посмеяться над их странным немецким, нелепыми канделябрами, домом во дворе, беспорядком, ее матерью. Ну и ладно, они того не стоили. Потом, окончив начальную школу и перейдя в Realschule, она с первым звонком бежала забирать листок с точным количеством яиц, доставленных на фирму ее дяди Vereinigte Eierimporte[248], у которого папа работал разъездным агентом, получая процент с продаж: половину в валюте (и в этой половине заключалось все их спасение), половину в банкнотах, «макулатуре». Продажи падали, нули валютных курсов взрывались; все расчеты нужно было выполнить, пока не проснулся Нью-Йорк, подсчитать яйца и комиссионные; каждое яйцо стоило больше ста миллиардов, доходило до трехсот двадцати миллиардов рейхсмарок, которые после реформы превратились в тридцать два пфеннига – в ничто. Братья Герды неслись на велосипедах с чемоданами банкнот, чтобы занять очередь к булочнику и мяснику, а она бежала в универмаг, потому что самые важные покупки делали там. В тринадцать лет она определяла приоритеты и разрабатывала стратегии, бегая между Карлом и Оскаром, выясняла, что́ они могут купить и сколько должны заплатить, если братья еще стояли в очередях. Если отец не успевал вовремя позвонить, если очередь оказывалась слишком длинной, если американская биржа открывалась раньше, чем подходила их очередь, все планы приходилось менять. Наличных не хватало. У них не было ничего, кроме запасов продуктов, купленных в удачные дни или выменянных на бракованные яйца, и именно ей всегда приходилось всем заниматься. И она не могла ни на кого положиться. Она выслушивала от учителя математики, что не заслуживает отличной оценки, «потому что подсчеты у вас в крови, но вам не хватает древнегреческого духа геометрии». Слушала, как ее мать, напуганная нестабильностью курса, из‑за которого отцу приходилось метаться то нелегально в Швейцарию, то в антисемитскую Польшу, повторяла, что, слава богу, люди там не могут обойтись без яиц: для завтрака, для тортов и для Spätzle[249] (они сами по себе уже блюдо). Сейчас ей приходилось выслушивать всю ту же болтовню, только уже без Spätzle, и с гораздо большим страхом. Снова выслушивать, что надо уезжать, вернуться на какое‑то время во Львов, переехать в Югославию, искать контакты в Аргентине, как в 1923‑м, а затем в 1929‑м, когда они обанкротились и перебрались в Лейпциг.

– Вся жизнь даже не на чемоданах, – сказала Герда, указывая на тот, что стоял перед креслом, – а на коробках с яйцами. Вот почему мне хотелось быть намного лучше или, если честно, очень богатой.

– А теперь?

– И теперь тоже, только это не значит, что…

– То есть?

– Что я не понимаю, что выбрала… Вот тебя, например.

– Великолепно! Давай, нам пора выходить.

Каким светлым все это представляется отсюда, глядя на Тибр в том месте, где он обнимает остров Тиберина, протекая мимо уцелевшей синагоги (лучше бы разрушили ее, как немецкие, а прихожан пощадили), где солнце отражается в потоке воды и все вокруг кажется еще более ослепительным. Даже не самые приятные воспоминания становятся таковыми на расстоянии. Их реставрируют, как фрески святых, мадонн и ангелов небесных по случаю Олимпиады, и, если в Берлине мало что осталось для реставрации, его это не касается.

Больше в Берлине они с Гердой не встречались. В следующий раз они увиделись в Лейпциге, но он не помнит, было ли это до поджога Рейхстага, после которого он прятался по разным Schrebergärten Розенталя в ожидании таможенного разрешения на песцов, вместе с которыми друзья отца по бизнесу должны были нелегально переправить его в Италию.

Теперь он возвращается в Лейпциг, чтобы повидаться с семьей, но, оказываясь в районе Голис или, что еще хуже, на улице Брюль, он вынужден смотреть в лицо реальности. Он почти не встречает знакомых лиц. Кто не умер в концлагере, не стали возвращаться из изгнания. Некоторые товарищи бежали в СССР, где их поглотила великая белая Арктика, откуда доставляли лисьи шкуры – самый ценный товар его отца, который покончил жизнь самоубийством. Уцелевшие родственники через еврейские организации разыскали близких в Лодзи и Одессе, но в ответных письмах были известия об их смерти. Тяжелее всего было признать, что в стране, где он вырос (а вместе с ним выросло и варварство), вопрос жизни или смерти стал вопросом классовой принадлежности. Куда было деваться еврею, владеющему маленьким складом яиц или небольшим меховым делом, безработному пролетарию или рядовому борцу-коммунисту? Когда красть у них было уже нечего, разбойники расчетливо отнимали жизнь, причем примера подобной расчетливости не сыскать во всей многовековой истории захватчиков-истребителей и тиранов-кровопийц. Патентованные воры, эксплуататоры и карьеристы действовали под прикрытием фанатичного обскурантизма, превозносившего необходимость убийства. Нет, ему не в чем себя упрекнуть, он мог бы остаться в Неаполе, а не уезжать в Испанию, и только тонко натянутая нить судьбы позволила ему встретить целым и невредимым день капитуляции национал-фашизма. Но иногда на него давит простая несправедливость факта, что он жив.

Да, так и есть, но он ничего не может с этим поделать, только наслаждаться этой несправедливостью, что не так уж трудно в такой сентябрьский день. Герда во время их последней встречи в Мадриде сказала, что это почти грех – снова смеяться, глядя на Чарли Чаплина, когда столько молодых людей, с которыми она познакомилась накануне, уже никогда не смогут веселиться. Но даже Герда смеялась над незабываемыми сценами «Новых времен», хотя его показывали так часто, что пленка устрашающе шуршала. Даже Тед Аллан отбросил свою петушиную напыщенность и издавал пронзительные трели. А что он сам? Он ценил все: в военное время ничего другого не остается.

Пожалуй, Марио стоит рассказать о киномеханике, гремевшем с высоты, как Зевс: «Эй вы, тихо там», – и правильно, потому что требовалось нечеловеческое спокойствие, чтобы показывать кино в городе, который уже несколько лет как в осаде. Но пока он стоит и ждет его чуть в стороне от площади Белли, где появился продавец сигарет, с кем Марио уже почти доторговался и скоро вернется с блоком «Муратти». Когда‑то они были предметом роскоши. Любимая марка Герды, пока она могла себе их позволить и пока не открыла, что эти сигареты вовсе не as Smoked by Royalty and the Nobility[250], а что их производят на фабрике в Кройцберге, где работала Паули. «Что, правда? Ну и пожалуйста, пусть сами курят: в конце концов, у них только пачка красивая, а запах не особо отличается от прочих».

«Проблема с Гердой, – думает Георг, пока его друг усаживается на “веспу”, – была в том, что, всегда готовая к переменам, самой себе она казалась неизменной. Конечно, ее не миновали потрясения, но они перекатывались через нее как волны и лишь еще больше убеждали в том, что она неуязвима. Да, война изменила Герду, как изменила всех – и гражданских, и тем более людей на фронте. Да и почему женщина, которая была на передовой почти каждый день, не должна походить на солдата?»

По правдя говоря, Георг видел ее в деле, когда она работала рядом с его бригадой, а потом еще несколько раз в Мадриде. Его заворожила непринужденность, с какой она выбирала, что снимать, он восхищался ее скоростью и инстинктом фотографа, но ни разу не видел, как она снимала во время боя или бомбежки. Другими словами, эту сторону Герды он мог узнать только опосредованно: по снимкам, которые она ему показывала, при каждой встрече доставая альбомы с контактными листами, по товарищескому тону, с которым мужчины всех рангов приветствовали ее, по ее выдающейся храбрости, по фамильярности, с какой ее называли маленькой блондинкой, pequeña rubia. Ее окружало эхо необычайного уважения, лестное эхо, которое отражало ее способности и качества, хорошо знакомые Георгу, и придавало им ореол легенды. Она правда появилась на баррикадах в шелковых чулках и на высоких каблуках? И что ее считали своего рода талисманом, странствующей мадонной, дарующей защиту воинам?

– Да о чем ты! Где ты наслушался этих глупостей? – отмахивалась Герда, веселясь, но, может, и не очень. Мысль, что кто‑то ей поклоняется, казалась ей абсурдом, вздором, который обесценивал ее труд и преданность делу. Да, это правда, пару раз она появилась в университетском квартале нарядно одетой, потому что до первой линии обороны можно было доехать прямо на трамвае. Но это был всего лишь веселый способ сказать этим ребятам, что благодаря им Мадрид выживает, их подбодрить – «и, можешь быть уверен, они оценили».

Этим ответом Герда лишь подтвердила, что даже на войне осталась собой. Ей нравилось вызывать восхищение (это не новость!), но ни огонь, ни дым, ни пылающие небеса не могли ее заставить потерять голову: она у нее всегда была на плечах, особенно в критические моменты. Она очень скупо рассказывала об условиях, в которых она снимала, даже о фотографиях с фронтов в Сеговии, Хараме или Гвадалахаре (ей и не было нужды говорить – они оба знали и исход этих сражений, и что значило оказаться в их гуще), предпочитала больше перечислять, кто их опубликовал; но даже эти снимки не пробудили в нем подозрения, что она стала слишком безрассудной.

Это слово отзывается в Георге болью из прошлого, и он едва не теряет управление на поворотах улицы Дандоло, а затем в памяти всплывает, как один-единственный раз он почувствовал, что Испания меняет Герду; и случилось это не в затемненном Мадриде и не на фронте в Сьерра-Морене, а еще в ноябре 36‑го, когда она приехала к нему в Неаполь.

Все было так просто, восхитительно просто после года отчуждения, пока он переваривал ее историю с Вилли и последующее неизбежное расставание: снова ждать ее на вокзале, снова видеть ее на перроне, издали узнав и каракулевый жакет, и спортивную шапку, и быструю походку. Снова слышать, как она выкрикивает его имя, видеть, как машет ему свободной рукой. Радостные объятия, она протягивает ему чемодан, и они идут плечом к плечу под болтовню Герды. Правда, сейчас он сразу повел ее к остановке на Реттифило, не предлагая, как обычно, прогуляться пешком.

– Ты живешь так далеко? – ожидаемо спросила она. – Я насиделась за несколько дней, мне не помешало бы пройтись.

– Да нет, совсем недалеко. Но страшно.

– Просто страшно? Или могут горло перерезать?

Георг рассмеялся. Но в ожидании трамвая, который явно не спешил, ему пришлось отбиваться от ребятни, шустро стекавшейся из переулков. Они перекрикивали друг друга, отталкивали соперников. Выпрашивали мелочь, сигареты, конфеты, предлагали экскурсии и bell’otelle[251], древние находки, кораллы, чудодейственные молитвы: «Cиньора красавица, не хотите сделать маленькое подношенье за ваше здоровье?..»

– Как видишь, вот она, главная проблема. А если не повезет, можно наткнуться на вора или карманника.

Герда просияла, чеканя ответ, непонятный для маленького шнорер[252] или вора, которые никогда бы не догадался, что эти резкие и воинственные Strumpfband и Büstenhalter означают подвязку и бюстгальтер. Спрятать деньги в надежных местах она позаботилась, прежде чем сойти с поезда. «Извини, Георг, мы не можем обойтись без трамвая? Он наверняка будет битком. Может, попросим кого‑то из этих ребят отнести чемодан? Если мы дадим ему чаевые, я полагаю, он ничего не украдет, а дружков своих и близко не подпустит…»

Она десять минут как в Неаполе, а ей уже пришла в голову эта идея! Георг был так изумлен, что замешкался, и этого оказалось достаточно: Герда, приняв его молчание за согласие, обратилась к одному из самых старших и приятных на вид ребят.

– Ты, как тебя зовут?

Предоставив Георгу договариваться с ее избранником, она удивительным образом скрыла тот факт, что ничего не поняла, кроме Мими («Разве это не женское имя?» – спросила она потом Георга). Чтобы показать, что он местный, а не турист, Георг не просто назвал адрес, но и указал дорогу, которая казалась ему самой короткой, потому что «синьора долго путешествовала и устала»: срезать через Форчеллу, пересечь Дуомо, свернуть на Трибунали и идти по ней до маленькой площади с церковью семнадцатого века и дворянским особняком, где он снимал жилье с двумя другими студентами. Он предупредил Герду, что ее маленький большеглазый ганев[253] все же может исчезнуть вместе с чемоданом, «но не волнуйся, в случае чего мне объяснили, как его вернуть».

– Хорошо, – ответила она, уже занятая чем‑то другим.

По дороге Георг понял, что Неаполь не только самый дешевый и безопасный город, потому что власть дуче имела тут свои пределы; он еще и лучше всего подходит, чтобы любой, будь на то его воля, мог здесь выскользнуть из системы собственных координат. Большие площади и проспекты, проложенные былыми правителями, были испещрены фашистскими лозунгами «ВЕРЬ, ПОВИНУЙСЯ, СРАЖАЙСЯ». Надписи осыпались с фасадов вместе со штукатуркой, разрушавшейся от сырости и застоя воды после выпавших в незапамятные времена дождей. Барочный фатализм в Неаполе поглотил первые пятнадцать лет новой эры. «КТО ОСТАНОВИЛСЯ, ТОТ ПРОИГРАЛ». Нет, это не про него. По дороге он предложил мальчику сигарету, и тот затянулся с детской жадностью, довольный, слегка пошатываясь. Он обитал среди погибших поколений, он был куда большим товарищем этому босоногому criaturo[254], чем можно было подумать, глядя на них со стороны. Отчасти Герда была тому причиной: она осталась в Париже, она сделала выбор, из‑за которого он потерял ее, но не мог винить за него. И все же сейчас он видел ее здесь, шагающей по этим переулкам, застывшим в древней нищете, среди протяжных криков людей и бродячих собак, среди вони мочи и рыбьих очистков, выброшенных уличными торговцами; видел, как она все подмечает с невозмутимым любопытством: уличные алтари, грязь, шевелюру Мими, в отличие от других мальчишек, обритых наголо, и вшивых, уцепившихся за балконные решетки малышей, которые встают на ноги попой кверху, с соплями, текущими из носа («То ли еще будет летом!» – «Ach so!»). Увидев ее такой, он почувствовал что‑то необычное, но он не знал, что именно. Что же изменилось в этой плавной манере двигаться и смотреть? Да и чего он ждал – возмущения, испуганного отвращения, брезгливой жалости? От Герды?

Вечером они отправились ужинать с компанией друзей – иностранцев и неаполитанцев, – и она отвечала на их вопросы на немыслимом итальянском, подшучивая то над собственным страхом, что scugnizzo[255] («Это же так произносится?») украдет ее чемодан, то над своим безрассудством, которое она оправдывала ослепляющим эффектом взгляда фотографа. Когда она впервые приехала в Барселону, ей все подряд рассказывали об одной Alemana[256], которая поселилась в Баррио-Чино, районе с дурной славой, и так прижилась, что воришки и цыганята не только не трогали ее, но толпились перед ее объективом. Герду укололо сравнение с таким exemplo[257]: ее отправили военным фотографом, запечатлевать невыносимые условия жизни пролетариата она оставила другим.

Эта фраза вызвала восхищенное замешательство, и Герда тут же его подхватила: она снова заговорила о своем первом впечатлении от Неаполя и добавила, что сглупила, оставив «Лейку» своему партнеру. Но в конце концов, у нее отпуск, и она воспользуется им, чтобы снова научиться видеть в первую очередь красоту. Кто из них готов ей помочь?

Подстрекаемые этим пожеланием, они отвели ее выпить кофе на террасу гранд-отеля «Эксельсиор» (потратив немногим меньше, чем в траттории в Борго Маринари, куда ходят туристы и средний класс), а затем – на набережную, где из‑за времени года и западного ветра никого кроме них не было. Этого оказалось достаточно, чтобы Герда, держа его за руку, могла беспрепятственно рассказывать о великой республиканской борьбе, вздыхая в паузах: «Ты только посмотри, какие звезды! Какой свежий воздух! Какая тишина!»

Георг немного расслабился. Первую неделю они сиживали в кафе «Гамбринус», прогуливались по Позиллипо, побывали на улице Толедо из‑за пары замшевых туфель («Они такие красивые, но что я с ними буду делать в Испании?») и все дальше забирались в рабочие кварталы. Одного непогожего дня, когда им пришлось осматривать церкви, музеи и катакомбы, хватило, чтобы понять: терпения Герды при осмотре красот – или по крайней мере древних красот – хватает ненадолго. Они никогда ее особенно не интересовали, но теперь ее взгляд, казалось, направлял инстинкт репортера, даже когда она восхищалась бытовыми сценками на фресках и мозаиках Помпеи.

Она стала фотокорреспондентом. Но это была лишь остановка на пути эволюции, которую Георг поддерживал в письмах, и Герда никогда ничего от него не скрывала. Может, после романа с Вилли, после опыта, полученного в лаборатории Штайнов, после прогулок-уроков с «Лейкой» ее друга-венгра и наконец – ура! – первого проданного снимка, с модного показа, Герда хотела вернуть себе доверие к тому, что она считала главнее всего: фотографировать то, что должно быть увиденным.

Но и Георг устал уже играть роль чичероне. Его Неаполь был страной изобилия, но для нищих. Ему хотелось вернуться домой, еще раз пересмотреть фотографии, провезенные меж страниц объемистого Baedekers Italien[258], и расспросить ее, как записаться в Интернациональные бригады.

Герда написала ему о той первой проданной фотографии еще до их встречи в Турине в апреле 35‑го? В тот раз они говорили о приготовлениях к войне, которые за границей никто не принимал всерьез, о том, что Италии, врожденной забияке, ничего не оставалось кроме как следовать за Германией. Наслаждаясь заговорщицким тоном, они вернулись к тому разговору, когда гуляли по крытым галереям. У них было мало времени наедине, и это был его выбор. Как он мог ей представить однокурсницу, с которой он встречался? Как morosa?[259] Здесь так говорили (но он бы так никогда не сказал?). «Подруги» было достаточно, в том числе и для того, чтобы не выглядеть слегка мстительным, а значит, неадекватным и немного смешным.

«Не надо ничего ворошить», – посоветовал ему человек, на глазах которого он вырос и который питал к Герде симпатию, лишенную всякой двусмысленности. Зас приехал ненадолго в Турин, чтобы повидаться с ним и Зомой, а также – как выяснилось позднее – получить от Герды информацию для Берлина. Его пригласила в Италию выступить с фортепианными концертами одна прусская вдова, зимовавшая в Портофино, поэтому он прибыл в Турин после этой удобной, но утомительной интерлюдии. Герда была счастлива видеть его и счастлива вообще. Она идеально вписалась в жизнь элегантной савойской аристократии, смаковала ее с капелькой иронии и вермута «Пунт э Мес», была приветлива с его девушкой и ничем не выдала себя как секретного нарочного. Мужество их друга музыканта, мужество всех, кто сопротивлялся там, в коричневой клоаке, стало основой их искреннего товарищества, пока не пришло время Герде, вслед за Засом, отправиться на вокзал Порта Нуова.

Георг по прежнему встречался с туринской девушкой, но отвечал на письма Герды: она сообщала ему о несбыточном желании заполучить «Рефлекс-Корелле». Потом был перерыв на каникулы, болезненный укол новости, что Герда едет на Лазурный Берег с Таксой (хотя «с Вилли все вышло ужасно», призналась она, и в это легко было поверить). Наконец, предсказуемое известие, которое он так долго держал на задворках сознания, что принял его уже легко. «Развлекайся с фотографом, раз у тебя пока нет фотоаппарата», – хотел написать он. Но вместо этого просто не ответил на ее письмо. Тогда Герда разыскала его по телефону. «Я звоню тебе из агентства, куда Андре меня устроил на работу. Для меня все это очень важно, – сказала она, – но я не хочу тебя потерять». Он ответил ей «я здесь» и «прими мои искренние поздравления» – саркастичный, отстраненнный и все же взволнованный. Потом он сел писать письмо, изобилующее такими словами, как «уважение», «истина», «потребность в ясности», но так его и не отправил. Тем временем Муссолини объявил войну и в три дня взял город Адуа под отвратительное реваншистское ликование «Стампы» и «Коррьере делла Сера»[260]. Лига Наций провела заседание и объявила о санкциях. Перегруженные патриотическими сообщениями почтовые службы грозили похоронить переписку между Турином и Парижем. Письмо, пришедшее, когда Италия с подлинной народной яростью проклинала санкции (он мог по пальцам пересчитать знакомых, оставшихся в стороне, то есть антифашистов), блуждало невесть где около месяца. Герда призывала его сохранять спокойствие: «Послушай, наши пути пока разошлись, но они всегда будут идти параллельно…» Он отправил в ответ пару строк. Георг никогда не узнал, дошло ли это письмо на парижский адрес, куда она переехала жить с Фридманом, или же, не без помощи почты, так и скиталось по этим параллельным путям. Во всяком случае, для него наступил момент ясности. В том числе в университете, где фашистские студенты нацелились на иностранцев, то есть беженцев, умудряясь добиваться исключения даже тех, кто уже сотрудничал с исследовательскими институтами. Так он переехал в Неаполь, огорченный, что потерял только установившийся круг друзей и девушку, к которой все же испытывал чувства, – он осознал это в тот момент, когда сказал, что понятия не имеет, что ждет его в будущем. Но он почувствовал, что это разочарование, охватившее все вокруг и заставившее его перевернуть страницу, взбодрило его.

Они с Гердой обменялись несколькими письмами; в них нельзя было говорить о политике, и это укрепило границы чистой дружбы. Потом началась война в Испании и наконец появилась возможность встретиться в Неаполе и рассказать друг другу обо всем, как она ему осмотрительно написала. Сгорая от нетерпения ее выслушать, Георг поймал себя на мысли, что гонится за женщиной, которая, переправив контрабандой целую серию добровольцев, крестьян, вскинувших кулаки над коллективизированными землями, и детей в анархистских беретах, теперь с жадным взглядом бегала вверх-вниз по неаполитанским salitelle[261]. «Все так интересно, – говорила она, – все так похоже на Испанию, хотя испанский народ уже освобождается». Мальчишки на тротуаре играют в карты, бары переполнены ради магического ритуала игры в лото, старухи в черном в дверях, музыка с арабскими мотивами. И Капа повсюду бы сунул свой нос, как лис в курятник. Да, Капа казался одним из этих людей – такой же смуглый и складчатый, каким он вышел из своей восточной колыбели: жуликоватый ловкач, обаятельный хвастун, дешевый казанова. Точнее, не казанова, скорее тот, кто сгорает от желания нравиться девушкам и добивается этого не без плутовства. Ну и отлично. Ты свободен, я свободна, мы все свободны. Вот только когда она свободно увлекалась кем‑то другим, он выходил из себя…

Она для этого приехала в Неаполь? Чтобы досадить любовнику? Или хотела подать знак Георгу, что любовь остывает? Но зачем цитировать Капу на каждом шагу, зачем называть его этим именем (Герда хвасталась, что именно она так его окрестила), точно это был титул, наделяющий и ее бог знает каким величием? Она считала его коллегой, учителем, фотографом, к которому она ни в чем не может придраться, разве что посетовать, что он вернулся в Мадрид, пока она в отъезде. Так неужели те интересные вещи, что она подмечала, на самом деле ее не интересовали?

Дома они включали фашистское радио, чтобы услышать то, о чем в эфире умалчивали. Так, фраза «упорный прогресс в освобождении столицы от большевизма» означала, что Мадрид не пал при первом штурме. Должно быть, Мадрид оказал яростное сопротивление, раз напыщенный голос провещал, что наступлению была оказана моральная, физическая и военная поддержка согласно великому договору о дружбе между Римом и Берлином, а теперь в эти братские объятия приняли и генерала Франко. Герда замерла, услышав эту новость, а затем вскочила со стула: «Они уверены, что никто и пальцем не пошевелит, эти два преступника, иначе они никогда бы не объявили о прекращении формального нейтралитета». Они никогда особенно не пытались скрывать свое участие, а теперь они устроят в Испании бойню. Герда была натянута как струна, ее челюсть дрожала. Георг отвез ее на виллу Флоридиана на фуникулере – парк красивый, но обыкновенный, как и все прочие парки («Не то что сад чудес Гауди в Барселоне!»); залив потемнел, и Неаполь со своими испанскими реминисценциями и шумным безразличием начинал немного действовать ей на нервы.

Они решили поехать на Капри.

В крестьянском доме – компромисс Зомы между деревенской идиллией и экономией на аренде – вода была в колодце, а электрического освещения не было вовсе. Но Герда была полна энтузиазма. Ей все нравилось: и приютившая их семья виноделов, и студенческая община, добиравшаяся до университета на пароме, и вилла на вершине утеса, где Горький принимал Ленина, и другие известные дома с райскими садами, защитившие тех, кого в других местах преследовали по закону. Рай для дьяволов, по мнению моралистов, – и необязательно быть Круппом или даже богатым и ricchione[262] (слово, которое она узнала от местных), чтобы тут жить! Раскрасневшаяся от свежего воздуха и домашнего вина, забравшись в постель Георга с простым объяснением, что у нее уйдет целая вечность, чтобы согреть своим тщедушным телом волглые одеяла – она же знает, ноги отогреются только к рассвету, – она мечтала, как переедет сюда. Она больше не говорила о Капе и об Испании вспоминала редко, только если собиралась аудитория, которую нужно было убедить в правоте их дела.

Георг оставался настороже, хотя спать рядом с Гердой, поцеловать ее два-три раза было очень даже приятно. Пока однажды в воскресенье их не навестила его сестра Дженни: она нашла работу Fräulein[263] в доме вице-консула Соединенных Штатов и читала американские газеты. «Нью-Йорк Таймс» писала о массированных бомбардировках Мадрида, чья цель была не военной: они хотели заставить гражданское население сдаться. Даже музей Прадо оказался поврежден. Раз об этом писала капиталистическая пресса, разрушения, вероятно, были огромные. «No pasarán!»[264] – повторяли они, бросая в кастрюлю, отмытую после скумбрии в l’aqua pazza[265], яблочные огрызки с яростью столь же ожесточенной, сколь и бесполезной. В последний раз этот девиз прозвучал вполголоса уже на пристани, когда они провожали Дженни на пятичасовой паром. Надо было срочно ехать в Испанию, все остальное – глупости. Герда уедет через несколько дней, она уверена, что сможет получить какое‑нибудь задание и присоединится к Капе, тот уже наверняка сделал несметное количество фотографий героической и преступной войны.

– Ты беспокоишься? – спросил Георг.

– За него? Нет, он всегда выкрутится, он справится. Но что же будет с мадридцами?

Он ничего не ответил, только пнул камешек. Тропа из деревни едва виднелась, в стремительно угасавшем свете уже зашедшего солнца музыка и скрип лодок в порту Марина Гранде казались ближе.

– Дай мне время собрать группу, и я тоже поеду.

– Я так и знала.

«Я тоже кое‑что знаю, – сказал он про себя, – знаю, что ты привязана к этому человеку больше, чем готова это признать. Я не знаю почему, не знаю, заслуживает ли он тебя. Но тут по крайней мере мы оба можем сдаться обстоятельствам, и все пойдет так, как и должно.

Они приехали к Марио, и тот пошел переодеться, пригласив Георга налить себе воды на кухне. Георг подходит к окну, закуривает сигарету, смотрит в сторону переливающегося сталью моря, темного, почти гладкого…

Зома и Герда уходят по тропинке вперед, он убирает спички и идет следом, не ускоряя шага, чувствуя, что ему нечего терять и что он никогда не потеряет Герду…

Он делает глубокий вдох и выдыхает, как пациент на приеме, пытается снова пережить то безграничное чувство, которое было столь любезно, что вернулось к нему, не задушив его смятением и нежностью. Затем он возвращается к столу, где его ждет Марио, устраивается на стуле и сосредоточивается.

Они вместе просматривают черновик статьи, зачитывая вслух отрывки. Опечаток немного, а с выбором точных слов быстро справляется друг, для кого итальянский родной. Им хватило получаса, да и то потому, что они решили еще раз посмотреть на слабости эксперимента: фильтров «Враттен» не достать, они пользовались фотостатом вместо камеры с одним объективом, в котором изображение раздвоено при помощи призмы и отфильтровано двумя разными способами, так что можно заснять объект дважды в один и тот же момент. Очень жаль, но они сделали все возможное: у них же нет таких средств, как у Полароида.

Георг достает письмо мистеру Лэнду из принесенной с работы папки.

«Avec Monsieur Mario Bernardo nous avons l’intention de réaliser un film publicitaire de vulgarisation scientifique sur la vision des couleurs en présentant vos expériences. Nous serions très honorés de connaître votre avis et d’avoir vos conseils en ce sujet»[266], – читает он, водя по строкам пальцем и снова задаваясь вопросом, не может ли письмо быть истолковано как ненавязчивый способ попросить денег.

– Жорж, я смотрю, ты написал четыре страницы… Ты уверен, что наш гений-самоучка знает французский? – спрашивает Марио.

– Речь в письме идет только о его теории и его исследованиях…

– Он бизнесмен, я их много повидал в «Чинечитте», когда еще начинал в кино. Это не то же самое, что обращаться к члену научного сообщества. Так что ждем максимум пару строк в ответ, или, учитывая, что time is money[267], и этого не получим.

Наконец они могут убрать бумаги, освобождая обеденный стол, и положить их в приготовленный Марио конверт. За черновиком «Двухмерного цвета» должен прийти курьер из редакции журнала «Фильмтекника».

– Как бы там ни было, но мы с тобой доказали, что достаточно нужного света, чтобы черно-белое изображение сделать цветным, – заранее утешает его Марио на случай разочарования и выходит на балкон, где так приятно сидеть и беседовать, особенно в такой вечер.

Его друг не сказал ничего нового, тем не менее Георг удивлен. Вот что значит зрение: посмотреть на нечто хорошо знакомое и увидеть его под другим углом. Это доказывает, что все происходит в замкнутом контуре между глазом и мозгом, а мозг, все время занятый отбором и передачей импульсов, иногда выделывает странные трюки. Именно эта сторона исследования так его интересует, и изначально она побудила его взяться за эксперимент. Но чтобы его провести, они использовали пленки, проекторы, фотоаппарат и снимки. У репродукций абстрактных геометрических картин, конечно, нет ничего общего с революционными фотографиями, спрятанными меж страниц немецкого путеводителя, или последними снимками, сделанными в окопах Мадрида, когда Герда показала ему полученную от «Лайф» кинокамеру, утверждая, что научилась обращаться с ней лучше чем Капа.

– Ты знаешь Роберта Капу? – спрашивает он Марио.

– Ты имеешь в виду лично? Мы с ним встретились на съемках «Босоногой графини» с Авой Гарднер, и он приехал в Рим фотографировать процесс. Я был мельком знаком с его другом, Дэвидом «Шимом» Сеймуром, мы виделись в Трастевере, в «Чекко эр Карретьере»[268] – он всегда останавливался в отеле «Ингильтерра». И был взыскательным гурманом, что неожиданно для иностранца, они обычно даже не замечают, что паста переварена; а еще его отличала элегантность, не соответствовавшая образу откормленного маэстро. Полная противоположность папараццо, такой скромный – неудивительно, что он стал любимым портретистом див (Лорен, Лолло, а Бергман во время скандала согласилась на его эксклюзивную съемку), но настолько близорукий, что трудно было поверить, что он военный фотограф. Иное дело Капа, с его романической славой, со слухами о мучительном романе с Бергман, после которого она утешилась с Росселлини. А ты познакомился с ним в Испании? Может, и твое лицо где мелькает на тех невероятных снимках прощания с интербригадами?

– Я держался от него подальше. Меня раздражало, что он сидел, как птица – предвестник несчастья, объявляясь как раз вовремя, а мы, разбитые, в отчаянии, сжимали кулаки и стискивали зубы, чтобы не разрыдаться перед теми, кто смотрел на нас или, как он, фотографировал. Ты себе представить не можешь, как мы презирали, но не его, а его друзей в духе Хемингуэя, которые в Испании упивались героизмом, а как только перебирались через границу, переходили на устрицы и шампанское и разъезжали в машине с личным шофером или на самолете. И все же эти снимки выражают именно то, что мы чувствовали, это правда. Капа с камерой был бесподобен: человек без родины, как и все в интербригадах, венгр, еще в детстве хлебнувший радостей фашизма. Шима я тогда еще не знал, нас познакомили позже, в Париже, не помню в каком году.

– Наверное, это было ужасно. Даже знакомые итальянские товарищи не хотят об этом говорить.

– Мы же видели, чем все закончилось, разве нет? По крайней мере, из Италии вы их прогнали…

Откинувшись на стуле назад и уперевшись одним ботинком в перила, можно глядеть с балкона Марио Бернардо во двор – слишком покатый для игры в шарики, но детям в этом уголке Монтеверде практически негде гулять и они все равно собираются внизу. Крыши нависают одна над другой, еще стоят краны и бетономешалки, женщины высовываются из окон – снять белье или окликнуть кого‑то во дворе, соседи напротив следуют примеру друзей: болтают, выпуская облачка дыма, поднимающиеся к выцветшей зеленой маркизе. Быть на самом верху, в самой гуще жизни района – ему это так нравится, что он хотел бы сбежать от сутолоки улицы Венето, но он по‑прежнему считает, что не все еще устоялось, чтобы всерьез думать о переезде.

– Да, мы их прогнали, но это было непросто и не очень приятно. Что тебе сказать, Жорж? Ты и сам знаешь, что такое гражданская война. И хорошо, что сегодня еще вспоминают, что́ мы сделали, что для кого‑то это имеет значение…

В июле, когда их дружба уже окрепла благодаря воскресеньям, проведенным на улице Децца за вычиткой статьи, они случайно встретились в толпе демонстрантов, стекавшихся к Порта Сан Паоло. Они уже обсуждали, на этом самом балконе, события в Генуе, последовавшие за созывом Шестого съезда неофашистского Итальянского социального движения[269], но случая обсудить Сицилию, до которой докатились волнения и где накануне полиция открыла огонь из автоматов по бастующим работникам «Монтекатини» в Ликате и убила двадцатипятилетнего юношу, у них еще не было.

Доктор Курицкес входил в офис ФАО, чтобы поработать вместе с Модричем над проектом, но, увидев людей с флагами, шагавших по бульвару Авентино, он пристегнул «веспу» к воротам и отправился вслед за процессией[270]. Ее голова уже виднелась у Большого цирка, и это был недобрый знак: после запрета мирного шествия ради ритуального возложения венков, как следствие, могли закрыть станцию метро «Пирамида» и преградить путь от вокзала Сан Паоло. А если так, то Марио Бернардо мог сюда и не добраться. Обнадеживало то, что демонстрацию организовал Совет Сопротивления. Впрочем, бывший партизан, а ныне весьма востребованный оператор-постановщик, возможно, не готов отправиться в камеру или получить по голове. На улице царила атмосфера спланированного столкновения, неявной войны, народного движения, которое вспыхивает и меряется силами с движением противоположным, скрытым и подрывным. Именно эта знакомая атмосфера, отравляющая без всякого слезоточивого газа, подсказала ему пробираться за кордон, где его друг, стоявший за рядами депутатов от всех левых партий, изо всех сил размахивал руками, привлекая его внимание. Если бы Георг замешкался, если бы удивившийся ему Марио не смог протиснуться к нему для приветствия, через несколько минут их смела бы конная атака на депутатов, которые пытались добраться до мемориальной доски мучеников Сопротивления рядом с пирамидой Цестия. Они и сами не поняли, как избежали несчастья, отбежали в сторону, а затем оказались за рядами молодых людей: те оттаскивали затоптанных копытами товарищей, стараясь опередить полицейских из мобильного отряда, и сопроводили друзей до баррикад Тестаччо. «Я врач», – сказал Георг, и их отвели в гараж, где уже был устроен лазарет. Снаружи доносились шум боя и непрерывные крики: «Фашисты, фашисты, убийцы!» Юноша в узких американских джинсах спросил, что он здесь делает, в своем элегантном кремовом пиджачке и с фрицевским акцентом. Он услышал ответ Марио – с протяжным венетским выговором, усилившимся из‑за волнения, что товарищ Жорж – участник французского Сопротивления и гражданской войны в Испании и борец за правое дело.

– Да врешь! Да этот синьор моего отца моложе, а тот может прикончить разве что графин вина за ужином!

Только что перевязанный парень тоже рассмеялся, и доктор Курицкес, глупо польщенный, назвал год своего рождения и напел «Ay Carmela!», «Los cuatro generales» и «El quinto regimiento»[271].

– И впрямь испанский, черт возьми, но нам больше по душе наша музыка!

Позже кто‑то додумался выпустить товарищей партизан из этого хаоса, проводив их к мосту Тестаччо. По берегу Тибра в Трастевере они дошли до площади Сан Каллисто, чтобы выпить по бокальчику.

– Конница против избранных депутатов – такого я не ожидал, – сказал Марио, – но, слава богу, у нас демократия… христианская!

– Будем надеяться, что это не было лишь разминкой. В противном случае придется нам натянуть вместо формы футболки и синие джинсы на наши уставшие конечности и снова ринуться в бой…

– Я смотрю, ты взволнован.

– Немного. Уже меньше, чем утром.

Люди за соседними столиками обсуждали новости. Много раненых, арестованных, и чудо, что никого не убили. Георг утверждал, что видел целую толпу всех возрастов, настоящую, неудержимую. Лозунги, чисто римские ругательства, плакаты «КАКОЕ ЕЩЕ ИТАЛЬЯНСКОЕ ЧУДО? РИМ – ЭТО ВАМ НЕ СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ» подтверждали его слова. Они могли остановить заводы, перекрыть все. Или христианские демократы готовы к гражданской войне, а это не выгодно ни им самим, ни американцам, или правительство Тамброни должно немедленно паковать чемоданы. Но Марио считал, что у этих ребят нет политической сознательности, не говоря уже о дисциплине. Они быстро вернутся к своим сумасшедшим дискотекам после рабочей недели.

– Так и мы были такие же, – возразил Георг. – Конечно, танцевали мы не под такие истеричные песни, хотя для старших товарищей это тоже был сущий katzenmusik[272]. Между боями мы веселились вовсю. Мы были такими же неистовыми, как они, уж ты мне поверь.

Дети во дворе бросили играть в классики, а жаль. Одно удовольствие было наблюдать за девчачьей эквилибристикой. Теперь играют в прятки и все разбежались по укрытиям, кроме одного мальчишки: тот время от времени бежит со всех ног к «домику» у гаража, который не видно с балкона.

А они у себя наверху расслабились и разленились настолько, что не могут дойти до холодильника. Они все еще болтают о старых знакомых и об их жизни, которую те делили между полями сражений и пятизвездочными отелями. По мере того как страна восстанавливалась, как другие обзаводились работой, женой и двухкомнатной квартирой с горячей водой, такая двойственность выглядела все более странной. В Париже Капа останавливался в «Ланкастере», когда‑то предоставившем люкс для позолоченного изгнания Дитрих, пока она не уехала в Голливуд; это древнее великолепие воскресло после войны. Счет за номер сжигал даже будущие доходы агентства «Магнум», но он настаивал, что иначе не сможет найти своим фотографам достойную их работу. Ты мог встретить его на Елисейских Полях в обеденный перерыв, проходя мимо с багетом подмышкой и понемногу откусывая его на ходу: иногда Капа едва отвечал на приветствие, а иногда от него невозможно было отвязаться и он тащил тебя в «Ле Фуке» и кормил до отвала всем, чем только можно, пока сам он, едва проснувшийся, заказывал для себя и для неземной манекенщицы или для шлюхи не самого высокого пошиба сначала кофе, затем омлет и наконец вторую бутылку шампанского (первую он откупоривал, чтобы выпить за друга старых славных времен). Шим был совсем иного сорта, согласились они. Марио говорит, в их кругу ходил слух, что он мог быть одним из тех геев, что со всех концов света съезжались в Рим, настоящий праздник для них. В качестве доказательств приводили аккуратность в одежде, репутацию гурмана, изысканную вежливость с постоянно менявшимися женщинами, а ореол тайны представлялся самым убедительным доказательством. Было заметно, как он старательно разделял свои знакомства, например высший свет и товарищей из круга Карло Леви, с которым они ездили по деревням на юге Италии бороться с безграмотностью. Возможно, его мотивы были политические, а не личные, но в любом случае это его дело.

Георг сухо засмеялся, заметив, что люди здесь испокон веков воображают себя хитроумными, caput mundi[273], а у них образ мыслей как у провинциального ханжи, только чуть более высокомерного и вульгарного.

– Кому ты это рассказываешь! И все равно в Риме хорошо.

– У тебя дома уж конечно.

Во дворе малыш споткнулся и осален преследователем, к слову сказать, еще меньше его. Громко жалуясь (это нечестно, ему не повезло!), он обиженно ковыляет к «домику».

– Ты видел серию, которую Шим сделал для ЮНИСЕФ? – спрашивает Георг. – Первый наш проект такого рода – «Дети Европы». Брошюра с ограниченным тиражом, но фотографии из нее напечатали всюду. Если я принесу ее тебе, думаю, ты узнаешь кое‑какие места.

– А в какие годы?

– Примерно в конце 48‑го, а книга вышла в 49‑м.

– Вполне возможно. Тогда я писал для газет, фильмами я еще не мог зарабатывать на жизнь. Я столько работ сменил, стоял даже на доменной печи в Маргере – в общем, всё понемногу. А в Рим я приехал год спустя, в 1950‑м.

Георг говорит о материалах, которые вернувшийся из поездки Шим приносил в ЮНЕСКО и всегда хотел показать ему, потому что у них был Капа и еще много общего: Лейпциг, где Шим учился в Академии графических и книжных искусств, Испания, разумеется, и даже польские корни. Узнав, что в детстве Георг слышал русскую речь, Шим время от времени вворачивал какую‑нибудь фразу по‑русски, но в основном они говорили по‑немецки. Естественный выбор и своего рода гарантия тайны. Они работали за четырьмя письменными столами, стоявшими один за другим, как школьные парты. ЮНЕСКО временно разместили в одном из самых роскошных отелей «прекрасной эпохи» – «Мажестике». И так как до «Ланкастера» было минут пятнадцать пешком, Шим предлагал ему сходить вместе к Бобу, как он его называл. Капа, напротив, так и не привык называть его Дэвидом, хотя это было единственное настоящее имя у них двоих.

– Он ведь из Варшавы, верно? Еврей из Варшавы?

– Да, еврей из Варшавы.

Для ЮНИСЕФ Шим ездил в страны, где положение детей было наиболее бедственным: в Италию, Грецию, Венгрию (что для Капы было особенно важно), Австрию, переполненную лагерями беженцев, и, конечно же, в Польшу. Он снял серию с колонной школьников, которые идут через развалины Варшавского гетто – невысокие холмики влажной земли, усыпанные битым кирпичом, – в уже восстановленный район с первыми унылыми социалистическими многоэтажками. Шим заметил, что за большой церковью – единственным не разрушенным немцами дотла зданием – когда‑то находилось издательство его отца, выпускавшее книги на идише и иврите. Но самое непосредственное доказательство, что его родителей больше нет в живых, шептал он, переворачивая контактный лист, он нашел не в Варшаве, а в городке, где волею судеб отснял почти все свои пленки. Этого курорта не коснулась разруха, и там открыли школы, детские дома, интернаты для детей с пострадавшей психикой. На деньги еврейской ассоциации превратили в санаторий и пансион, которым управляла его тетка; именно туда его отец и мать перебрались, когда началась война. «Вот это место», – сказал он, показывая две фотографии. На одной – больная туберкулезом девочка, опираясь на матрасы своих соседок, демонстрирует ортопедический корсет. Шим не помнил, как добился этой улыбки и смешливого выражения темных глаз. «Застенчивая, радостная, может, даже немного влюбленная», – заметил Георг. Шим отрицательно помотал головой, и Георг попробовал прикинуть, сколько времени потребуется для заживления позвоночника: в этом он разбирался, потому что сталкивался с туберкулезом, когда партизанил в Верхней Савойе.

– Неужели? – удивляется Марио.

– Люди в деревнях боялись туберкулеза не меньше немцев, особенно когда речь шла о детях. Бороться с ним значило заслужить их благодарность и искреннюю поддержку.

– Понятно. Значит, там тебе не приходилось брать в руки оружие?

Георг рассеянно кивает, отвлекшись на крик «иду!» во дворе. Это тот самый несчастный мальчишка, а может, не такой уж и несчастный, учитывая, как быстро он бежит.

Наверное, Марио интереснее Сопротивление в горах, чем история этой публикации. С ее помощью только что родившийся и ищущий поддержки ЮНИСЕФ хотел показать, в какой крайней нужде живут миллионы детей, готовых на все, чтобы выжить, – воровать, попрошайничать, заниматься проституцией, собирать и перепродавать окурки, – и в то же время подчеркнуть усилия, предпринятые, чтобы помочь им расти, учиться, лечиться, чтобы Европа тоже могла вырасти и исцелиться. Но стремление победить зло невежества объединяет и их с Марио, иначе они не взялись бы за просветительский фильм о том, как люди воспринимают цвета.

Теперь Георг берет в пример детей во дворе: они выскакивают то тут то там из своих укрытий, иногда успевают добежать и коснуться «домика», а иногда их в последний момент хватает выскакивающий из‑за угла «охотник», придумавший целую систему, чтобы их ловить.

– Теоретически самые младшие из тех, что играют внизу, могли бы быть детьми самых старших детей, сфотографированных Шимом. Скажем, самых удачливых, или упрямых, или одаренных, предположим, особым талантом к жизни. Я не знаю, как тебе объяснить, как можно воспитать этот талант, а может, лучше и вовсе этого не знать.

Марио усмехается, говорит, что Георг – оптимист, и в целом он не ошибается: пережитое ими, кажется, уже очень далеко от этих детей экономического чуда, пусть даже если это признание льет воду на мельницу определенной пропаганды, а мир никогда не будет окончательным.

– Зато они могут бегать, ловить друг друга, играть.

Георг вспоминает снимки, сделанные в парке одной римской виллы, а точнее, той самой, где в 1943‑м арестовали Муссолини. По иронии судьбы, именно на выжженной траве Виллы Ада Шим сфотографировал босоногих детишек в одних панталонах фонариком – дар благотворительной организации, – которых вывели на улицу поиграть в волейбол. Кто без ноги, кто без руки, а один, на переднем плане, с протезами вместо голеней, опирается на костыль, чтобы компенсировать отдачу при движении; только он одет в рубашку и длинные штаны. Шим обратил его внимание, что единственные два игрока, чьи лица смотрят прямо в камеру, пусть и издалека, слепые. Их лишил зрения разорвавшийся снаряд. Может, они ослепли не полностью, но довольно серьезно: участие в игре стоит им больших усилий.

«Он сумел запечатлеть одновременно энергию и увечья. Его искусство во многом обязано этому утонченному созвучию, качеству, которое позволило его партнеру, Капе, утверждать, что Шим – лучший фотограф, чем он. Я думаю, он намекал еще и на человеческие качества: Капа никогда бы не отправился в поездку по лагерям беженцев и сиротским приютам, погружаясь в пустоту собственного детства, и дело не в том, что это шесть месяцев за смехотворную плату, – может, он бы и за все золото мира не поехал».

Марио спрашивает, в каком году погибли Сеймур и Капа, простой вопрос, и Георг продолжает следить за эхом ссор во дворе, где высокого мальчика обвиняют в нечестной игре. В то же время он думает о невидимых увечьях, повреждениях нервной системы, отражающихся на сенсорно-перцептивном аппарате у тех, кто пережил определенный опыт не как боец, а как фотограф. Не shell shock syndrome[274], как это называли американцы, а лишь нераспознаваемая неуравновешенность, усиливающая притягательность опасности, точно это спортивный поединок, игра, больше похожая на игру во дворе, чем на волейбольный матч на Вилле Ада.

Шим знал об этом. В те времена Георг верил, что ЮНЕСКО возьмет на себя задачу более важную, чем эта «восстановительная работенка», как окрестил ее Шим. Ему было неприятно, что этот уравновешенный человек, явно страдавший меланхолией, усиленной опытом, говорил, что снимает в поездках детей (он даже записал их имена: Тадзио, Тереска, Элефтерия, Анджела…), потому что не может произвести на свет собственных. Речь Шима показалась ему неподобающей, ведь большинство тех, кто потерял свои семьи, пытались создать собственную. И вот однажды, когда они рассматривали фотографии, он позволил себе возразить, что война закончилась. Шим смутился, перевел разговор на Капу и вскользь заметил, что при иных обстоятельствах их друг хотел бы иметь десять детей, как длиннобородый раввин.

– Жаль, что другие обстоятельства предполагают другие идеи, – осторожно ответил Георг.

– Может, мне не следовало бы говорить этого вам, доктор, но я видел этих двоих счастливыми чаще, чем наоборот… Но все, natürlich, может измениться, пока есть время.

Времени больше нет, его уже давно нет. Но всегда остается что‑то, что можно исправить, – например позвонить Таксе, – и, когда он собирается рассказать об этом другу, Марио задает ему вопрос, которого он ждал с самого начала.

Нет, отвечает Георг, он не знал Роберта Капу близко. Они были друзьями, это правда, хотя он мог его принимать в умеренных дозах. Но он ему бесконечно благодарен. Свободный мир предпочел бы не видеть грязной жизни, которую la Grande République[275] уготовила республиканским беженцам, а великий фотограф, приехавший в Аржель-сюр-Мер, чтобы запечатлеть весь этот пророческий позор, нашел Георга в одном из таких лагерей. Если бы не Капа, который добился его освобождения, вероятно, Георг разделил бы участь товарищей, которые сменили демократично-французскую колючую проволоку на нацистско-немецкую.

– А с чего это ты вспомнил Капу именно сегодня? – спрашивает Марио.

В тишине, следующей за этим вопросом, слышны последние крики детей, возбужденных завершенной игрой, новости радио, гудки и шум машин на улице. Словно омытый всеми этими звуками, Георг отвечает, светясь изнутри:

– У нас была общая подруга, она погибла в Испании. Сегодня никто не знает, кем была Герда Таро. Даже следов ее фотографических работ не найти, потому что Герда была товарищем, женщиной, женщиной смелой и свободной, очень красивой и очень свободной – скажем так, свободной во всех отношениях.

Марио, должно быть, все понял, он больше не задает вопросов. Дети во дворе решили больше не играть в прятки. Иногда, чтобы последовать примеру, достаточно назвать имя.

Эпилог

Пары, фотографии, совпадения № 2

А теперь посмотри на них на террасе кафе «Дом», на их диалог улыбками, на веселье, вызванное какой‑нибудь любезностью или глупостью – этим двоим достаточно пустяка. Ты понимаешь это с первого взгляда на фотографию, на свет, ровно лежащий на профиле Андре, солнце, вынудившее его расстегнуть куртку; весенний день, такой погожий, что Герда сняла свой жакет или, может, даже вышла с коротким рукавом, благо улица Вавен в двух шагах.

Они словно не замечают, что их фотографируют. Фотограф встал напротив, сфокусировал широкоугольный объектив и щелкнул их за секунду. Однако кое‑кто все же заметил: мужчина за столиком сзади отвлекся от газеты и, опустив ее, следит за парой, о чем свидетельствуют направление его взгляда и легкая улыбка на лице. По ту сторону сцены и времени, которое обгоняет фотография, человек из прошлого века наблюдает за ними, как и ты. Присмотревшись, ты отмечаешь, что его дружелюбная улыбка словно комментирует сияющие улыбки героев: «Аh ils sont beaux, les jeunes[276], когда им удается рассмешить девушку, в которую они влюблены…»

Но откуда ему знать? Ведь он видит только фотографа, оставившего на их столике свой, третий стакан с чем‑то белесым. Может, ему уже случалось наблюдать за этой полной жизни парой, и ему приятно, что кто‑то решил их увековечить. За их спинами официант весь в работе, ему нет дела до этой симфонии улыбок, зато его пиджак, сияющий белизной, которую подчеркивает игра складок на рукаве, – прекрасный центр кадра.

Официант, несомненно, их знает, как и всех завсегдатаев. Прежде всего Фридмана, который приобрел презентабельный вид благодаря мадемуазель Герде, всегда très chic[277] и приветливой со всеми. Но официант прославленного заведения отлично знает и тех гостей, которые не просиживают на террасе каждый божий день. Например, того мужчину с Монмартра, который иногда выкладывает за их столиком фотографии – портреты личностей куда более важных, чем эта пара, известная главным образом в «Доме», и снимки, которые тем, кто работает в искусстве, прямо говорят: у мсье Штайна талант ловить flair[278] Парижа.

В 1934 году Фред Штайн, тогда еще и года не проживший в столице, поймал в объектив сцену любви, ночную, зимнюю тайну, скрытую шапками и пальто двух влюбленных, чьи фигуры слились в одну тень, отпечатанную на снегу светом уличного фонаря.

Этот снимок, возможно, – живая память о бегстве под видом медового месяца, самом быстром и безопасном способе получить паспорта; когда арест Фреда стал лишь вопросом времени, Штайны расписались в дрезденской мэрии под аплодисменты и выкрики «Хайль, Гитлер!» снаружи, а потом сделали себе подарок – «Лейку», потому что Фред любил фотографировать и, по мнению Лило, у него был к этому талант.

Представь, как Фред ночью отправлялся фотографировать Париж, как он тихонько вставал с постели, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Лило, измученную нелегальной работой кухаркой или посудомойкой – все ради того, чтобы он мог стать фотографом. Потом, когда она переехали по адресу, указанному на визитных карточках как «Студия Штайна», она тоже научилась фотографировать и стала подменять мужа на свадьбах и крестинах, когда у него были другие заказы. Лило вела семейную бухгалтерию и занималась сдачей в поднаем комнат в доме, всегда открытом для любого друга или товарища по партии, звонившего в дверь. Дочь великого врача, она вела жизнь, прямо противоположную той, что была у нее в детстве, с прислугой и садом, но эта жизнь была далека от одиночества на двоих, запечатленного Фредом во время его ночных скитаний: шумная и – хотя окна квартиры выходили на кладбище Монмартра – богатая на светлые моменты. В 1935‑м, когда они праздновали переезд Герды и Лотты и накрыли лампочки красными и зелеными колпачками, Андре Фридман с первой минуты покорил Лило своим чрезмерно глубоким поклоном при знакомстве. Ей нравились его растрепанный вид, комичность, с которой он им щеголял, его мальчишеское хвастовство. Фред и Лило были старше всего на несколько лет, им было по двадцать пять, но они стали опорой для всех тех, у кого был беспорядок с деньгами, жильем и чувствами.

Тем апрельским днем 1936‑го Фред Штайн заглянул в «Дом» выпить чего‑нибудь с друзьями. Париж больше для него не ночной театр чужбины, и любви больше не надо принимать вид безвестных фигур – двойной автопортрет в изгнании. Теперь она требует крупного плана и принадлежит тем, кто ее выставляет напоказ: Герде Похорилле и Андре Фридману, на террасе кафе, где их все знают.

Андре только начал называться Робертом Капой, Герда только получила свой первый пропуск для прессы, Штайны живут в более удобной квартире недалеко от Порт‑де-Сен-Клу, где Лило работает в лаборатории, не размениваясь на тысячи других забот. У Фреда появились приличная клиентура и слава хорошего портретиста. В следующем году его во второй раз пригласят участвовать в групповой выставке в галерее «Плеяд», и он выставит несколько портретов писателей рядом с работами Мана Рэя и Филиппа Халсмана (моделью которого в те годы была Рут Серф). Он не единственный, кто взялся за работу фотографа из необходимости, но в Дрездене он не получил в этой области никакого образования, в отличие от Шима, учившегося в Лейпцигской академии, или Капы, перенявшего ремесло от Евы Бесньё и Кати Хорны, которые в старших классах обучались у мастера венгерского авангарда. Фред Штайн выучился всему сам благодаря свадебному подарку, «Лейке», и благодаря Лило, которая ему помогает. Он говорит, что это «Лейка» научила его фотографировать, всегда носит ее на шее и считает частью себя. Поначалу было непросто: эта камера вызывала недоверие клиентов, привыкших к внушительной абракадабре и сомневающихся, что аппаратом чуть больше бумажника можно сделать приличный портрет. Все шло так плохо, что ему пришлось разместить в газете объявление «Акция. Бесплатный фотопортрет».

Превратности судьбы, добрая фея, волшебный дар – история Фреда Штайна кажется сказкой со счастливым концом, и может быть, он сам, подчеркивая роль «Лейки», рассказал ее в точности. Фотоаппарата, веры в себя, упорства и бесстрашия было недостаточно, чтобы пробиться среди хлынувших в Париж сотен фотографов. То же самое относится к Капе и Герде, хотя они и придумали свою сказку о миллионере, который решил стать фоторепортером. Они не собирались создавать шедевры, но знали, от чего зависит качество фотографии: они впитали эстетические идеи своего времени вместе с политическими и социальными воззрениями и понимали, что именно в области искусства революция уже произошла. Фред Штайн, занимавшийся политикой со школьных лет, активный участник маленькой социалистической партии, блестящий аспирант юридического факультета, привез с собой в Париж не только простенькую фотокамеру. В Дрездене он хотел стать адвокатом самых слабых, а оказавшись в Париже, начал фотографировать рабочих, торговцев, нищих, вообще всех бедных. Но главное – как он это делал: с уважением, соединенным с ироническим взглядом, с модернистской строгостью кадра, с особым эстетическим чутьем, совпадавшим с его чувством справедливости.

К тому же Париж сам воспитывал своих фотографов. Достаточно было зайти в кафе и встретить Картье-Брессона или Андре Кертеса, с которыми у младшего Андре были прекрасные отношения. Вальтер Беньямин тоже любил «Дом», когда еще был влюбленным в Париж берлинцем, а не беженцем, сторонившимся немецких emigrés[279]. Но все же он шел туда, выбираясь из своей норы на улице Бедар; возможно, он был там и в тот день, когда Фред Штайн сфотографировал Андре и Герду. К тому же на бульваре Сен-Жермен находилась редакция журнала, где весной 1936‑го ждали рукопись Беньямина, вызвавшую столько споров, и не исключено, что на обратном пути ему нужен был глоток свежего воздуха и вина.

В июне, когда об эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» заговорили все парижские интеллектуалы, автор провел две встречи в немецких клубах: одну в «Дойчер клаб», другую в кафе «Мефисто». Герда обычно не пропускала такие бесплатные мероприятия, чтобы приобщиться к культуре, но в то время она была занята в агентстве «Альянс» и попытками продать свою первую фотографию. Но Фред Штайн, уже сделавший портреты Эрнста Блоха и Бертольта Брехта, двух близких друзей Беньямина, – как он мог упустить такой шанс? Или это Беньямин не согласился фотографироваться? И когда в Нью-Йорке Фред услышит о нем от Ханны Арендт (об их дружбе свидетельствуют снимки: он фотографировал ее на протяжении многих лет), будет ли это упущение тяготить его?

Вероятно, Штайн читал эссе Беньямина: в доме, где он вырос, его окружали книги и наставления. Его отец был раввином-реформистом; мать, овдовев, преподавала иврит и основы религии. Когда Штайн закрыл Тору и открыл для себя социализм, место Того, кто создал его по своему образу и подобию, заняли лица людей. В статье 1934 года он пишет, что портретист должен уловить «историю и характер каждой модели» и для решения этой задачи идеально подходит «Лейка», «обезоруживающая своим маленьким размером». С поразительной последовательностью он превращает эту мысль в метод: он не только выбирает в качестве моделей тех, кого уважает и кто ему близок, но и перед фотосессией находит время, чтобы изучить их работы и говорить с ними так, чтобы они забыли о съемках.

Вот самый показательный пример: 1946 год, Эйнштейн выделил ему десять минут, а они проговорили два часа. В итоге получилось двадцать пять кадров. На снимке, который станет одним из самых известных его портретов, у Альберта Эйнштейна нежный, печальный взгляд и он не улыбается. Изображение, стремящееся уловить историю и характер личности, не должно сводить человека к зеркальному отражению или к объекту, какими бы привлекательными ни казались эти образы.

Друг, который в тот день видит Андре и Герду настолько поглощенными друг другом, что ловит на лету, это тот, кто умеет передать в портрете свое вдохновение. Если бы Штайн сам не верил, что поймал момент истины на их лицах, снимок из кафе «Дом», возможно, застрял бы в чистилище для негативов, которые так и не станут изображениями, тогда как теперь и ты можешь разглядывать их на этой фотографии, будто времени, прошедшего с того мгновения, и не существовало.

Представь, как Фред и Лило отправляются в лабораторию проявлять пленки. Кое-какие заказы, несколько фотографий, которые можно предложить в прессу, и портрет Андре и Герды. Фред рассматривает негатив под увеличительным стеклом и чует, что попал в яблочко: композиция сбалансированна, ни одна деталь не размыта. «Смотри сюда, – говорит он Лило, указывая на официанта, снятого в нужной точке. – А смотри, как этот господин улыбается… Вот они, чудеса “Лейки”: она схватывает даже то, что сам не успеваешь заметить… – И затем добавляет: – Лило, ты к моделям чувствительнее: как бы ты определила это лицо? Нахальное? Хулиганское?»

Они уже живут не на Монмартре, но проявочная по‑прежнему у них в тесной ванной. Света мало, места тоже, а ожидание изображений в лотках на раковине всегда волшебно.

Фред трогает Лило за руку, и она отвечает, что все так:

– Андре вышел такой, какой есть. Вот она, сила любви и фотографа, поймавшего ее на лету.

– Давай напечатаем прямо сейчас, и я отнесу ему снимок.

Лило, ожидая, когда фото можно будет достать, рассматривает ее внимательнее:

– А Герда?

– Что – Герда?

– Не очень хорошо вышла.

– На этой фотографии да, – отвечает Фред. – Но у меня уже столько снимков, где она прекрасна, остроумна, в общем, Герда…

– Именно.

Теперь Фред долго изучает снимок с этой безжалостной женской точки зрения. Прикрывающий волосы берет сползает на лоб, укорачивает его и подчеркивает сильно выступающий прямой нос. И эти щеки, как у хомячка. Глаза закрыты, тень от козырька создает эффект двойного подбородка – а ведь она так заботится о фигуре! Едва проснувшись, Герда начинала в их гостиной утреннюю гимнастику, на радость и мучение других жильцов.

– Она не очень будет довольна, – ворчит он.

Теперь Лило настаивает, чтобы он отнес фотографию. Она прекрасная, прекрасное воспоминание, прекрасный дружеский жест, который человек тщеславный, но вовсе не глупый без сомнения оценит.

И что же дальше?

А дальше Фред возвращается домой и рассказывает, что все прошло как и ожидалось. Герда сказала, что она тут уродина, Андре схватил конверт со стола в «Доме» («Эту, mein Schatz, возьму я»). Но именно она благодарит его, когда Фред собирается уходить: «Дорогой Фред, ты так заботлив, как всегда».

Было это сказано искренне? Или она просто хотела дать понять своему возлюбленному, что его взяла, чтобы потом он забыл о снимке – жаль, если она вдруг исчезнет при следующем переезде?

– Не важно, – говорит Лило, – ты сделал то, что нужно. К тому же у Андре постоянно что‑то теряется. На добрую память снимок есть у нас.

Но это только первое предположение; возможно, что фотография осталась у Штайнов в ожидании подходящего случая попасть к Андре и Герде. Все поглощены кампанией Народного фронта, а затем победой на выборах. В мае Фред делает портрет премьер-министра Леона Блюма и продает его в «Лайф» за тысячу долларов, на которые они живут целый месяц. В июне, с новой волной забастовок, появляется море работы, они встречаются на великом празднестве Quatorze Juillet[280] и внезапно вспоминают о портрете, все еще лежащем в ящике на отправку.

– Я оставлю конверт у консьержа, если вас не застану, заскочу на этой неделе, – обещает Фред.

Но проходит всего три дня, и наступает 18 июля: эйфория 14‑го сменяется шоком от известия, что в Испании – фашистский переворот. Фред выбегает из дома, находит друзей в кафе, взволнованных предстоящим отъездом, и с самыми искренними пожеланиями удачи наконец вручает им конверт. Они довольны своим портретом, они видят в нем хороший знак, но сами они, Андре и Герда, уже далеко оттуда.

Есть еще одна история, которую эта фотография не может рассказать, потому что она начинается 3 сентября 1939 года, когда Франция объявляет войну Германии. Drôle de guerre[281] называют это время французы, потому что в течение восьми месяцев с ними ничего не происходит – но только не с теми, кто из стана врага, даже если бежал во Францию, спасаясь от нацистов. 5 сентября 1939 года Фреда Штайна привозят на стадион в Коломбе, битком набитый немецкими и австрийскими беженцами, а оттуда отправляют в первый попавшийся лагерь для интернированных. Он мостит французские дороги, пока в июне 1940 года странная война внезапно не заканчивается поражением нации, держащей его в плену. Перед лицом неминуемой капитуляции офицер решает проблему boсhes, с которых немцам не терпится спустить шкуру: «Les allemands sont là, débrouillez-vous»[282]. Получив приказ разбираться самому, Фред бежит через деревни, прячется на заброшенных фермах и через шестьсот километров оказывается в Тулузе. У него нет никаких известий о Лило: она в Париже с новорожденной дочкой. Марион родилась почти накануне рокового третьего сентября, и попытки уехать с помощью Зальцбургов, родственников Лило, эмигрировавших в Америку после Хрустальной ночи, не увенчались успехом. Самое мучительное, что это он из кожи вон лез, чтобы получить разрешение и вернуть жену и дочь в город. В Нормандии в эвакуацию не принимали апатридов. В сиротском приюте, где им в конце концов разрешили остаться, Лило сидит в подвале, и ей лишь изредка позволяют побыть с дочерью. Ребенок чахнет без заботы и материнского молока, с которыми лишения этого благотворительного учреждения могли бы быть не так суровы.

Фред, не имея ни малейшего представления о том, где они прячутся, ищет самый безопасный способ сообщить, что он жив. Он выстаивает очередь в окошко приема рекламных объявлений и диктует только имена, которые звучат по‑французски: даже Штайн может сойти за одного из эльзасских беженцев, чьми именами пестрят колонки газет с объявлениями о поиске родственников. ALFRED STEIN, DÉMOBILISÉ À TOULOUSE, CHERCHE SA FEMME LILO ET SA FILLE MARION[283].

Его жена не увидит это объявление. Но 9 июля 1940 года она получит одну из двух открыток, отправленную Фредом через самых верных друзей, – этот день она запомнит на всю оставшуюся жизнь. Надо действовать быстро, она ждет не дождется дня отъезда, только все очень трудно. Ребенок, самые необходимые вещи, чемодан, набитый негативами и снимками, на которых слишком много разыскиваемых нацистами людей. Как пронести его и через оккупированную зону, и через «свободную зону», которая для таких как Лило отнюдь не свободна?

С тех пор как маршал Петен перенес правительственную резиденцию в гранд-отель курортного города, предложив оккупантам свои услуги в качестве метрдотеля, его жандармы и простые граждане разделились на усердных официантов, охотно подносящих тарелки гестапо, и тех, кто тайком плюет в них. Это значит, что доверять можно только тому, кого хорошо знаешь, но Лило Штайн за пределами Парижа никого не знает. Поэтому она решила сыграть ва-банк. Она берет Марион на руки и, не без содействия дочки, в любой момент готовой расплакаться, как любой голодный грудной ребенок, без очереди проникает в Kommandantur[284]. «Отец этой petite gosse[285] демобилизован в Тулузе, фамилия Ш-Т-А-Й-Н», – произносит она с таким парижским акцентом, что офицер даже не спрашивает у нее документы. Награжденная пропуском с нацистским крестом за мужество, о котором немец даже не догадывается, Лизелотте Штайн, урожденная Зальцбург, садится в поезд с Марион. Когда она наконец может отпустить чемодан и крепко прижаться к Фреду, в их объятиях проскакивает искра, ощущается удар почти преступного наслаждения. Теперь они воссоединились, но застряли в Тулузе. Чтобы выбраться из узкого горлышка Франции, требуются бесконечные визы, на которые государства все больше скупятся и за которые приходится платить очень высокую цену. «Лейка» могла бы помочь заработать, но ее конфисковали в плену. Если бы не «выдача по требованию» гестапо, введенная правительством Виши, если бы не имя Фреда в списках разыскиваемых, они смогли бы получить выездную визу, добраться до Португалии и снова связаться с семьей Лило в Штатах. Время поджимает, Марион уже начинает произносить первые слова, которые могут выдать их, но и держать ее в курятнике, где они нашли приют, – это издевательство. Наконец появляется проблеск надежды: слух, который похож на правду. Фред должен отправиться в Марсель и разыскать американский Чрезвычайный комитет помощи, где некто месье Фрай растягивает полученный на Манхэттене список из двухсот великих имен искусства, литературы и науки, которые Америка, разборчивая, как и подобает тому, кто назначает лучшую цену, хочет заполучить на этой финальной распродаже старого континента. «SAVE CULTURE EUROPE STOP»[286], – настойчиво кричит телеграмма Вариана Фрая, который не намерен ограничиться желаемыми лицами. Из-за его излишнего рвения (как вообще выпускник факультета античной филологии в Гарварде мог ввязаться в current affairs?[287]) отношения между Францией и Америкой рискуют дать трещину. И все это ради того, чтобы на землю свободных и храбрых хлынула невиданная волна евреев и экстремистов, которые никому особо ни нужны – ни Госдепартаменту, ни тем более американскому народу. Вариан Фрай игнорирует призывы, все больше напоминающие угрозы, по своему усмотрению тратит доллары, предназначенные для спасения избранных, добывает фальшивые документы, изучает тайные пути и обветшалые суда, ставшие дороже трансатлантического лайнера. Не в его власти предотвратить то, что может пойти не так, привести к непоправимым последствиям, как когда Вальтер Беньямин, не выдержав известия, что его транзитная виза недействительна, покончил с собой. Passeurs[288] придется оставить его тело в Портбоу, потому что на следующий день испанцы позволят другим беженцам продолжить путь. Фрай даже не может помочь всем, кто стоит в очереди перед его конторой: адвокатам и врачам, умоляющим его с ужасом буржуа, у которых не осталось ничего, кроме последних фамильных драгоценностей. Фред Штайн, напротив, получит помощь благодаря обретенной профессии фотографа, художника «Лейки». Теперь он может вернуться в Тулузу и передать Лило не слишком громко, но с настоящим эротическим пылом обещание, слово, данное ему американским эмиссаром.

Лило несет дочку, Фред – чемодан. Или наоборот. Может, Марион предпочитает сидеть на руках у папы, а мать тащит собрание фотографий, благодаря которому у них теперь есть американские визы и места на пароходе до Мартиники. Они спасены (скрестим пальцы)! Вариан Фрай наблюдает с причала в порту Марселя, олицетворяя собой бдительность великой нации, на случай, если власти рискнут схватить кого‑нибудь из его подопечных. Среди поднявшихся на борт есть еще фотографы: знаменитый Йозеф Брайтенбах, обессиленный после заключения, и приятельницы Штайнов Ильза Бинг и Илла. Штайны встретили здесь многих, в том числе и Вилли Чардака. На корабле тесно, как в тюрьме, но зато «Виннипег» овеян славой «корабля надежды»: он доставил в Чили две тысячи испанских беженцев, вытащенных из лагерей на юге Франции. Вот почему трюм старого сухогруза забит двухъярусными койками – прекрасная сделка для французской судоходной компании, которая в 1939‑м согласилась переоборудовать корабль, чтобы принять беженцев-республиканцев.

Пабло Неруда назовет путешествие на «Виннипеге», организованное им для эвакуации двух тысяч изгнанников-испанцев из французских лагерей, единственным из своих стихотворений, «которое никто никогда не сможет уничтожить», но недавно это незабвенное творение оказалось запятнано. Будучи специальным консулом Чили по испанским эмигрантам, Неруда отбирал на борт в основном коммунистов. Фред Штайн фотографирует поэта в 1966‑м, помня о корабле и о надежде, но 6 мая 1941 года он еще не знает, что случится позади, за его спиной, и впереди, за горизонтом неба и воды, который открывает перед ним будущее. Время Вариана Фрая сочтено: в начале августа, под давлением Соединенных Штатов, его вышлют из Франции. «Виннипег» станет одним из последних судов, покинувших французский порт. Он не прибудет на Мартинику, потому что британцы перенаправят его на Тринидад, где Фред снова окажется в лагере для enemy aliens[289], в разлуке с Лило и Марион. Но 6 июня корабль «Эванджелина», на котором можно путешествовать с прежним, обычным комфортом, доставит их наконец на остров Эллис.

Если бы Капа оказался в тот момент в Нью-Йорке, возможно, Штайны узнали бы, что по стечению обстоятельств американскую визу ему выдал именно Пабло Неруда. Они могли бы порассказать друг другу о своих злоключениях, утешаясь тем, что им пришлось выбирать только то, что влезет в чемодан. А это гораздо более простой выбор, чем у Вариана Фрая, Неруды и всех, кто отбирал людей, которым нужно было бежать, и кто никогда не получит должной благодарности. Но архив в Амстердаме, куда Лило удалось отправить наиболее яркие политические работы Фреда, сгорит под бомбами, с которыми союзники отвоюют Голландию, и многие негативы Роберта Капы исчезнут навсегда. А фотография из кафе «Дом» уцелеет и прибудет в порт Нью-Йорка.

Drôle de guerre приняла для Капы трагикомический оборот. С начала сентября 1939 года он предлагает свои услуги французским военным властям, но они не сотрудничают с теми, кто работал на коммунистическую прессу. С тех пор как Гитлер и Сталин заключили пакт Молотова – Риббентропа (в результате чего испанцы впали в отчаяние, бойцы интербригад оказались в лагерях беженцев, а их укрывшиеся в СССР немецкие товарищи попали в лапы нацистам), коммунисты во Франции – партия, пресса и так далее – объявлены вне закона. На тот момент Капа оказался не просто «нежелательным иностранцем», но иностранцем весьма заметным. Со дня на день его могли депортировать в один из лагерей для политзаключенных, самых охраняемых и самых суровых. В поисках выхода Капа лихорадочно названивает по телефону и бегает по Парижу. Его знакомые в «Пари-Суар» и «Матч»[290] разводят руками, они très désolés[291], но у них нет никакой возможности раздобыть ему визу. Даже в «Лайф» его осыпают комплиментами («today you’re number one war photographer»[292]) и обещают работу, если он сможет обойти американские иммиграционные квоты. Поскольку буржуазная пресса ничем не может ему помочь, Капа вспоминает о Пабло Неруде. Они познакомились во время осады Мадрида, возможно, встречались после поражения, в одной из поездок по палаточным городкам, окруженным колючей проволокой, в которых фотограф увидел уже не объект для изобличения, но грозную картину своего будущего. Помочь товарищу, который столько сделал для испанского дела, – сущий пустяк для чилийского консула, все еще взволнованного своей пришвартовавшейся в Вальпараисо «великой поэмой». С 19 сентября 1939 года Андре Фридман – Profesión: fotógrafo; Nacionalidad: húngaro; Estado Civil: soltero; Religión: no tiene[293] – может отправиться EN VIAJE COMERCIAL[294] в Республику Чили. Об остальном позаботится корпорация «Тайм», колосс капиталистических СМИ, забронировав одну из последних кают на отплывающем из Гавра «Манхэттене». Капа доберется до Нью-Йорка с туристической визой США, и у него будет время что‑нибудь придумать, когда ее срок подойдет к концу. А пока он может выпить за свои двадцать семь только что исполнившихся лет и рухнуть там, куда его отведут его мать Джулия или его брат Корнелл.

Представь, сколько всего нужно сделать до отъезда в Гавр. Заплатить за гостиницу, получить подтверждение от американцев, послать телеграмму Джулии. Быстрое прощание с родственниками в Париже, последний бокал с друзьями. Объятия с Картье-Брессоном, похожим, когда он склоняется к вспотевшему от волнения и алкоголя Капе, на пластилиновый макет бронзовой скульптуры Джакометти. Братские наставления Шиму («Mon vieux[295], за мной, и как можно скорее!»), первым получившему контракт с коммунистической газетой. Последняя ночь с дочерью Парижа, прощание с французскими поцелуйчиками на щеках, измеренная банкнотами любовь, их слишком много, c’est bien, chérie[296], развлекайся, пусть у тебя все будет хорошо.

И никаких цветов для Герды. Ни камешка на надгробие, охраняемое Гором, творением Альберто Джакометти по заказу партии. Пер-Лашез не по пути, мертвые заботятся о себе сами, неохотно заученные в тринадцать лет еврейские молитвы чреваты разлитием желчи тому, кто soltero и religión: no tiene.

А вот фотографии Герды он берет с собой. Они в комнате, валяются среди беспорядка на письменном столе или в тумбочке. Снимки ждут уже два года: они побывали в Китае, вернулись невредимыми с республиканских фронтов, которые отступали всё выше, на север, к границе, к поражению. Герда спит, Герда надевает чулки, Герда лежит без сил на испанском мильном камне. Герда выбирает ландыши на первомайском празднике, в его замшевой куртке, той самой, в которой он на снимке в кафе «Дом», еще почти новой.

Взял ли он только фото из гостиницы, среди которых и двойной портрет Фреда? Или же, понимая, что уезжает навсегда, захватил еще несколько снимков из студии, когда пришел отдать Чики последние пленки, неоплаченные счета, инструкции на время, пока с ним не будет связи? Инструкции состояли всего из нескольких фраз; фраз, подразумевавших, что его товарищ по плутовской рыбалке, друг, бежавший с ним из Будапешта в Берлин и из Берлина в Париж, позаботится о его делах, как он делал это всякий раз, когда Капа отправлялся в поездку.

Пока он бродит по единственному пространству, которым он владеет, где все отзывается на его имя (студия Роберта Капы, улица Фруадво, Париж XIV, телефон: Дантон 75–21), пока тянется время до отъезда в Гавр, возможно, у него в голове возникает классический вопрос: «Что я забыл?» Капа переадресует его Чики, но, вероятно, уже в другой форме: «Поищешь для меня ту нашу с Гердой фотографию?» И все, дальше только быстрый обмен прощальными словами («Береги себя». – «И ты тоже») и чувство облегчения, когда он садится в такси до вокзала: теперь‑то точно все необходимое сделано.

Даже если он что‑то и забыл, Чики ведь остается – с таким помощником волноваться не о чем. Он не числится в списках сторонников коммунистов и еще не является гражданином враждебного государства, хотя Гитлер и Хорти фактически союзники на Восточном фронте. Корнелл посылает деньги из Нью-Йорка, у него много друзей, не считая тех, кого интернировали, выслали или кто сам уехал, как Рут, в более безопасную страну; так что Чики Вайсу живется неплохо.

Но с началом блицкрига все меняется. Немцы вступают в Париж и стирают все различия между евреями, независимо от происхождения. Лило Штайн даже не пытается снова эвакуироваться. При свете фонарика она пересматривает негативы, а Марион ворочается во сне, пиная ее. Понимая, что готовиться надо ко всему, Лило, вероятно, доверяет надежному человеку тайник с фотографиями. Во всяком случае, представь себе: она начинает паковать чемодан задолго до того, как закрывает его в последний раз.

Меж тем нацисты подбираются все ближе, и Чики тоже отбирает материалы, которые необходимо любой ценой уберечь от их когтей. Он сооружает три плоские коробки, красит их в разные цвета (красный, зеленый и коричневый) и устраивает из картона внутри ячейки. Похоже на коробки для сладостей от maître chocolatier[297], слишком большие, явно не по карману тому, кто получает скромную сумму из Америки. Но вместо пралине ручной работы он кладет в ячейки самые сокрушительные доказательства того, что произошло в Испании: подборку негативов Капы, Шима и Таро, – подписывая карандашом каждую крышку, очень разборчиво. Когда все готово, он кладет коробки в рюкзак и, закинув его на спину, садится на велосипед. На колесах, прихватив минимум личных вещей, он крутит педали по routes nationales[298], заполоненным спасающимися парижанами, в сторону Бордо или Марселя. Может быть, он доедет до Бордо, а до Марселя уже как‑нибудь без велосипеда, но в любом случае он крутит педали ради своей жизни, жизни еврея из Будапешта. А его багаж может выдать в нем сообщника тех, кто сражался – не оружием, а фотографиями – в первой нацистско-фашистской войне на континенте.

Почему Чики бежал так поздно? Чтобы не навлечь неприятности на своего друга, который опасался экстрадиции в Будапешт, еще когда в Париже все было спокойно? Роберт Капа ходил по обетованной земле Соединенных Штатов без визы, и в марте 1940 года его приговорили к шести месяцам высылки. «Лайф» мог отправить его подальше от тюрем его родины, но о возможности вернуться потом в США Капе пришлось позаботиться самому. Ей стала первая же согласившаяся жительница Нью-Йорка («Can you do me a big favour, honey?»[299]), медовый месяц они провели вместе с парой друзей-фотографов, попавших в такую же ситуацию. Врач подтвердил две ложные беременности, служитель божий освятил христианские узы брака, оплаченного невестами. Они вернулись из Элктона, штат Мэриленд, под дождем, оглушенные нервным молчанием. На следующий день мужчин отправили в Латинскую Америку.

Пока немцы маршируют по направлению к студии Роберта Капы, он сам отбывает шесть месяцев изгнания в Мехико. Ему нужно освещать президентскую кампанию двух генералов – один с усами, другой с двойным подбородком; на митингах они выпячивают животы и произносят напыщенные речи боевых соратников Сапаты. Он хотел стать американским фотографом – вот и практикуется в роли Роберта Капы. Он ходит с коллегами «for drinks and chicks»[300] и, вместе с большими глотками плохого виски, глотает горечь от того, как «Лайф» использует его снимки («Nazi Fifth Column and Communist Allies Active in Mexico»[301]), а ведь эти фотографии он сделал благодаря ветеранам гражданской войны в Испании, встретившим его с распростертыми объятиями. Время от времени он исчезает, уходит в отпуск от самого себя и едет к подруге, которой по душе эта абсурдная страна. Кати, которая еще в Испании называла его продажным человеком, он признается теперь в своем отвращении, хоть она и не верит, что он хочет все бросить. Но венгерские друзья неразлучны, и, пока Кати и Андре вспоминают будапештскую юность, третий крутит педали своего велосипеда в поисках спасения для себя и фотографий.

Чики тоже работал в Испании, хотя и пробыл там меньше, чем его друзья. Поэтому, едва оказавшись в Бордо, он пытается найти какого‑нибудь испанца, направляющегося в Мексику, которая принимает республиканских беженцев гостеприимнее любой другой страны в мире. Наконец, понимая, что медлить нельзя – немцы наступают, – он довольствуется чилийским товарищем и передает ему три коробки, их надлежит доставить в укрытие – в консульство. Здесь следы Чики Вайса на время теряются; вероятно, в Марселе его задержат жандармы и депортируют в Марокко.

Должно быть, именно в этот период его названый брат получит письмо из концлагеря, где держат вступивших в Иностранный легион ветеранов-республиканцев и многих из евреев, укрывшихся в Касабланке. Виза, документы, место на корабле: получить все это – задача, решить которую под силу лишь Роберту Капе, с его рычагами влияния. Досадуя, что, пока он ждал американского вида на жительство, он пропустил Битву за Британию, Капа торчит в лондонском «Дорчестере», который у него вместо приемной (с видом на Гайд-парк), пока кто‑нибудь не наберется смелости и не отправит его на войну, которую он хочет снимать во что бы то ни стало. С тех пор как Венгрия вступила в конфликт, даже The Greatest War Photographer in the World стал enemy alien.

Поэтому Капа отправляется в мексиканское посольство в Лондоне и апеллирует к знакомству с бывшим президентом Ласаро Карденасом и к его поддержке тех, кто внес свой вклад в борьбу республиканцев. Виза получена, остается решить проблему с кораблем.

И корабль нашелся: «Серпа Пинту», приобретенный Companhia Colonial de Navegação[302], чтобы увеличить число трансокеанских рейсов, которые в 1940‑е годы могла гарантированно выполнять лишь нейтральная Португалия. В Рио‑де-Жанейро судно принимало на борт немногочисленных немецких колонистов, жаждущих сражаться за фюрера, но в обратную сторону спрос на переезд никогда не иссякал. За двадцать рейсов «Серпа Пинту» перевезла Марселя Дюшана, Симону Вейль, рахитичного берлинского ребенка – будущего промоутера «Грейтфул Дэд», даже Любавичского ребе, который по приезде в Бруклин станет чем‑то вроде мессии, и скопище святых и иконоборцев обретет своего рода пугало, поднявшееся на борт в сентябре 1942‑го.

Чики Вайс садится на «Серпа Пинту» без чемодана. У него при себе только пальто, зубная щетка и фальшивый паспорт (венгров не принимают даже в Мексике), Капа сумел его раздобыть, как и деньги. Когда он высаживается в Веракрусе, ему не хватает на поезд, но один испанец, с которым он подружился на корабле, дарит ему билет. Он добирается до Мехико, находит приют у Кати Хорны, та кормит его, чтобы он снова мог носить свою одежду, которая уже с него сваливается, помогает найти работу. Чики Вайс работает для прессы, осторожно общается с друзьями-художниками Кати, хотя со многими из них он уже встречался раньше. Нацифашизм породил бескрайний лагерь беженцев, и чудовищный ураган носит его из одной страны в другую. Однако в Мексике эта община изгнанников уже иная. Бессилие – обратная сторона спасения – измеряется тысячами километров, а обсуждения вязнут в древних мифах нового мира. Даже Кати теперь создает сюрреалистические фотографии и утверждает, что они правдивее снимков Чики.

Прежде чем конец войны принесет ему известие, что его мать и братья погибли в концлагере, с сиротой из Будапешта случится нечто фантастическое, в духе страны, где он нашел убежище. Он встретит женщину: замужнюю, окруженную легендарной славой (она была возлюбленной Макса Эрнста), красивую, как героиня сказки, сбежавшая из мрачного английского mansion[303] в бескрайний мир, который она теперь рисует. Чики нечего ей предложить, и он не знает, как вести себя с женщинами, напоминает он Кати, но та в ответ качает головой: Леонора Каррингтон не ошибается в том, что видит, и то, что она увидела в Чики, вовсе не каприз. Может быть, Кати даже сказала ему, что на свадьбу («Вот увидишь, вы поженитесь») им не придется искать фотографа. Кати Хорна и в самом деле сфотографирует их в день свадьбы – пару, застывшую вне времени и пространства. На Чики огромный берет – дань уважения искусству Леоноры и уловка, чтобы придать изящества выдающемуся носу Чики. Но ее недостаточно, чтобы скрыть, как он счастлив в этот момент.

У них родится двое детей, и они будут расти вместе с дочерью Кати и Хосе Хорны в соседних домах, полных кошек и предметов интерьера, созданных матерями-художницами. Жить они будут не всегда счастливо, но долго и умрут в глубокой старости: Чики – в девяносто пять лет, в 2007 году, Леонора – почти в том же возрасте, в 2011 году, проведя последние годы с мужчиной, который утратил зрение, затем способность двигаться и, наконец, говорить.

Леонора Каррингтон, напротив, оставалась в совершенно ясном сознании, чтобы принять, с присущим ей бунтарским чувством юмора высшего класса, неожиданную развязку, достойную ее сюрреалистических фантазий: три коробки с негативами внезапно обнаружились на чердаке у генерала, бывшего мексиканского посла в Виши, в месте, до которого ее муж мог дойти пешком, когда водил детей в Мексиканский парк, чтобы дать ей спокойно порисовать. Или после смерти генерала и после смерти его наследницы в 1995 году, когда артефакты достались внуку, который наконец понял, что` унаследовал, но поставил коробки в шкаф, где они простояли еще целых двенадцать лет. Годы переговоров с Международным центром фотографии Корнелла Капы, который, стремясь привезти «мексиканский чемодан» в Нью-Йорк, добился прямо противоположного.

В документальном фильме Триши Зифф «Мексиканский чемодан» Леонора Каррингтон сидит рядом с сыном, как материнское божество, которое нужно ублажать чашками чая и сигаретами, копается в сумочке и не говорит ни слова. Шумиха вокруг четырех тысяч пятисот негативов, обнаруженных после смерти Чики, ее не касается. Свою историю она уже рассказала: акула-цеппелин везет сквозь торнадо в своем чреве немногочисленных избранных, среди них – человечка в берете, одиноко склонившегося над газетой.

Рисунок «Акула» выставил на торги «Сотбис» в 2008 году. При сопоставлении датировки аукционного дома (ок. 1942) с годом, указанным в некрологе мужа художницы («En 1944, en una reunion en casa de José y Kati Horna, Chiki conoció а Leonora Carrington»[304]), воображение вступает в конфликт с хронологией. Но потом оно доверяется Леоноре и пытается придумать фантастический скачок.

В 1944 году у Леоноры Каррингтон возникло ощущение, что она уже видела застенчивого друга Кати, который вызвал ее интерес. Может, на Монпарнасе, когда она была с Максом Эрнстом; но мало ли мы встречаем людей, о которых потом и не вспоминаем? Она его увидела, только она. Hasard objectif[305], о котором говорил Андре Бретон, вдохновлял ее, когда она рисовала подарок подруге («Ремедиос, я же говорила, что сделала тебе защитный амулет? У меня вчера вечером поднялась температура, 38, может, это самовнушение…»), тоже чудом спасшейся от смерти. Ремедиос Варо, испанская республиканка и художница-сюрреалистка, бежала из Барселоны в Париж, из Парижа в Марсель, чтобы в конце 1941‑го отплыть из Касабланки на «Серпа Пинту». Получается, пока Леонора рисовала своего будущего мужа в брюхе акулы-оберега, сам он ожидал корабль, увезший ее подругу в безопасное место. Подтверждение, что самая правдивая реальность разворачивается скачками, спиралями, то опережая события, то отставая, – и все это неуловимо для эмпирического взгляда. Но и Чики, никогда не выходивший под мексиканское солнце без берета, в своих коробках спрятал дар.

Когда «мексиканский чемодан» официально открыли, в нем нашлись и семьдесят четыре негатива, не имеющих отношения к гражданской войне в Испании, среди них – фотография в кафе «Дом» и серия «Герда за пишущей машинкой», открывающая еще одну игру отражений. Модель веселится, ведет себя как дива, за которую борются два фотографа. Фред Штайн запечатлел другого фотографа сзади, один ботинок на столе, и в профиль, когда тот снимал. У него темные зачесанные назад волосы и внушительный нос. Чики спас кадры Фреда Штайна, а Фред – снимок Чики Вайса, фотографирующего Герду. В этом спасении Герда была движущей силой, как акула с розовым винтом, срезающим турбину смерти, потому что любовь – это двигатель, работающий на горючем из прошлого, и ты не знаешь, куда на нем тебя занесет.

Остается только представить себе тот момент, когда Фред Штайн решил отложить негативы всех фотографий – и постановочных, и случайных, и даже размытых и не в фокусе, – на которых есть Герда.

Штайны видели Андре в день похорон: еле державшегося на ногах, призрачного, неузнаваемого. Они вернулись домой, открыли воду («Нальешь и мне стакан?»), разулись, легли на кровать, может, обнялись, а может, и нет. Идея дара появилась не в тот день, а позже, когда он спросил случайно встреченного в кафе знакомого: «Как поживает Капа?», и тот не знал, что сказать. Фред рассказывает об этом Лило, она смотрит на него: «Что мы можем сделать?» Он пожимает плечами.

Ты представляешь, как после похорон они предложили Андре свою поддержку, ты строишь догадки задним числом, отталкиваясь от найденных негативов. Но отношения были уже не те, что прежде, и то, что они были друзьями Герды, а потом друзьями пары, распавшейся таким немыслимым образом, превращало это искреннее предложение в безуспешный набор слов.

Но Фред не сдается. Он уже подарил Капе фотографию из «Дома» и лучшие свои фотографии Герды, но теперь снимки обрели совсем другую ценность. И теперь они все должны были быть у Капы, все до единого.

Фред и Лило приступают к работе в лаборатории. Закрытая дверь напоминает о том времени, когда Андре и Герда работали в их ванной; ожидание, когда в лотке проступит фотография, усиливает ощущение, будто все тонет; алхимия лишь проявляет прошлое, но она не в силах его оживить.

– Хватит, Фред. Не думаю, что ему от этого станет легче, раз даже мы уже расстроились.

Наступает тишина, глаза Фреда в этот момент, быть может, еще краснее, чем у его жены, но в темноте этого не видно. Они не двигаются, не прикасаются друг к другу; какое‑то мгновение они каждый ждут, чтобы другой подал сигнал, хотя бы вздохнул.

– Давай отдадим ему все негативы. Просто выберем пленки, где написано «Герда». Ему не обязательно смотреть их сейчас.

– Ты уверен?

– Какая разница, где их хранить, здесь или на улице Фруадво?

– Никакой, – соглашается Лило. – Чики Вайс – надежный человек.

И через несколько минут все готово.

Штайн передал Капе еще и несколько отпечатков, и это не плод нашего воображения, так как часть из них всплывет в 1979 году, сразу после смерти Франко. Новый министр иностранных дел Испании получит от шведского посла найденный в Швеции чемодан «Луи Вюиттон» с документами и письмами Хуана Негрина, главы испанского правительства в изгнании, с примерно сотней фотографий Капы, Шима и Таро и несколькими портретами Герды за пишущей машинкой. Журналист свяжется по телефону с Чики, и тот подтвердит, что передал их Негрину, умоляя доставить материалы в республиканский архив в Мексике. Где это было? В Бордо, незадолго до того как политик сел на корабль до Лондона.

Бордо был убежищем последнего избранного французского правительства, местом переговоров и дипломатических встреч, и это проливает новый свет на велосипедный маршрут Чики Вайса. Он искал не какого‑нибудь испанского товарища – ему нужен был человек высокопоставленный, чтобы не сомневаться в том, что тот скоро уедет.

Прибыв в центр, Чики сразу отправляется на поиски таких людей, ему посоветовали пойти в отель «Сплендид». Вестибюль и гранд-кафе переполнены политиками и другими знаменитостями, и никто даже не обратил внимания на его потрепанную фигуру. Но почему, найдя в этой толпе самого премьер-министра Испанской Республики, Чики передал ему только отпечатки, но не коробки? Негрин сказал ему, что у него нет для них места? Или Чики боялся, что в случае неудачи его арестуют одним из первых, и не доверил ему негативы?

И снова на велосипед: в порт, в кассы судоходных компаний, прочесывать переполненные беженцами общественные парки, все больше теряя силы. Тем временем в здании, мимо которого он проходил столько раз, Франция подписала перемирие. Известие передавали по радио, включенному на полную громкость и насыщающему атлантический воздух запахом конца света. У него не было времени найти кого‑то с билетом на корабль, пришлось отдать все этому чилийцу и сразу же бежать оттуда прочь, скорее в Марсель.

Есть что‑то сюрреалистическое в том, в каких местах, при всем благоразумии и упорстве Чики Вайса, в конечном свете оказались сокровища из его рюкзака. Предназначенные для Мексики снимки – в Швеции, а негативы, которые должны были доставить в чилийское консульство в дипломатическом багаже, – в Мехико. Эти открытия задним числом подтверждают: было бы невозможно их найти, просто пойдя по следу.

И есть в этой истории один момент, вызывающий еще вопросы, и он снова связан с Чики.

Фотография 1998 года изображает его, восьмидесятисемилетнего, с Леонорой, одетого как будто на выход. Даже если его память (но не тело) начинала его подводить, из нее наверняка стерлись бы более свежие воспоминания, но не те, что связаны с негативами, объявившимися спустя столько лет в городе, где он провел большую часть своей жизни. Почему никто не подумал с ним связаться? Почему никто не попытался отвести его туда, чтобы он снова увидел свои коробки, ведь это могло оказать давление на тех, кто их унаследовал? Или Чики сам больше не хотел ничего знать об этой истории? Да, вполне возможно, он просто устал.

Более двадцати лет прошло с тех пор, как появились обвинения, что самая знаменитая фотография его друга – «Смерть республиканца» – подделка. Тогда Чики без промедления выслал Корнеллу Капе свои показания на английском языке, готовый к тому, что их станут оспаривать.

In 1939, when the Germans approached Paris, I put all Bob’s negatives in a rucksack and bicycled it to Bordeaux to try to get it on a ship to Mexico. I met a Chilean in the street and asked him to take my film packages to his consulate for safekeeping. He agreed[306].

Отголосок этого письма 1975 года можно уловить в объявлении, размещенном Корнеллом во французском журнале «Фото», когда с появлением чемодана «Луи Вюиттон» возродилась надежда найти негативы – решающие доказательства для оправдания его брата.

В 1940 году, перед наступлением немцев, мой брат передал другу чемодан с документами и негативами. По дороге в Марсель этот человек доверил чемодан ветерану гражданской войны в Испании, который должен был спрятать его в подвале латиноамериканского консульства. На этом следы теряются. Несмотря на долгие поиски, чемодан так и не был найден. Разумеется, всегда возможно чудо. Если кто‑нибудь располагает информацией о местонахождении чемодана, свяжитесь со мной. Заранее сердечно благодарю.

На объявление откликнулись. Международный центр фотографии отправил целую команду на юг Франции, где они перерыли всю сельскую местность, но вернулись в Нью-Йорк с пустыми руками. Задним числом понятно, что это предприятие не могло закончиться чем‑то бóльшим, и все же объявление, хоть и исправляет ошибку в годе, допущенную в письме Чики, расходится с ним в куда более важных деталях. Не так важно, что Корнелл поместил своего брата в Париж, в то время как на самом деле он тогда застрял в Мехико: по иронии судьбы, эта подробность позднее спасла того, кто тащил негативы в своем рюкзаке. Но почему рюкзак превратился в чемодан, а Бордо – в Марсель? И главное – почему консульство Чили стало неопределенным «латиноамериканским консульством»? Разве Корнелл не знал, что, когда хочешь восстановить истину или ищешь сокровища, точность зацепок принципиальна?

И тут тебе кажется, что ты догадалась. Легкий смешок сводит на нет все измышления, легкий смешок, представляешь ты, достигший внутреннего уха Корнелла Капы, когда тот, перед тем как дать объявление в «Фото», начал планировать экспедицию в Чили.

– Забудь об этом, слышишь? Не буди лихо, пока оно тихо.

Может быть, негативы и были в Чили, но там все молчали. Негативы снова стали опасными, как и в ту пору, когда Чики крутил изо всех сил педали, чтобы не попасть в лапы немцам. Маловероятно, но они оказались снова в изгнании: в Мексике, Париже или в любой другой стране, где могли получить убежище чилийцы, бежавшие со своей родины, которая когда‑то была так гостеприимна по отношению к испанским беженцам.

«Когда один путчист умирает, появляется другой. В Испанию возвращается свобода, и это прекрасно, но в Чили они все еще творят свои грязные дела. Хочешь, чтобы кто‑то плохо кончил из‑за подозрений, что имеет какое‑то отношение к старым фотографиям? And what’s the difference, anyway[307] – мне, Шиму и Герде?»

Корнелл вспоминает брата по нескольку раз на дню, он все еще часто видит его во сне, и иногда эти напряженные сновидения будят его по ночам. Именно Банди пробуждает в нем тревогу, тревогу, которой переполнена его жизнь, и раз сейчас у него есть ощущение, что он почти слышит брата, почему бы не вызвать его, чтобы попросить совета? Кто сможет дать совет лучше, чем старший брат, прошедший через войны и бегство, угрозу изгнания и всевозможные режимы? Но великому Роберту Капе не понять, что сегодня сгубить может не только политика. “Wha’s the difference, anyway”, не говори это мне, Боб. Только не тогда, когда я спать не могу из‑за твоих негативов и буду искать их, пока жив…»

В порыве одолеть чувство неблагодарности Корнелл больше не слышит голос брата. «Я подумаю об этом завтра», – говорит он себе, поправляет одеяло и снова засыпает.

Общий корень слов «обретать» и «изобретать» напоминает: чтобы что‑то найти, нужно обратиться к памяти как к форме воображения. И все же, отправляясь на поиски, иногда можно сделать непредсказуемые открытия. Так, воображаемый ночной диалог между Корнеллом и Робертом Капой открыл новую подсказку. Она была и раньше, черным по белому, но ты ее не замечала. Корнелл Капа не знал, что негатива «Смерти республиканца» нет ни в одной из трех коробок, и даже собравший их человек не мог об этом помнить. Но самого Банди, раздобывшего фальшивые документы, чтобы вытащить его из концлагеря, Чики не забыл. Настало время отплатить ему тем же, даже если он ничего не мог сделать, кроме как добавить к своей фразе словечко «all» – «все». Да, именно все.

Но, возможно, его утверждение «I put all Bob’s negatives in a rucksack» не до конца убедило Корнелла Капу. Поэтому он мог позвонить Чики и надавить на него с вопросом, был ли этот конкретный негатив в багаже, оставленном в Марселе.

– В Бордо.

– Да какая разница! Был он там или нет?

– Думаю, был.

– Но ты же пишешь, что взял все негативы, – это значит, что и этот там был?

В трубке воцаряется тишина или слышится мяуканье: кошка пользуется тем, что хозяин замер с трубкой в руках, чтобы привлечь к себе внимание.

– Эта фотография была среди тех, которые я передал Хуану Негрину; вероятно, там же был и негатив.

Корнелл понимает, что больше из него ничего не вытянуть. Рассердившись, он заявляет, что Чики мог бы по крайней мере подтвердить в письменной форме, что «Смерть республиканца» – подлинный снимок, ведь в лаборатории в Париже работал именно он.

– Что тебе от меня нужно? Свидетельство о смерти? Тебе что, их мало? Я написал, что постарался сохранить все фотографии твоего брата, больше я ничего сделать не могу; пожалуйста, Корнелл, оставь меня в покое.

Корнелл, смирившись, передает привет Леоноре и, закончив бесполезный телефонный разговор, отдает письмо секретарше.

Тем временем взволнованный разговором Чики силится вспомнить вопреки своей воле. В зеленой коробке – работы Шима, в коричневой – вырезки. Может, среди них? Или в красной коробке, вместе с битвами под Мадридом, Брунете, Теруэлем…

Затем он вспоминает, как сделал перерыв, чтобы разложить негативы Фреда Штайна и посмотреть, сколько еще осталось места. Он помнит серию фотографий Герды за пишущей машинкой, помнит, что даже у него ее портреты получались неплохо – настолько она была фотогенична! И неважно, что ему пришлось оставить их в Париже, вместе с большей частью своих собственных работ. Снимки, которые Банди хотел иметь у себя, он все увез с собой: начиная с той единственной фотографии, на которой они вместе и Банди на седьмом небе от счастья рядом с Гердой.

Может быть, Чики, не раз перепечатывавший это фото за годы работы в студии Роберта Капы, удивился, почему на этом драгоценном снимке улыбка Герды так выбивается из череды тех, что освещают все остальные ее портреты. А потом, осмеливаешься ты представить, он поддался любопытству посмотреть всю серию под увеличительным стеклом.

Вот она, обычная история, обычная сцена. Герда сидит за столиком с красивым молодым человеком, тот смеется, шутит, флиртует с ней. Как только он встает позвать официанта или куда‑нибудь уходит, появляется Банди и садится на только что освободившийся стул. Он улыбается, улыбается Герде, сказав нечто такое, что из уст парня из Будапешта звучит как шутка («Не могу оставить тебя одну даже на мгновение!»), но на самом деле говорит о всеобъемлющей любви к этой девушке, хотя ей и нравится шутить и флиртовать с другими. Девушка усмехается, и на фотографии ее улыбка выходит слегка неестественной, но на самом деле в этой девушке нет ничего неестественного и она по‑настоящему его ругает: «Прекрати, понятно?»

Банди тут же опускает глаза, ему снова шестнадцать, и Джулия его отчитывает, только тогда он делал это больше напоказ, а с Гердой он на самом деле обижается. Затем Фред сфотографировал стену с предвыборной пропагандой и наконец вернулся в «Дом», где Герда так и болтала с тем другим, а Банди, должно быть, ушел, поджав хвост.

Зрители второго акта те же: Фред фотографирует (но потом остерегается нести отпечаток друзьям), мужчина за столиком сзади больше не улыбается и, кажется, даже немного расстроен. Может быть, он тоже émigré и дословно понял ворчание Герды, или ему достаточно оказалось тона голоса и покачивания головой: «Mon dieu[308], ну и характер! Ох уж эти современные девушки, ну подумать только…»

И наконец, ты размышляешь, меняет ли снимок из «мексиканского чемодана» все то, что представлялось тебе раньше, или только противоречит впечатлению от предыдущего снимка, где влюбленные улыбаются друг другу на фоне одного из самых легендарных кафе Парижа. Тут ты понимаешь, что чаще зритель фальсифицирует фотографию, а не субъекта: в случае снимка в кафе «Дом» доказательством служит последовательность обнаруженных негативов, показавшая, как Андре вмешался во флирт Герды. Эти clichés, как они называются по‑французски, рассказывают совсем другую историю, отличную от романтического клише, приложенного к знаменитому портрету пары, но такое видение рождается не с распространением фотографий, которого не мог предвидеть даже Беньямин. Может быть, оно зарождается, когда Капа привозит снимки в Нью-Йорк, или даже в тот момент, когда Фред передает ему дар, которому суждено предать забвению все, что не попало в кадр: фото на память, как и сами воспоминания, нужны для того, чтобы забыть.

Забыть что? Что она не была в него влюблена с тем же пылом, который оба снимка уловили у него на лице? Что ссоры у них были в порядке вещей, потому что Герда не выносила его ревности к другим молодым людям, а она не переставала их привлекать? Что если бы Герда не погибла под танком, Андре, вероятно, стал бы очередным эпизодом в ее жизни, а она – его великой юношеской любовью, окрашенной в цвета любимой старой фотографии?

Капа не мог взглянуть на нее беспристрастно в течение того времени, которое со смертью Герды, похоже, ускорило бег песка в часах. Так что попробуй снова, теперь, когда ты можешь интерпретировать то, что две эти фотографии рассказывают вместе. Заметно, что Капа, хотя и сияет от радости, что занял место соперника, в то же время выглядит раскаявшимся, словно признаёт, что не должен вести себя так, будто Герда принадлежит ему. И становится ясно, почему в этот момент она не выглядит особенно счастливой и влюбленной. И все же она смеется над любой глупостью, которую сказал ей Андре, сначала смеется, а потом сердится.

Пары распадаются или остаются вместе по непостижимым причинам, может, отчасти и потому, что тот же самый мужчина, который так часто выводит из себя, все еще способен тебя рассмешить. И если бы этого было недостаточно – и потому, что со временем все может наскучить, и потому, что в последующие годы было мало поводов для смеха, – может, нужда или целесообразность взяли бы верх, заставляя их вместе противостоять тем временам, если бы Герда вернулась в Париж. Бежать вдвоем с чилийскими визами, начать все с нуля с помощью «Лайф», с размахом продолжить эксперимент с агентством и окрестить его «Магнум»…

Многие пары, образовавшиеся до, во время или вскоре после катастрофы, уничтожившей мир их юности (укрывшиеся в Югославии братья и родители Герды расстреляны; отец и старший брат Капы избежали этой участи, потому что умерли в Будапеште еще до войны), остались вместе на всю жизнь. Их объединяли память и забвение, которые они воплощали, видя подарок судьбы в любом близком человеке, существовавшем до этой бесконечной пустоты. Лило и Фред, Леонора и Чики, и, наконец, пара, вынуждающая автора этих строк перейти к первому лицу. Мои родители обручились в гетто и снова нашли друг друга после войны, любили друг друга, а иногда ненавидели, вместе радовались, поддерживали друг друга, пока смерть не разлучила их. Моя мать, обладавшая упрямым кокетством Герды, вполне могла быть ее кузиной. Мой отец, знатный балагур, как и Капа, – его младшим братом. И нет, мне не стоит труда представить себе Роберта Капу и Герду Таро на скамейке в Центральном парке: она велит ему поправить рубашку, он ворчит в ответ «mein General, jawohl»[309], передразнивая ее неизгладимый акцент, она злится, что он опять паясничает и рисуется. Пока они препираются, мимо мчится мальчишка на скейтборде: в своих безразмерных футболке и шортах, развевающихся на ветру, он похож на гигантскую летучую мышь яркого неонового окраса. Он проносится прямо перед носом у двух стариков, так что они на мгновение замолкают.

– Вот бы его сфотографировать.

– Ach! Кто знает, где он уже…

Благодарности

В первую очередь я хочу поблагодарить Ирме Шабер.

Я познакомилась с Гердой Таро на организованной ею выставке, и моя книга основана на ее биографии Герды (самое последнее издание 2013 года, к сожалению, есть только на немецком языке). А главное, она великодушно предоставила мне доступ к материалам, собранным во время работы, которая вырвала из забвения жизнь и творчество Герды Таро.

Сердечно благодарю Марио Бернардо за ответы и Зеноне Совиллу – за восстановление подкаста, где Бернардо рассказывает о своем пути в Сопротивлении.

Спасибо Джованни Баттимелли, профессору Римского университета «Сапиенца», и Николетте Валенте за то, что открыли для меня архив Витторио Соменци (прежде он был закрыт) и позволили мне найти нужные тома.

Благодарю профессора Питера Хубера из Базельского университета и Харальда Витштока, президента ассоциации «Бойцы и друзья Испанской республики 1936–1939», за сведения о Георге Курицкесе. Спасибо профессору Полю Мендес-Флору за информацию об Ине Бритчги-Шиммер.

Спасибо Роберте Гадо, которая возила меня по Лейпцигу и помогла навести справки в Государственном архиве Саксонии.

Спасибо Джакомо Лунгини и Сабрине Рагуччи за разъяснения, как работают «Лейка» и аналоговая зеркальная камера.

Спасибо тем, кто старался сдерживать мою страсть к документалистике, напоминая, что я пишу роман. Это правда: хотя я и основываюсь на источниках, душа книги, без сомнения, плод моего воображения.

Я позволила себе назвать мою героиню Гердой, хотя ее звали Герта Похорилле, потому что она сама предпочитала более легкий и распространенный вариант своего имени.

Спасибо подругам и друзьям, которые слушали меня, подбадривали, поддерживали. Они знают, о ком я говорю.

Фотографии предоставлены:

Обложка: © International Center of Photography / Magnum /East News

Стр. 7: Герда Таро © International Center of Photography /Magnum / East News / Par115112

Стр. 10: Роберт Капа © International Center of Photography /Magnum / East News / NYC134585

Стр. 282 © Estate of Fred Stein, www.fredstein.com

Стр. 283 © Estate of Fred Stein, www.fredstein.com

Стр. 314 © Estate of Fred Stein, www.fredstein.com

Примечания

1

Синий комбинезон (исп.), рабочая одежда, ставшая своего рода униформой испанских революционеров. – Примеч. пер.

2

Товарищ – варианты обращения к мужчине и женщине (исп.).

3

Немка (исп.).

4

Знаменитый венгерский фотограф Роберт Капа получил трагическое известие в Париже (исп.).

5

Девушка (кат.).

6

Пер. с ит. Г. Русакова.

7

Специальный воскресный завтрак (англ.).

8

Оставайтесь на линии, сэр, вам звонят из Италии (англ.).

9

Нет, вовсе нет (нем.).

10

На свежем воздухе, на пленэре (фр.).

11

Зд.: домами-пассажами (фр.).

12

Буфеты (англ.).

13

Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН со штаб-квартирой в Риме. – Примеч. ред.

14

И что с того? (англ.)

15

Спасибо, не нужно (англ.).

16

Просто прогулку (англ.).

17

И действительно, доктор! (англ.)

18

Званых ужинов (англ.).

19

– Так Вы окончили университет здесь или в Германии? – В Европе, но не в Германии. В Париже. – О… в Париже! (англ.)

20

Неплоха… таким романтичным (англ.).

21

Ладно (англ.).

22

Твое здоровье (англ.).

23

От boche (фр.), презрительного прозвища немцев, было образовано judе´o-boches – по отношению к евреям из немецкоговорящих стран. – Примеч. пер.

24

Кофе со сливками (фр.).

25

Морг (фр.).

26

Парижский театр ужасов (1897–1963). – Примеч. ред.

27

Зд.: мелкие лавочники (фр.).

28

Репутация (фр.).

29

Быстро-быстро (фр.).

30

Немного коньяка на сон грядущий даже лучше, чем травяной чай (фр.).

31

Еноты (англ.).

32

Роберт Капа? Ты мне никогда не рассказывал! (англ.)

33

Спасибо, Такса! (нем.)

34

У нас так называют девушку, которая печатает на машинке (фр.).

35

Добрый день, герр профессор! (нем.)

36

Как бош, т. е. как немцы (фр.).

37

Пленительной (англ.).

38

Учитель (иврит).

39

Краха (англ.).

40

Сливки (фр.).

41

Беретами (фр.).

42

Разносчицы прессы (фр.).

43

«Куле Вампе, или Кому принадлежит мир?» (1932) – немецкий фильм режиссера Златана Дудова по сценарию Бертольта Брехта и Эрнста Отвальта, первый прокоммунистический фильм веймарской Германии. Название рабочего поселка Куле Вампе, в котором разворачивается действие фильма, означает «пустой живот». – Примеч. пер.

44

Зд.: пролеткино, сокращение от «пролетарское кино». В Советском Союзе существовала киностудия с таким же названием. – Примеч. ред.

45

«Песня солидарности» (нем.).

46

«Раз, два, оп, оп» (нем.).

47

«Der Kongreß tanzt» (1931), комедия-мюзикл Эрика Чарелла. – Примеч. пер.

48

Префектуру (фр.).

49

Мировому пролетариату (нем.).

50

«Вперед, и не забудьте, в чем наша сила. Голодные иль сытые, вперед, не забудьте – Солидарность» (нем.).

51

Вечере (фр.).

52

Родина, отечество (нем.).

53

Местечке (идиш).

54

Американские двухцветные кожаные ботинки. – Примеч. пер.

55

Гражданин враждебного государства (англ.).

56

Социалистическая рабочая партия Германии – немецкая левая партия, действовавшая с 1931 г. (с 1933‑го – нелегально), но фактически прекратившая существование к 1945 г. – Примеч. ред.

57

Фр. «Regards», «Взгляды» – ежемесячный журнал французских коммунистов (создан в 1932 г.), стал популярен в годы перед Второй мировой войной благодаря фоторепортажам.

58

«Герника! Альмерия! Что завтра?» (фр.)

59

Вот дерьмо! (нем.)

60

Прогулки (нем.).

61

Вкусные кошерные хот-доги, хрустящие картофельные латке (англ.).

62

Домашнего (англ.) яблочного штруделя (нем.).

63

Ермолках (идиш).

64

Детском саду (нем.).

65

Назад (нем.).

66

– Простите, я очень плохо говорю на идише… – Ничего страшного… – Я из Германии… – Но ведь вы еврей, верно? (англ.)

67

Да будет благословенно Имя (иврит).

68

Но некоторые факты остаются фактами (англ.).

69

Не моя проблема (англ.).

70

Еврей… РАСА… НАЦИЯ (англ.).

71

Иностранных пассажиров (англ.).

72

Коммунистической партии Германии.

73

Личное пространство (нем.).

74

Свободная… комната (англ.).

75

Кант И. Ответ на вопрос: что такое Просвещение? / пер. Ц. Г. Арзаканьяна.

76

Игровая комната, зд.: свобода действия (нем.).

77

Игровая комната (англ.).

78

Жизнь слишком важна, чтобы рассуждать о ней серьезно. Оскар Уайльд (англ.).

79

Умения жить, знания жизни (фр.).

80

Законодательницей вкуса (лат.).

81

Приятели и товарищи (фр.).

82

Вот дерьмо (фр.).

83

Дорогая (нем.).

84

Фаршированной рыбы (идиш).

85

Остроумия (нем.).

86

Противоположное лечится противоположным (лат.).

87

За неимением лучшего (фр.).

88

Привет, привет! (нем.)

89

На променаде (фр.), т. е. на части набережной, отведенной для пешеходов. – Примеч. ред.

90

Хорошо, теперь его очередь (нем.).

91

Запрещено (нем.).

92

Да-да (нем.).

93

Сокровище мое (нем.).

94

Плевать они на все хотели (фр.).

95

Зд.: еще со времен жизни в Германии (англ.).

96

Злорадством (нем.).

97

Фр. «Çe soir», «Этим вечером» – ежедневная французская газета, основанная в 1937 г. Коммунистической партией Франции для освещения гражданской войны в Испании. – Примеч. ред.

98

Месье Капа звонил в 9 часов (фр.).

99

Товарищей (фр.).

100

Англ. «Life», «Жизнь» – в то время американский еженедельный журнал, отводивший большую часть площади под фоторепортажи. – Примеч. ред.

101

Возвеличится и освятится имя Его великое (иврит), начало кадиша, поминальной молитвы.

102

Все кончено, ставки сделаны, ставок больше нет (фр.).

103

Конец (нем.).

104

Блюдо ракушек (фр.).

105

«Моя мама была из Йокогамы, / Папа из Парижа был. / Моя мама носила лишь пижаму, / Он такой ее любил», песенка из оперетты «Виктория и ее гусар» Пала Абрахама (музыка), Артура Грюнвальда и Вилли Ленер-Беды (либретто), премьера состоялась в Будапеште 21 февраля 1930 г. – Примеч. авт.

106

Пер. с фр. М. Кудинова.

107

Привет, это я… Я сейчас подойду (фр.).

108

Смотри‑ка! (фр.)

109

Англ. «Picture Post», букв. «Иллюстрированная почта» – британский фотожурнал, выходивший с 1937 по 1958 г. – Примеч. ред.

110

Проклятый австрияк (нем.).

111

Кокетства (фр.).

112

Спортивного общества (нем.).

113

Момент! (нем.)

114

Спасибо, не беспокойся (фр.).

115

Булочная (фр.).

116

Товарищей (фр.).

117

Это студия Роберта Капы (фр.).

118

Да, у меня сообщение для Боба… Боба Капы (фр.).

119

А, простите (англ.), месье, скажите мне, я записываю (фр.).

120

Парикмахера (фр.).

121

Хлеба, мира и свободы! (фр.)

122

Я – это другой (фр.). Слова французского поэта Артюра Рембо. – Примеч. ред.

123

Сожалеем (фр.).

124

Кофе с молоком (фр.).

125

20 июня 1936 г. Хайле Селассие произносил речь в Лиге Наций с призывом осудить войну, которую Италия вела против Эфиопии (2 октября 1935 – 5 мая 1936), и бесчинства итальянской армии, такие как применение токсичных газов. Галеаццо Чиано, зять Муссолини и министр иностранных дел Италии, снабдил итальянских журналистов, присутствовавших на выступлении эфиопского императора, свистками. Сквадристы – члены боевой фашистской организации Италии «Добровольная милиция национальной безопасности». – Примеч. ред.

126

Послушный ребенок (нем.).

127

Кофейня (нем.).

128

Имеется в виду повесть Ференца Мольнара «Мальчишки с улицы Пала». – Примеч. пер.

129

Зд.: роман с продолжением (фр.).

130

Девушка с улыбкой (англ.).

131

Этот необыкновенный человек (фр.).

132

Матушке (нем.).

133

Пахта (нем.).

134

Сердце мое (нем.).

135

Настоящая дама (фр.).

136

Кусочек (идиш).

137

Сидите спокойно (нем.).

138

Прошу (нем.).

139

О, фройляйн принесла посуду (идиш).

140

Садовые участки (нем.).

141

Защитный арест (нем.). Так в гитлеровской Германии называлась внесудебная и по сути внеправовая процедура ареста «врагов режима». – Примеч. ред.

142

Бойкот еврейских организаций 1 апреля 1933 г. – Примеч. пер.

143

Нем. «Pariser Tageszeitung», «Парижская ежедневная газета» – газета левых и либеральных взглядов на немецком языке, которая издавалась в Париже немецкими журналистами, бежавшими из гитлеровской Германии, с 1936 по 1940 г. – Примеч. ред.

144

Фр. «Vu», «Увиденное» – французский иллюстрированный еженедельный журнал, выходивший с 1928 по 1940 г. – Примеч. ред.

145

Фр. «Le Petit Écho de la Mode», «Маленькое эхо моды» – французский женский еженедельный журнал, выходивший с 1878 по 1983 г. – Примеч. ред.

146

Представляете, у нас там двое (фр.).

147

Фр. «L’Humanité» («Человечество») – еженедельная газета французской компартии, выходит с 1904 г. – Примеч. ред.

148

– Конечно. – Спасибо, товарищ.

– Не за что. И примите мои поздравления, товарищи. – Придется туговато, черт возьми, но как‑нибудь выкрутимся (фр.).

149

Пойдем (фр.).

150

Битва на Сегре! Все этапы сражения. Фотографии КАПЫ (фр.).

151

Победа на Сегре, уникальные эксклюзивные материалы. Победа, победа, победа (фр.).

152

Мавры (исп.), зд.: марокканские наемники.

153

Счастливого Рождества! С праздником! С Рождеством и Новым 1939 годом! (фр.)

154

Величайший военный фотограф в мире Роберт Капа (англ.).

155

«Марш времени» (англ.).

156

– Хорошо, хорошо, но послушайте, мой шеф вернулся в Испанию с камерой, он будет стараться, он учится (фр., англ.). – Ладно, продолжайте попытки! (англ.)

157

Мне очень жаль, но вашей камере конец, я ее потерял вместе с моей женой (англ., фр.).

158

Комнату чудес (нем.).

159

Хорошо (фр.).

160

Хорошая собака, хороший щенок (венг.) … хороший пес (нем.). Немецкая овчарка, но отважный товарищ. Тебя ведь посылают искать фашистские мины, да, хороший песик? (исп.)

161

Усадьбе (исп.).

162

Ах да, теперь это собака командира. Не знаю, говорит ли командир с ней на своем родном, польском языке (фр.).

163

Альянс антифашистской интеллигенции для защиты культуры (исп. Alianza de Intelectuales Antifascistas para la Defensa de la Cultura). – Примеч. ред.

164

Auf den Trümmern – так в немецком переводе называется романа Джона Дос Пассоса «1919». – Примеч. ред.

165

Нашего милого товарища и дорогую подругу (фр.).

166

А, хорошо (фр.).

167

Домашнего халата (фр.).

168

Как омерзительно (фр.).

169

Этот Флинн – полный придурок (фр.).

170

Промах, неловкость (фр.).

171

Разрешение на временное проживание (фр.).

172

Гражданские лица, пережившие бомбардировку, могут впасть в кататоническое состояние (фр.).

173

Прости (нем.).

174

Прекрасной эпохи (фр.).

175

Пустяки (нем.).

176

Хрустальной ночи (нем.).

177

Kommunistischer Jugendverband Deutschlands – Коммунистический союз молодежи Германии (нем.).

178

Доктор (исп.).

179

Безумием на двоих (фр.).

180

Закуски (фр.).

181

Февраль 1937 года: беженцы из Малаги после фашистской бомбардировки города Альмерии (фр.).

182

До скорого (фр.).

183

Родного города (нем.).

184

А как же красавица жена, которую он потерял в Испании? (англ.)

185

Человек (нем.).

186

Моя очаровательная фройляйн (нем.).

187

Кофе (фр.).

188

Ну конечно, моя дорогая (нем.).

189

Связи (фр.).

190

Пер. с нем. К. Богатырева.

191

Оператор-постановщик (фр.).

192

Хлеба и зрелищ (лат.).

193

Макарон (ит.). – Примеч. ред.

194

Джузеппе ди Витторио (1892–1957), итальянский социалист, профсоюзный деятель, антифашист, сражался в Испании, был политкомиссаром одной из интербригад. Марио Николетти – его псевдоним. – Примеч. ред.

195

Крестьянин (исп.).

196

Максимилиан Берлиц (1852–1921) – немецкий лингвист, эмигрировавший в юности в США и разработавший свою методику обучения иностранным языкам. – Примеч. ред.

197

Дурацкая шутка (нем.).

198

Дерьмо (нем.), дерьмо (фр.), дерьмо (англ.)… дерьмо (исп.).

199

Ванной комнате (фр.).

200

Само собой разумеется (фр.).

201

В ходе итало-эфиопской войны 1935–1936 годов Италия аннексировала Эфиопию. В 1936 году Эфиопия, Эритрея и Сомали были объединены в колонию Итальянская Восточная Африка. – Примеч. ред.

202

А им плевать, итальянцам (фр.).

203

Им на это наплевать (англ.).

204

Редких птиц (лат.).

205

Ubi maior, minor cessat – когда есть большее, меньшее отступает (лат.).

206

Танцевального зала (нем.).

207

Нем. «Arbeiter-Illustrierte-Zeitung», «Рабочая иллюстрированная газета» – немецкий еженедельный журнал, выходивший с 1921 по 1939 г.: до 1933‑го – в Берлине, а после – в Праге. – Примеч. ред.

208

И пожалуйста (нем.).

209

Мещанин (нем.).

210

Шоссе Голис (фр.).

211

Воспитанию чувств (фр.).

212

Кантора хора Святого Фомы (нем.).

213

Зд.: местом встреч (нем.).

214

Эдвин Герберт Лэнд (1909–1991) – американский ученый и изобретатель, помимо прочего, открывший способ моментальной фотографии. – Примеч. ред.

215

Улица света (ит.).

216

Radiotelevisione Italiana (ит.) – итальянская государственная телерадиокомпания.

217

Фильм-пеплум (ит.), зд.: исторические события.

218

– Какой чудесный сюрприз! И в такой день! – Вы Роберт Капа? (нем.)

219

Правильно (нем.).

220

Со всеми (исп.).

221

Водка или самогон, крепкий алкогольный напиток (исп.). – Примеч. ред.

222

За нашу Герду (нем.), за жизнь (иврит).

223

Такой вот идиот! (нем.) «Тедди, пожалуйста, не спускай с нее глаз» (англ.).

224

Знакомьтесь, мой очень близкий друг доктор Курицкес (фр.).

225

Мой дорогой друг (фр.).

226

К сожалению, мой друг (англ.).

227

Мой дорогой Георг (нем.).

228

Прощай (исп.).

229

В Париже похоронена товарищ Герда Таро, павшая в Брунете (исп.).

230

8 сентября 1943 г. Италия подписала соглашение о перемирии с антигитлеровской коалицией. – Примеч. ред.

231

25 апреля 1945 г. Комитет национального освобождения Северной Италии провозгласил восстание на всех территориях, оккупированных нацистами и фашистами. Итальянские партизаны сыграли в восстании ключевую роль. Спустя три дня Муссолини сдался и был казнен. 25 апреля – национальный праздник Италии, День освобождения от фашизма. – Примеч. ред.

232

Рим или смерть (ит.) – слова Джузеппе Гарибальди, ставшие лозунгом его добровольческой армии. – Примеч. ред.

233

Возможно, это последний человек, погибший во Второй мировой войне (англ.).

234

Очень жаль (фр.).

235

Независимости (нем.).

236

Таверну (исп.).

237

Эпатировать буржуазию (фр.).

238

Кабаке (нем.).

239

Еврей наполовину (нем.).

240

Коммерческих советников (нем.) – почетное звание экономических деятелей в Третьем рейхе. – Примеч. ред.

241

Федеративной республике (нем.).

242

Звучи, балалайка, играй, балалайка, звучи, балалайка, пусть будет весело! (идиш).

243

Берлинском диалекте (нем.).

244

Управление полиции (нем.).

245

Kaufhaus des Westens, сокращенно KaDeWe, большой универсальный магазин в Берлине на площади Виттенбергплац, основанный в 1907 г. – Примеч. ред.

246

Нем. Rote Hilfe, «Красная помощь» – немецкая секция Международной организации помощи борцам революции (МОПР). – Примеч. ред.

247

Коричное печенье в виде звезд (нем.).

248

Объединенный импорт яиц (нем.).

249

Шпецле, немецких клецек (нем.).

250

Как те, что курят королевские особы и знать (англ.).

251

Прекрасный отель (искаж. ит.).

252

Попрошайки (идиш).

253

Плут (идиш).

254

Ребенку (неапол. диалект).

255

Уличный мальчишка (итал.).

256

Немке (исп.).

257

Примером (исп.).

258

«Итальянский Бедекер» (нем.), туристический путеводитель, названный по имени немецких издателей Бедекеров. – Примеч. ред.

259

Зд.: возлюбленная (ит.).

260

Итальянские национальные газеты. – Примеч. ред.

261

Подъемам (ит.).

262

Гомосексуалистом (южн. ит.).

263

Зд.: помощницы по хозяйству (нем.).

264

Они не пройдут (исп.).

265

Букв. «бешеная вода» (ит.), средиземноморский способ варки рыбы в белом вине с помидорами, чесноком и петрушкой.

266

Мы с месье Марио Бернардо собираемся снять научно-популярный рекламный фильм о цветовом зрении, представив в нем Ваши эксперименты. Мы были бы очень рады узнать Ваше мнение и получить Ваши рекомендации по этому вопросу (фр.).

267

Время – деньги (англ.).

268

Ресторан в квартале Трастевере в Риме. – Примеч. ред.

269

Итальянское социальное движение собиралось провести Шестой съезд в Генуе, городе, награжденном Золотой медалью Сопротивления. В знак протеста 30 июня 1960 г. представители левых сил организовали демонстрацию, в ходе которой произошли жесткие столкновения между манифестантами и полицией. – Примеч. ред.

270

После событий в Генуе 6 июля 1960 г. в Риме прошла несогласованная антифашистская демонстрация, также жестоко подавленная полицией. – Примеч. ред.

271

«Ах, Кармела!», «Четыре генерала»… «Пятый полк» (исп.) – песни республиканцев времен гражданской войны в Испании. – Примеч. ред.

272

Кошачий концерт, какофония (нем.).

273

Букв. «головой мира», столицей мира (лат.).

274

Букв. «снарядный шок» (англ.).

275

Великая республика (фр.).

276

Ах, какие они красивые, эти молодые люди (фр.).

277

Очень элегантна (фр.).

278

Зд.: атмосферу (фр.).

279

Эмигрантов (фр.).

280

Четырнадцатое июля, День взятия Бастилии, национальный праздник Франции (фр.). – Примеч. ред.

281

Странная война (фр.).

282

Немцы здесь, разбирайтесь сами (фр.).

283

Альфред Штайн, демобилизованный в Тулузе, разыскивает жену Лило и дочь Марион (фр.).

284

Комендатуру (нем.).

285

Малышки (фр.).

286

СПАСИТЕ КУЛЬТУРУ ЕВРОПЫ ТЧК (англ.).

287

Текущие дела (англ.).

288

Зд.: нелегальным проводникам (фр.).

289

Граждан враждебных государств (англ.).

290

Фр. «Paris-Soir», «Париж-Вечер» – ежедневная французская газета, в 1930‑е гг. выходившая миллионными тиражами. «Match», «Матч» – французский спортивный еженедельный журнал, с 1930‑х гг. ставший массовым общеполитическим изданием, публиковавшим фоторепортажи. – Примеч. ред.

291

Весьма сожалеют (фр.).

292

Сегодня ты военный фотограф номер один (англ.).

293

Профессия: фотограф; национальность: венгр; семейное положение: холост; вероисповедание: нет (исп.).

294

В деловую поездку (исп.).

295

Дружище (фр.).

296

Хорошо, дорогая (фр.).

297

Мастера шоколатье (фр.).

298

Национальным дорогам (фр.).

299

Можешь оказать мне большую услугу, дорогая? (англ.)

300

За выпивкой и цыпочками (англ.).

301

Нацистская пятая колонна и коммунистические союзники действуют в Мексике (англ.).

302

Колониальной судоходной компанией (порт.).

303

Зд.: поместья (англ.).

304

В 1944 году, на вечеринке в доме Хосе и Кати Хорны, Чики познакомился с Леонорой Каррингтон (исп.).

305

Объективный случай (фр.).

306

В 1939 году, когда немцы подошли к Парижу, я сложил все негативы Боба в рюкзак и поехал на велосипеде в Бордо, чтобы попытаться отправить их в Мексику на корабле. На улице я встретил чилийца и попросил его отвезти пленки в чилийское консульство для сохранности. Он согласился (англ.).

307

И вообще, какая разница (англ.).

308

Боже мой (фр.).

309

Так точно, мой генерал (нем.).

Content

Хелена Янечек
Герда Таро: двойная экспозиция

Пролог Пары, фотографии, совпадения № 1

Часть первая Вилли Чардак Буффало, Нью-Йорк, 1960

Часть вторая Рут Серф Париж, 1938

Часть третья Георг Курицкес Рим, 1960

Эпилог Пары, фотографии, совпадения № 2

Благодарности

Фотографии предоставлены:

Примечания