Уилл Сторр

Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга

Джонсу, моему любимому мальчику

Will Stor

THE STATUS GAME

On Social Position and How We Use It

William CollinsLondon

Перевод с английскогоЕлены Тарасовой

Copyright © 2021 by Will Storr

All rights reserved including the rights of reproduction

in whole or in part in any form

© Е. Тарасова, перевод с английского, 2022

© ООО «Индивидуум Принт», 2022

1. Жизнь Бена Ганна – обычная и загробная

Жизнь Бена началась в тот момент, когда он взмахнул металлической ножкой стула и обрушил ее на голову своего нового знакомого. Это произошло 9 апреля 1980 года около семи вечера на школьной игровой площадке в валлийском городке Бреконе. «Жизнь моя началась тогда, – говорит Бен. – Все, что происходило до этого, неважно».

Бену было 14 лет. Его жертве, Брайану, – 11. Незадолго до произошедшего они улизнули из детского дома, обнаружили около заброшенной школы гору сломанной мебели и устроили шуточный бой. Когда игра закончилась, Бен неожиданно выболтал Брайану секрет. Он сам не понял, как это произошло. Бен чувствовал, что, если его тайну раскроют, он будет всеми отвергнут, оплеван, станет совершенно никчемным. «Безо всяких размышлений. Я просто знал, что все рассказал Брайану, а он донесет остальным. Меня захлестнули эмоции. Через несколько секунд я избивал его ножкой стула, потому что понял: я разрушил свою жизнь».

Бен добежал до телефонной будки и набрал 999[1]: «Я убил мальчика. Ударил его палкой и, кажется, задушил». Брайана нашли с отколотым куском черепа. Через три дня он умер в Королевской больнице Кардиффа. Бен узнал об этом от своего адвоката. «Теперь тебе предъявят обвинение в убийстве. А как ты думал?» Когда Королевский суд приговорил Бена к пожизненному заключению, на нем была школьная форма. Его увели еще до того, как судья подытожил разбирательство: «Ты убил мальчика безо всякой на то причины. Ты оборвал его жизнь без какого-либо мотива при обстоятельствах, которые, как тебе известно, расцениваются как умышленное убийство…»

В тюрьме с Беном обращались как с полным ничтожеством. «Рано утром во время обыска они сваливали на пол мою одежду, постельное белье, все, что у меня было, и уходили». Бен был в ярости. Он отказался делать уборку и три ночи спал на полу. Тюремная администрация приказала ему вести себя нормально. Но Бен продолжал. Тогда его отправили в одиночку. Бен сидел один в холодной камере. Теперь это был его мир. Детоубийца, худший из худших. У него ничего не было. Он был никем.

Бен пытался сбежать. Пробовал уморить себя голодом. Через десять лет состоялось первое слушание об условно-досрочном освобождении. Бену отказали. Ему отказывали вновь и вновь – через 12 лет, через 15, через 20, 25. Бен оставался в тюрьме. Затем, летом 2007 года, он влюбился в Алекс, преподавательницу, посещавшую тюрьму. «Он носил хаки, и у него была борода вот досюда, – рассказала мне она. – Выглядел как что-то среднее между бен Ладеном и Распутиным и все время ходил с немытой флягой с кофе. Я спросила, кто это. Мне ответили: „Бен Ганн. Держись от него подальше“».

Но Алекс и Бен начали флиртовать. Они занимались сексом в канцелярском чулане. Они вступили в тайную переписку: Алекс печатала сообщения на компьютере Бена, будто бы помогая тому с классной работой, а на самом деле оставляя любовные послания. Они обменивались сотнями офисных стикеров и аудиосообщений на флешках. Бен каждый день звонил Алекс с пронесенного контрабандой мобильного телефона – в 12:00, 16:30 и 21:00.

К 2010 году Бен провел в тюрьме 30 лет, втрое больше минимального срока, предусмотренного за совершенное им преступление. Он должен был выйти на свободу много лет назад. Но каждый раз, когда появлялась возможность досрочного освобождения, Бен вновь и вновь давал тюремной администрации повод ему отказать. Парламентарий Майкл Гоув, выступавший за освобождение Бена, рассказал The Times, что «в его поведении, пожалуй, проглядывалось что-то саморазрушительное, потому что тюремная администрация всякий раз указывала на совершенные им проступки: то серьезные (но не связанные с насилием), то мелкие – но достаточные, чтобы отказать в условно-досрочном освобождении». Чтобы уговорить Бена выйти из тюрьмы, Алекс в красках рисовала ему прелести совместной жизни на свободе: домик в сельской местности, горящий камин зимой, кошка. Она не понимала Бена. Он ведь мог получить ее и все, что захотел бы. Для этого надо было лишь хорошо себя вести. Почему же он отказывается?

Однажды Бен прямо сказал ей: «Я хочу остаться в тюрьме».

* * *

Если жизнь хоть немного соотносится с нашими представлениями о ней, то в поведении Бена нет смысла. За тюремными стенами его ждало столько всего: свобода, любовь, симпатичный домик в Котсуолде. Это было бы похоже на библейскую притчу, голливудский хеппи-энд, архетипическую историю освобождения героя. Он искупил свои грехи – и обрел наконец пристанище, получил заслуженную награду. Но Бен не хотел этого. Он предпочитал оставаться за решеткой.

Что же заставляло его цепляться за такую жизнь? Как ему удалось вынырнуть из пучины отчаяния, когда он пытался уморить себя голодом? Как вообще может спастись человек, лишенный любого уважения, на которое он мог рассчитывать, запертый в мрачном здании, окруженный преступниками и тюремщиками, полными агрессии и презрения? Как мозг, со встроенными в него тысячелетиями эволюции, реагирует на эту ситуацию?

Мозг выстраивает для себя новую жизнь. Вполне человеческую.

Много лет назад Бен начал учиться. Он прочел множество книг о дзен-буддизме, военной истории, политике и физике. Он получил степень бакалавра политологии и истории, магистра по специальности «мир и примирение», начал писать диссертацию по криминалистике и был назначен генеральным секретарем Ассоциации заключенных. «Меня знали как умелого провокатора, изощренного политика и тюремного законника». Бен также стал веганом. «Не столько из этических соображений, сколько от желания создавать им как можно больше проблем». (Как-то раз, чтобы позлить Бена в ответ, ему подали на обед блюдо с картофельным пюре, вареным картофелем и печеным картофелем на гарнир.)

Бен организовал свою жизнь как игру, которую сам считал «сопротивлением злоупотреблению властью». И достиг в ней совершенства. За все время за решеткой Бен встретил всего одного надзирателя, который знал бы правила так же хорошо, как он сам. Бен помогал другим заключенным бороться с системой, иногда на несколько месяцев связывая тюремщикам руки скрупулезными апелляциями даже на самые незначительные обвинения. Бен снискал скандальную славу среди тюремных властей. Комиссия по условно-досрочному освобождению объявила его «штатным сотрудником группы саботажников». Он добился успеха. «В тюрьме он был значимой фигурой», – рассказала Алекс.

«Я знал, что все изменится, как только я окажусь на свободе, – говорил Бен. – Из средних размеров лягушки в маленьком болоте я превращусь просто в еще одного бывшего зэка».

Чтобы уговорить Бена, Алекс предложила ему завести блог. 31 августа 2009 года на PrisonerBen вышел первый пост. Количество подписчиков превысило 20 тысяч. В 2011 году блог был номинирован на престижную премию Оруэлла. После этого Бен наконец передумал. 23 августа 2012 года 47-летний заключенный Ганн, номер 12612, вышел на свободу. Прежде чем он покинул стены тюрьмы, кто-то из охранников предостерег его: «Не рассчитывай там на тот статус, что был у тебя здесь!»

«Что он имел в виду?» – спросил я у Ганна.

«У пожизненно осужденного есть свое место в тюремной иерархии, как и у тюремного правозащитника. Все это наделяет тебя определенным статусом, и я понимал, что, как только выйду, я его потеряю».

Насколько я могу судить, тот охранник оказался прав. После освобождения Бену пришлось бороться. Тощий, бледный, обритый наголо, Бен сидел в залитом солнцем зимнем саду домика Алекс в Котсуолде, скручивая тонкие папиросы, и ярко описывал свое отчаяние. «На подсознательном уровне освобождение сильно травмировало меня. Две недели я просидел на полу, покачиваясь взад-вперед. В тюрьме я знал свое место. Понимал, кто я и кем хочу быть. Теперь же я совершенно потерян. Я рассыпаюсь на части». И все же, когда я поинтересовался, оказались ли тюремщики правы, что он будет страдать от потери статуса, Бен стал это отрицать.

Если спросить нас, почему мы делаем то, что делаем, мало кто ответит: «Это все из-за статуса. Он мне по-настоящему дорог». Думать о статусе как движущей нами силе – и уже тем более как о ключевой движущей силе – неприятно. Это противоречит героической истории, которую мы любим о себе рассказывать. В погоне за великими целями мы обычно сосредоточены на счастливом моменте их достижения. Нам нужна положительная оценка, ощущение движения вверх, преодоление важных вех, нам нужна корона. Довольно странно, что нам так неловко признать, что в основе всего этого – потребность в статусе. Но в этом и суть игры! Признав это, мы рискуем упасть в глазах окружающих, то есть этот самый статус утратить. Даже признаваясь в этом самим себе, мы чувствуем себя менее значимыми. Сознавая свое стремление к статусу, мы невольно разрушаем его. Мы с готовностью распознаем такое стремление в соперниках и даже используем его как повод для нападок – в этом, по иронии судьбы, и состоит статусная игра: это попытка принизить других и тем самым возвыситься самому.

Раз уж жажда статуса умеет так хитро прятаться, давайте вытащим ее на свет. Статус – не про то, чтобы тебя любили или принимали (это отдельные потребности, в установлении связей с другими). Статус означает, что люди считаются с нами, проявляют уважение, демонстрируют восхищение или одобрение, позволяют влиять на них тем или иным образом. Статус – это приятно. Получать удовольствие от осознания статуса – часть человеческой природы. Это заложено в нашем исходном коде, в нашей эволюции, в ДНК. Нам вовсе нет необходимости совершать для обретения статуса что-то сверхъестественное: выигрывать Кубок мира или взрывать «Звезду смерти». Мы можем почувствовать бархатное прикосновение статуса несколько раз в течение одного разговора или поймав на себе взгляд незнакомого прохожего.

Каждый раз, когда мы находимся среди людей, нас оценивают – осознанно или неосознанно. И эти оценки важны для нас. Психологи постоянно обнаруживают удивительно крепкую взаимосвязь между статусом и благополучием. По итогам одного исследования, проведенного в 123 странах и охватившего более 60 тысяч человек, выяснилось, что благополучие людей «стабильно зависит от того, до какой степени они чувствуют уважение окружающих». Обретение или утрата статуса стали «важнейшим фактором, предопределяющим приятные или неприятные ощущения в долгосрочной перспективе». В другом масштабном обзоре научной литературы дан вывод о том, что «индивидуумы разных культур, пола, возраста, с разными личными качествами признают важность статуса <…> и представленные доказательства позволяют предположить, что жажда статуса является основополагающим фактором нашего существования».

История Бена – важный урок. Она показывает, что выжить можно, даже когда у тебя отобрали всё. Общество может с презрением объявить вас детоубийцей, направить против вас всю мощь тюремной машины. Вы можете погрузиться в такие пучины отчаяния, что будете голодать 43 дня, пока не почувствуете, как высыхают глаза. Но человек способен найти выход даже из такого мрака. Бен смог выстроить для себя осмысленную жизнь, собрав единомышленников и сыграв в игру, призом в которой было обретение статуса. С ним стали считаться благодаря статусу пожизненно осужденного и тюремного правозащитника. Он представлял для других игроков ценность как посредник в разрешении конфликтов с надзирателями. Им стали восхищаться, его стали ценить. Днями, месяцами и годами он посвящал все свои усилия этой игре. Он наполнил свой мир смыслом. А затем, выйдя из тюрьмы, Бен сломался. Когда свобода лишает человека связи с тем смыслом, который он создавал на протяжении жизни, она превращается в ад.

2. Сходиться с другими и обходить их

Если Бен смог добиться успеха в тюрьме, то и нам есть на что надеяться. Немногим довелось столкнуться с такой нехваткой свободы и возможностей, какая выпала на его долю. Так что все проще простого! Открой дверь, выйди за порог – и вот он, мир, полный шансов и чудес. Нам часто рассказывают историю: мол, если как следует поверить в себя и приложить усилия, мы можем добиться всего, чего захотим, и стать кем угодно.

Но все не так просто. Мир не таков, каким кажется. За дверью нет прямой дорожки к счастью, по которой можно героически следовать семь или восемь десятков лет. Каждый человек там – игрок. В игре есть скрытые правила, ловушки и способы срезать путь. И все же едва ли кто-то представляет себе ее границы, несмотря на то что мы активно участвуем в ней каждый день. Что ж, давайте попробуем разобраться – и заодно понять, что же такое человеческая жизнь и чем она пытается быть.

Человек – представитель высших приматов. Мы выживаем благодаря тому, что умеем образовывать группы с высокой способностью к сотрудничеству и совместному труду. Вот уже примерно пятьсот поколений мы живем в оседлых обществах. Но куда дольше – не менее ста тысяч поколений – мы были кочевыми охотниками и собирателями. Наш мозг остается запрограммированным на такой образ жизни. И сегодня мы те же, кем были всегда, – члены племени. Инстинкты заставляют нас объединяться с другими. Как только нас принимают в группу, мы начинаем искать одобрения и признания.

И то и другое нам жизненно необходимо. Ученые обнаружили, что в досовременных обществах, в период существования которых сформировался наш мозг, «социальный статус служил универсальным ключом к контролю над ресурсами», как считает психолог профессор Дэвид Басс. «Вместе со статусом человек получает доступ к более качественной еде, плодородным землям и медицине». А за этим следуют престижные партнеры и «социальные возможности для потомства», которых не будет у отпрысков семей с низким статусом. Проанализировав 186 досовременных обществ, ученые обнаружили, что люди с высоким статусом «неизменно богаче, у них больше жен, а их дети лучше питаются». Это было и остается секретом, увеличивающим шансы выжить и оставить потомство: чем выше мы поднимаемся, тем более вероятно, что мы будем жить, любить и продолжать свой род. В этом суть успеха. Это и есть игра в статус.

Эволюция запрограммировала нас на поиск групп, к которым мы захотим присоединиться, чтобы добиться там высокого статуса. Но дело не ограничивается одной группой, особенно сейчас. Тем из нас, кто не сидит в тюрьме, обычно приходится играть во множество игр. Каждый раз, когда мы попадаем в окружение сходно мыслящих индивидов, начинается игра: на работе, в интернете, на спортивных площадках, в волонтерских центрах, клубах, парках, в активистских кружках, даже дома. Минимальное требование для игры – это связь. Прежде чем получить в награду статус, мы сначала должны попасть в группу в качестве игрока, чтобы остальные ее члены приняли нас.

Психологи утверждают, что просто объединиться с другими и почувствовать, что они нас принимают, – уже очень хорошо. Но не менее показательно то, как реагируют наш рассудок и наше тело, в случае если связь построить не удается. Согласно многим исследованиям, люди с депрессией состоят в «куда меньшем количестве» групп, чем остальная часть населения. Долгосрочные исследования позволяют предположить, что чем больше страдающий депрессией ассоциирует себя со своей группой, чем больше собственного «я» он в это вкладывает, тем слабее становятся симптомы. Невозможность построить связь приводит к физическим заболеваниям. Согласно многим исследованиям, можно предсказать продолжительность жизни человека по количеству его значимых контактов с окружающими. Психолог Сьюзен Пинкер ссылается на результаты опроса 700 тысяч жителей округа Аламеда, Калифорния, которые показали, что «люди чаще доживают до преклонного возраста, если в их жизни много устойчивых личных взаимоотношений». Социальные связи или их отсутствие «предопределяют уровень смертности, независимо от того, насколько здоровы и благополучны люди и находятся ли они в хорошей физической форме».

Отсутствие связей вгоняет социальное животное в страх. Это своего рода сигнал: жизнь не удается, мир стал враждебным. Потому что, если нет связей, нет и защиты. Изоляция полностью разрушает нас, мы перестаем быть собой. «Изоляция может заставить нас принять „защитную позу“», – пишет профессор, психолог Джон Качиоппо. Так мы пытаемся парировать угрозу еще большего отторжения. Восприятие нами окружающих искажается. Они представляются нам «более критичными, склонными к соперничеству, пренебрежительными и вообще неприветливыми». Такая ошибочная интерпретация «быстро превращается в ожидания». Мы сами становимся задиристыми, озлобленными и недоброжелательными, и такое восприятие действительности «ведет к более частым конфликтам между супругами, стычкам с соседями, к нарастанию социальных проблем в целом».

Это может привести к еще большей изоляции и антисоциальному поведению. Отвергнутые люди чаще назначают наказания, реже жертвуют на благотворительность и помогают незнакомцам. У них может сформироваться склонность к саморазрушению. Участникам одного из исследований объявили, что они будут оценивать вкус печенья с шоколадной крошкой. Перед началом дегустации их попросили познакомиться с другими дегустаторами и выбрать себе двоих коллег. Некоторым участникам сказали, что их никто не выбрал (что было неправдой), другим – что их выбрали все. Члены первой группы, якобы отвергнутые социумом, съели в среднем на девять печений (почти в два раза) больше, чем участники из второй. Большинство членов первой группы выше оценили вкус печенья. Это позволяет предположить, что статус отверженных фактически изменил восприятие ими сладкой пищи.

Когда наша жизнь начинает рушиться, разум и тело разрушаются вместе с ней: мы можем заболеть, обозлиться, уйти в изоляцию и антисоциальное поведение. По мнению Качиоппо, «эволюция сформировала нас таким образом, что мы чувствуем себя в безопасности в коллективе и в опасности – когда вынужденно оказываемся одни». Но сами по себе связи еще не гарантируют жизненный успех. Мы редко довольствуемся затянувшимся пребыванием на нижних ступенях своих социальных групп – одной лишь симпатии со стороны других недостаточно. Мы жаждем, чтобы окружающие нас признали и одобрили, жаждем ощутить себя ценными в их глазах. Нас так и тянет подняться выше. Одна из самых часто цитируемых фраз психолога профессора Роберта Хогана – о том, что людьми движет желание «сходиться с другими и обходить их». Или, c точки зрения нашего исследования, быть принятыми в статусную игру и сыграть в нее хорошо.

Если нас не приняли в игру, мы можем загрустить, разозлиться, заболеть, но если нам не удалось добиться статуса, последствия могут быть убийственными. Эпидемиолог Майкл Мармот продемонстрировал неожиданный приоритет статусной игры над физическим благополучием. На протяжении нескольких десятилетий он анализировал состояние здоровья государственных служащих Великобритании. «Британское общество всегда было сильно стратифицированным, – пишет он. – Но эта группа разделена сложнее всех остальных». Это делает государственных служащих «идеальной „лабораторией“, где можно изучать, как даже мельчайшие различия в социальной иерархии могут привести к огромной разнице в состоянии здоровья среди тех, кого не назвать ни очень бедными, ни очень богатыми».

Удивительное открытие Мармота состояло в том, что успешность служащих в игре, которую представляет собой гражданская служба, определяла их состояние здоровья и уровень смертности. Можно предположить, что чем более зажиточен человек, тем более здоровый и привилегированный образ жизни он ведет, но это оказалось не так. Обнаруженный эффект, который Мармот назвал «синдромом статуса», проявлялся абсолютно независимо: финансово благополучный курильщик из верхушки статусной пирамиды с большей вероятностью заболевал из-за своей вредной привычки, чем такой же курильщик с еще более высоким рангом.

Разница с точки зрения здоровья оказалась крайне существенной. «Риск смерти у работников в возрасте от 40 до 64 лет, находившихся внизу офисной иерархии, был вчетверо выше, чем у административных работников на ее вершине». Такая закономерность сохранялась на каждой ступени статусной лестницы, если сравнивать ее с более высокой или более низкой ступенью. Чем ниже оказывался человек, тем хуже было его здоровье и тем раньше он умирал. «У группы, находившейся на второй ступени сверху, смертность была выше, чем у тех, кто оказался над ними». Эти замечательные, о многом говорящие открытия подтвердились как для мужчин, так и для женщин. Даже у бабуинов обнаружились аналогичные тенденции. Так, обезьян кормили в лабораторных условиях пищей с высоким содержанием холестерина и жира, пока у них не появлялось опасное количество атеросклеротических бляшек. Чем выше был статус обезьяны в иерархии ее стаи, с тем меньшей вероятностью она заболевала от вредной диеты. А когда исследователи решили вмешаться в иерархию, риск развития болезни у каждой обезьяны поменялся в строгом соответствии с изменением ее статуса. «Именно новое положение, а не то, с которого они начинали, определяло степень атеросклероза», – пишет Мармот. И «разница была поразительной».

Гипотезы, объясняющие происходящее, выдвигает новая наука – социогеномика. Она изучает влияние наших социальных миров на гены и их работу. Основная идея состоит в том, что, когда нам не удается преуспеть в жизненной игре, наше тело готовится к кризису, переключая все настройки на максимальную готовность к нападению. Это подстегивает воспалительные процессы, помогая тем самым залечить потенциальные физические раны. И экономит ресурсы за счет ослабления противовирусного ответа организма. Но если воспаление затягивается, оно может навредить нам тысячами способов. Оно повышает риск нейродегенеративного расстройства, способствует появлению сосудистых бляшек в артериях, размножению раковых клеток. Ведущий специалист в мировой социогеномике профессор Стив Коул считает, что «несколько исследований позволили выявить объективные показатели влияния низкого социального статуса на повышение количества генов, отвечающих за склонность к воспалению, и (или) снижение количества генов, обеспечивающих противовирусный ответ. Проигрыш в крысиных бегах фактически меняет ваши ожидания от завтрашнего дня, и это, похоже, отражается и на поведении ваших клеток».

Неудивительно, что чувство, что нас лишили статуса, является главным источником тревоги и депрессии. Когда жизнь – игра и мы в ней проигрываем, это причиняет боль. В одном из обзоров научной литературы написано, что «восприятие себя как человека с низким статусом четко связано с сильными депрессивными симптомами». Некоторые психологи считают, что, будучи подавлены, мы «мысленно отказываемся от конкуренции за более высокий статус». Это убирает нас с радаров «высокостатусных личностей» и сохраняет энергию, помогая тем самым справиться с «уменьшением возможностей, обусловленным низким статусом». Частые поражения в игре за статус вынуждают искать покоя в полумраке пещеры. В этом прибежище теней наш внутренний критик может стать особенно безжалостным, запуская процесс, известный как самоуничижение. Мы ругаем себя, набрасываемся на себя с оскорблениями, пытаемся убедить себя, что борьба бесполезна, что наше место в самом низу, а все, что мы можем, – это бесконечно терпеть неудачи.

Если мы постоянно лишены статуса, разум может даже объявить самому себе войну и взять курс на самоуничтожение. Хотя причины самоубийств сложны и многообразны, отсутствие статуса часто выделяют в качестве одного из побудительных мотивов. Характерно, что наибольшая опасность исходит от неожиданных неудач в игре. По мнению социолога Джейсона Мэннинга, самоубийства «распространены среди тех, кого настигает растущее ощущение собственной социальной неполноценности, и они чаще всего происходят, когда человек падает ниже других». «Чем быстрее движение вниз, тем выше вероятность, что оно приведет к суициду», – пишет Мэннинг. Те, кто решает свести счеты с жизнью, выйдя наконец из мучительной игры, возможно, незадолго до этого понесли финансовый ущерб или потеряли работу. Они могли также лишиться репутации. А могли просто застрять на месте, в то время как другие, обогнав их, ушли далеко вперед: «к самоубийству ведет не падение, а отставание от других».

Игра, в которую мы играем, убийственно серьезна. Только проанализировав ущерб, который способна нанести неудача, мы понимаем, что статус – это не просто приятное ощущение вроде того, что возникает, когда ложишься в чистую постель или ешь яблоко в карамели. Статус необходим нам. Это ключевой нутриент, и мы получаем его не из мяса, фруктов или солнечного света, а благодаря тому, что успешно играем в свою жизнь. Если мы хронически недополучаем его или выключаемся из игры, наш разум и тело ополчаются против нас. Для нашего мозга статус настолько же реален, как кислород или вода. Лишившись его, человек ломается.

3. Воображаемый мир символов

Мы ощущаем себя не игроками, а героями разных историй. Эту иллюзию порождает мозг. Он делает каждого из нас героем, центром вселенной, вокруг которого вращаются второстепенные персонажи. Наши жизненные цели становятся увлекательными сюжетами, где мы, благородно стремясь вперед, преодолеваем обстоятельства и движемся к хеппи-энду. Эти создаваемые мозгом истории, убедительные вплоть до мельчайших деталей, возвеличивают и мотивируют нас. Они кажутся реальными, ведь и являются единственной известной нам реальностью. Но это ложь.

Никто не знает, как формируется этот опыт «сознания». Но нейробиологи и психологи единодушны в том, что речь идет о невероятно упрощенном и искаженном восприятии истинной реальности. Кажется, что мы имеем неограниченный доступ к внешнему миру, что смотрим собственными глазами на пространство вокруг. Но это неверно. Мы не выглядываем наружу – мы смотрим внутрь себя. Наши органы чувств собирают информацию о происходящем и перекодируют ее в миллиарды электрических импульсов. Мозг считывает их, как компьютер – код, и использует, чтобы сформировать наше восприятие реальности. Неприятная правда состоит в том, что все это происходит под тесным костяным сводом нашей черепной коробки. Жизнь – трехмерное кино, история, которую мы смотрим у себя в головах.

Мы создаем наш мир, галлюцинируя. Профессор Дэвид Иглмен пишет: «То, что мы называем обычным восприятием, в реальности не отличается от галлюцинаций, с тем лишь исключением, что последние не привязаны к внешнему воздействию»[2]. За эту привязку восприятия к реальности отвечают наши чувства. Но чувствам нельзя доверять. Уши, глаза, язык, кожа, нос поставляют мозгу не звуки, цвета, вкусы, тактильные ощущения и запахи, а «вибрирующий поток электрических импульсов, стремительно несущихся по пучкам переплетенных проводов для передачи данных, которые мы называем нервами». Опыт, черпаемый мозгом из этих импульсов, им же и создается.

Бóльшая часть того, что кажется безусловно реальным и подлинным в окружающем нас пространстве, на самом деле таким не является. Реальный мир монохромен и беззвучен. Звуки, цвета, вкусы и запахи существуют только как проекции внутри нашей головы. В реальности снаружи есть только вибрирующие частицы, плавающие химические соединения, молекулы и бесцветные световые волны разной длины. Восприятие нами этих явлений – спецэффекты в кинофильме, созданном мозгом. Наши чувства способны отследить ничтожно малую часть того, что находится снаружи. Человеческий глаз, например, воспринимает менее одной десятитриллионной части существующего светового спектра.

Итак, мозг создает наше восприятие окружающего мира. А затем в центр этого восприятия он помещает нас, наше «я». Этот аппарат для производства героев не только фабрикует у человека иллюзию собственной личности, но и сочиняет захватывающее повествование, превращающее жизнь в дорогу к желанному пункту назначения. У этой истории даже есть повествователь – щебечущий внутренний голос, постоянно рассказывающий нашу импровизированную автобиографию. Профессор-нейропсихолог Майкл Газзанига назвал это «модулем интерпретации». Работа этого модуля состоит, по мнению ученого, в том, чтобы «обеспечивать нас сюжетной линией, нарративом»[3] нашей жизни. Он «генерирует объяснения наших ощущений, воспоминаний, действий и взаимоотношений между ними. Так создается личный нарратив, история, которая связывает вместе все разрозненные аспекты нашего сознательного опыта в единое целое – порядок из хаоса»[4]. Такие истории «могут быть абсолютно ложными». Чаще всего так и есть. «То „я“, которым вы так гордитесь, – это история, сплетенная интерпретатором, чтобы объяснить ваше поведение настолько, насколько он способен это сделать, а все остальное он либо отрицает, либо старается подогнать под правдоподобный рассказ».

Психически здоровый мозг отлично умеет дать своему владельцу почувствовать себя героем. Он делает это, упорядочивая наш опыт, перемешивая воспоминания и отыскивая правдоподобные объяснения нашему поведению. Мозг прибегает для этого к арсеналу искривляющего реальность оружия, которое заставляет нас поверить, что мы более добродетельны, придерживаемся правильных убеждений и можем надеяться на лучшее будущее, чем другие. По версии психолога профессора Томаса Гиловича, свидетельства «ясны и непротиворечивы: мы склонны льстить себе и оптимистично смотреть на мир». Самым мощным видом оружия принято считать моральное предубеждение. Неважно, что мы делаем и насколько нечестно играем, мозг подговаривает нас прийти к выводу, что мы лучше большинства. Участникам одного из исследований предложили угадать, насколько часто (в процентах) они демонстрируют добродетельное поведение. Спустя шесть недель им снова задали тот же вопрос, но на этот раз предварительно показав средние результаты других людей. По многим пунктам респонденты оценили свое поведение как куда более высокоморальное, чем в среднем. Но они не знали, что «средние результаты» других людей были на самом деле их собственными показателями, полученными шесть недель назад. В ходе другого исследования, сравнивающего представления людей о себе по спектру критериев, выяснилось, что «большинство иррационально преувеличивают свои моральные качества». Авторы научной статьи заметили, что «большинство людей считают, что они справедливы, добродетельны и нравственны, но при этом уверены, что среднестатистический человек обладает этими качествами в явно меньшей степени». Исследователи пришли к выводу, что моральное превосходство – «исключительно сильная и преобладающая форма позитивной иллюзии».

Культура тоже причастна к созданию иллюзий о человеческой жизни. Культуры строятся на результатах деятельности миллиардов мозгов – миллиардов работающих одновременно нейронных рассказчиков. Они наполняют религии, литературу, газеты, фильмы, речи, сплетни и идеологии незамысловатыми сюжетами о высокоморальных героях и коварных злодеях. Действующие лица этих историй превозмогают всевозможные препятствия и борются со злом на пути к земле обетованной. Мы все живем в тени этой иллюзии.

Чтобы постичь скрытое устройство человеческой жизни, нам придется копнуть глубже иллюзорного нарратива сознания и заглянуть в подсознание, которое обладает несравнимо большей властью. Именно в его мистических глубинах на самом деле идет процесс обработки информации, определяющий жизнь. Вопреки нашим ощущениям, «сознательный разум не находится в центре работы мозга[5], – пишет Иглмен, – напротив, он располагается на периферии, и до него доносятся только отголоски деятельности центральной нервной системы». Нейронные цепи подсознания, создающие полный галлюцинаций мир историй, «сформировались в результате естественного отбора как инструмент для решения проблем, с которыми сталкивались наши предки в процессе эволюции вида»[6].

Человеческий мозг заточен под игры, которым мы обучились в ходе эволюции. Нейропсихолог профессор Крис Фрит пишет, что мозг «представляет окружающий мир как пространство возможных наград»[7]. Он заточен на выяснение того, «что ценно для нас в окружающем мире и какие действия нужно предпринять, чтобы это получить <…> всё вокруг или привлекает нас, или отталкивает, потому что наш мозг научился присваивать всему определенные значения ценности»[8]. Как мы уже выяснили, люди ценят связи и статус. Чтобы добыть необходимые для выживания и размножения ресурсы, мы стараемся объединиться с другими игроками; чтобы получить больше этих ресурсов, мы стремимся обрести статус. Но как мы будем оценивать этот статус? Как поймем, чего добились в жизненной игре?

Отчасти мы определяем это, присваивая различным объектам значения ценности. Часы Cartier означают вот такой статус, а Casio – вот такой. Эти «символы статуса» сообщают нам и другим игрокам, что мы представляем. Мы одержимы непрерывной оценкой. Нам это необходимо. В отличие от компьютерных игр, в человеческой жизни не существует четкой системы баллов. Мы не можем твердо знать, на какой строке рейтинга располагаются другие игроки. Мы можем только чувствовать это, глядя на символы, которым присвоили определенную ценность. Для управления этим процессом у подсознания имеется «система определения статуса», включающая в себя механизмы считывания «подсказок, позволяющих оценить статус».

Это поразительно чуткая система. Она не только использует в качестве символов статуса неодушевленные предметы, но способна проецировать ценность буквально на что угодно, в том числе на внешний облик и поведение людей. В рамках одного из исследований офисной работы действиями, символизирующими статус, считались «постоянное ношение папки», «манера ходить с целеустремленным видом, даже просто направляясь к кулеру за водой» и «демонстрация многочисленных циферблатов». Когда всем вице-президентам американской компании раздали наборы настольных принадлежностей с одной ручкой, «один из вице-президентов вскоре сменил свой на набор с двумя ручками, после чего в течение четырех дней все вице-президенты обзавелись наборами с тремя ручками». Этих людей очевидным образом заботили весьма «несущественные» вещи, которые они интерпретировали как символ своего статуса, например количество апельсинового сока в стакане и «незначительные» различия в одежде. В игре люксовых брендов одежды действует общеизвестное правило: чем больше логотип, тем ниже статус и, следовательно, цена. Анализ показал, что «увеличение размера логотипа на один пункт по семибалльной шкале означает снижение цены на 122,26 доллара для сумочек Gucci и на 26,27 доллара для сумочек Louis Vuitton. Логотип на модели Hobo от Bottega Veneta стоимостью 2500 долларов вообще не видно. Он скрывается внутри сумки.

Эти вроде бы банальные символы очень важны. Во время одного из тестов участникам показывали фотографии людей, на которых была надета одежда «для богатых» или «для бедных». Опрошенные автоматически решали, что люди в одежде «для богатых» гораздо компетентнее и имеют более высокий статус. Этот эффект не удалось ослабить даже предупреждением участников об их потенциальной предвзятости и заявлением, что одежда совершенно точно не имеет значения, а все люди на фото работают в отделе продаж «в небольшой фирме на Среднем Западе» и зарабатывают около 80 тысяч долларов в год. Ничего не изменилось, даже когда участникам предложили денежное вознаграждение за точные ответы. Их системам распознавания статуса хватило короткой, в 129 миллисекунд, демонстрации каждого фото, чтобы прийти все к тем же поразительно стойким заключениям.

Система распознавания статуса постоянно считывает символическую информацию из голоса и языка тела тех, кто играет с нами на одном поле. За 43 миллисекунды система регистрирует мимические признаки готовности доминировать или подчиняться и рассчитывает качество и продолжительность визуального контакта, который мы получаем (чем дольше, тем лучше), причем делает это постоянно, бессознательно и «с математической точностью». Высокостатусные люди говорят чаще и громче, их лица воспринимаются как более выразительные, им чаще удаются попытки перебить собеседника в ходе разговора, они встают к нам ближе, реже касаются себя руками, принимают расслабленные, открытые позы, используют больше «заполненных пауз» (таких как «м-м-м…» и «ну…»), тон их голосов ровнее (хотя что-то может отличаться в зависимости от культурных традиций). Когда исследователи взяли реальные фото 96 пар взаимодействующих друг с другом сотрудников, вырезали их фигуры и наклеили на белый фон, чтобы удалить контекстуальную информацию, респонденты были точны в своих прогнозах относительно того, у кого из этих людей более высокий статус. Просто глядя на неподвижные изображения разговаривающих людей, участники могли сказать, кто из них главный.

Система распознавания статуса считывает даже символическую информацию, содержащуюся в звуках, которые мы слышим, но не осознаем. Во время разговора мы производим гул на частоте около 500 Гц. Когда люди встречаются и говорят друг с другом, характер этого низкочастотного гула меняется. Самый статусный человек в группе задает уровень гула, а остальные под него подстраиваются. Этот гул считают «бессознательным социальным инструментом», который помогает разобраться в иерархии статусов. Анализ интервью в «Шоу Ларри Кинга» показал, что ведущий почтительно менял уровень гула, чтобы подстроиться под Элизабет Тейлор[9], а вот Дэну Куэйлу[10] приходилось самому подстраиваться под ведущего.

Работа системы распознавания статуса особенно хорошо видна в поведении юных особей. Около трех четвертей споров между детьми в возрасте от полутора до двух с половиной лет происходят из-за обладания вещами. Эта цифра возрастает, если в выборке есть хотя бы два ребенка, недавно начавшие ходить. По мнению специализирующегося на возрастной психологии профессора Брюса Худа, владение – это «способ получить свое место в неофициальной иерархии детской песочницы». В тот момент, когда один из малышей заявляет свои права на какую-то игрушку, ее тут же хотят получить остальные. «Владение вещами имеет самое прямое отношение к статусам конкурентов. Эти детские конфликты – своего рода дегустация будущей жизни в реальном мире». Как и взрослых, которыми им предстоит стать, этих маленьких борцов за статус отличает лицемерие. Психолог профессор Пол Блум считает, что дети «чувствительны к неравенству, но, похоже, оно расстраивает их только тогда, когда именно им достается меньше остальных». Малыши огорчаются, получая меньше сладостей, чем другие. Пятилетние дети стремятся к относительным преимуществам, часто предпочитая отказаться от награды в виде двух призов каждому в пользу одного приза для себя, если в этом случае другие не получат ничего. Даже для детей «неравенство, связанное с относительным преимуществом, настолько привлекательно, что побеждает и стремление к справедливости, и жажду абсолютной выгоды».

То, что начинается как драки за игрушки на детской площадке, перерастает потом в грандиозные сражения взрослой жизни. Мы привыкли думать о деньгах и власти как об основных мотивирующих факторах жизни. Но на самом деле это символы, которые мы используем, чтобы измерять статус. Согласно исследованиям, в отличие от статуса, жажда власти не является базовой потребностью людей. От нее не так сильно, как от статуса, зависит наше благополучие. Более того, в отличие от жажды статуса, жажду власти можно преодолеть. «Обретя незначительную власть, большинство людей теряют мотивацию добиваться большего, – считает социолог профессор Сесилия Риджуэй. – Со статусом же дело обстоит иначе».

Аналогично не является основополагающим мотивом жажда богатства. Статус – первичная твердая валюта, наделенная определяющим значением. Исследование показало, что большинство работников готовы согласиться скорее на более статусную должность, чем на повышение зарплаты. Опрос 1500 сотрудников одной британской компании показал, что 70 % предпочитают статус деньгам, при этом представители творческих профессий хотели бы себе должность «креативный директор», а те, кто работает с документооборотом, хотели быть «специалистами по хранению данных». Эти самые специалисты по хранению данных о чем-то догадывались. Если вы не умираете с голоду, то повышение статуса, похоже, сделает вас счастливее, чем просто наличные.

К этому выводу приходили много раз. Согласно анализу данных, полученных от 12 тысяч взрослых респондентов из Великобритании, «должностной ранг предопределяет общую удовлетворенность жизнью, в то время как абсолютные и контрольные суммы дохода такого действия не оказывают». В ходе другого исследования экономисты обнаружили, что люди чувствуют себя менее счастливыми, если соседи зарабатывают больше их. Особенно сильно это проявляется у тех, кто проводит много времени, общаясь с соседями. Эффект впечатляющий: «Повышение доходов соседей ощущается примерно так же, как аналогичное по сумме снижение собственных».

Это согласуется с нашим пониманием того, как работает мозг. Ему приходится оценивать наш статус относительно статуса каждого, только так он способен его зафиксировать. Для нейропсихолога профессора Софи Скотт «у восприятия нет точки отсчета. Не существует абсолютной истины о мире, единой меры вещей, это все относительно». А значит, система распознавания статуса работает в режиме соревнования. Исследователи считают, что наши системы поощрения активируются чаще всего, когда мы получаем относительную, а не абсолютную награду; человек устроен так, что лучше себя чувствует, достигая не просто многого, но больше, чем окружающие.

Некоторые считают, что это правило действует и на уровне государств. Отмечается, что средний уровень счастья не растет пропорционально среднему росту заработков. Это вполне соответствует логике игры: если все одновременно становятся богаче, лишние деньги не приносят вам повышения статуса. Рассматриваемое утверждение, однако, противоречиво. Отчасти потому, что государства сложно устроены и трудно выделить в чистом виде связь между экономическим ростом и удовлетворенностью населения. Судя по данным из разных стран, рост национального дохода все-таки коррелирует с ростом уровня счастья населения. Но, по мнению психолога, исследователя счастья Кристофера Бойса, последний растет не слишком интенсивно. «По цифрам видно, что экономический рост коррелирует (хотя и весьма незначительно и без причинной взаимосвязи) с повышением уровня удовлетворенности. Статистически как на уровне разных стран, так и среди людей, живущих в одной стране, рост благосостояния почти всегда в какой-то степени влияет на уровень счастья. Но в незначительной. То есть, хотя деньгами и можно купить счастье, чаще всего этого не происходит или же эффект оказывается пренебрежительно малым». Между тем ученые из Центра исследования благополучия Оксфордского университета обнаружили, что, как вы могли догадываться, жители менее богатых стран действительно становятся счастливее, когда общий уровень жизни подрастает. При этом для стран, где уровень благосостояния уже был на высоте, в долгосрочной перспективе деньги имеют на удивление небольшое значение. В период с 1965 по 1990 год экономика США демонстрировала рост на крепкие 1,7 % в год, в то время как экономика Японии ежегодно росла впечатляющими скачками в 4,1 %. При этом уровень удовлетворенности жизнью в обеих странах изменился очень незначительно.

Деньги – символ статуса, власть – символ статуса, равно как и размер логотипа на дамской сумочке или уровень апельсинового сока в стакане. Это что-то вроде бонусов, которые собирает Пакман[11], но в игре человеческой жизни. Люди – существа с удивительно богатым воображением, способным превратить в символы статуса практически что угодно. В 1948 году антрополог профессор Уильям Бэском опубликовал анализ статусной игры обитателей одного из островов Микронезии – Понпеи, для которой использовался ямс[12]. Жизнь на острове была, как и везде, стратифицирована по уровням статуса. На верхней ступени стояли вожди, а те, кто находился ниже, ранжировались по наследственной и политической линиям. Продвинуться на более высокий уровень было трудно, но существовал один быстрый способ. Люди, приносившие плоды ямса на праздники, которые устраивали вожди, могли завоевать высокий статус. Но для этого нужен был крупный ямс. «Нельзя завоевать престиж, принеся на праздник много мелких клубней», – отмечал Бэском. Владельца самого крупного ямса на празднике соперники публично объявляли «номером один», а вождь награждал его за щедрость.

Бэском обнаружил, что жители Понпеи находятся в состоянии символической войны, потому что все они соревновались за статус «номера один». Каждый выращивал около 50 клубней ямса в год исключительно для праздников, причем выращивал их в секрете, где-нибудь подальше, в глухих уголках, поднимался в два часа ночи, чтобы тайно ухаживать за ямсом, до рассвета наполнял вырытые ямы почвой и удобрениями. На выращивание одного клубня могло уйти до десяти лет, он достигал длины более четырех метров, весил свыше 90 килограммов, и, чтобы отнести его на праздник на специальных носилках, требовалось 12 человек. «В том, что жители Понпеи способны выращивать ямс грандиозных размеров, не может быть никаких сомнений, – утверждает Бэском. – Информация об этом дошла по крайней мере до жителей островов Трук, в жизни которых ямс не играл значительной роли».

Вокруг этих «ямсовых войн» стала складываться тонкая система этикета. «Невежливо смотреть на ямс другого человека, и всякий, кого за этим застали, познает стыд, став объектом насмешек и сплетен», – писал Бэском.

Понпеане дошли до того, что «притворялись, будто не замечают даже ямс, растущий около дома», который рос там просто для употребления в пищу. Получив на празднике титул «номера один», «победитель не должен был вести себя горделиво или открыто хвастаться своим достижением. Когда другие обсуждают достоинства его ямса, он должен делать вид, что не слышит». Этадемонстрация скромности является частью игровой стратегии. «Тот, кого признали „номером один“, не смеет подшучивать или смеяться над тем, кто вырастил второй по величине ямс, и даже над тем, кто принес самый мелкий, из страха, что на следующий праздник они могут принести плоды, которые окажутся больше, чем у победителя <…> и если они не принесут самый большой ямс, их тоже могут подвергнуть публичному унижению».

Игра понпеан вокруг ямса может показаться смешной, но она ничем не отличается от игр, в которые играет любой из нас, используя апельсиновый сок, часы или быструю ходьбу по офису в качестве символов статуса. В 1950-е, вскоре после того, как Бэском написал свою работу, автопроизводителям удалось убедить американцев, что очень длинные машины являются символом статусной игры. В одном из аудиороликов с рекламой «Доджа» актер восклицал: «Парень, а ты, должно быть, богат, если у тебя такая большая машина!» На рекламном объявлении конкурирующей марки – «Плимут» – изображалось улыбающееся семейство, стоящее около очень длинного автомобиля, а надпись гласила: «Мы не богатые… мы просто так выглядим!» В рекламе «Форда» предпочли подчеркнуть огромные задние фары, которые «сообщают тем, кто едет сзади, что вы впереди!». Такие посылы отлично работали. Американские автомобили становились все длиннее и длиннее. Огромные стальные киты душили движение на городских дорогах. Приходилось демонтировать парковочные автоматы и устанавливать их на большем расстоянии друг от друга. Муниципальные власти умоляли автопроизводителей вернуться к коротким моделям автомобилей. Мэр Нью-Йорка Роберт Вагнер объявил, что муниципалитет не закупит больше ни одного «Кадиллака», пока они не станут короче, но его не поддержал даже собственный подчиненный – финансовый инспектор, который оправдал себя так: «Высшие городские чиновники для демонстрации статуса их должностей должны ездить на „Кадиллаках“».

Система распознавания статуса никогда не выключается. В статусной игре не бывает пауз. Поэтому, особенно в публичной сфере, мы часто ловим себя на том, что играем в мелкие, сиюминутные статусные игры, для которых достаточно даже всего двух человек. Статусная игра в гостиничном лифте длится 48 секунд, за которые мы пытаемся решить, кто из пассажиров постоялец, а кто сотрудник. Кто выйдет на верхних этажах, где находятся дорогие люксы? Кто этот человек, неуважительно протиснувшийся мимо меня? У кого самый безвкусный портфель? Сиюминутные игры возникают везде, где собираются люди с большим набором общепринятых символов. Австралийский Бондай-Бич[13] – арена статусных игр с сугубо местными правилами, как и курсы самосовершенствования, ночной клуб, очередь на автобус и дружеская компания, собравшаяся посидеть в кафе.

Антрополог профессор Роберт Пол считает, что нашим стремлением к символическому статусу «мы обязаны тому, что социальная жизнь людей зависит от наличия публичного пространства, где символы могут обретать общее значение для множества людей». Связанные между собой люди «разделяют представление о таких символах и встраивают их в собственный образ мыслей, чувств, в собственную идентичность», а это «означает, что они воспринимают тех, кто находится в том же пространстве, как „своих“».

За счет этого мы и существуем как соплеменники, как представители одной культуры, как народ. Мы превращаемся в коллектив, когда объединяемся со сходно мыслящими людьми, мозг которых обрабатывает реальность теми же способами, что и наш, с людьми, живущими в той же иллюзии реальности, что и мы. Мы распознаём одни и те же символы, играем в одни и те же игры. И по мере того как это делаем, мы становимся источниками статуса друг друга, людьми ямса. Мы видим ямс; мы знаем, что он означает; мы испытываем чувство единения с теми, кто воспринимает реальность так же, как мы. Мы играем в ямс как единый организм, подкармливая статус друг друга, когда считаем его заслуженным. Десятилетиями, полными тревог, планов и усердной работы, мы стремимся к статусу, используя общие символы для строительства великих царств смысла. Эти царства – виртуальные, взаимосвязанные, порожденные мозгом иллюзии реальности – и есть миры, в которых мы существуем. Наша статусная игра – место действия. Это наша нейронная земля, наш мир.

4. Воображаемый мир правил

Жизнь не то, чем кажется. Нейробиолог профессор Крис Фрит считает, что «наше восприятие мира – фантазия, конфликтующая с реальностью». Мир иллюзий, в котором мы существуем, основывается на объективной истине: мы живем на планете Земля и дышим воздухом под небесами. Но на этом фундаменте мы строим бесконечное количество воображаемых игр. Люди собираются вместе, договариваются, какие символы они будут использовать для обозначения «статуса», а затем стремятся их получить. Символы могут принимать форму денег, или власти, или пластикового самосвала из коробки с игрушками в детском саду. Это может быть логотип люксового бренда, сексуально выглядящие кубики на животе, награда за научные достижения или гигантский ямс. Создавая иллюзии, разум придает этим символам ценность – настолько высокую, что мы готовы за них сражаться и умирать. Нам рассказывают историю, в которой все это представляется необычайно важным: будто наши боги реальны, а их поиск священен. Это заставляет нас чувствовать себя не игроками, а героями, путешествующими к чудесной цели. Мы верим этой истории. Она вплетается в наше восприятие реальности. Она ощущается не менее реальной, чем почва, воздух и небо. Но правда человеческой жизни в том, что она представляет собой набор галлюцинаторных игр, строящихся вокруг символов. Эти игры – продукт коллективного воображения. Они возникают в нейронных мирах тех, с кем мы выбрали играть вместе, – наших родственников, соплеменников, нашего народа. Эти люди по-настоящему понимают нас, они выцарапывают на стенах мира те же смыслы, что и мы.

И все же это описание остается неполным. Если бы наша жизнь состояла только из групп людей, бездумно набрасывающихся на призы, цивилизация не смогла бы функционировать. При игре в «Монополию» используют символические деньги, места на игровой доске, пластиковые дома и отели. Но их невозможно просто захватить. Игроки должны четко придерживаться правил поведения. В статусных играх все точно так же. Чтобы играть в них, требуются правила, на которые согласны все участники. И наряду с умением обрабатывать статусные символы мозг обладает экстраординарной способностью запоминать правила и следовать им.

Количество правил, по которым мы играем в своей жизни, невозможно сосчитать. Чаще всего мы даже не осознаем, что следуем им: мы просто делаем вещи, которые запомнили как правильные, и судим себя и других – оцениваем, присваиваем и отбираем статусы – исходя из того, насколько хорошо мы следуем правилам. Эти правила изобрели наши предки, как недавние, так и древние. Мы знаем, как сегодня прожить успешную жизнь, потому что инструкции достались нам в наследство от тех, кто жил до нас. Их правила диктуют нам, что мы должны делать и кем быть, чтобы победить. Они хранятся в двух отдельных местах – антрополог Роберт Пол считает, что «в человеческой жизни работают два канала наследования». В каждом канале – свой комплект инструкций. Первый комплект заложили наши предки, которые миллионы лет жили кочевыми племенами. Это эпоха, на которую приходится бóльшая часть эволюции человеческого мозга. И все живущие сегодня по-прежнему закодированы играть в игры охотников и собирателей. Эти правила хранятся в нашей ДНК.

Правила игр охотников и собирателей были предназначены для конкретной цели – помочь нашим племенам быть эффективными, а их членам – мирно и хорошо работать вместе. Была создана игра, стимулировавшая просоциальное поведение, благоприятное для группы. Грубо говоря, чем чаще человек ставил интересы племени выше собственных, тем более высокий статус он зарабатывал и тем лучше становились условия его жизни. Эти правила были жизненно важны, потому что люди часто бывают жадными, нечестными и агрессивными. Исследование 60 обществ, существовавших до Нового времени, выявило семь общих правил игры, которые считаются универсальными: помогать своей семье, помогать своему сообществу, платить добром за добро, быть храбрым, подчиняться вышестоящим, правильно распределять ресурсы, уважать чужую собственность. Эти элементарные правила диктуют те методы, с помощью которых люди поддерживают работоспособность племени. Эти правила определяют основы нашей игры: подчиняться вышестоящим означает «проявлять почтение, уважение, лояльность и послушание в отношении тех, кто выше вас в иерархии, используя соответствующие формы обращения и этикета»; платить добром за добро значит «возвращать долги, прощать людей, когда они извиняются»; распределять ресурсы значит в том числе «стремиться к переговорам и компромиссу».

Эти встроенные в ДНК правила формируют поведение людей. Они – базовые инструкции для жизни; общие для всех, они демонстрируют коллективную человеческую сущность. Вот почему, если поместить гимнастку из Эритреи, шамана-эскимоса и шахматного гроссмейстера из Словакии в номер нью-йоркского отеля, они смогут наладить сотрудничество на элементарном уровне и через какое-то время у них, скорее всего, сама по себе сформируется некая нестабильная иерархия, в которой кто-то один окажется наверху, а остальные займут места ниже. Так происходит, когда людей объединяют в группы. Игра возникает самопроизвольно.

Второй комплект правил достался нам от людей, которые жили не так давно. Они закодированы в культуре. В каждой культуре имеется набор четко выраженных правил, по которым надо жить тем, кто к ней принадлежит. Люди судят о нас, и мы сами судим о себе по тому, насколько хорошо мы играем по этим правилам. Как и древние нормы, встроенные в ДНК, эти правила так крепко укореняются в нашем восприятии, чтобы мы почти не знали об их существовании до тех пор, пока кто-нибудь их не нарушит.

Поговорим о пабах. Большинство англичан ходят в паб развлечься, не слишком задумываясь о том, что происходит в процессе. Но в пабах действует великое множество скрытых правил. Профессор-антрополог Кейт Фокс выделила некоторые из них. Она пишет, например, что «в Англии стойка бара в пабе – одно из немногих мест, где непредосудительно вступать в разговор, то есть устанавливать социальный контакт, с абсолютно незнакомым вам человеком»[14]. Это «правило общительности» применимо «в ограниченном виде» около мишени для игры в дартс и бильярдного стола, «но только в отношении тех, кто стоит рядом с игроками: находящиеся поблизости столики считаются „неприкосновенными“». Еще несколько правил, очевидных для англичан, но не для иностранцев: «в любой компании из двух и более человек кто-то должен купить напитки для всей группы»; в баре существует «невидимая очередь, и все – и бармены, и посетители – соблюдают эту очередь»; существует «строгий этикет касательно того, как следует привлекать внимание бармена: это дóлжно делать без слов, не поднимая шума и не прибегая к вульгарной жестикуляции»; постоянным посетителям разрешается нарушать это правило, но только в шутливой форме; необходимо благодарить барменов и «дружелюбно приветствовать улыбкой», «когда вам подали напитки и, позже, когда вернули сдачу»; «первая заповедь» диалогов в пабе: «ничего не воспринимай слишком серьезно <…> даже монолог на одну и ту же тему в течение пяти минут иногда может быть расценен как признак излишней серьезности». И так далее.

Правила статусных игр в разных странах мира могут различаться весьма существенно. Их разница может предопределять радикальные различия типов личности, поскольку мозг формируется с учетом местных правил. Лучше всего изучены различия между Востоком и Западом. Жители Запада имеют тенденцию рассматривать стремление к обретению статуса главным образом как работу отдельной личности. Это формирует их стратегии игры. Психологи выявили, что западные люди, как правило, любят выделяться, чувствовать себя уникальными, демонстрируют самодовольство и считают, что их показатели выше средних по всем статьям, в том числе когда речь идет о здоровых привычках, непредвзятости и навыках вождения автомобиля. В ходе одного из исследований 86 % австралийцев оценили эффективность своей работы «выше среднего»; 96 % американцев – участников другого исследования считали себя «особенными». Игры, характерные для Восточной Азии, отличает бóльшая коллективная направленность. В таких странах, как Япония и Китай, стремление к статусу чаще всего считается зоной ответственности группы.

Там люди чаще чувствуют, что поднялись на более высокий уровень, когда служат коллективу; они завоевывают статус, стараясь казаться незаметными, за счет конформизма и самопожертвования. На Востоке статус группы зачастую ставят превыше всего. Такой план игры может показаться стоящим и даже завораживающим, пока не задумаешься о его последствиях для прав каждого отдельного человека.

Он также может привести к напряженности при столкновении культур. Путешествуя по разным континентам, мы порой испытываем так называемый культурный шок, когда поведение, которое, как нас учили, должно встречать принятие и помогать обретению статуса, не срабатывает. Жители Запада, у которых принято гордиться своей прямотой, высокими достижениями и уникальностью, могут показаться незрелыми и невоспитанными жителям Азии, для которых жизненно важным элементом статусной игры является «лицо». Социолог профессор Давид Яу Фай Хо определил три способа потерять лицо: когда «человек не соответствует ожиданиям, связанным с его/ее социальным статусом», когда «с человеком не обращаются с тем уважением, которого заслуживает его/ее лицо», и когда «члены его группы (например, члены семьи, родственники, непосредственные подчиненные) не выполняют свои социальные роли». Выстроенная вокруг групп азиатская игра может кардинально отличаться от игры, в которую играют на Западе. Например, если работника выделят похвалой, его команда может переживать это как потерю лица. Работник, которого похвалили, будет испытывать не воодушевление, а стыд и стремление снизить эффективность своей работы, будет намеренно делать свою работу хуже, чтобы восстановить гармонию и лицо группы.

Правила меняются не только по мере перемещения в пространстве, но и по мере перемещения во времени: в различные эпохи люди играли в совершенно разные игры. Многообразие этих игр можно наблюдать в популярных книгах об этикете. В 1486 году госпожа Джулиана Бернерс описала, какие виды птиц надлежит использовать для охоты людям разного статусного ранга: йоменам предназначался тетеревятник, для леди подходил соколок, для графа – сапсан, для принца – сокол, для короля – кречет, для императора – орел. В 1558 году писавший об этикете флорентиец Джованни делла Каса наставлял тех, кто делит постель с посторонним, что «это не благородная привычка, обнаружив на простыне что-то неприятное, как иногда случается, тут же поворачиваться к тому, с кем делите постель, и указывать ему на это. Еще менее уместно протягивать что-то дурное пахнущее тем, кто не учуял запаха, поднося неприятно пахнущую вещь им к носу и говоря: „Хотелось бы мне знать, что это так воняет“». В «Китайской книге этикета и правил поведения для женщин и девочек», которая впервые была опубликована на Западе в 1900 году, а написана на много веков раньше, утверждалось:

Уважай своего свекра;

Не выказывай перед ним ни радости, ни горя.

Пусть на лице твоем будет сила.

Не смей даже ходить позади него,

Не стой перед ним, когда говоришь,

Но стой сбоку от него.

Спеши исполнить каждое его приказание.

Когда твоя свекровь сидит,

Тебе следует стоять, демонстрируя уважение;

Быстро подчиняйся ее командам.

Таковы были справочники с правилами игры жизни. И правила, зашифрованные на их страницах, казались такими же реальными и истинными, как и те, которых мы придерживаемся теперь. Конечно, вам никогда не следовало проходить позади своего свекра; разумеется, йомен не мог охотиться с ястребом, естественно, вам нельзя заговаривать с незнакомцами за столиками в английских пабах. Знание этих правил и следование им сигнализировали о вашем положении человека с высоким статусом, а их несоблюдение свидетельствовало, что ваш статус низок.

Мозг начинает усваивать эти правила в младенчестве. В двухлетнем возрасте у нас имеется около ста триллионов связей между клетками мозга, вдвое больше, чем у взрослых. Это потому, что при рождении мы еще не знаем, где окажемся. Мозг младенца приспособлен для множества разных окружений, для множества игр. В двухлетнем возрасте мы лучше взрослых умеем распознавать лица представителей других рас и слышать тональности иностранных языков. Но затем наш мозг начинает приспосабливаться к среде. Связи выбраковываются со скоростью до ста тысяч в секунду. Мы превращаемся в игроков конкретного времени и места.

Все наше детство учителя и родители вдалбливают нам правила и символы культуры, двигаясь по кругу от наказаний к похвале: «Хороший мальчик! Хорошая девочка!» Мы чувствуем, что парим как птицы, когда совершаем «правильные» поступки, и низвергаемся, когда делаем что-то «плохое». В нас развивается сознание, полное ужасных потоков стыда, смущения, вины и сожаления, но это же сознание позволяет нам радостно качаться на волнах гордости. Сознание, по мнению профессора-антрополога Кристофера Боэма, дает нам «социальное зеркало». «Постоянно глядя в него, мы можем вести счет позорным провалам, угрожающим нашему репутационному статусу, или гордо и добродетельно фиксировать личный прогресс».

Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз – так мы движемся, играя в повседневную жизнь. Правила и символы того времени и места, где мы живем, формируют наши убеждения, образ мыслей и поведение. Эти правила определяют нас. Мы начинаем предлагать статус другим людям, если считаем, что они хорошо играют по нашим собственным внутренним правилам. А если они не соблюдают правила, мы этот статус у них отбираем. Мы играем, двигаясь с помощью мускулов, улыбаясь с помощью глаз и напевая с помощью голоса. И теперь статусная игра не только внутри нас, но и снаружи, поскольку мы связаны с другими людьми, такими же, как мы, и вместе наделяем смыслом мир, в котором нам предстоит играть.

Выйти из игры невозможно. Она загружена в наш мозг и в мозг всех, кого мы когда-либо встретим. Некоторые пытаются излечиться от жажды статуса с помощью медитации. Но медитирующие тоже могут оказаться слишком довольны собой. В ходе исследования 3700 человек, которые прибегали к специальным практикам, чтобы «снизить привязанность к потребностям своего „я“ и эго, таким как социальное одобрение и успех», было установлено, что они преуспели с точки зрения «интеллектуального совершенства», соглашаясь с такими заявлениями, как: «Я лучше понимаю свои чувства, чем большинство других людей – свои», «Благодаря своему опыту я лучше взаимодействую со своим телом, чем большинство людей» и «Этот мир был бы лучше, если бы других посетили те же откровения, что и меня». Руководитель исследования профессор Роос Вонк отмечает, что видение себя, которое появилось у участников, было «прямой противоположностью прозрению».

Единственный целесообразный способ попытаться выйти из игры – найти пустую комнату и оставаться в ней. В Японии более полумиллиона взрослых страдают «синдромом социальной изоляции». Они отказываются покидать свои комнаты, кроме случаев, когда буквально вынуждены это сделать. Таких людей называют хикикомори, и они «неспособны следовать правилам общества», – отмечает профессор Теппеи Секимизу. Для таких людей оказывается слишком сложно добиться надежных связей и статуса, они однозначно соглашаются со следующими заявлениями: «Я не вписываюсь в компании» и «Я тревожусь по поводу того, что подумают обо мне другие». Многие из них проводят взаперти годы. Некоторые умирают в одиночестве. И это в конечном итоге выбор, который стоит перед каждым из нас: стать хикикомори или играть.

5. Три игры

У статуса множество форм. Мы можем получить его просто в силу возраста: молодые выигрывают у бассейна в отеле, пожилые – в поезде. Те, кому повезло родиться красивыми, выигрывают за счет внешнего вида. Крупный обзор литературы по психологии продемонстрировал, что внешне привлекательных людей оценивают выше, чем непривлекательных, и «даже те, кто их знает», обращаются с ними лучше. Большая часть человеческой жизни состоит из трех разновидностей стремления к статусу, трех вариантов игры: доминирования, добродетели и успеха. В играх доминирования статус завоевывается силой или запугиванием. В играх добродетели статус присваивается игрокам, явно проявляющим верность долгу, послушание и высокие моральные качества. В играх успеха статус дается за достижение не просто победы, но точно определенных результатов, которые требуют навыков, таланта или знания. В игры доминирования играют в мафии и в армии. Религиозные и монархические институты строятся на играх добродетели. Игры успеха преобладают в корпорациях и спорте.

Важно понимать, что деление по категориям не так уж строго. Пожалуй, этих видов игр в чистом виде и вовсе не существует – в них всегда есть место и доминированию, и добродетели, и успеху. При этом один из режимов игры обычно становится преобладающим и начинает определять игру, как приправа определяет вкус супа. Уличные драки было бы логично описать как игру доминирования, но в них действуют и правила добродетели (нельзя хватать за волосы, бить ниже пояса), а результат боев зависит не только от силы, но и от мастерства. Аналогичным образом высокотехнологичная компания Apple играет в игру успеха, когда внедряет инновации, но также и в игру добродетели, когда рекламирует ценности своего бренда, и в игру доминирования, когда преследует своих соперников в суде за нарушение патентных прав. От игр, в которые играют боксеры и шефы мишленовских ресторанов, захватывает дух, потому что в них смешаны примерно в равных пропорциях доминирование, добродетель и успех: эти игры часто весьма жестоки, опосредованы традициями и строгими правилами поведения, а победителей славят за достижения, подтверждающие высокий профессионализм.

Все то же верно и для нас как для игроков. Три вида игры отвечают за формирование трех типов людей: условно мы можем стать Иди Амином[15], матерью Терезой или Альбертом Эйнштейном. Но в каждом содержатся элементы всех трех архетипов. У людей есть возможность добиваться статуса за счет актов доминирования, добродетели или профессионализма, и, будучи одержимыми статусом, мы прибегаем к любым доступным стратегиям: и ученый, и принцесса, и босс картеля будут использовать в игре своей жизни динамичные модели, сочетающие доминирование, добродетель и успех. В поведении каждого из нас угадываются иногда неудобные, часто противоречивые сочетания трех способов получить главный приз.

История о том, как человеческая жизнь приобрела такую форму, пересекается с историей нашего биологического вида. Более двух с половиной миллионов лет назад мы специализировались на играх доминирования и были пугающе агрессивными доисторическими людьми размером с шимпанзе. Наши кости были толще, зубы – длиннее, челюсти – шире, наши жесткие брови выступали над глазницами, а сила мускулов в два раза превышала сегодняшнюю. Доминирование – это тот способ, который чаще всего используют в своих статусных играх животные. Когда куры оказываются в компании друг друга, они клюются до тех пор, пока не установят порядок подчинения; раки окружают друг друга и начинают жестокую схватку с отрыванием конечностей, после чего победитель остается, гордый собой, а проигравший обращается в бегство.

И хотя насилие не было для нас единственным способом обретения статуса – в некоторых обществах приматов, в том числе у наших ближайших родственников, шимпанзе, отношения с союзниками и поддержание мира между подчиненными особями также играли жизненно важную роль, – можно не сомневаться, что тогда представители нашего вида были гораздо свирепее. Спровоцированные соперниками, самцы легко впадали во вспышки убийственной ярости. «Реактивная агрессия доминировала в социальной жизни так же, как и сейчас, у множества общественных приматов», – пишет профессор Ричард Рэнгем. Найденные доказательства, в том числе «массивные черты лица» наших предков, позволяют предположить, что мы, с наибольшей вероятностью, «продолжали физически драться один на один по крайней мере до среднего плейстоцена», то есть примерно 770 000–126 000 лет назад.

Мы постепенно отошли от использования кулаков и клыков, когда начали играть в игры с символами. Мы можем только строить догадки относительно того, почему это произошло, и строим их до сих пор. Некоторые верят, что, когда люди спустились с деревьев, угроза, исходившая от хищников, побудила их собираться в группы для совместной обороны. По мере того как плотность населения росла, самцам приходилось сталкиваться со все большим количеством соперников. Кроме того, наши предки изменили стратегию копуляции в пользу формирования парных связей, внутри которых самцы предлагали самкам мясо и защиту в обмен на приоритет в сексуальном партнерстве. Состав таких протосемей расширялся благодаря дедушкам и бабушкам, дядям и тетям; строились устойчивые связи, и возникало разделение обязанностей, сопряженных с заботой о детях. А когда женщины и мужчины из разных семей составляли пару, возникали неустойчивые племена или кланы. Совместное проживание создавало условия для совместного обучения и делало возможной передачу правил и символов следующим поколениям.

Биолог профессор Эдвард О. Уилсон считает следующим по хронологии критически важным событием появление совместных стоянок людей примерно миллион лет назад. Ученый описывает их как человеческие «гнезда» и замечает, что так жили все «без исключения» животные, которые добились значительного увеличения выживаемости благодаря характерному для нас навыку сотрудничества. Как и они, мы «выращивали детенышей в гнезде, уходили от них в поисках пищи, а затем приносили добычу обратно, чтобы поделиться с другими»[16]. Такая жизнь означала разделение труда, совместное пользование ресурсами, коллективную защиту собственных гнезд и набеги на чужие.

В коммунальном мире гнезд жестокая ярость альфа-самцов становилась нежелательной и непрактичной. Сходиться с другими и обходить их означало добиваться сотрудничества окружающих. Особо жестоких самцов, пытавшихся доминировать над племенем, все чаще ожидали остракизм или казнь. Более мирные мужчины с социально ориентированным интеллектом начинали обретать статус. Постепенно сформировался новый тип людей с немного другими паттернами функционирования гормональной системы и химическими процессами в мозге, регулирующими поведение. Наш скелет изменился, наш мозг изменился, и наш образ жизни тоже поменялся.

Однако мы сохранили и ранее выработанную предрасположенность к самоорганизации по рангам: у наших предков были, по мнению психолога профессора Дэвида Басса, «четко определенные статусные иерархии, в которых ресурсы беспрепятственно поступают тем, кто находится наверху, и сочатся тонкой струйкой к тем, кто внизу». Такие иерархии естественным образом предполагали соперничество молодых со старыми, конкуренцию мужчин за женщин и наоборот. Возможно, именно в качестве пережитка нашего доисторического прошлого, где доминировали альфа-самцы, нам достались печальные для женщин последствия, с которыми мы боремся до сих пор: зачастую мужчинам автоматически присваивался более высокий статус. Однако по мере того, как мы учились специализироваться на задачах, необходимых для выживания групп, появлялись и новые критерии разделения.

А наши статусные игры постепенно перемещались в царство коллективного воображения. Все больше значения придавалось не тому, насколько человек безжалостен, а тому, что о нем думают другие игроки. Этого вида статуса, основанного на престиже, можно было добиться, продемонстрировав, что ты полезен группе. Для этого существовало два способа. Во-первых, можно было стать успешным, демонстрируя знания и навыки, которые приносят пользу остальным. Можно было рассказывать отличные истории, точно предсказывать будущее, быть превосходным охотником, кудесником, мастером, изготавливающим лучшие орудия труда, следопытом, хорошо уметь искать мед. Члены живущего на Панаме племени куна играют в успех, ведя пожизненно подсчет убитых ими тапиров. У тех, кто убил больше животных, самый высокий статус. А на островах Торресова пролива лучшие охотники за черепахами племени мериам пользуются уважением среди старейшин деревни, и их мнение поддерживает большинство – как на общих собраниях, так и в частных спорах.

Во-вторых, статус, основанный на престиже, можно завоевать, будучи добродетельным: демонстрируя убеждения или поведение, соответствующие интересам группы. Такого рода статус присваивается тем, кто демонстрирует заботу об общественном благе, преданность группе и способствует соблюдению ее правил. Также выше в иерархии поднимаются те, про кого думают, что они мужественны или великодушны к партнерам по игре. Басс пишет о том, что в племени хадза в Танзании охотники, которые часто делятся мясом, «получают высокий социальный статус – престиж, трансформируемый в сильные социальные альянсы, уважение других людей и больший успех в спаривании». Люди соревнуются в «конкурентном альтруизме», сражаются за то, чтобы «другие считали, что они вносят большой вклад в жизнь группы». Конечно, статус за альтруизм присваивается и в более современных обществах: исследования показывают, например, что «сильно растет в глазах окружающих престиж людей, жертвующих на благотворительность».

Чтобы уметь играть в два варианта игры престижа, мозгу необходимо развить необычную способность. Игры в престиж основываются на символах. В отличие от соревнований в физическом доминировании, мы играем в них не сами – за нас играет наша репутация. Мы можем воспринимать свою репутацию как символическую версию себя, существующую в сознании окружающих. При этом человеческому мозгу необходимо хранить эти, весьма подробные, символические личности. Наши нейронные миры заполнены галлюцинациями других, такими отчетливыми, что их практически можно вызывать по собственной воле. Мы так и ходим по миру со всеми, кого знаем, внутри собственных черепных коробок.

Кроме того, нам пришлось научиться разговаривать. Возможно, мы храним чужие репутации в своем мозгу, но эти репутации живут и умирают в историях, которые мы о них рассказываем. Превалирующая на данный момент теория утверждает, что именно поэтому у людей развилась речь – ради сплетен. Если другие члены племени отзываются о нас хорошо, наградой нам будут престижная репутация и связанные с нею заманчивые бонусы; если плохо – наш рейтинг упадет, и мы рискуем подвергнуться наказанию. Мы также можем получить статус за счет сплетен. Те, с кем мы сплетничаем, сами могут быть символом статуса: если вы обмениваетесь слухами с людьми высокого ранга, это подразумевает, что и ваш ранг высок. Более того, одна из важнейших целей сплетен состоит в демонстрации правил племени и того, что случится, если их нарушить. Сплетничая, мы показываем, что знаем и соблюдаем правила, и это также может помочь в завоевании статуса. Сплетню описывают как «деятельность с целью привлечь внимание, добиться интереса к себе и улучшить свой имидж за счет социального сравнения и дискредитации других людей». Это определение универсально и жизненно важно для нашей игры: дети начинают сплетничать почти сразу, как только учатся говорить.

Так же как в сплетне, правила и символы племени закодированы в мифах и легендах, которые рассказывают старшие, в ритуалах и церемониях, в одежде и поведении окружающих. По мере взросления мы усваиваем эти правила и символы, у нас формируется сознание, возникает своего рода воображаемое племя, которое будет судить нас и предупреждать, когда мы ошиблись. Если нарушать правила, не делясь мясом, говоря или делая что-то неправильно во время ритуала, «это приведет к репутационному ущербу, ухудшению перспектив спаривания, остракизму, а в самых крайних случаях – к казни членами группы, – пишет биолог профессор Джозеф Хенрич. – Естественный отбор сформировал нашу психику таким образом, что сделал нас покорными. Мы стыдимся нарушения правил и легко усваиваем социальные нормы».

По мере того как менялись способы играть в наши статусные игры, мы медленно трансформировались в странных, заносчивых, испуганных, увешанных сверкающими драгоценностями животных, которыми являемся сегодня. Мы начали заниматься приносящими статус видами деятельности: рисовать, играть на музыкальных инструментах, носить изысканные драгоценности, делать, выставлять напоказ и продавать желанные объекты. В Германии была найдена фигурка льва возрастом 40 тысяч лет, на изготовление которой было затрачено, по оценкам, более 400 часов квалифицированного ручного труда. В Украине найдены следы четырех монументальных сооружений, построенных из костей мамонта, причем некоторые черепа весили не меньше 100 килограммов. По мнению ученых, этому монументу 20 тысяч лет, и в нем хранились сокровища, такие как украшения из янтаря и ископаемые раковины. Часть из них предположительно приобрели в 500 километрах от сокровищницы.

Мы становились более тщеславными и одновременно более добродетельными. Переход от игр доминирования к играм репутации привел к тому, что при взаимодействии с членами группы мы стали невероятно толерантны по сравнению со своими родственниками-приматами. Физическая агрессия встречается у людей с частотой менее одного процента по сравнению с шимпанзе и бонобо. Стаи шимпанзе считают «в несколько сот, а то и тысяч раз» более агрессивными, чем даже самые жестокие человеческие общества. Нам не надо отрывать друг другу конечности и гениталии и пить кровь жертв ради обретения статуса, как это делают шимпанзе, ведь мы можем заработать статус, поднимая престиж и демонстрируя ранг с помощью фигурок львов из слоновой кости и блестящих ракушек.

В игры престижа играют везде и всегда, от джунглей и саванн доисторических обществ до улиц и небоскребов сверкающих огнями городов. Однажды ученые предположили, что только человеческие существа используют престиж таким образом, но с тех пор было установлено, что это делают и другие животные, что можно наблюдать, например, когда мудрая старая слониха ведет свое стадо к воде. Но ни один другой вид не продвинулся так далеко, как наш. Престиж – предмет наших наиболее страстных желаний. Это взятка, которая побуждает нас быть полезными и действовать на благо племени. Престиж заставляет нас постигать искусство совместной жизни. Мы преследуем разные цели и решаем проблемы как члены совместных групп, потому что запрограммированы заботиться о том, что думают о нас другие игроки: мы приходим в восторг от полученного в награду статуса. Стремясь заслужить хорошую, престижную репутацию, мы используем одну из двух имеющихся стратегий – добиваемся прогресса за счет добродетели или успеха. В этом секрет нашего благополучия как биологического вида, и это помогло нам занять доминирующее положение на планете. Антрополог, доктор наук Джером Х. Барков писал: «Трудно представить развитие сложных обществ без символического престижа».

Но есть и обратная сторона. Поскольку наши мозги придают такую важность репутационному статусу, его потеря может ощущаться невыносимой. В некоторых обществах, например у лепча в Гималаях, утрата репутации является наиболее частой причиной решения людей расстаться с жизнью. Это также верно для современных народов, например в Гане, где 32-летний мужчина выпил пестицид после того, как его застали за сексом с овцой. Обвинения в сексуальных преступлениях против детей связаны с «чудовищно возросшим» количеством самоубийств: в ходе одного из исследований было обнаружено, что 53 % американцев, судя по их ответам, предпочли бы мгновенную смерть репутации педофила, 70 % выбрали бы ампутацию рабочей руки, но не татуировку со свастикой на лице; а 40 % предпочли бы год в тюрьме репутации преступника.

В каждой статусной игре, в которую мы играем, у нас есть репутация. Ее детали будут разными в сознании каждого игрока. Мы существуем в сознании всех игроков с различной степенью глубины и достоверности. Когда другие думают о нас, они записывают поверх собственную информацию о статусе. Так нравственны мы или безнравственны? Профессиональны или бесполезны? Как мы выглядим? Как говорим? Какую работу выполняем? Даем ли мы другим игрокам почувствовать нашу любовь или ненависть? Нравимся или вызываем отвращение? Жалость или восхищение? В жизненную игру играет некий искаженный фрагментарный аватар, а не наша личность в целом. Никто не знает нас по-настоящему. И никогда не узнает.

6. Игры престижа

Изучая два вида игр престижа – игру добродетели и игру успеха, – ученые открыли множество скрытых правил человеческой жизни. Они смогли понять смысл наиболее странных моделей поведения нашего биологического вида. Например, почему некоторые люди обладают способностью собирать вокруг себя других, притягивают их, подобно магниту? Почему восхищенные поклонники ведут себя в их присутствии так глупо и неловко? Почему начинают копировать стиль одежды, манеру речи, читать те же книги, что и их кумиры?

Как только люди демонстрируют свою ценность для игры, будучи очевидно добродетельными или успешными, другие игроки тут же это фиксируют. На подсознательном уровне они расценивают поведение, принесшее победу другому, как шанс для их собственной победы. Они хотят учиться у победителя, чтобы также поднять свой ранг. Это подразумевает желание как можно чаще находиться рядом. В качестве награды за их ценное время и знания победителям предлагают символический статус: поклонники часто вступают с ними в зрительный контакт, прислушиваются к их мнению в разговоре, они могут, согнувшись, принимать подобострастные позы, обнажать зубы, демонстрируя готовность подчиняться. У обезьян это называется «гримасой страха», а применительно к людям известно как «улыбка». Престижному игроку будут щедро демонстрировать эти признаки его статуса. Такие люди, очевидно, считают себя необыкновенными. Но какие бы приятные ощущения это ни вызывало, зачастую речь идет о трюке, стратегии, плане игры.

Эти игровые инстинкты – один из универсальных элементов человеческой природы. Движимые горячим желанием учиться у престижных игроков, люди часто слепо копируют их: так же одеваются, едят ту же пищу, подражают их речи, читают рекомендованные ими книги, перенимают их взгляды, поведение и манеры. Иногда такие игроки более низкого ранга кажутся одержимыми. Движущая ими совокупность нейронных связей существует на протяжении миллионов лет: обезьяны тоже копируют членов стаи с более высоким статусом. Но нашим двоюродным братьям по эволюции не удалось и близко довести инстинкт копирования до таких высот, как нам. Исследования, в ходе которых сравнивалось поведение человеческих младенцев и шимпанзе, показывают, что представители обоих видов копируют действия обладающих престижем особей, например, искусно доставая лакомство с помощью палки, но только человек копирует все действия. Шимпанзе рассудительно выявляют и исключают бессмысленные части процесса и воспроизводят только то, что необходимо, чтобы получить лакомство. Люди имитируют всё целиком.

Эта особенность считается основой понятия веры, которая проявляется во многих статусных играх, от религиозных до корпоративных. Людям почему-то кажется правильным копировать взгляды и поведение высокостатусных личностей, даже если в этом нет ничего рационального. Так, дети в странах типа Индии преодолевают боль, которую испытывают при поедании острой пищи. Есть мнение, что, когда люди подражают действиям высокостатусных людей, их мозг перекодирует сигналы боли и она воспринимается как удовольствие. То есть дети учатся с удовольствием есть пряную жгучую пищу, используя непроизвольную имитацию на основе престижа. Их редко приходится заставлять.

Чаще всего мы имитируем кого-то подсознательно. Мы не понимаем при этом, что делаем и почему. Но как мы выбираем, кого копировать? Как определяем потенциально полезных союзников в игре? Мы появляемся на свет с естественной способностью искать и выбирать их. Мы бессознательно сканируем нашу игру на различные подсказки по поводу того, у кого стоит поучиться. Это начинается с раннего возраста. Профессор Джозеф Хенрич, всемирно известный эксперт по психологии статуса, считает, что «к возрасту одного года младенцы используют собственные ранние знания о культуре, чтобы вычислить, кто, вероятно, обладает знаниями, а затем используют эту информацию, чтобы фокусировать обучение, внимание и память».

Мозг закодирован искать четыре основные подсказки, а когда они найдены, начинает фокусироваться. Первая подсказка, которую мы ищем, – сходство с нами. Мы предполагаем, что с наибольшей вероятностью сможем получить полезные уроки от людей, похожих на нас. В нас заложено стремление предпочитать тех, кто соответствует нам по возрасту, расе или полу. Мы обращаем на них внимание, наделяем их статусом в первую очередь. В этом глубинная причина стремления к замкнутым группам и предубеждений, которые портят множество статусных игр. Грустно, но, судя по всему, это происходит автоматически. Даже новорожденные прислушиваются к незнакомцам, говорящим на диалекте их матери.

Следующая подсказка – поиск по навыкам и умениям. Кто в нашей игре кажется самым способным? Ученые предполагают, что мы начинаем копировать людей, демонстрирующих компетентность в решении задач, примерно с возраста 14 месяцев. Мы также ищем «подсказки об успешности» – символы статуса, типа ожерелья из зубов на шее опытного охотника, большего, чем у других, головного убора на вожде племени, степени доктора философии, босоножек от Manolo Blahnik. Наше желание помечать успех таким образом стало причиной расточительного «потребления статусных товаров», захватившего весь мир. Объем глобального рынка предметов роскоши составляет 1,2 триллиона долларов в год, 285 миллиардов из которых люди (по большей части в Азии) тратят на различные товары. Те индейцы цимане из Амазонии, которые зарабатывают больше денег, чем остальные члены племени, спускают бóльшую часть дохода на бросающиеся в глаза предметы вроде часов; на Западе желающие имеют возможность купить за 2,7 миллиона долларов часы Franck Muller Aeternitas Mega 4.

И наконец, мы ищем «подсказки о престиже»: анализируем язык тела, движение зрачков и тембр голоса тех, кто играет с нами на одном поле, чтобы посмотреть, кому уделяют внимание они. А потом отслеживаем те же подсказки уже в поведении влиятельных людей. И начинаем постоянно обращать на них внимание. Эта древняя механика хороша для небольших групп, но не для огромных современных площадок вроде мировых СМИ и интернета. В наши дни миллионы нередко обращают внимание на одного человека, просто потому что миллионы других людей уже сделали это, и таким образом мы оказываемся в петле обратной связи, благодаря которой ничем не примечательный индивидуум оказывается вознесен на вершину планетарного масштаба. Ученые называют это «эффектом Пэрис Хилтон»[17].

Каждому, кто мечтает изменить мир, можно смело посоветовать изучить влияние описанных выше подсказок на поведение людей. Они становятся триггерами подсознательной модели поведения «подражай – льсти – приспосабливайся», которая может быть удивительно эффективна. Английский мореплаватель, капитан Джеймс Кук, использовал подсказки о престиже, чтобы убедить свою команду есть квашеную капусту, экспериментальное средство от цинги – болезни, которую называли «морской чумой и погибелью мореплавателей». С 1500 до 1800 года от цинги умерли около двух миллионов моряков. В 1769 году Кук отплыл в южную часть Тихого океана с 3,5 тоннами острой квашеной капусты на борту и приказал подавать ее только за «офицерским столом», а не всей команде. Это была подсказка о престиже. «Как только матросы увидят, что их командиры ценят капусту, она станет для них самой вкусной пищей на свете», – записал Кук в своем дневнике. Разумеется, игроки с более низким рейтингом стали просить подать им капусту. Вскоре ее включили в общий рацион. В этом плавании был поставлен рекорд: количество умерших от цинги равнялось нулю.

Подсказки о престиже не просто улучшили рацион матросов. Британия годами небезосновательно считалась страной с худшей в Европе, а возможно, и в мире кухней. В 1970-е и 1980-е многие из работавших в стране высокостатусных шефов были французами (когда в 1950-х Альберт Ру приехал в Англию, оливковое масло продавалось только в аптеках – как средство избавления от ушных пробок), а звезды английских кулинарных телешоу – Делия Смит, Мадур Джафри, Кейт Флойд – не имели особого статуса, ассоциируясь с непритязательной домашней стряпней. Все изменилось в 1987 году, когда шеф из Лидса, выходец из рабочего класса, возглавил кухню нового ресторана Harvey’s на юге Лондона. Через год Марко Пьер Уайт завоевал свою первую мишленовскую звезду, через два года – еще одну. Двадцатипятилетний шеф быстро стал знаменитостью.

Уайт не только обладал необыкновенным талантом – он был красив, харизматичен и брутален, он завоевал репутацию благодаря темпераменту, демонстрируемому как на кухне, так и в зале ресторана, где иногда сам подавал блюда. В 1988 году о нем сняли телесериал «Марко», а в 1990 году он опубликовал книгу «Раскаленный добела». Роскошное издание включало в себя черно-белые фотографии, сделанные в ресторане Harvey’s, на которых Уайт, подобно рок-звезде, позировал полуобнаженным, с сигаретой, с огромным ножом, с рассыпанными по плечам темными кудрями. Это была сенсация как в мире кулинарии, так и за его пределами. «Не знаю, сумею ли я донести до вас, какое влияние оказала эта книга на меня, на шефов и поваров вокруг, на следующие поколения, – рассказывал нью-йоркский шеф и писатель Энтони Бурден. – Мир неожиданно поделился на эпоху до Марко и после Марко… Эта книга дала нам силу. С нее все началось».

Уайт стал самым молодым шефом в истории, которому удалось получить три мишленовские звезды. Наконец Великобритания могла гордиться своей кулинарией, которая долго была источником международного позора. Представители элиты заполняли столики в ресторане кулинарного идола, писали о нем в газетах и приглашали на телеканалы. Восприятие кулинарии с точки зрения национального престижа изменилось, когда высокая кухня стала важным символом статуса. Уайт помог сделать более статусной и саму работу повара: новые поколения британцев стали рассматривать игру в шефа как один из способов добиться престижа, к тому же сформировался развивающийся кулинарный рынок, на котором их ждали.

Поднимаясь вверх, Уайт активно играл в статусную игру. «Марко пришел украсть мои рецепты, – писал о нем шеф Пьер Коффман, в лондонском ресторане которого La Tante Claire Уайт проходил стажировку. – Но он – один из лучших шефов, когда-либо побывавших на моей кухне. Марко все время смотрит и слушает, стараясь вобрать как можно больше информации как можно быстрее». Однако, когда Уайт сам стал знаменитым, он вернул долг и даже более того. В крошечной кухне ресторана Harvey’s под началом Уайта работали несколько молодых шефов, которые в дальнейшем принесли Великобритании собственные мишленовские звезды. Среди них был юный Гордон Рамзи. Уайт описал его как «одного из самых азартных людей, которых мне доводилось встречать в жизни… Гордон хочет выловить больше рыбы, чем Марко, Гордон хочет поймать более крупную рыбину, чем Марко». Рамзи, который во многом представлял собой мини-Марко, в дальнейшем завоевал 16 звезд в разных ресторанах и воспитал бóльшую часть элиты следующего поколения шефов: Клер Смит, Анжелу Хартнет, Марка Сарджента, Маркуса Вэринга, Джейсона Атертона и других.

Марко-Пьер Уайт был самой настоящей машиной по производству статуса. Награды, слава, красота, телесериал, книга – это были подсказки о престиже, сигнализирующие о высоком статусе на основе успеха. Они воодушевили следующее поколение и помогли изменить культуру. Превосходная еда стала символом статуса, и ее ценность распространилась на большие и маленькие города, на фермы и фермерские магазины, среди нишевых лавок и супермаркетов. Это нашло свое выражение на экранах телевизоров, в журналах, газетах и в конце концов – в социальных сетях. Разумеется, имели место и другие важные факторы, не последний из которых – процветающая экономика, и Уайт был не единственным, благодаря кому подул свежий ветер, нагнавший волну. Но он внес огромный вклад в обретение Великобританией кулинарной гордости. Именно так часто и развивается культура. В основе этого процесса лежит наша личная склонность к подражанию людям, пользующимся престижем, в надежде самим стать такими же.

Но это работает и в обратную сторону. Если люди, которых мы считаем существенно ниже себя, начинают нас копировать, мы, возможно, откажемся от этого типа статусного поведения. Когда фирменная «клетка» модного бренда Burberry стала популярна у футбольных фанатов и кумиров простонародья, которые демонстрировали ее на бикини, зонтиках и детских колясках, владельцы бренда посчитали необходимым отозвать ряд лицензий, чтобы остановить отток клиентов из более высоких классов. Ученые обнаружили, что афроамериканцы аналогичным образом отказываются от одежды и сленга, позаимствованных белыми.

Целые общества могут оставлять те или иные привычки по схожим причинам. Начиная с эпохи Возрождения дуэль долго была популярным методом, с помощью которого дворяне и знать в Европе и США разрешали споры. Сотни тысяч человек лишились жизней в поединках, часто возникавших из-за самых незначительных примет статуса. Типичный дуэлянт был готов «скорее погибнуть от пули или клинка, чем позволить, чтобы о нем осталось плохое впечатление», – считает Ален де Боттон, описавший, как в Париже один человек был убит за то, что объявил жилище своего соперника «безвкусным»; другой флорентинец лишился жизни, после того как обвинил своего кузена в том, что тот «не понимает Данте», а кто-то еще устроил дуэль за право обладания ангорской кошкой.

Дуэли были распространены на протяжении сотен лет. В XVIII веке Дэвид Юм жаловался, что на дуэлях «проливается кровь лучших представителей христианского мира». Утверждают, что одна из причин, почему в начале 1800-х дуэли вышли из моды, состоит в том, что их стали копировать представители низших сословий, и это заставило высшие классы отказаться от них. Это послужило сигналом, что дуэли больше не являются престижными, и с ними было покончено. Один из членов британского парламента, живший в то время, так описал этот процесс: «Я помню, как однажды воскресным утром каким-то продавцам из галантерейной лавки пришло в голову поссориться <…> и они подрались на дуэли; а как только продавцы пристрастились к дуэлям, они приобрели дурную славу в глазах представителей высших классов <…> Теперь вряд ли можно было представить себе что-то настолько же смешное, как ситуацию, когда дворянин или джентльмен в ответ на оскорбление готов был драться на дуэли».

Или же взять не столь далекое прошлое: в 2010-е годы, во многом благодаря манипуляции статусными символами, в Китае серьезно снизилась популярность супа из акульих плавников. Это в общем-то безвкусное и непитательное блюдо считалось в Китайской империи деликатесом для элиты, и обычай есть такой суп активно копировали в новом государстве, где богачи подавали его в качестве признака своего статуса на свадьбах и банкетах. Каждый год ради супа убивали 73 миллиона акул. Была запущена масштабная информационная кампания с участием знаменитостей, включая звезду баскетбола Яо Мина. Важно отметить, что председатель КНР дал указание исключить это блюдо из меню всех официальных банкетов. С 2011 по 2018 год потребление акульих плавников в Китае сократилось на 80 процентов.

Важным фактором для действия такой динамики статуса стало влияние. Когда мы распознаем престижных игроков, запускается наша подсознательная программа «подражай – льсти – приспосабливайся», и мы позволяем ей изменять наши взгляды и наше поведение. Статусные игры проходят по каналам влияния и почтения, насквозь пронизывающим иерархию. Именно поэтому влияние, пожалуй, самый стабильный из бесконечного количества символов статуса. Мы часто считаем, что наиболее надежные приметы статуса – деньги или модные вещи, но у самого высокопоставленного священнослужителя в мире может быть меньше материальных благ и галстуков от Hermès, чем у самого мелкого банковского служащего на Уолл-стрит. А вот влияние – совсем другое дело.

Разумеется, оно не является идеальным признаком статуса; люди с невысоким рейтингом могут влиять на других с помощью сплетен, лести или лжи. Но взаимосвязь прямая и предсказуемая. Даже в небольших обществах статус человека обычно проявляется в его способности влиять на других людей. Такой человек «чаще всего более заметен в дискуссиях внутри группы, высказывает свое мнение и четко обозначает свои предложения, а также озвучивает консенсус, как только он будет достигнут». Повышенное влияние высокостатусных игроков может также определяться тем, как много они говорят. По результатам одного из исследований доисторических обществ было установлено, что люди на вершине социальной лестницы говорят в 15 раз чаще, чем те, кто находится у ее подножия, и почти в пять раз чаще тех, кто стоит на ступеньку ниже.

Влияние – полезный сигнал в играх доминирования, где оно означает власть, а также в двух играх престижа, где влияние добровольно предлагается другими игроками. Везде, где видны следы влияния – в форме внимания людей или поведения, копирующего поведение тех, кто стоит выше, – можно говорить о том, что идут статусные игры и кто-то в них выигрывает. Мы часто соотносим величину собственного статуса со своей способностью влиять на других. Наши системы распознавания статусов мониторят, насколько часто к нам прислушиваются окружающие в ходе самых незначительных переговоров, по их поведению, языку тела и тону голоса.

Это одна из причин, почему мы принимаем так близко к сердцу, когда отвергают наши идеи, вкусы или мнения. Если бы человеческая жизнь была строго рациональной, мы, вероятно, испытывали бы ощущение пустоты, когда с нами не соглашаются, или беспокойство, когда принимается неоптимальное решение. Мы могли бы даже чувствовать, что довольны этим, принимая несогласие за признак строгости группы. Но когда наши попытки влиять проваливаются – особенно публично, тем более в присутствии игроков более высокого статуса, – мы можем задуматься, рассердиться, серьезно расстроиться или возжелать мести. Когда это происходит, мы часто начинаем играть в более примитивном режиме, при котором статус не зарабатывается демонстрацией собственной пользы, а отнимается с помощью агрессии.

7. Игры доминирования

Пасхальное воскресенье 2018 года, штатная проверка на дороге в Тенафлай, штат Нью-Джерси. Полицейские заметили машину, явно не из их городка, с частично закрытой номерной табличкой и тонированными боковыми окнами на территории штата это было запрещено. Остановив автомобиль, полицейские обнаружили в нем трех молодых людей (считая водителя), у которых не было ни действующей страховки, ни регистрации. Машину временно конфисковали, уведомив, что задержанные смогут забрать ее, как только предоставят нужные документы. Одна из пассажирок позвонила своей матери и договорилась, чтобы та приехала за ними.

С этого момента все пошло наперекосяк.

Подъехала 60-летняя женщина, стройная и элегантная, в облегающей черной спортивной одежде и бордовой пуховой жилетке. И, сдвинув на лоб солнцезащитные очки, протягивая руку с визитной карточкой, объявила:

– Я – Карен Тернер.

– Очень хорошо, – сказал первый полицейский, взглянув на визитку. – Карточка не нужна.

– Что ж, ладно. Я – Карен Тернер, – снова произнесла женщина.

– Вы приехали сюда подвезти молодых людей, не так ли?

– А вот и нет. Я здесь как обеспокоенный гражданин. И как друг мэра. Я живу в Тенафлай 25 лет и полностью ручаюсь за этих ребят. Почему их вообще остановили?

– Вся информация есть у водителя. Он вам расскажет.

– Нет-нет-нет. – Каждое «нет» вылетало изо рта женщины, подобно пуле. – Я должна знать!

– Вам вовсе нет необходимости это знать. Вас же это не касается. Вы просто приехали забрать участников инцидента.

– Нет-нет-нет! Меня это касается. Уж поверьте. Очень даже касается.

Во время этого разговора, который записывался на полицейскую камеру, Тернер неоднократно пыталась заставить полицейских рассказать ей, почему задержали машину. А полицейские несколько раз советовали ей спросить об этом у водителя. Тернер снова показала свою визитную карточку, но на нее снова отказались смотреть со словами: «Нам не нужны ваши документы». И тут женщина достала золотой жетон.

– Я – главный инспектор управления портов, и у меня под началом работает больше четырехсот полицейских. Окей? Так вот… Если есть проблемы…

– Проблем нет, – сказал второй полицейский. – Просто машина не зарегистрирована.

– Но почему их вообще остановили?

– Мисс…

– Я вам не мисс! Я – главный инспектор. Спасибо.

Тернер безуспешно пыталась получить ответ на свой вопрос. Ничего не вышло и после того, как она сообщила, что является адвокатом. И когда она сказала, что среди пассажиров есть люди, «оканчивающие магистратуру, а также один докторант». Не сработал и требовательный повтор фразы «Я должна знать!». Второй полицейский объяснил отказ предоставить женщине требуемые сведения следующим образом:

– Все дело в том, как вы обратились ко мне, в вашем тоне.

Тернер распалялась все больше, она начала размахивать руками и тыкать во второго полицейского указательным пальцем, подходя к нему все ближе и ближе, практически впечатывая его в машину.

– Отойдите! – потребовал полицейский. – Отойдите от меня на шаг назад.

Примерно через семь минут она начала отчитывать оппонентов:

– Я очень разочарована вашим поведением!

Когда второй полицейский предложил ей забрать молодых людей по домам, она уперла руки в бока и перешла к оскорблениям:

– Это просто убого. Вы – убожество.

Затем Тернер повернулась к другому полицейскому:

– И вы ему под стать. Такое же убожество.

– Вы можете забрать их прямо сейчас, – повторил полицейский номер два.

– Вы не смеете. Указывать. Мне. Когда. Забирать. Моего. «Ребенка», – произнесла женщина, выделяя каждое слово и подчеркивая его кивком головы. – Лучше вам завалить ебало и не диктовать мне, когда я могу забрать свою дочку и ее друзей, которые учатся в докторантуре в Массачусетском технологическом и в Йеле. Не надо мне указывать, раз вы не можете ничего объяснить. Позор вам обоим! Я буду обсуждать это с шефом полиции и с мэром. Я запомнила все ваши данные, мои хорошие!

В конце концов Тернер ушла. Но затем вернулась. Когда один из офицеров признался, что «слегка разочарован» в ней, она злобно ответила:

– Кто ты такой, чтобы во мне разочаровываться? Вся полиция побывала в гостях в моем доме, и в моем втором доме, и в моем третьем доме в Тенафлай.

– Не вижу, какое отношение это имеет к данной ситуации, – заметил первый полицейский.

Видеозапись этой беседы попала в интернет и медиа. Неделю спустя Тернер ушла в отставку с поста главного инспектора управления портов Нью-Йорка и Нью-Джерси, где вдобавок была еще и председателем комиссии по этике. В своем заявлении она написала, что сожалеет, что «эмоции взяли над ней верх», и приносит извинения за «некорректную лексику». При этом она отрицала, что использовала служебное положение, стремясь добиться особого отношения, и закончила заявление такой причудливой фразой: «Я призываю полицию Тенафлай изучить передовой опыт по части тона общения и деэскалации конфликтов, чтобы инциденты, подобные этому, не повторялись».

В ту солнечную пасхальную субботу случился довольно простой спор. Карен Тернер хотела узнать, почему остановили машину, в которой ехала ее дочь с друзьями. Полицейские посоветовали ей спросить водителя, который стоял от них, наверное, метрах в трех и знал ответы на все вопросы. Однако, если копнуть глубже (не очень глубоко, всего на полмиллиметра), это была битва за статус, спор по поводу того, у кого выше ранг. Карен Тернер играла в игру доминирования. И проиграла.

Почувствовав, как в рассмотренном случае, угрозу своему статусу, мы можем легко перейти в другой режим. Мы запускаем первобытный нейронный код, записанный миллионы лет назад, в доисторическую эру доминирования. Хотя игры престижа – в успех и в добродетель – сделали нас мягче и мудрее, высшие режимы игры не искоренили полностью наших животных свойств. По мнению психолога профессора Дэна Макадамса, «мысли о возможности завладеть социальным статусом с помощью грубой силы и устрашения, о том, что самый сильный, большой и наглый всегда будет командовать обычными людьми, появились очень давно, они невероятно интуитивны и глубоко в нас сидят. Юный соперник этих ожиданий – престиж – никогда не мог вытеснить из человеческого мозга идею доминирования».

Зверь все еще живет в нас. Он – наше второе «я». Многие из нас незаметно перемещаются между разными состояниями несколько раз в день, часто не понимая, что трансформируются из одной личности в другую. И речь действительно идет о разных режимах существования. Принципы поведения престижа и доминирования «основаны на разных психологических процессах, моделях поведения, нейрохимических реакциях, которые были выбраны для разных видов давления эволюционного отбора». Находясь в разных версиях себя, мы обычно ведем себя по-разному: когда на сцене наше стремящееся к доминированию второе «я», мы занимаем больше места, чаще жестикулируем, реже улыбаемся и чуть наклоняем голову вниз; в состоянии ориентации на престиж мы воплощаем свой статус способами потоньше: расправляем грудь, выдвигаем вперед торс, поднимаем голову. Исследования показывают, что даже полуторагодовалые дети способны различать игроков, использующих стратегии доминирования и престижа.

Обе стратегии работают. И игроки, выбравшие доминирование, и те, кто предпочел престиж, оказывают больше влияния на остальных. И доминантные, и престижные самцы добиваются бóльших успехов в размножении. Анализ, обобщивший более 30 исследований, выявил, что доминирование – одна из «самых надежных предпосылок для появления лидера, куда сильнее, чем совесть, интеллект и бесчисленное множество других переменных». И это несмотря на то, что лидеры доминантного типа обычно менее эффективны, чем ориентированные на престиж, так как скорее ставят свои интересы выше интересов группы и менее склонны спрашивать совета, а на критику могут отвечать «агрессией самозащиты». Такие лидеры к тому же обычно заносчивы, любят публично ставить себе в заслугу успехи группы, поддразнивать и унижать подчиненных, прибегать к манипуляциям. Это отличает их от лидеров, сделавших ставку на престиж, – те самоироничны, любят пошутить и публично приписывают успех команде. Характерно, что мы особенно склонны выдвигать доминантных лидеров, когда статус нашей игры находится под угрозой. По данным исследований, мужчины и женщины выбирали силуэты высоких крупных людей с маленькими глазами, тонкими губами и выступающим подбородком в качестве идеальных лидеров во время войн, а в мирное время были более популярны люди с узкой костью.

Принципиальная разница между престижем и доминированием состоит в том, что за последнее мы не присваиваем статус. Обычно доминантные игроки сами отвоевывают его у нас. Согласно определению психологов, стратегия доминирования «посредством запугивания и принуждения вызывает страх, чтобы добыть или поддержать статус и влияние». Доминантные игроки силой добиваются внимания со стороны окружающих, навязывая им «страх перед своей способностью нанести физический или психический ущерб», с использованием «актов агрессии, принуждения, угроз, уничижения, обесценивания и манипулирования». Игроки второго «я» могут использовать жестокость и страх перед ней, чтобы проложить себе путь к высшим позициям в рейтинге, но еще они способны манипулировать разными типами боли, связанными не с кровью и синяками, а со слезами, стыдом и отчаянием.

Эти режимы доминирования лежат в основе самой очевидной разницы между мужчинами и женщинами. Представители обоих полов нередко бывают враждебны, защищая свой статус. По данным одного из исследований, примерно половина мужчин и женщин называют «обеспокоенность по поводу статуса/репутации» главной причиной недавнего акта агрессии со своей стороны. Однако и сегодня в мозг, мускулы и кости мужчин все еще встроено стремление к физическому превосходству. Они слишком часто оказываются убийцами или жертвами убийств, причем 90 % убийств в мире совершают мужчины, они же в 70 % случаев становятся и жертвами. В основном убийцами становятся холостые безработные с низким уровнем образования в возрасте моложе 30 лет – и с шатким статусом. Доктор Майк Мартин, специализирующийся на изучении конфликтов, пишет, что в большинстве стран основная часть озвученных причин убийства «связана со статусом и убийство является результатом стычки из-за незначительных вещей».

Профессор Джеймс Гиллиган, более 30 лет использующий тюрьмы и тюремные больницы в качестве «лабораторий» для изучения причин криминального насилия, считает, что «раз за разом» мужчины дают один и тот же ответ на вопрос, почему совершили нападение или убийство: «Потому что он меня не уважал» или «Потому что он не уважал моего гостя (или жену, мать, сестру, подружку, дочь и так далее)». Они называли эту причину так часто, что сократили ее до сленгового «диссил»[18]. Когда люди говорят что-то так часто, что появляется сокращение, очевидно, соответствующая фраза находится в центре их словаря для описания нравственных и эмоциональных аспектов. Когда-то Гиллиган считал, что разбой и вооруженные нападения вызваны в основном алчностью или нуждой. «Но когда я взялся за глубинные интервью с рецидивистами, я все чаще стал слышать комментарии вроде: „Я никогда в жизни не чувствовал такого уважения в свой адрес, как когда тыкал стволом в лицо какого-нибудь чувака“».

У насилия женщин по отношению друг к другу несколько другие причины. Британское исследование 16-летних представительниц рабочего класса выявило, что триггером для них обычно становятся оскорбления, связанные с умственными способностями, нарушением обещаний или сексуальным поведением. Но серьезные проявления насилия у женщин и девушек сравнительно редки. Психолог профессор Джонатан Хайдт считает, что «девочки и мальчики одинаково агрессивны, но тип агрессии у них разный. Агрессия мальчиков строится вокруг угрозы насилия: „Я тебя сломаю“ <…> в то время как агрессия девочек всегда связана с отношениями: „Я разрушу твою репутацию / отравлю твои отношения“». Ученые утверждают, что женская агрессия является «непрямой». Вместо нападения на физическое тело антагониста женщины атакуют его аватар. Они добиваются, чтобы их врага подвергли остракизму, стараются разорвать его игровые связи, используют насмешки, сплетни и оскорбления, чтобы лишить врагов статуса. Разумеется, это усредненные отличия. Мужчины тоже широко используют стратегии, направленные на подрыв репутации, но характер оскорблений при этом отличается. Один анализ онлайн-конфликтов выявил, что «женщины унижают других женщин в социальных сетях, ссылаясь на их промискуитет и физическую непривлекательность, чаще, чем мужчины, а для мужчин поводом унизить других мужчин чаще, чем для женщин, становятся физические способности». Аналогичным образом многие женщины прибегают к попыткам доминирования один на один с противником, как это произошло в случае с альфа-самкой Карен Тернер.

Триггеры доминантного поведения сработают с наибольшей вероятностью, когда неясен статус конфликтующих относительно друг друга. Если иерархия не позволяет четко понять, кто главный, искушение прибегнуть к агрессии, чтобы добиться превосходства, становится сильнее. В случае с дорожным происшествием Тернер, судя по всему, была уверена, что ее положение комиссара управления портов, адвоката, друга мэра, связи с шефом полиции, статус хозяйки, в чьем доме гостят докторанты Йеля и Массачусетского технологического института, и владелицы трех домов в Тенафлай явно обеспечат ей превосходство. Но для полицейских она просто «приехала, чтобы подвезти молодых людей». Это работает как в чисто вербальных спорах, так и в случаях, когда доходит до рукоприкладства. Социолог профессор Роджер Гулд считает, что «чем больше неопределенности по поводу того, кто выше по рангу, тем больше вероятность насилия».

Конфликт Тернер и полицейских упорно крутился вокруг вопроса «Почему вы их остановили?». Вопрос был вполне разумным. Отказ отвечать на него – мелочным. Так часто бывает с похожими спорами, в том числе с теми, в которых градус агрессии в итоге приводит к убийству. Когда люди неожиданно ссорятся из-за какой-нибудь мелочи – отказа ответить на вопрос, мелкого долга, воображаемой неблагодарности, незначительной грубости на дороге, – они часто оправдывают себя, говоря, что это дело «принципа». По мнению Гулда, те, кто говорит о принципе, имеют в виду, что «противная сторона безосновательно присвоила себе доминирующую роль, которой прежде в отношениях сторон не было». Даже почти незаметные события в человеческих отношениях на деле могут оказаться символичными. Они слишком легко считываются системой распознавания статуса как «пошел ты!».

Когда это происходит, мы часто сами оказываемся виноваты в том, что прокладываем себе обратный путь наверх с помощью агрессии или угроз. Это плохо вяжется с образом морального героя, который мы обычно на себя проецируем. Поэтому мы отрицаем мотивы собственного поведения. Мы рассказываем историю, в которой вся вина ложится на обстоятельства, или дьявола, или наших злокозненных врагов – этих ужасных полицейских с их невыносимым тоном и неготовностью сгладить конфликт. Эти сотворенные мозгом видения ослепляют нас, скрывая, кем мы являемся на самом деле. Мы играем в игру, используя стратегии, которые работали на протяжении миллионов лет. Внутри каждого из нас сидит зверь. И все мы – Карен Тернер.

8. Униженный амбициозный мужчина. Самая смертельная игра

Одиннадцатилетний Эллиот безмятежно играл в летнем лагере, когда вдруг неожиданно налетел на красивую и популярную девочку. «Она очень разозлилась, – вспоминал он позже. – Стала ругаться, толкнула меня». Эллиот застыл в шоке, совершенно не понимая, как реагировать. Все смотрели на них. «С тобой все в порядке?» – спросил один из друзей. Но Эллиот не мог ни говорить, ни двигаться. Он чувствовал себя униженным. Остаток дня он почти не разговаривал. «Не мог поверить, что такое случилось». Происшедшее заставило Эллиота почувствовать себя «никому не важной бесполезной незначительной мышью. Я был таким маленьким и уязвимым. Я не мог поверить, что та девочка так ужасно со мной поступила, и думал, что это произошло, потому что она видела во мне лузера». Эллиот вырос и стал подростком, которого постоянно отвергали и тиранили представители школьной элиты. И он никогда не забывал тот случай. «Это оставило во мне шрам на всю жизнь».

Тед был способным студентом и в 16 лет поступил в Гарвард. Однажды он подал заявку на участие в эксперименте, который проводил признанный психолог профессор Генри Мюррей. Теду поручили в течение месяца написать «изложение своей личной жизненной философии, сформулировать основные принципы, в соответствии с которыми вы живете или надеетесь жить», и автобиографию, содержащую глубоко личную информацию, в том числе о таких вещах, как приучение к туалету, сосание пальца и мастурбация. Тед не знал, что у Мюррея был опыт работы в секретных государственных службах. И он проводил исследование жестких техник ведения допроса, в особенности «воздействия эмоциональной и психологической травмы на ничего не подозревающих индивидов». После того как Тед подробно описал свои секреты и жизненную философию, его привели в ярко освещенную комнату, подключили к его телу провода и датчики и усадили напротив зеркала с односторонней прозрачностью. Затем начали то, что Мюррей называл серией «яростных, стремительных, оскорбительных» нападений на личную историю испытуемого, правила и символы, руководствуясь которыми, он живет и надеется жить. «Каждую неделю на протяжении трех лет с ним встречался кто-то, кто вербально оскорблял и унижал его, – вспоминал брат Теда. – Он никогда не рассказывал нам об экспериментах, но мы заметили, как Тед изменился». Сам Тед считал эксперименты, связанные с унижением, «худшим опытом в своей жизни».

Эд вырос с абьюзивной матерью. Она страдала алкоголизмом, паранойей и была «очень доминирующей». Мать ругала Эда при всех и отказывала ему в проявлениях любви, потому что боялась, что иначе он станет геем. Затем, когда Эду было десять лет (и он был довольно крупным для своего возраста), она стала утверждать, будто мальчик пристает к сестре, и поэтому запирала его в подвале. Он проводил там целые месяцы – единственный выход вел через люк туда, где обычно стоит кухонный стол. Мать часто унижала его, говорила, что ни одна умная симпатичная девушка из университета, где она работала, и близко не подойдет к Эду. Детство его было полно неприятия и издевательств. «У меня был комплекс любви-ненависти к матери, с которым было очень тяжело справляться», – вспоминает Эд. Вся эта неразбериха с матерью привела к тому, что Эд чувствовал себя «очень неадекватно рядом с женщинами, потому что они представляли угрозу. В мечтах я часто нападал на них. Ну, знаете, все эти маленькие игры, в которые играют женщины <…> я не мог ни играть, ни соответствовать их требованиям. И я пал».

Эд действительно пал. Он убил свою бабушку, «потому что хотел убить мать». Потом он убил мать. Он отрезал матери голову и занялся с нею сексом, потом похоронил в саду с обращенными вверх глазами, потому что она всегда хотела, чтобы люди «смотрели на нее снизу вверх». И убил еще восемь женщин. С трупами некоторых из них он занимался сексом, а других употреблял в пищу. Эд Кемпер остается по сей день одним из самых жутких серийных убийц в американской истории. А Эллиот Роджер в 2014 году стал массовым убийцей. Он убил шесть человек, а затем покончил с собой в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре. А что же Тед? Речь идет о Теде Качинском. Известном также как Унабомбер.

Если жизнь – это игра в статус, то что же случается, когда у нас его отнимают? Что происходит, когда человека снова и снова заставляют чувствовать себя ничтожеством? Унижение можно рассматривать как противоположность статусу, как ад по сравнению с раем. Как и статус, унижение приходит от окружающих. Как и статус, оно зависит от оценки другими людьми нашего места в социальном рейтинге. В обоих случаях чем выше ранг и чем больше оценивающих, тем сильнее влияние их оценки. Наконец, как и статусу, мы придаем унижению огромное значение. Унижение описано исследователями как «ядерная бомба эмоций», способная, как демонстрируют эксперименты, вызывать глубокую депрессию, суицидальное состояние, психозы, вспышки гнева и острую тревожность, «в том числе характерные для посттравматического стрессового расстройства». Специалист по криминальному насилию профессор Джеймс Гиллиган описывает опыт унижения как «полное уничтожение личности». На протяжении нескольких десятилетий он проводил исследования в тюрьмах и тюремных больницах, выясняя причины насилия, и в конце концов пришел к «психологической истине, проиллюстрированной тем фактом, что раз за разом самые жестокие люди, с которыми я работал на протяжении этих лет, рассказывали мне, как их многократно унижали в детстве».

Логика статусной игры диктует, что унижение (и в чуть меньшей степени стыд, который можно рассматривать как личное переживание унижения, ощущение ужасающе негативной оценки воображаемой аудиторией в наших головах) должно иметь уникальные катастрофические последствия. Психологи профессор Раймонд Бергнер и доктор Уолтер Торрес считают, что унижение – это абсолютное стирание статуса и способности претендовать на него. Они предлагают считать унизительными эпизоды, соответствующие четырем условиям. Во-первых, мы должны верить (и большинство из нас верят), что заслуживаем статус. Во-вторых, унижение должно быть публичным. В-третьих, те, кто подвергает нас унижению, сами должны обладать статусом. И наконец, самое безжалостное: речь должна идти об «отказе в возможности завоевать статус обратно». Или, в нашем контексте, о том, чтобы вообще исключить человека из статусной игры.

В остром состоянии унижения мы так живописно скатываемся вниз на шкале рангов, что нас перестают считать полезными игроками. Нас больше нет, нас отправили в ссылку, отменили. Наши связи с окружающими разорваны. «Критическую важность этой составляющей трудно переоценить, – пишут авторы. – Когда унижение аннулирует статус личности, человеку, по сути, отказывают в праве на восстановление утраченного». Если люди – игроки, запрограммированные стремиться к связи и статусу, унижение оскверняет обе эти глубинные потребности. И вы ничего не можете с этим поделать. «Они потеряли право голоса, позволяющее заявлять о своих притязаниях в соответствующем сообществе, в частности право требовать от собственного имени, чтобы унижение прекратилось». Единственный способ восстановиться – найти новую игру, даже если это означает перестройку всей жизни и собственной личности. «Многие подвергшиеся унижению считают необходимым сменить сообщество, чтобы вновь обрести статус или, в более широком смысле, восстановить свою жизнь».

Но есть и еще одна возможность. Как гласит африканская пословица, «ребенок, которого в деревне не обнимают, сожжет деревню, чтобы почувствовать ее тепло». Если игра отвергает вас, вы можете вернуться к стратегии доминирования в ипостаси карающего божества, использовать смертельную жестокость, чтобы заставить игроков обратить внимание на ваше унижение. По итогам многолетних изысканий профессор Гиллиган пришел к выводу, что в основе большинства человеческих актов насилия лежит «желание побороть или уничтожить ощущение стыда и унижения и заменить их на нечто противоположное – на чувство гордости».

Разумеется, было бы наивно предполагать, что Эд, Тед и Эллиот совершили то, что совершили, исключительно в ответ на унижение. Если бы отсечение от статуса работало как триггер массовых убийств, такие преступления совершались бы чаще. Возможно наличие разных дополнительных способствующих факторов. Все трое были мужчинами, что сильно повышает вероятность попыток восстановить утраченный статус с помощью насилия. Про Эллиота Роджера известно, что у него было расстройство аутистического спектра, которое могло оказать влияние на его способность дружить и вступать в отношения; судебный психиатр диагностировал у Эда Кемпера параноидальную шизофрению (хотя это до сих пор под вопросом), а брат Качинского рассказал, что у Теда однажды «проявились признаки шизофрении». Но ни одно из этих состояний само по себе не является ответом на вопрос о причине, потому что подавляющее большинство тех, у кого наблюдались такие состояния, не сжигали свои деревни.

А именно это и произошло. Все трое напали на игроков в статусные игры, из-за которых чувствовали себя исключенными, установили свое превосходство над теми, кто их унижал. Мать Эда Кемпера мучила сына своей уверенностью в том, что высокостатусные образованные девушки никогда не захотят с ним встречаться. Эд начал убивать именно таких девушек, стал «убийцей студенток», прежде чем закончил убийством матери: «Я отрезал ей голову и надругался над трупом». Затем он засунул ее голосовые связки в измельчитель пищевых отходов. «Это показалось мне правильным после того, как она столько лет обзывала меня, ругалась и орала». Джон Дуглас, сотрудник ФБР, составивший психологический портрет Кемпера, писал: «Переживший опыт унижения женщинами и решивший наказать как можно больше женщин в ответ, он считал это своей миссией». И добавляет: «Он не родился серийным убийцей, но стал им».

Тед Качинский, которого унижал статусный ученый из Гарварда, стал Унабомбером («ун» означает «университеты», ставшие одной из его мишеней). Его мозг взял ощущения унижения и обиды и волшебным образом преобразовал их в историю, где Качинский выглядел героем. Он стал воевать с умниками и построенным ими миром. Качинский писал, что эпоха технологий и ее последствия стали «несчастьем для человеческой расы» и «сделали так, что жизнь больше не приносит удовлетворения, ввергли человечество в бесправие, привели к широкому распространению психологических страданий». Его кампания по рассылке взрывных устройств была началом революции, направленной на освобождение масс от рабства в «системе». Он искал и получил в обмен на обещание воздержаться от насилия фантастический статусный опыт, состоявший в том, что его манифест из 35 тысяч слов о пороках современной системы был напечатан в Washington Post.

А что же Эллиот Роджер? Вот что он рассказал в своей автобиографии длиной в роман, которую распространил перед массовым убийством: «Все эти популярные ребята живут как гедонисты, пока я вынужден годами прозябать в одиночестве. Они смотрели на меня свысока, когда я пытался стать одним из них. Они обращались со мной как с мышью <…> Раз человечество не дает мне достойного места в своих рядах, я уничтожу их всех. Я лучше их всех. Я – бог. Обрушив на них возмездие, я докажу этому миру свою истинную ценность». Было установлено, что резкое или постоянное социальное отвержение во многом предопределило 87 % случаев стрельбы в школах с 1995 по 2003 год.

Но есть еще один, последний фактор, который связывает всех троих разрушителей. Роджер, Кемпер и Качинский не только испытывали острое унижение – им также пришлось падать с огромной психологической высоты. Все трое были умными – IQ Кемпера равнялся 145, почти на уровне гения; и все были весьма амбициозными – Качинский собирался совершить мировую революцию, а автобиография Роджера пестрит нарциссизмом и претензиями на исключительность, в том числе описаниями самого себя как «красивого, величественного джентльмена». Кемпер упивался своей зловещей славой: во время долгой поездки с полицейскими после ареста он позировал на остановках, гордо демонстрируя закованные в наручники руки, и с восторгом рассуждал о внимании прессы. Возникли даже предположения, что его признания в каннибализме и некрофилии были ложью с целью обретения статуса. У всех трех преступников была необычная, возможно, патологически сильная потребность в статусе, поэтому унижения, которые они испытывали, должны были показаться им особенно мучительными. Специалистка по душевному здоровью профессор Марит Свиндсет пишет, что «даже малейшего несогласия или пренебрежения со стороны лица такого же или более высокого статусного ранга может быть достаточно, чтобы унизить нарцисса». Люди, считавшие себя достойными места на высших ступенях в игре, были доведены до греха жизнью у подножия лестницы.

Эта же модель поведения – униженный амбициозный мужчина – очевидна и у тех, кто совершает не связанные с насилием действия по уничтожению игры. Роберт Ханссен с ранних лет мечтал стать разведчиком. Он увлекался Джеймсом Бондом, купил себе «вальтер ППК», коротковолновый радиопередатчик и даже открыл счет в швейцарском банке. Но отец Ханссена был абьюзером, унижавшим его и придумывавшим странные наказания. «Он заставлял сына сидеть, расставив ноги определенным образом, – рассказала психиатр Роберта. – Его заставляли сидеть в такой позе, и это было унизительно». Унижение продолжалось вне дома. Всякий раз, когда отец Роберта встречался с матерью его лучшего друга, он «говорил о Бобе что-нибудь обесценивающее. Неважно, что сделал Боб. Это было неправильно. Я никогда больше не видела таких отцов. Он ни разу не сказал ни одного доброго слова о своем единственном сыне». Даже когда Ханссен вырос и женился, унижение продолжалось. Когда родители приходили на семейный обед, Роберт был слишком напуган, чтобы спуститься к ним. «Его начинало тошнить, и он не мог встретиться с отцом за столом. В конце концов [жена Роберта] Бонни сказала: „Вы находитесь в нашем доме, и, если вы не способны вести себя уважительно с Бобом, вам нечего сюда приходить“».

Но у Ханссена была сильная потребность в статусе. Он стал «ультрарелигиозным, истовым, фанатичным» прихожанином католической церкви, членом элитной группы «Опус Деи»[19], прелатуры папы римского. В 1976 году Ханссен поступил на службу в ФБР в качестве агента контрразведки, надеясь, что заживет жизнью, полной волнующих статусных событий, но его постоянно отодвигали от престижных позиций. Если верить его биографу, Ханссен постоянно оказывался за кулисами, «наблюдая оттуда, как другие делали захватывающую работу». Ханссена считали «очень, очень умным» сотрудником с сильными техническими навыками, но он производил впечатление человека высокомерного, с «вечно недовольным выражением лица. Он плохо переносил дураков: “Почему я должен снисходить до их уровня?”» В 1979 году Ханссен связался с Советским Союзом и предложил себя в качестве двойного агента. Арестовали его только в 2001 году, к тому времени он успел передать КГБ тысячи документов под грифом «совершенно секретно» и раскрыть многих тайных агентов – нескольких из-за этого казнили. Считается, что Ханссен стал самым вредоносным шпионом за всю историю США. После суда над Ханссеном его психиатр сказал: «Если бы меня попросили назвать одну главную психологическую причину, почему он стал шпионом, я бы уделил внимание опыту его отношений с отцом».

Унижение также является главной причиной убийств чести. Речь идет о сговоре членов семьи с целью убийства того, кто, по их мнению, навлек на семью унижение, нарушив правила и пренебрегая символами их игры, чаще всего поведением, связанным с сексуальностью, или «слишком западным». В некоторых мусульманских, индуистских и сикхских сообществах единственным способом восстановить утраченный семейный статус считается убийство тех, кого считают виноватыми. Жертвы могут быть виноваты в том, что отказались от договорного брака, допустили секс или отношения до свадьбы или подали на развод. Бывает, что речь идет о полном отказе от веры. Иногда убивают жертв изнасилования или тех, кто носит украшения. Почти всегда жертвами становятся женщины, иногда – мужчины-гомосексуалы. А вот преследователи, как ни странно, бывают разного пола. Результаты небольшого исследования 31 убийства в Европе и Азии, проведенного почетным профессором психологии Филлис Чеслер, показали, что женщины являлись «активными участницами убийства» в 39 % случаев и соучастницами – в 61 %. Исключением стала Индия, где убийцами во всех случаях были женщины. Чеслер пишет, что семьи-убийцы часто считаются в их сообществах «геройскими». Статистические данные различаются, но, согласно весьма сдержанной оценке ООН, в год происходит около пяти тысяч таких убийств.

При исследовании экстремальных случаев существует опасность, что мы, нормальные люди, посчитаем, будто нас не касаются связанные с ними уроки. Но за зловещими контурами вдумчивые читатели способны разглядеть собственный силуэт. Такие исследования дают понять, какими ужасающе болезненными могут быть эпизоды унижения для обычных людей. Они будят наших демонов. 59 % мужчин и 45 % женщин признались, что их посещали фантазии об убийстве как о мести за унижение. Некоторые могут полностью отказаться от попыток понять подобные явления, ведь таким образом они как бы разрешают их. Язык обвинения и прощения приемлем для судов, церкви и тех, кого это непосредственно касается, но, позволяя нравоучениям заблокировать наше мышление, мы сводим на нет собственную способность распознавать риски и определять средства профилактики.

В 2014 году, после того как Эллиот Роджер убил четырех мужчин и двух женщин и ранил еще 14 человек, люди стали искать причину этого варварского поступка. Какая демоническая сила смогла так круто изменить ход жизни Роджера? Комментаторы, от Гленна Бека[20] справа до журнала Vice слева, отмечали его увлеченность компьютерной игрой World of Warcraft. «Прошу, прислушайтесь: вы должны исключить видеоигры из жизни своих детей, – призывал Бек. – Дети не в состоянии с ними справиться. Это не то же, что Пакман. Это виртуальные миры, в которых дети живут». Vice также писал о «наркотическом цикле игры», уводящем игроков «все дальше от живительного контакта с другими людьми, любви, социальных устремлений». Но с этими историями есть одна проблема, которую хорошо иллюстрирует состоящая из 108 тысяч слов автобиография Роджера.

«Мой искаженный мир. История Эллиота Роджера» – необыкновенный документ. Затягивающая и одновременно отвратительная, биография описывает в захватывающих подробностях его путь вниз от «блаженного» раннего детства к юности, полной неприятия, ненависти и убийственного безумия. Роджер с самого начала испытывал огромную потребность в статусе: мы узнаем, что его отец происходит из «престижной семьи Роджеров», а мать «дружит с очень важными людьми из мира кино, например с Джорджем Лукасом и Стивеном Спилбергом». Жизнь была в целом счастливой, несмотря на развод родителей, пока Роджер не понял, что становится ниже и слабее своих одноклассников. «Это без конца мучило меня».

Возраст с 9 до 13 лет стал «последним периодом удовлетворенности». Роджер начал замечать, что в социальной жизни «существуют иерархии, что одни люди лучше других <…> В школе всегда были „клевые ребята“ которыми, казалось, восхищались больше, чем остальными». Роджер понял, что «был совсем не клевым». «У меня была дебильная прическа. Я носил простую не модную одежду, я был стеснительным и непопулярным <…> кроме того, я ощущал себя другим, потому что в моих жилах течет смешанная кровь разных рас». После того как Эллиот понял это, жизнь уже никогда не была прежней. «Безмятежный невинный мир детства, где все равны, перестал существовать. Время честной игры подходило к концу».

Мальчиком он старался стать «клевым», пытаясь научиться кататься на скейте. Но теперь Эллиот был старше, и правила изменились: «Теперь „клевым“ оказывался тот, кто пользовался популярностью у девочек. Но как, черт побери, я мог этого добиться?» Роджера стали сторониться и терроризировать. «Я был абсолютно не популярен, многие не любили меня и считали очень странным». Однако он нашел поддержку в мире онлайн-игр. Роджер встречался с другими игроками, чтобы поиграть, и иногда они засиживались в интернет-кафе до трех часов ночи. «Мне было так весело вне школы с друзьями по Planet Cyber, что меня перестало волновать, как завоевать популярность и привлечь внимание девочек». Когда Эллиот открыл для себя World of Warcraft, игру, где можно объединяться онлайн в группы с другими игроками и вместе проходить миссии, это «сорвало ему крышу». «Мой первый опыт игры в WoW был подобен путешествию в другой мир, полный восторгов и приключений <…> я словно бы жил другой жизнью». Это превратилось в наваждение. «Я спрятался в онлайн-мире World of Warcraft – в месте, где чувствовал себя уютно и безопасно».

Между тем пробуждающееся половое влечение оказалось для Эллиота настоящим адом. Он одновременно боялся женщин и стремился получить их одобрение, поэтому его подростковые годы были полны отторжения и страданий. Он просил родителей не посылать его в школу с совместным обучением. Сверстники смеялись над Эллиотом, кидались в него едой, крали его вещи. Он проводил каждую свободную секунду за игрой в World of Warcraft, где добился выдающегося статуса, прокачавшись до самого высокого уровня, и это было «огромным, важным достижением». Три соседских мальчика, с которыми Эллиот играл онлайн, были «ближайшим подобием дружеской компании». Но затем Роджер совершил обидное открытие. Эти друзья часто встречались втайне, чтобы поиграть без него. «Даже в мире World of Warcraft я был изгоем, я был один и со мной не хотели иметь дело». Эллиот стал чувствовать себя «одиноким даже во время игры». Теперь он мог разразиться слезами прямо в процессе. «Я стал спрашивать себя, в чем смысл участия в игре». И Роджер перестал играть. А потом что-то вдруг поменялось. До этого момента Роджер предстает смущенным, несчастным и злым. А еще он был полон ненависти: страх перед женщинами превратился в сильную мизогинию, и ненависть распространялась на «крутых» мужчин, с которыми женщины предпочитали встречаться. Но злые женоненавистники, к сожалению, не редкость. Только когда Роджер утратил источник связей и статуса, в голове его разверзся кромешный ад. «Меня начали посещать фантазии, как я становлюсь очень сильным и запрещаю всем заниматься сексом, – писал Роджер. – Это стало поворотным пунктом». В последний день игры в World of Warcraft Эллиот описал последним оставшимся у него друзьям свои «новые взгляды», состоящие в том, что «секс надо искоренить».

Мозг Роджера взял за основу его ощущения унижения и негодования и волшебным образом преобразовал их в историю, где Эллиот выглядел героем. Он сказал, что страдает по вине женщин, которые «воплощают все, что есть несправедливого в этом мире» и «контролируют, у кого из мужчин будет секс, а у кого нет». Всегда выбирая «глупых, противных, наглых мужчин», женщины «препятствуют развитию человеческой расы». Эллиот изобрел «универсальную, совершенную идеологию устройства справедливого и чистого мира». Секс следовало объявить вне закона. Женщин следовало уничтожить, а немногих оставшихся заставить размножаться с помощью искусственного оплодотворения. Эллиот считал эти чудовищные идеи доказательством своего превосходства. «Я вижу мир другим, не таким, как остальные. Из-за всех несправедливостей, через которые мне пришлось пройти, и взглядов, что я обрел по пути, мне уготовано величие». Он затерялся в водовороте фантазий, где мизогиния была оправдана. «Все, чего я хотел, это любить женщин и чтобы они любили меня в ответ. Но их отношение вызывало во мне только ненависть, и я имею на нее право. Я – истинная жертва всего этого. Я – хороший парень».

Роджеру было 17 лет. Следующие пять лет, вплоть до совершенного им массового убийства, он больше не заходил в онлайн-игры, если не считать нескольких спорадических эпизодов. В то же время его отчаяние, ненависть и сумасшествие разгорались все сильнее. Мир World of Warcraft был единственным местом, где Эллиот чувствовал свою ценность. Это была статусная игра, в которой он добился больших успехов. И она не была источником его сумасшествия – она была скорее последним, что удерживало его в здравом рассудке.

9. Изменить правила, заменить игрока

Почему люди очень быстро бегают? Как Мо Фара[21], например? В чем фишка? И почему одни люди вкладывают большие суммы денег, тратят время и готовы терпеть неудобства, чтобы посмотреть, как быстро бегут другие? Похоже, всех, кто наблюдает и кричит со своих неудобных пластиковых сидений на ужасных бетонных аренах, действительно очень волнует, на сколько миллисекунд один спортсмен пробежит быстрее другого. Почему? И в чем, если уж на то пошло, притягательность футбола? В чем смысл игры в шахматы? И что такого в компьютерных играх? Все эти часы, потраченные в спальнях за кликаньем мышки. Каким образом это делает человека лучше? Как это помогает двигаться дальше в героическом путешествии по жизни? Вспомните Эллиота Роджера – почему он стал одержим World of Warcraft? Потому что любил вещи, связанные с убийствами? Потому что был монстром?

World of Warcraft – машина по созданию статуса. Эта игра стала для Роджера альтернативной реальностью, в которой мог играть его аватар. В ней он строил свою жизнь. Он играл в игры доминирования и успеха. Он преуспевал. Именно так работает все, во что люди играют для развлечения, – с помощью нейросетей, появившихся для битв за статус, которые и являются изначальной и величайшей из всех игр. Легкоатлеты, боксеры, пловцы, баскетболисты, шахматисты, футболисты, участники телевизионных спортивных трансляций сражаются за статус в воображаемых мирах правил и символов. В одиночные игры вроде разгадывания кроссвордов мы играем перед воображаемой аудиторией, которая живет в наших головах, а наше сознание огорчается и радуется, когда мы проигрываем или выигрываем.

В правила развлекательных игр встроены разные хитрые уловки, которые делают их еще более волнующими. Обычно такие игры либо ограничены во времени, либо имеют конкретную цель, которую необходимо достичь (пересечь финишную прямую, дойти до финальной клетки) либо миссией, либо сражением. Еще в таких играх существует формальный рейтинг. Положение каждого игрока или команды точно оценивается и публично объявляется. Повседневные игры обычно устроены не так. Как правило, они открыты – длятся столько, сколько продолжаются наши взаимоотношения с другими игроками. А наше положение, которое меняется от минуты к минуте день за днем, не фиксируется с помощью четко установленного ранга и не объявляется публично. Вместо этого оно чувствуется. Система распознавания статуса считывает его из подсказок в мире символов, куда мы погружены. А значит, человек может, сидя на рабочем совещании как член команды с относительно низким рейтингом, высказать фантастически полезную мысль, может получить символические награды в виде внимания, похвалы и влияния, а затем уйти, чувствуя себя на вершине мира. Возможно, он и не чемпион, но он чувствует себя чемпионом. Да, у нас есть должность, есть зарплата, но их нельзя считать четкими и бесспорными оценками, похожими на строчку в списке на табло спортивной арены. Если бы деловые совещания были такими же – с пронумерованными местами за эффективность работы на совещании, которые объявлялись бы в конце, при ярком свете, чтобы каждый мог это наблюдать, – можете представить, что бы тогда творилось.

Спонтанно возникающие статусные игры работают безо всяких уловок. Символические поощрения от других игроков могут мотивировать нас, побуждать стремиться к большему, а рост ранга сигнализирует о признании нашей ценности, а не о том, что мы победили множество врагов. Поступающие от группы положительные эмоции очень важны: во время групповых схваток в условиях, когда вклад каждого неявен, люди сражаются вполсилы по сравнению с тем, когда работают в одиночку, но стараются гораздо сильнее, если их подбадривает толпа. То же верно для бегунов и велосипедистов, которые добиваются бóльших успехов, если за них болеет публика.

К тому же здоровые статусные игры не слишком масштабны. В каменном веке племенные подгруппы состояли, вероятно, из 25–30 человек, многие из которых были дальними родственниками. И, как нам известно, даже внутри этих подгрупп было деление: мужчины часто соревновались за статус с мужчинами, а женщины – с женщинами. А внутри гендерных групп существовало деление по возрасту и специализациям: следопыты, целители, сказители, искатели меда. Поэтому каждый из живущих в нашем мире не чувствует себя так, будто должен сразиться за статус со всем миром. Если бы завтра утром все семь миллиардов обитателей Земли решили лично соревноваться с Мишель Обамой или королем Таиланда, случился бы глобальный нервный срыв. Исследователи обнаружили, что ощущение счастья не так уж тесно связано с нашим социоэкономическим статусом, который отражает наш ранг, в том числе принадлежность к тому или иному классу, в сравнении со всеми членами общества. На деле имеют значение наши мелкие игры: «исследования показали, что субъективное ощущение благополучия предопределяет не социоэкономический статус, а уважение и восхищение внутри конкретной группы».

Наша естественная склонность к мелким локальным играм проявляется во время войны в боевых подразделениях. Долгосрочные цели, провозглашаемые национальными лидерами, мотивируют солдат меньше, чем потребность в связи и уважении братьев по оружию и первобытный восторг от игры доминирования. Для бывшего офицера британской армии доктора Майка Мартина, специализирующегося на изучении насилия, война в Афганистане была, «бесспорно, источником самых острых положительных эмоций», которые он когда-либо испытывал. «Боевые действия, в ходе которых ты вместе с небольшой группой людей пытаешься тактически переиграть и перестрелять другую группу людей, а они – вас, – это в конечном итоге командный спорт». Исследования поведения солдат обычно обнаруживают, что их основная мотивация исходит не от короля, королевы или государства, а от находящихся рядом товарищей. Даже для нацистов, как было обнаружено, «политические ценности играли весьма незначительную роль в поддержании мотивации к военным действиям».

Солдаты конкурируют не друг с другом, а с общим врагом. Статусные игры функционируют лучше всего не за счет создания максимальной конкуренции между игроками. «Конкуренция» возникает, когда достигнутые игроками результаты противопоставляются друг другу и соперничают игроки при этом за один и тот же приз. Исследования этого вопроса противоречивы, но считается, что в умеренном количестве конкуренция увеличивает активность и результативность. Однако слишком активная внутренняя конкуренция может оказаться контрпродуктивной. Но если высокая ее степень снижается, у игроков может возникнуть желание перестать награждать друг друга статусом, и тогда неизбежен его дефицит. Жизнь в таких условиях может быть связана со стрессом и отчаянием. А сама игра может начать распадаться.

В июне 2001 года в журнале Time сообщалось о системе «оценки и выбраковки» одной «высококонкурентной» американской компании, предполагавшей оценку сотрудников их коллегами путем разделения на разные уровни. 5 % с самыми высокими результатами объявлялись «превосходными», а в нижние 15 % входили те, кто рисковал потерять работу. Журнал описывал процесс следующим образом: «Во время совещаний, как правило, весьма напряженных, за рабочим столом в комнате без окон перед монитором компьютера, заполненным рейтингами работников, которые проецировались на стену, могли собираться до 25 руководителей. Каждый участник приходил с блокнотом, раздутым от обзоров работы. В ходе дискуссии руководители могли перемещать работников с одних уровней рейтинга на другие, решать их судьбу одним кликом компьютерной мышки. Журналист выражал беспокойство, не будут ли такие «конкурентные системы», построенные по принципу «оценки и выбраковки», «рождать подозрения и отваживать от командной работы». Один из руководителей так защитил эту схему: «Всем следует знать, что они собой представляют, и я считаю, что система отлично способствует этому». Трудно было отрицать успех компании: она занимала седьмое место среди самых крупных предприятий США, а ее стоимость оценивалась в 70 миллиардов долларов.

Однако через четыре месяца после статьи в Time компания обанкротилась. Нескольким ее руководителям были предъявлены обвинения; один из них, виновный в мошенничестве с ценными бумагами и торговле с использованием инсайдерской информации, был в конце концов приговорен к тюремному заключению сроком 24 года. Это была компания Enron, которую иногда называют самой коррумпированной корпорацией в истории, и причиной ее разложения стала культура безжалостной конкуренции.

Уловка правил, сделавших игру Enron такой устрашающе жестокой, состояла в провоцировании ожесточенного соперничества между игроками. Соперничество отличается от конкуренции. Соперничество – продукт конкуренции, ее сужение и ожесточение. Соперничество возникает с течением времени между сторонами, часто конфликтовавшими друг с другом, у которых позади история напряженных схваток, промахов и опасных ситуаций. Исследования показывают, что, соревнуясь с кем-то, кого они считают врагом, игроки «чувствуют, что на карту поставлен их статус». Это может стать источником сильной мотивации, особенно когда соперничество направлено против общего врага. Соперничество между компаниями достигает высшей точки, когда они конкурируют в одной области и находятся почти на одном уровне. И даже географическая близость друг к другу может повысить степень вражды двух фирм. Такое вот эхо нашего порой кровавого прошлого охотников-собирателей.

Соперничество способно менять мир. Одним из ярких примеров этого является история, хорошо известная в Кремниевой долине. Она началась, когда глава Apple Стив Джобс встретил одного из руководителей Microsoft, конкурента на рынке технологий, с которым Джобса связывала давняя вражда и который однажды с помощью стратегии доминирования чуть не разрушил Apple. Человек из Microsoft был женат на подруге жены Джобса Лорен, так что встречались мужчины довольно часто. «После любого контакта с тем парнем Стив всякий раз возвращался в ярости, – вспоминает бывший топ-менеджер Apple Скотт Форстолл. – Однажды тот сказал ему, что в Microsoft решили проблему вычислений… и что они собираются делать планшеты со стилусами. Он бросил это в лицо Стиву с таким видом, словно Microsoft собирается управлять миром с помощью своих планшетов со стилусами. В понедельник, придя на работу, Стив сначала разразился руганью, а затем сказал что-то вроде: „Давайте покажем им, как это делается на самом деле“». Высокомерное поведение человека из Microsoft стало триггером. Джобс создал рабочую группу для экспериментов с планшетами, управляемыми не стилусами, а пальцами. Изобретенное ими устройство стало сначала iPhone, а потом было преобразовано в iPad. «Все началось, потому что Стив ненавидел того парня. В этом была истинная причина, – сказал Форстолл и глубокомысленно добавил: – Microsoft не повезло, что Стив и тот парень вообще встретились».

Для успеха не обязательно быть ослепленным соперничеством, как в истории со Стивом Джобсом, или вынужденным сражаться за ревностно обороняемый ограниченный объем статуса, как сотрудники Enron. Чаще всего мы играем в статусные игры лицом к лицу с другими игроками, они находятся непосредственно вокруг нас. Как солдат на войне, нас обычно поддерживают награды, которые мы получаем не за то, что пробились на самый верх, а в ходе рутинной игры с теми, кто нас хорошо знает: с коллегами, членами семьи, друзьями из реальной жизни и так далее. Мы демонстрируем знание правил игры, следуем им добросовестно и умело, доказывая свою ценность для общей миссии. Мы все время надеемся, что нашу игру оценят, что нами восхитятся, а от нас ожидают, что мы также отплатим восхищением. Но игры, в которые мы играем, приобретают над нами необыкновенную власть. Слишком часто, когда меняются правила, вместе с ними меняемся и мы.

10. Игровой автомат статуса

Мы начинаем понимать могущество игры в статус. Стараясь разглядеть правду в основании мифа о человеческой природе, мы невольно замечаем ее безграничную способность как создавать радость, как и сеять хаос. Добившись связей и статуса, мы ликуем, а потеряв его, можем заболеть, загрустить, задуматься о суициде или об убийстве. Высокостатусные мужчины и женщины завораживают нас, чтобы увидеть их, мы идем в театры, конгресс-холлы, кинозалы и на спортивные арены. Порой, когда в нас включается механизм «подражай – льсти – приспосабливайся», мы чувствуем, что почти одержимы ими. Но это не единственное, что игра может изменить помимо нашего желания. Как обнаружили сотрудники Enron, правила можно поменять таким образом, что они будут способствовать развращению. Стратегии, с помощью которых мы обретаем связь и статус, предопределяют то, кем мы являемся. В известном смысле мы становимся пешками в своих играх.

В последние годы что-то подобное происходит с 3,6 миллиарда пользователей социальных сетей. Социальные сети – арена битвы за статус. Иначе и быть не может: перед нами в прямом эфире разворачивается человеческая жизнь. Здесь есть все: игры в успех с помощью селфи и хвастовства, едва прикрытого ложной скромностью, игры в добродетель, которую ведут фитнес-гуру и политики, игры в доминирование, которыми заняты проводники травли и культуры отмены. Но повседневные устремления, в любом случае проявившиеся бы онлайн, привлекли внимание технологов, которые принялись незаметно менять правила игры и связанные с ней символы. Конкуренция становится все более жесткой, а желание играть – до безумия непреодолимым. Проведенный в 2019 году в США опрос почти двух тысяч пользователей смартфонов показал, что они проверяют свои телефоны в среднем 96 раз в день, иногда каждые десять минут. Это на 20 % больше, чем еще два года назад. Другое исследование на выборке из 1200 пользователей показало, что 23 % проверяют телефоны в течение минуты после пробуждения, 34 % умудряются продержаться пять-десять минут и только 6 % удается протянуть два часа и дольше.

Это подтверждает и мой опыт. Несмотря на то что я только иногда писал в твиттер, примерно раз в неделю выкладывал фото в инстаграм и никогда не постил в фейсбук[22], я обнаружил, что смартфон стал моим постоянным спутником. В конечном итоге я отказался от его использования, обнаружив, что даже во время прогулок на природе с женой и собаками не могу не доставать его из кармана. Я каждые несколько минут открывал приложения социальных сетей, а мой палец постоянно делал листающие движения. Безо всякой мысли – смартфон просто появлялся у меня в руках. И даже когда я оставлял его дома, рука много раз тянулась к карману, как будто ею управлял кто-то невидимый.

Технология – очень мощная магия. А главный волшебник – доктор Б. Дж. Фогг, основатель Лаборатории технологий убеждения на базе одного из самых популярных учебных заведений Кремниевой долины – Стэнфордского университета. История Фогга началась в 2007 году, когда он стал вести десятинедельный курс, где обучал созданию приложений в фейсбуке с использованием технологий убеждения. К концу курса его участники успели привлечь в разработанные ими приложения 16 миллионов пользователей и получить миллион долларов от рекламы.

Фогг увлекся идеей контроля поведения в десятилетнем возрасте, когда изучал пропаганду в школе. «Я выучил названия разных пропагандистских технологий и вскоре уже умел узнавать их в рекламных объявлениях в журналах и роликах на ТВ, – пишет Фогг. – Я ощутил в себе силу <…> Меня приводило в восторг, как слова, образы, песни могут заставить людей сдавать донорскую кровь, покупать новые автомобили или идти служить в армии. Это было мое первое официальное знакомство с силой убеждения. После этого я стал видеть „пропаганду“ во всем, на что падал мой взгляд. Ее использовали как в благих, так и в дурных целях». Фогг, который рос с отцом, одержимым технологиями, стал задумываться над тем, как использовать возможности компьютеров для внушения. Оказавшись в Стэнфорде, он начал изучать, как взаимодействие с компьютерами способно «менять мнения и поведение людей». В 2003 году он опубликовал книгу «Технология убеждения: использование компьютеров для изменения того, что мы думаем и делаем». За несколько лет до изобретения смартфона он поделился собственным видением нашего будущего, построенного на коммуникации: «Однажды в будущем студентка первого курса по имени Памела, сидя в университетской библиотеке, достает из сумочки электронное устройство. Оно меньше колоды карт, его легко носить с собой, и оно служит Памеле мобильным телефоном, информационным порталом, платформой для развлечений и электронным секретарем. Она везде носит это устройство с собой и без него чувствует себя немного потерянной».

Такие устройства, по мнению Фогга, должны были стать «системами на базе технологий убеждения». Они способны радикальнее, чем что-либо до них, менять мысли и поведение пользователей. «Традиционные средства массовой информации, от наклеек на бамперах до радиорекламы, от объявлений в прессе до рекламных роликов на телевидении, давно использовали, чтобы воздействовать на людей, побуждая их менять свои мнения и модели поведения, – писал Фогг. – Что же изменится с компьютерами и внушением? Если кратко, разница в интерактивности». Описываемое устройство должно было взаимодействовать со своим пользователем и его жизнью, корректируя манипулятивные тактики по мере изменения ситуации, общаясь с пользователем почти как разумное существо. «Взяв мобильное устройство с технологией внушения, вы берете с собой источник влияния. В любой (в идеале – в подходящий) момент устройство может что-то предлагать, побуждать к каким-то действиям, вознаграждать; оно может следить за вашей деятельностью или вести вас через какой-то процесс». Оно может делать это, используя элементы «микроубеждения»: уведомления, значки или символы статуса – все эти подталкивания, знакомые нам по социальным сетям.

Фогг систематизировал свою теорию, предложив так называемую поведенческую модель Фогга. Он включил ее в свои курсы поведенческого дизайна и знакомил с ней в Лаборатории технологий убеждения в Стэнфорде, которую журнал Wired назвал «пунктом сбора денег с предпринимателей и промышленных дизайнеров при въезде в Facebook и Google». Модель Фогга предполагала, что человека заставляет действовать совпадение во времени трех сил: мотивации (мы должны чего-то хотеть), триггера (должно случиться что-то, что подстегнет наше желание получить еще больше) и доступности (получить это должно быть легко). Рассмотрим в качестве примера LinkedIn. В самом начале работы платформы размер профессиональной сети пользователя визуализировался с помощью иконки, похожей на молекулу. Чем больше иконка, тем выше статус. Люди хотели приобрести статус (это мотивация), вид «молекулы» порождал в них желание получить больше (это триггер), а сеть LinkedIn предлагала простое решение – использовать сайт, чтобы устанавливать больше связей (это доступность). «Хотя в тот момент с помощью LinkedIn нельзя было делать ничего полезного, простой значок оказывал на людей мощное воздействие, подстегивая их желание не выглядеть лузерами», – писал Фогг.

Но суть его злого гения заключается в другом блестящем озарении, которое внесло решающий вклад в то, чтобы статусные игры в социальных сетях стали для нас привычным делом. Фогг описал метод присвоения наград, побуждающих к навязчивому поведению. Если программист хотел от пользователей определенных действий, следовало предложить им подкрепляющий символ после того, как они продемонстрируют «целевое поведение». Но есть одна хитрость: положительное подкрепление должно быть непоследовательным. Вы не должны всегда быть уверены, что получите. «Чтобы закрепить демонстрируемое поведение, наиболее эффективно использовать непредсказуемые подкрепляющие стимулы, – писал Фогг в 2003 году. – Хорошим примером является игровой автомат: выигранные 25-центовые монеты, падающие в металлический лоток, являются положительным стимулом, но появление их случайно. Такое непредсказуемое награждение делает целевое поведение – в данном случае готовность играть на автомате – крайне привлекательным и даже превращает его в зависимость».

История лаборатории Фогга хорошо известна тем, кто интересуется закулисным устройством социальных сетей. Идея превратить телефон в игровой автомат возникла еще до того, как появились смартфоны. И, очевидно, она сработала. Однако в теории имеется пробел. Непонятно, сознают ли разработчики технологий в полной мере, с чем именно играют привлеченные ими пользователи. Социальные сети – это игровой автомат статуса. Вот почему они так непреодолимо привлекательны. Каждый раз, когда мы размещаем фото, видео или комментарий, нас оценивают. Мы ждем ответов, лайков, поднятых вверх больших пальцев, и мы, подобно игроку, никогда не знаем, какой результат выдаст игровой автомат, не знаем, какую награду получим за свой вклад. Поднимемся вверх? Опустимся вниз? Главный приз все время меняется. Эти изменения вызывают непреодолимое желание продолжать. Мы просто хотим продолжать играть, снова и снова, чтобы узнать, что же получим.

Обычное времяпровождение в соцсетях может стать стимулом из модели Фогга, принуждающим нас играть. Все мы хотим добиться статуса и, глядя на то, как его добиваются другие, испытываем настоятельную потребность добыть немного и для себя. Если мы будем хорошо играть в эту игру, у нас могут появиться важные символы статуса: больше подписчиков (в том числе элитных – вплоть до звезд, с которыми, возможно, даже удастся познакомиться). Мы можем получить синюю галочку или статус «верифицированного профиля», которые иногда присваивают игрокам высшей лиги. И лишь немногим удается добиться грандиозного успеха в соцсетях и даже разбогатеть. В 2020 году ютуб-видеоблогерка Элеонора «Леле» Понс, по имеющимся сведениями, получала 142 800 долларов за один заказной пост в инстаграме, а ее «коллега» по ютубу Зак Кинг – 81 100 долларов. На сайтах, где они выкладывали фотографии, у Леле был 41 миллион подписчиков, у Зака – 23 миллиона. По данным Washington Post, звезды ютуба могут зарабатывать от двух до пяти миллионов долларов в год только на одной этой платформе.

Но даже те, кто находится в нескольких галактиках от Леле и Зака, могут обнаружить, вложив в игру достаточно времени и энергии, что статус их аватара стал выше статуса, которым они обладают в реальной, офлайновой жизни. Онлайн-платформы становятся для таких людей хранилищами огромных запасов статуса, неизмеримо ценным ресурсом, и они испытывают ужас от одной мысли о том, чтобы от него отказаться. Чтобы сохранить то, что есть, и заработать больше, они должны продолжать играть – снова и снова тянуть за рычаг игрового автомата.

Даже в 2003 году Фогг знал о темной власти своей теории. Во все его курсы, статьи и обучающие программы были тонко вплетены сообщения об этических аспектах его предложений. Возможно, он и был искренним, но сейчас, в ретроспективе, эти предупреждения выглядят как попытка выдать муравьеду муравьев и сказать: «Только не ешь!» Однако с технологиями, которые преподавал и появление которых вдохновлял Фогг, часто были связаны и менее осторожные заявления. Бывший вице-президент Facebook Чамат Палихапития, отвечавший за рост числа пользователей, однажды сказал, что целью сайта было «психологическими методами вычислить, как можно быстрее вами манипулировать».

Глобальный расцвет социальных сетей – одно из главных событий нашего времени в жизни общества. Если рассматривать состояние человечества с традиционной точки зрения, смысла в этом примерно столько же, сколько в очень быстром беге. Так в чем же дело? Зачем заморачиваться выкладыванием в интернет фото своих загорелых коленок? Спорить с незнакомцами из-за всяких мелких разногласий по вопросам, которые никак на нас не влияют? Какая бесполезная трата времени! Но если воспринимать самих себя не как героев, выполняющих миссии, а как биологические машины, созданные, чтобы играть в символические статусные игры, где бы мы ни находились, успех социальных сетей не просто имеет смысл. Он кажется неизбежным.

11. Изъян

Хеппи-энда не будет. Это плохая новость. Но в жизни мы этого не чувствуем. Быть живым и психически здоровым значит верить нарративу сознания, который утверждает, что, одержав одну конкретную победу, одолев эту вершину, мы будем наконец довольны. Обретем мир, счастье и блаженный покой. Увы, это заблуждение. Нам не суждено до них добраться, так как мы соревнуемся за статус. А со статусом есть одна проблема: сколько бы мы ни выигрывали, этого всегда мало. Мы всегда хотим большего. Таков изъян человеческой природы, заставляющий нас продолжать игру.

Взять, к примеру, Пола Маккартни. Как бывший участник The Beatles он прожил жизнь, ежедневно вдыхая статус. Помешанные на кумире фанаты, восхищение противоположного пола, пожизненная репутация гения, нескончаемое благополучие – вряд ли кто-либо в современной истории может похвастаться тем же, что и он. И все же его задело, что на конвертах пластинок авторами песен, в написании которых он принимал участие, значатся «Леннон – Маккартни».

Сначала шел Леннон.

Почему Леннон должен быть впереди? Разве это справедливо? Это не казалось чем-то значимым, когда два репетирующих в спальне подростка договорились писать именно так, независимо от того, кто из них что сочинил. Но теперь по какой-то причине это стало важным. И у Маккартни созрел план. Во всех случаях, когда заключенные с ним контракты предполагали свободу маневра, он менял порядок имен, ставя Леннона на второе место. В 1976 году вышел концертный альбом Wings Over America, куда вошли пять песен Beatles. Они были подписаны «Маккартни – Леннон». Затем, перед выходом в 1995 году альбома Anthology с коллекцией величайших хитов группы, он поинтересовался, можно ли указать имя Леннона вторым рядом с песней «Yesterday», которую Маккартни написал один. Йоко Оно ответила отказом.

В ноябре 2002 года Маккартни выпустил еще один концертный альбом, Back in the U.S., в который вошли 19 песен Beatles. И Маккартни переставил имена во всех записях об авторстве. Рядом с каждой песней. Йоко Оно не собиралась это терпеть. Она поручила своему юристу опубликовать заявление, в котором действия Маккартни были названы «смехотворными, абсурдными и мелочными». Затем, явно сама не чуждаясь смехотворного, абсурдного и мелочного поведения, Йоко удалила имя Маккартни из сведений об авторах самой знаменитой песни Plastic Ono Band – «Give Peace a Chance», куда Леннон включил Пола в свое время в благодарность за помощь с другими композициями. Только в 2003 году Оно и Маккартни заключили перемирие. Но даже в 2015-м Пол все еще ворчал по поводу этой истории.

У Пола Маккартни репутация порядочного человека, которого удивительным образом не испортила жизнь среди музыкальной элиты. Что не помешало ему заняться перетасовкой фамилий. Видимо, в нем до сих пор живо это страстное желание, внутреннее напряжение, зов крови. Похоже, этот изъян – часть человеческой природы. Профессор-социолог Сесилия Риджуэй описывает эксперименты, проведенные с целью установить, в какой момент стабилизируется однажды приобретенная потребность в статусе. «Нет такой точки, – пишет она, – в которой мы перестаем желать еще более высокого статуса». Исследователи считают одной из причин, почему стремление к статусу «никогда не удовлетворяется до конца», тот факт, что «человек не может овладеть статусом раз и навсегда. Поскольку речь идет об оценке, которую дают ему другие люди, статус всегда, по крайней мере теоретически, можно отобрать». Поэтому мы продолжаем хотеть большего. Все большего и большего.

Можно заметить схожий изъян и в нашем отношении к деньгам, этому яркому символу, который мы часто используем, чтобы измерить статус. Неважно, сколько мы зарабатываем, дефект статусной игры заставляет нас хотеть еще больше. И убеждать себя, что мы этого достойны. В ходе одного из исследований, где участвовали больше 70 тысяч человек, обнаружилось: почти две трети респондентов со среднерыночным доходом считают, что им недоплачивают, и только 6 % думают, что имеют более чем достаточно. Группа под руководством психолога профессора Майкла Нортона опросила более двух тысяч человек, состояние которых начиналось от миллиона долларов и заканчивалось куда большими суммами. Их попросили оценить свой уровень удовлетворенности жизнью по десятибалльной шкале, а затем сказать, сколько денег им нужно, чтобы почувствовать себя абсолютно счастливыми. «Во всех точках кривой дохода – благополучия, – писал Нортон, – почти все отвечали, что денег нужно в два или в три раза больше».

Чтобы почувствовать себя абсолютно счастливыми. Но они не станут абсолютно счастливыми. В этом и есть изъян. Он – часть сплетенной нами иллюзии реальности. Он сообщает нам о существовании цели. Но мы никогда не перестанем хотеть большего. И хотя у нас бывают приступы синдрома самозванца, когда мы чувствуем себя не в своей тарелке, в конечном итоге мы очень хорошо воспринимаем любую перспективу повышения статуса. Это верно и для представителей элиты, находящихся на самом верху в своих играх. Они принимают статус и привыкают к нему, акклиматизируясь к мириадам способов его измерить: деньгам, власти, влиянию, лести, одежде, драгоценностям, транспортным средствам и распределению мест в них, странам для отдыха и для жизни, количеству наемных работников, размеру и роскошности дома и офиса, смеху над их шутками, готовности поддерживать зрительный контакт, языку тела, количеству апельсинового сока, налитого в стакан. Они заслужили это! А потом захотели большего. И получили больше. Но потом и это стало нормой. Таким образом, наши боссы, политики и знаменитости могут опьянеть от статуса, и по этой причине их поведение начнет становиться все менее вменяемым.

Опьянение статусом – необычное и в то же время широко распространенное явление, демонстрирующее, как игра способна отравлять сознание человека. В СМИ полно рассказов о капризах звезд: Том Круз потребовал выгнать всех из ресторана, чтобы он мог поесть в тишине; Канье Уэст заявил, что ковер в гардеробной «слишком неровный», и настоял на том, чтобы ворс отгладили утюгом; а Мадонна требовала, чтобы «специальная бригада стерилизаторов очистила ее ковер от ДНК», – все это демонстрация власти, символизирующей очень высокий статус.

Некоторые национальные лидеры ведут себя еще хуже. Русская императрица Анна Иоанновна настаивала, чтобы на ее придворных было новое платье всякий раз, когда она их видит. Пристрастие к статусным символам Имельды Маркос, бывшей первой леди Филиппин, уже стало притчей во языцех: после сафари в Кении она привезла коллекцию африканских животных на остров Калауит, откуда, чтобы освободить место для зверинца, выселили 254 семьи; Имельда была настолько одержима страстью строить и покупать огромные здания (в том числе на Манхэттене), что про нее шутили, будто у нее «жилой эдипов комплекс»; когда Маркосы бежали из президентского дворца, только на одном чеке 1978 года из нью-йоркского бутика Bvlgari стояла сумма в полтора миллиона долларов. Мозг каждого из Маркосов сплетал лестную личную историю, утверждавшую экстравагантность как добродетель, будто это был их «долг» перед бедными: «Ты должен быть своего рода маяком, путеводной звездой, задающей им направление». Но мой любимый национальный лидер – президент Туркменистана Сапармурат Ниязов, известный также как Туркменбаши, «глава всех туркмен». Он переименовал дни недели, лунные кратеры, породы лошадей, город, канал, месяцы года и слово, означающее хлеб, в честь себя и членов своей семьи. В Ашхабаде возвели отделанную золотом статую Ниязова, которая поворачивалась, чтобы всегда оставаться лицом к солнцу.

Упоение статусом – определяющее свойство монархов и членов правящих семей со всеми их дворцами, коронами и навязчивыми ритуалами выражения почтения. Принц Эндрю подвергся критике за то, что тратил десятки тысяч фунтов налогоплательщиков на перелеты в частных самолетах, чтобы смотреть турниры по гольфу, но ему далеко в плане экстравагантности до его предка Георга IV. После того как сопернику Георга – Наполеону – устроили пышную коронацию как императору Франции, Георг решил, что его праздник будет круче. В честь коронации Георга IV был устроен невообразимый пир, на котором подали 80 оленьих и 80 говяжьих лопаток, 400 телячьих ножек, 40 лососей, 40 форелей, 80 камбал, 1610 цыплят, 160 овощных блюд, 160 гусей и три четверти тонны бекона. Что до напитков, то там было 240 бутылок бургундского, 1200 бутылок шампанского и 2400 бутылок кларета. Первая перемена блюд сопровождалась въездом верхом в пиршественный зал герцога Веллингтона, лорда Говарда и маркиза Англси.

Сегодняшние титаны капитализма часто страдают той же болезнью, их сияющие резиденции – отличные примеры упоения статусом. Во время мирового финансового кризиса 2007 года многие главы промышленных и финансовых гигантов продемонстрировали безобразное, ни на чем не основанное тщеславие. Руководители Ford, Chrysler и General Motors прилетели в Вашингтон на частных самолетах, чтобы просить государственных денег. А в Великобритании прославилось имя Фреда Гудвина, генерального управляющего Королевского банка Шотландии, под руководством которого банк оказался в долгах на 24 млрд фунтов, и потребовалось 45 млрд фунтов денег налогоплательщиков для его финансового оздоровления.

Своим безжалостным стремлением к урезанию расходов он заслужил прозвище Фред Шред[23]. Но в отношении собственной персоны он такой строгостью не отличался. В 2005 году он открыл штаб-квартиру стоимостью в 350 млн фунтов, где, как писали в газетах, помещения кухни были перенесены ближе к его кабинету, чтобы морские гребешки, которые Гудвин предпочитал на ланч, не остывали, пока их несут к столу. Туда же ежедневно доставляли из Парижа свежие фрукты. Когда в приемной перед его кабинетом размером с футбольное поле было обнаружено крошечное пятнышко, Гудвин приказал сменить обои, каждый рулон которых стоил тысячу фунтов. Однажды, после того как Гудвину подали по ошибке розовый бисквит, он послал мейл, угрожающий дисциплинарным взысканием, с заголовком: «ГАДСКИЙ БИСКВИТ».

Все это доказывает, что опьянение статусом действительно существует, а наблюдать за ним бывает еще и весело. Но каким бы забавным ни казалось перечисление излишеств представителей элиты, изъян, лежащий в их основе, может быть разрушительным для всех нас, особенно когда проявляется внутри компаний, на которые мы работаем. Исследование специалиста по организационной психологии профессора Денниса Туриша показало, что люди, стоящие на низших ступенях корпоративной иерархии, «по привычке преувеличивают степень своего согласия с мнениями и поступками людей с более высоким статусом как со способами приобретения влияния» и по большей части молчат, не высказывая критики. И тут изъян игры дает о себе знать. Руководители – тоже люди, они рады верить всем этим чудесным, укрепляющим их ощущение статуса новостям. Они часто некритично относятся к похвале и согласию, и отсутствие плохих новостей не вызывает у них подозрения. А те, кто пытается донести до них плохие новости, нередко бывают наказаны репутацией сложных людей, видящих во всем негатив, и «некомандных игроков». И в конечном итоге их карьера может оказаться под угрозой.

Такие руководители знают свое место в игре и позволяют собственным иллюзиям обосновывать его наиболее удобным образом. Мозг делает их звездами героических историй, в которых завышенный статус представляется полностью заслуженным. Они настолько проникаются этими иллюзиями, что любые лестные новости воспринимают как истину, а нелестные – как несправедливые нападки. А тех, кто высказывает разумные возражения, объявляют злодеями и наказывают. Другие игроки, напуганные их примером, держат язык за зубами. Такие ситуации нередки. Одно из исследований выявило, что 85 % сотрудников неспособны «поднять вопрос или сообщить шефу о поводе для беспокойства, хотя и понимают важность этого». Когда Туриш и его группа, побывав в компании, доносят до начальства отрицательные мнения персонала, руководители «часто бывают в шоке». Некоторые воспринимают информацию серьезно, но «многие агрессивно отрицают выявленные факты. Они говорят, что раньше никто не привлекал их внимание к соответствующим проблемам, а значит, данные ученых, скорее всего, небезупречны».

Осторожные игроки улавливают изъян в психологии элит и стараются улучшить собственное положение в иерархии с помощью лести. Она отлично работает – Туриш называет ее «ароматной ловушкой». Исследование с участием 451 генерального директора компаний показало, что лидеры, которым часто и активно льстили и с которыми постоянно соглашались, выше оценивают свои способности, в меньшей степени склонны менять курс, когда что-то идет не так, а фирмы под их руководством с большей вероятностью демонстрируют низкую эффективность. Когда Туриш предупреждает руководителей о такой опасности, они обычно кивают, с легкостью выражая согласие. «Во время семинаров многие перекидываются забавными анекдотами о том, как это бывает, – пишет Туриш. – Но затем чаще всего утверждают, что сами они от такого развития событий застрахованы. А на деле это почти всегда не так». Исследование Туриша очевидным образом продемонстрировало, что более успешными руководителями становятся те, у кого «менее податливые» подчиненные.

Разумеется, большинство из нас никогда не достигнет таких уровней статуса. Но тем не менее мы можем задуматься над тем, о чем предупреждает нас опыт руководителей, членов королевских семей и знаменитостей. Мы все в той или иной степени живем внутри лестной для нас истории. Когда нас балуют, нам льстят, перед нами трепещут, мы часто не подвергаем происходящее сомнению. Мы принимаем это, наслаждаемся этим и верим, что заслуживаем большего. Мы никогда не бываем довольны тем, что получили. Мы продолжаем играть, убежденные, что следующий ход сделает нас счастливыми; возможно, даже абсолютно счастливыми.

Но статус никогда не сделает никого абсолютно счастливым. В ходе одного небольшого, но удивительного исследования психологи попросили 15 американских знаменитостей с очень высоким статусом, среди которых были видный голливудский актер, баскетбольный чемпион и R&B-суперзвезда, помочь им проанализировать, что же происходит с человеком на заоблачных вершинах популярности. Ощущения от того, как впервые наконец достигаешь звездного статуса, они описали как нечто фантастическое. Один из них вспоминал «толпы людей, просьбы, письма, приветствия на улицах, людей в машинах, автомобильные гудки, выкрикивание имени… все это нарастает подобно торнадо и мчится в твою сторону». «Ты вдруг начинаешь чего-то стоить. Ты становишься важен».

А потом мозг сочиняет историю, утверждающую, что ты заслужил это. «Моя жизнь отличается тем, что меня целуют в зад, а это не всегда хорошо, потому что начинаешь верить, что твой зад достоин, чтобы его целовали, – высказал свое мнение другой участник исследования. – Тут надо все время быть начеку. Я думаю, это очень непросто. Бывают моменты, когда я этим пользуюсь. Пользуюсь липнущими ко мне людьми или властью, оказавшейся в моих руках». Как бы круто это ни звучало, но этого недостаточно. Достаточно вообще никогда не бывает. Вот мнение еще одного участника опроса: «Я торчал почти на всех известных людям веществах, но оказалось, что самую сильную зависимость вызывает слава».

А затем наступает паранойя. «Не думаю, что после того, как мы становимся известными, мы всё так же доверяем людям… непонятно, смеются над моими шутками, потому что считают их забавными или потому что они мои». Близкие люди постепенно отдаляются. «Я растерял друзей… Они чувствуют себя ниже меня… Ты особенный, а они – нет. И ты быстро замечаешь, что у вас действительно не остается ничего общего». Некоторые суперзвезды выразили разочарование в игре. Но проблемой был не статус сам по себе. А то, что они не получали правильного статуса: у них было достаточно статуса за счет игры успеха, но теперь им хотелось получить статус за добродетель. «Ты обнаруживаешь, что миллионы людей любят тебя за то, что ты делаешь. Но им наплевать, что ты собой представляешь».

Изъян – часть сплетенной нами иллюзии реальности. Это причуда сознания, заставляющая нас оставаться в игре и продолжать ее. Если и есть в этих историях что-то утешительное, то, как ни парадоксально, это мысль о равенстве. Представители элиты, стоящие намного выше нас, никогда не найдут того, что ищут. Неважно, кто мы и как высоко по иерархической лестнице нам удалось взобраться, жизнь – игра, которая никогда не заканчивается.

12. Всеобщее предубеждение

Существует универсальное предубеждение, которое объединяет все человечество: мы не любим тех, кто задирает нос по поводу своего высокого статуса. Негодование по этому поводу испытывают не только в политическом, классовом, гендерном и культурном контекстах. Его гангреной поражена вся человеческая жизнь. Людям очень комфортно быть жестокими к знаменитостям, генеральным директорам, политикам и членам королевских семей, как будто супервысокий статус делает тех неуязвимыми для боли. Я как-то обнаружил, что хихикаю над твитом, сообщающим: «Все это реальные колумнисты Telegraph: София Мани-Куттс, Гарри де Кеттевилль, Гамиш де Бреттон-Гордон, Боудикка Фокс-Леонард». С легким уколом раскаяния я вдруг понял, что мне фактически предлагают тыкать пальцем в представителей элиты и смеяться над ними. Тот твит лайкнули в общей сложности 27 тысяч раз.

Неприязнь в отношении подчеркнуто высокостатусных игроков – это встроенный элемент нашего игрового сознания вот уже миллионы лет. Люди всегда были неисправимыми охотниками за рейтингами. В каменном веке наше соперничество за статус регулировалось настолько жестко, что существовавшие в то время иерархии были куда компактнее сегодняшних. Да и неравенства между представителями высших и низших ступеней было куда меньше. Недавнее исследование не выявило доказательств повышенного уровня стресса у женщин с низким статусом в «эгалитарном» племени хадза на севере Танзании. Иногда утверждают, что у охотников и собирателей вообще не было статусных игр, что мы формировались в своего рода наивной безмятежности абсолютного равенства. Но было бы ошибкой считать незатейливость иерархий признаком того, что мы не запрограммированы заботиться о статусе. Напротив, по мнению психолога профессора Пола Блума, «эгалитаристский образ жизни охотников и собирателей существует, потому что отдельные люди серьезно заботятся о статусе. Члены таких обществ в конечном итоге остаются примерно равными, потому что каждый из них борется за то, чтобы никто не обрел над ним или ней слишком большую власть».

Относительно плоское игровое поле этих обществ стало возможным благодаря высокой чувствительности отдельных личностей к попыткам других вести себя как «важные птицы» и активному подавлению таких попыток. Атмосфера «агрессивного эгалитаризма» поддерживалась направленными против «важных птиц» инстинктами, из-за которых никакой отдельный игрок не мог подняться слишком высоко. В современных группах охотников и собирателей тех, кто слишком гордится своей добычей, традиционно высмеивают. Антрополог, доктор наук Элизабет Кашдан пишет, что среди охотников живущего в Калахари племени кунг, «если человек не принижает свои достижения или не говорит о них с легкостью, его друзья и родственники без колебаний сделают это за него». Есть запись, на которой люди племени поддразнивают охотника, спрашивая о его добыче: «Что это? Что это за кролик?» На стоянках эскимосов, если неодобрение, выраженное легким движением мышц лица, открытые попытки пристыдить или публичное высмеивание не помогают сбить с человека спесь, все племя собирается вокруг самоуверенного нарушителя и поет ему в лицо «песнь осмеяния». Самой популярной темой сплетен современных охотников и собирателей остается «нарушение норм высокостатусными людьми». Исследования, проведенные в развитых странах, показывают, что мы также предпочитаем посплетничать о высокостатусных людях, лучше в рамках нашего гендера – соперниках и соперницах в наших играх.

Наша антипатия к высокостатусным игрокам может быть продемонстрирована в лабораторных условиях. Когда нейропсихологи предлагали участникам исследований почитать что-то о популярных, богатых и умных людях, они наблюдали активацию отделов мозга, отвечающих за восприятие боли. А если этим же испытуемым давали тексты о выдуманном снижении рейтингов таких людей, у них активировались системы, отвечающие за удовольствие.

Психологи наблюдали схожие результаты у представителей разных культур. Во время исследования, проводившегося в Японии и Австралии, участники получали удовольствие, узнавая о падении выскочек, и чем выше был статус человека, тем большим было удовольствие от его снижения. Самая ядовитая зависть отмечалась, если «выскочки» были успешны в «области, важной для участника, например в сфере академических достижений, если речь шла о студентах», то есть когда они были соперниками в игре.

Однако, как мы уже убеждались, нас все равно влечет к высокостатусным людям: мы жаждем контактов со знаменитыми, успешными и яркими. И наши взаимоотношения с элитными игроками остаются потрясающе амбивалентными. С одной стороны, мы группируемся вокруг них, предлагаем им статус, чтобы у них учиться и в процессе самим приобретать статус. С другой – они вызывают у нас саднящее чувство обиды и недовольства. Возможно, виной тому несоответствие между нашим нейронным игровым снаряжением и невероятно разросшейся структурой современных игр. Наш мозг ориентирован на небольшие племенные группы, но сегодня – особенно на работе и онлайн – мы играем в игры колоссальных масштабов, где «важные птицы» окружают нас стаями, как в фильме Хичкока. Статус относителен: чем выше поднимаются другие, тем ниже оказываемся по сравнению с ними мы. Статус – это ресурс, и видимое преуспевание других крадет его у нас. Мы готовы делать исключение для наших амбассадоров: артистов, мыслителей, спортсменов и лидеров, с которыми мы себя идентифицируем. Нам кажется, что эти люди каким-то образом символизируют нас. Они несут в себе частицу наших личностей, кусочки нашей плоти, – мы болеем за них, и их успех становится нашим собственным. В нашем подсознании они являются фантастически успешными версиями нас самих: наш механизм «подражай – льсти – приспосабливайся» побеждает рессентимент.

Дискомфортное несоответствие между мелкими играми, в которые мы запрограммированы играть, и разросшимися, в которые играем на самом деле, является источником множества конфликтов и разнообразной несправедливости. Рост масштаба человеческих игр начался, когда мы покинули свои стоянки ради оседлой жизни в сообществах земледельцев и пастухов. Старые племенные кланы, в которые трансформировались большие семьи, обрели постоянное жилище и поля, на которых надо было работать. Затем они стали объединяться. Такие крупные сообщества часто вырастали вокруг деревень, так называемых вождеств[24],. Затем они приобретали специализацию, организуясь вокруг тех или иных игр и превращаясь в кузнецов, плотников, пастухов. Так возникли сословия. Социальный статус и положение в обществе всё в большей степени определялись родственными связями и происхождением: человек мог родиться в сословии ткачей, молочников или свежевателей туш. Существующая сегодня классовая система, где на будущий статус и профессию человека оказывает серьезное влияние такой случайный фактор, как рождение, – продолжение описанного процесса, уходящего корнями на тысячи лет назад, к зарождению цивилизации.

В древних сообществах один семейный клан неизбежно становился богаче и влиятельнее других. По мере стабилизации оседлого образа жизни скапливались доселе невиданные излишки продовольствия. А еще люди стали делить между собой землю. Впервые в истории в частных руках стали скапливаться значительные богатства. И бóльшая их часть уходила наверх, в клан, оказавшийся на вершине. Как же его представители объясняли эту удачу? Рассказывая лестную для себя историю, из которой выходило, что они заслуживают свое положение, ведь они и в самом деле особенные. Они часто запрещали браки с представителями низших кланов, что позволило им радикально обособиться и стать богами среди людей. Возникали территории, которыми либо через совет старейшин, либо единолично управляли вожди.

При таких новых методах приумножения статуса и его символов старый метод модерации игры перестал работать. Человеческие племена некогда успешно сдерживали свои иерархии с помощью сплетен: окружающие наказывали «важных птиц» за соответствующий стиль поведения. Но теперь возникли условия для появления всемогущих правителей. И наша доисторическая жажда статусного превосходства взяла реванш. Представителям элиты их статус казался заслуженным и даже данным свыше, поскольку их мозг навевал им предсказуемо лестные иллюзии. Но затем проявлялся известный нам изъян: они привыкали к своему статусу и хотели большего. А обретение еще более высокого статуса означало командование более крупными группами: чем больше игроков было под властью лидера, тем больше у него влияния, уважения и всяких побрякушек. По мере того как росло население, территории объединялись, и представители элиты пытались расширить свои владения в военных походах. Деревни становились королевствами, государствами, империями. Наше игровое поле обрело гигантские размеры, а представители элиты теперь играли в свои игры где-то высоко над нами, словно боги.

Однако из увеличения масштабов извлекли выгоду только те, кто оказался наверху, в то время как игроки низших рангов страдали. Они становились слабее и болезненнее. Скелеты, извлеченные в Греции из могил 3500-летней давности, продемонстрировали, что высокостатусные представители правящих семей были на 5–7 сантиметров выше остальных людей, а дырок в их зубах было в три раза меньше. В результате раскопок в Чили оказалось, что у мумий элитных игроков, похороненных с украшениями и золотыми заколками для волос, на 400 % реже встречались поражения костей, вызванные инфекционными заболеваниями. А у простых женщин они встречались ощутимо чаще, чем у мужчин. Переход людей к оседлому образу жизни и закрепление за ними земель привели к чудовищному расширению статусной игры, от которого мы так и не оправились.

Сегодня люди те же, кем были всегда, – амбициозные галлюцинирующие животные. Мы всё так же завистливы и обидчивы. Заметные символы чуждого процветания – богатство, собственность, двойные фамилии репортеров Daily Telegraph – способны изменить стиль нашей жизненной игры. Они могут менять и нас самих, делать подлыми, жесткими и менее склонными к сотрудничеству. Исследователь социальных сетей профессор Николас Христакис провел эксперимент, по условиям которого участники играли в трех онлайн-мирах. Первый был эгалитаристским, во втором присутствовала средняя степень неравенства, характерная для скандинавских стран, а третий был похож на США. В каждой команде игроков по случайному принципу назначили богатыми и бедными и выдали всем настоящие деньги. Затем игроки должны были решить, вносить ли вклад в благосостояние группы, воспользоваться деньгами для удовлетворения собственных эгоистичных желаний или же переметнуться в группу соперников. Как ни удивительно, разница в поведении участников зависела в наибольшей степени не от степени неравенства в игре, а от того, было ли это неравенство видимым. В случаях, когда благосостояние игроков, в том числе верхушки, было скрыто, принимались более эгалитаристские решения. Но когда богатство демонстрировалось открыто, игроки в каждой игре становились менее дружелюбными и сотрудничали «примерно вполовину реже», а богатые гораздо чаще стремились эксплуатировать бедных.

Рост численности человечества привел к еще одной уловке с очень серьезными последствиями. Как нам известно, люди постепенно стали играть в статусные игры неформально: хотя в племенах охотников и собирателей ранг членов племени иногда проявлялся внешне в виде подсказок об успехах – ожерелий из костей на шее охотников, безопасном месте ночевки вождя, – чаще всего ранг просто ощущался. Его признаки можно было отследить в языке тела, тоне голоса и готовности окружающих прислушиваться к тому или иному человеку. Но после формирования оседлых сообществ вожди, короли, священники, премьер-министры и генеральные директора стали подтверждать свой высокий статус титулами и ритуалами, актами принуждения и демонстрацией величия. То есть люди стали играть в две параллельные игры: формальную, проявляющуюся в разветвленных иерархиях культуры, экономики и общественной жизни, и неформальную, истинную игру, которая продолжается в головах игроков.

Это привело к феномену, который можно назвать «парадоксом принца Чарльза», когда одно и то же лицо имеет одновременно высокий и низкий статус. Принц Чарльз купается в волнах самого высокого формального статуса, будучи ближайшим претендентом на британский трон. Но у принца относительно низкий истинный статус, так как только половина британских подданных оценивает его положительно. Такая динамика может стать для игроков причиной больших неприятностей, если их лидеры – будь то параноидальная особа королевской крови или начальник-деспот – теряют уверенность в стабильности своего истинного статуса и начинают требовать от игроков повышенной демонстрации лояльности, готовности восхищаться ими и следовать приказам.

Эволюция не готовила нас к тому, чтобы играть формально и с таким накалом. Зато научила рессентименту. Когда-то очень давно это опасное чувство помогало нашим племенам нормально функционировать и мешало разрастаться их иерархиям. Оно побуждало нас наказывать тех, кто, по нашим ощущениям, тщеславно пытался возвыситься над нами, претендуя на незаслуженный статус. А сегодня мы окружены такими людьми. И вызванное этим негодование зачастую окрашивает нашу собственную историю о мире в темные тона. Оказывается, мир населен бесконечным полчищем злодеев, а нам остается лишь тыкать в них пальцами, улюлюкать и петь песни осмеяния с высоты собственных праведности и завистливости.

13. Жить иллюзиями

В 14 лет я купил на распродаже в Woolworths[25] футболку Mötley Crüe (мерч тура Theatre of Pain; 3,99 фунта). Я был до смешного горд собой, выйдя в ней на улицу в первый раз. Мой нарциссизм как бы покоился на всех фанатах глэм-метала: мы были лучше всех этих идиотов, любящих бойз-бенды или рейвы. Я в этом нисколько не сомневался. И вот теперь я стал живым тому подтверждением: воображаемый статус наполнял меня, пока я разгуливал по тротуару, как дурачок. Такое поведение, разумеется, не назовешь необычным. Это обыденная часть человеческой жизни. Социальное табу, наложенное на поведение в стиле «важной птицы», не распространяется на хвастовство от имени своей группы. Напротив, выражение таких чувств считается вполне обычным и даже достойным похвалы.

Чтобы понять, почему это так, совершим путешествие в город Маради Республики Нигер. В 1974 году профессор-антрополог Джером Барков столкнулся с загадкой. Многие жители Маради были потомками королевской династии, изгнанной из соседнего королевства Кацина. В XIX столетии их предки были вынуждены покинуть родину, которую захватили исламские джихадисты. Все эти потомки королей были бедны, им так и не удалось вернуть себе элитный статус предков. Барков ожидал, что они затаят ненависть к мусульманам, лишившим их статуса. Но, как ни удивительно, все оказалось ровно наоборот. «Я был очень удивлен, не увидев, несмотря на историю региона, даже намека на неприязнь к исламу, – писал ученый. – Вместо этого я встречал одного за другим людей, которые не просто не испытывали к исламу ненависти, но были его последователями и изучали Коран». Ислам стал могущественной силой и продолжал наращивать влияние.

Это казалось бессмысленным. И Барков начал задавать вопросы. Он нашел и опросил двух прямых потомков королевской династии Кацины. Один из них принял ислам, другой нет. Дайа с детства учился в школе, где изучали Коран. К 16 годам он выучил Коран наизусть и мог цитировать его целыми сурами – это дало ему право участвовать в престижной выпускной церемонии под названием саука. Дайа продолжал изучать Коран по несколько часов в день. У него было две жены, трое детей, он был беден, но горд. В это время Маради был французской колонией. Дайю возмущали соотечественники, которые стали играть по правилам колонизаторов, с удовольствием получая французское образование и статус внутри действующей системы власти. «Он очень едко отзывался об учившейся у французов бюрократической элите. Дайа уважал только исламских ученых, проводил много часов в их обществе и жертвовал им бóльшую часть собственного заработка».

Шида, как и Дайа, был прямым потомком королей Кацины. Он тоже не стал пользоваться преимуществами французского образования. Но исламского образования Шида не получил. Вместо этого он выбрал более традиционный путь – ремесло, и пошел в ученики сначала к портному, а потом к скупщику арахиса. Но ученичество Шиде не понравилось. Он ссорился с наставниками, рвал профессиональные отношения. Близкий друг винил в неудачах Шиды его «сердце аристократа». Он считал, что принадлежность Шиды к королевской семье сделала его слишком гордым; оттого Шида не мог снизойти до ранга ученика скупщика арахиса. Когда Барков встретил Шиду, его содержали жена и мать. «В отличие от Дайи, который производил впечатление человека энергичного и уверенного в себе, Шида казался физически слабым, поникшим и неуверенным».

Оба мужчины с удовольствием говорили о своем статусном королевском происхождении. Оба вступили во взрослую жизнь с большими амбициями. Но только Дайа нашел себе игру, обеспечившую достаточный статус, чтобы удовлетворить его аристократическое сердце. Дайа «строил самооценку на представлении о себе как о хорошем мусульманине». Для него, как и для других королевских потомков, с которыми разговаривал Барков, «престижным было только исламское образование. О других видах обучения, если их вообще соглашались обсуждать, отзывались с пренебрежением – только как о способе дорваться до денег. Дайа и многие ему подобные в частных беседах ругали французскую элиту, которая, однако, во многом монополизировала политическую власть в стране… но Дайа мог считать себя выше правящих бюрократов по критерию престижа, связанного с исламом».

Чтобы его статусная игра работала, Дайа должен был верить в свой «критерий престижа». И его мозг сплел для Дайи иллюзию, где игра в ислам была не актом коллективного воображения, а истиной. Он был праведником в созданной Богом реальности. Она стала его чертогом разума, его миром. Его правила и символы – «критерии престижа» – ощущались как действующие безусловно. Заучивание Корана было чем-то важным. Дайа верил, что его иллюзия – это явь, и верил беспрекословно. У него не было другого выхода. Внутри логики статусной игры мы считаем свои группы достойными высокой оценки. Если же мы не верим, что у нашей группы изначально есть статус, как мы можем получать его от нее? Вера в иллюзию поддерживала Дайю, наполняла его аристократичное сердце «энергией и уверенностью в себе». Он стал марионеткой, причем привязал себя к веревочкам сам. Эта вера стала его идентичностью. Так же как Бен Ганн спасался от риска лишиться статуса, обретенного в тюрьме, Эллиот Роджер убегал от издевательств и неприятия в World of Warcraft, Дайа справлялся с утратой королевского ранга, присоединившись к той самой игре, что сокрушила его предков. И в то время как один из их потомков расцвел, второй зачах. Шида не верил, что скупка арахиса может принести ему статус, и это делало его «слабым, поникшим и неуверенным».

В рамках наших игр мы друг за другом приглядываем. В интересах каждого, чтобы игры оставались справедливыми и стабильными, а «важных птиц» можно было держать под контролем. Но контроль исчезает, если соревнование за статус происходит между играми. И напротив, те, кто играет с нами в общую игру, присваивают нам статус, когда наше поведение повышает ранг всей игры и уменьшает значение игр наших соперников, например когда мы говорим, что франкоговорящая элита думает только о деньгах. Когда нас тревожит беспокойство по поводу статуса, мы часто смотрим на игры наших соперников – корпорации, религии, футбольные клубы, фан-клубы музыкальных групп, школьные группировки, нации – и убеждаем себя, что наша игра в чем-то лучше. Даже если они стоят выше нас в иерархии игр, мы рассказываем истории, из которых следует, что нам лучше находиться именно там, где мы находимся. Наша игра – именно та игра: наша футбольная команда, наша компания, наша тусовка, наше племя, наша религия. Чувство исключительности, которое мы испытываем в отношении своих игр, особенно заметно в спорте. Даже если футбольная команда занимает невысокое место в лиге, ее поклонники могут тратить значительную часть свободного времени, убеждая друг друга, что на самом деле именно они круче всех. Болельщики подыскивают хитрые аргументы, чтобы обесценить соперников, объявляют проигрыши несправедливыми (или выставляют их почти победами) и вспоминают былую славу. Чем больше они убеждают друг друга, тем крепче становится опутавшая их иллюзия, тем большей самовлюбленностью они преисполняются в контексте своих игр. Это и есть статусная игра. В ней полно лжи и злобы, но это одно из самых больших удовольствий человеческой жизни.

Чувство группового величия отчетливо проявляется и в национализме. В ходе одного из исследований «национального нарциссизма» был проведен опрос среди студентов из 35 стран. Всех их просили ответить на один вопрос: «Какой вклад, по вашему мнению, внесла страна, где вы живете, во всемирную историю?» Сумма этих вкладов достигла невозможных, уморительных 1156 %. Подобно спортивным фанатам, многие граждане, пусть и подсознательно, выводят личный статус из статуса собственной нации. Я не считаю себя националистом ни в малейшей степени, но когда переехал в Австралию, то вдруг с изумлением обнаружил, что говорю при посторонних с подчеркнуто английским акцентом. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова начать говорить нормально. Мне было неловко, и это была просто ужасная стратегия для завоевания статуса в Австралии. Тем не менее для какой-то кретинской части моего мозга было очевидно важным ощущение себя как англичанина (а еще меня бесило, когда они называли нас «британскими нытиками», хотя на самом деле мы именно такие).

Изучение влияния национального статуса на личный уровень счастья показывает, что я такой не один. Исследование изменений уровня счастья в Великобритании на протяжении двух столетий через анализ языка миллионов книг и газетных статей выявило, что пик национального самодовольства пришелся на 1880-е. И хотя это было время широко распространенной бедности, болезней и эксплуатации детского труда, тогда же Британия со своей могущественной империей оказалась почти на самой вершине глобальной статусной игры. Удовольствие, пробуждаемое таким статусом в простых людях, можно проследить по мемуарам писателя Лори Ли, который вспоминал, что в 1920-х в его классной комнате «была стена, увешанная картами, где были отмечены красным цветом все колониальные владения, и мы сидели рядом с ней. Мы были в то время очень бедными, но ни на что не жаловались, питались вареной да печеной капустой, как босяки. Но мы сидели в классе, глядя на эти карты и думая о том, что мы выше всех в мире. Нам принадлежали все закрашенные красным участки на этой карте, карте мира. Вся Африка, вся Индия, все эти острова в Тихом океане. Мы чувствовали себя центурионами».

Идет ли речь о нациях, религиях или футбольных болельщиках, статусные игры состоят из людей. Чтобы верить в то, что наши игры превосходят все прочие, мы должны верить и в то, что в них играют лучшие игроки. Психологам давно известно о первобытном инстинкте, заставляющем нас думать лучше о товарищах по игре. Люди относятся к таким, как они, с универсальным подсознательным предубеждением, которое возникает при малейшей провокации. Как только мы объединяемся в группу на основе даже самых некрепких связей, начинается неоправданная эскалация статуса. В ходе одного из исследований пятилетним детям давали надеть цветные футболки, а потом показывали картинки других детей, одни из которых были в таких же футболках, другие нет. Дети знали, что цвета выбраны случайно и ничего не означают, но все равно отзывались более позитивно о тех, кто был одет в футболку одного с ними цвета, считали их более добрыми и щедрыми. И еще они незаслуженно их награждали, давая больше игрушечных монет. Даже в памяти участников исследования «свои» оставались более статусными: дети лучше помнили хорошие поступки одетых с ними в одинаковые футболки, чем точно такие же поступки тех, на ком были футболки других цветов.

Такова правда о человеческой природе: все мы завзятые игроки и запрограммированы играть нечестно. Мозг судит о нашем статусе в режиме соревнования, сравнивая с другими то, что есть у нас. Чем большим владеет группа и чем выше ей удается подняться относительно соперников, тем прекраснее приз, который достается нам лично. И, пожалуй, то, что мозг прячет от нас эти особенности нашего поведения, вреднее, чем алчность и скрытность. Нам рассказывают лестную историю, где мы предстаем не расчетливыми игроками, а высоконравственными героями. Это не мы и не наши товарищи по игре заблудшие, жадные и развращенные, это кто-то другой. Это люди в синих футболках на самом деле круче всех, это исламисты, французы, Британская империя, и тот дурачок с района, потративший четыре фунта в Woolworths и мнящий себя королем Танбридж-Уэллс.

14. Порабощение, революция, цивилизация

Наша склонность верить в истории, сплетенные мозгом и культурой, не раз становилась причиной вселенской несправедливости. Решив, что мы должны присваивать все призы себе и своим товарищам по игре, мы хорошо научились воспринимать только лестные для нас фрагменты правды. Такие истории часто действуют в нашу пользу, убеждая в справедливости борьбы, которую мы ведем, побуждая играть усерднее, все время стремясь к более высокому рангу. Но иногда они могут работать против нас. Могут даже убедить нас принять участие в собственном порабощении.

Именно такую роль сыграли мировые религии. Неприглядная правда в том, что они являются статусными играми: мусульмане, буддисты, индуисты и христиане соглашаются с набором правил и символов игры, затем формируют иерархию, в рамках которой происходят их взлеты и падения. Иллюзии, сплетенные поверх этой правды, часто полны обещаний награды – высокого статуса не в этой, а в следующей жизни. Вряд ли необходимо объяснять, что религии – игры добродетели. А значит, чтобы заслужить связи и уважение в этой жизни, а затем на небесах или в лучшей жизни после реинкарнации, игрок должен принять правила морали, быть верным, покорным и преисполненным чувства долга. Игроки должны поступать так, как велят им их боги, жрецы и священные тексты.

Конечная цель всех статусных игр – контроль. Они были задуманы эволюцией для сотрудничества между людьми, для принуждения (в случае доминирования) или подкупа (в случае игр престижа: в успех и добродетель), необходимых, чтобы мы подчинились. Считается, что основные религии возникли как способ контролировать беспрецедентное количество людей, которые начали жить бок о бок в первых «мегаобществах». Одних сплетен было недостаточно, чтобы координировать сотни тысяч несопоставимо разных людей, как это было в эпоху охотников и собирателей, и мы придумали морализаторствующих богов, которые искушали и наказывали нас, добиваясь определенного поведения. В 2019 году в ходе исследования четырехсот обществ, проживавших в 30 регионах более тысячи лет, обнаружилось, что боги, склонные к морализаторству, «последовательно» появлялись после того, как численность населения достигала миллиона. Вера в богов-морализаторов создала стандартный набор правил и символов, с помощью которых игроки разного этнического происхождения и разной культуры, говорящие на разных языках, могут играть в одну и ту же игру. И люди поверили в эти правила. Они купились на эту иллюзию и стали жить ею.

Это была эра господства игр добродетели, затрагивающих веру, сословия и суверенов. Свойства этой сильно стратифицированной, завязанной на добродетели жизни прослеживаются в индуистской кастовой системе. Ей две тысячи лет, и это, наверное, самая старая на земле культура статусной игры. И, вероятно, самая сложная с ее 3000 каст и 25 000 субкаст, объединенных в пять основных уровней: на вершине находятся священники и учителя, которых сотворили из головы бога Брахмы; рыцарей и правителей сотворили из его рук; земледельцев, ремесленников и торговцев – из его бедер; рабочих – из его ступней, а в самом низу этой иерархии находится каста неприкасаемых. Принадлежность к той или иной касте определяет не только профессию игрока, но и его права, обязанности, ритуалы и правила поведения, в том числе чем может владеть игрок, как он будет похоронен, и даже особенности личной гигиены.

Жизнь неприкасаемых тысячелетиями напоминала жизнь дикарей. Первые письменные упоминания о неприкасаемых встречаются в сборнике Законов Ману, который датируется III–II веками до нашей эры. Исследователь Малай Неерав писал, что люди выражали «глубокую тревогу» и испытывали «ужас» от «любого рода контакта» с неприкасаемыми. Если высокостатусный человек дотрагивался до неприкасаемого, он должен был принять ванну; если тень неприкасаемого падала на пищу учителя, пища объявлялась нечистой и уничтожалась. Неприкасаемые жили отдельными колониями и не пользовались общими колодцами. Романтические связи с ними были запрещены. В Мехране, деревне около Нью-Дели, 16-летнюю девочку, принадлежащую к одной из высших каст, застали с ее неприкасаемым 20-летним бойфрендом. Старейшины деревни совещались всю ночь, придумывая для них наказание. Когда предложили казнь, решение было принято «без возражений». Около трех тысяч жителей, почти вся деревня, смотрели, как влюбленных вешают на баньяне. Это было в 1991 году. Сегодня в Индии живет более 160 миллионов неприкасаемых. По данным National Geographic, они до сих пор «могут выполнять только самую черную работу и живут в постоянном страхе, что их безнаказанно прилюдно унизят, заставят пройтись голыми, побьют или изнасилуют представители высших индуистских каст, желая указать неприкасаемым на их место. Просто пройтись по району, где живут представители высших каст, считается опасным для жизни преступлением».

За счет чего эта система остается стабильной? Если мы все такие амбициозные игроки, то почему же неприкасаемые тысячи лет участвуют в создании этих ужасающе унизительных иллюзий реальности? Во многом потому, что верят в них. Богобоязненные неприкасаемые принимают идею, что заслужили свое унижение, нагрешив в прошлой жизни, и только следуя правилам в этой жизни, они могут заслужить более высокий статус в следующей. Именно так большинство религий принуждает людей к соучастию в собственном порабощении. Ты выигрываешь за счет того, что знаешь свое место и придерживаешься его в ожидании награды после смерти. По логике религий, все было создано Богом так, что люди находятся именно там, где он задумал. В одном англиканском гимне[26] об этом поется: «И богачу в дворце, и бедняку у его ворот, Бог каждому нашел место и чем кому владеть».

И если в обществе, строящемся на моральных принципах, таком как Индия, игрок из низшей касты решит добиваться более высокого ранга, другие игроки часто вступают в сговор, чтобы скинуть его обратно вниз. Романист Видиадхар Сураджпрасад Найпол писал о бизнесмене, который, впечатлившись умом неприкасаемого слуги, оплатил его образование и обеспечил продвижение по карьерной лестнице. Годы спустя, вернувшись в Индию, бизнесмен увидел этого человека за прежним занятием – чисткой туалетов. «Его клан объявил ему бойкот за то, что тот оторвался от них; его даже не допускали на вечерний перекур. И он не мог вступить ни в одну другую группу, не мог жениться ни на одной женщине. Положение отверженного было невыносимо, и он вернулся к выполнению своего долга». Комментируя этот случай, политический экономист профессор Тимур Куран написал, что, «подвергая остракизму товарища, получившего лучшую работу, чистильщики туалетов могут защитить свою личную и коллективную репутацию. Они могут сигнализировать всему сообществу, включая группы, стоящие в социальной иерархии выше, о своей готовности жить по общепринятым социальным правилам». Оказалось, можно добиться статуса, затравив амбициозного человека, чтобы он скатился обратно вниз, повинуясь злой логике игры.

В наше время не все индийские неприкасаемые готовы в полной мере проникнуться древним мифом, определяющим их судьбы. Результаты одного из исследований показывают, что около трети согласны с тем, что заслужили свою неприкасаемость, совершив грехи в прошлых жизнях, но другие обвиняют во всем несправедливость или верят в более лестную для них версию индуистской иллюзии, утверждая, что «их не поражали в статусе и на самом деле они замаскированные брахманы». Примечательно, что некоторые неприкасаемые стараются восстановить ощущение относительного статуса за счет презрения к неприкасаемым еще более низкого статуса. Неприкасаемый писатель Хазари говорит в своей автобиографии языком истинного игрока: «Мы считаем неприкасаемых Пенджаба ниже нас, неприкасаемых Соединенных Провинций[27]; мы не сочетаемся с ними браком и даже не пьем из той же посуды».

Другая серьезная причина того, почему общественная иерархия остается стабильной и не скатывается постоянно в хаос гражданской войны, состоит в том, что мы запрограммированы играть в локальные игры, лицом к лицу с окружающими. Существует огромная масса людей, не склонных к революциям и свержению правителей. Многие не стремятся к абсолютному превосходству. В ходе одного из исследований выявлено, что более 65 % людей не хотят «самого высокого статуса» в своей группе. Вместо этого нас заботят хлопоты повседневной жизни и статус, который мы ожидаем получить от нее. Это особенно заметно в обществах и эпохах, где игру определяет добродетель. В давние времена королевств и империй гипотетически над нами властвовали далекие от нас лидеры, но на практике больше всего нас заботили обязательства перед своими сплоченными кланами и следование их местным правилам и символам. Жизнь была компактной, она ограничивалась небольшой территорией и небольшим сообществом. Играть приходилось с людьми из непосредственного окружения.

Пока такие игры работали нормально, а наша группа получала ожидаемые награды, статус-кво сохранялся. Устойчивы те общества, где бóльшая часть населения защищена от внешних угроз, а статус достигается понятными и предсказуемыми способами. Даже если элитные группы – те, кто играет в религиозные, юридические, военные, бюрократические, аристократические игры – получают почти все награды, а нижним сословиям практически не достается призов, стабильности, как правило, ничего не угрожает. Предпосылки для революции создает не острое неравенство, а впечатление, что от игры нет нужной отдачи.

Вот почему бедность сама по себе не ведет к революциям. Революции – если рассматривать их как движение масс по свержению правящего строя во имя социальной справедливости – происходят в странах со средними доходами населения чаще, чем в беднейших странах. По мнению социолога профессора Джека Голдстоуна, «важно, что люди чувствуют, что теряют надлежащее место в обществе по причинам, которые не являются неизбежными и не возникают по их вине». Беспокойство, вызванное тем, что игры утрачивают статус, сродни тревоге, выявленной в исследованиях депрессий и суицидов. То, что верно для нас, верно и для наших групп: когда мы и наше окружение ощущаем снижение коллективного статуса, в нас растет опасное напряжение.

Когда игра теряет статус, игроки могут стать безжалостными. Но для успеха революции игрокам у подножья социальной лестницы необходима помощь элит. «В самом деле, – писал Голдстоун, – в большинстве революций именно представители элиты мобилизуют население, чтобы помочь сбросить режим». Исследования предреволюционных периодов регулярно выявляют, что, когда «правители становились слабыми, непоследовательными и агрессивными, значительная часть элиты переставала чувствовать привилегированность и поддержку и дистанцировалась от режима». Тогда элита вступала в сговор с игроками рангом пониже, с «группами, объединявшими представителей масс», такими как крестьянские общины, профсоюзы, профессиональные гильдии или молодежные организации, которые также чувствовали, что их положение ухудшается и они не получают ожидаемых наград.

Такая динамика привела к «Жасминовой революции» в Тунисе. За 28 дней в декабре 2010-го и январе 2011 года в этой довольно зажиточной по меркам континента стране рухнула власть Зин аль-Абидина Бен Али – президента, занимавшего свой пост 24 года. Перед этим в Тунисе произошел «резкий скачок роста молодого населения». Это привело к нехватке продовольствия и отмене субсидий на образование, топливо и продукты питания, а также к сокращению количества статусных должностей в государственных органах, доступных выпускникам. Кроме того, свирепствующая безработица особенно уязвила образованных представителей среднего класса, лишившихся престижных карьерных перспектив. Одновременно Бен Али щедро одаривал свой ближний круг, залезая в карманы обложенного взятками бизнеса.

Статусные игры нации забуксовали. В этом обвинили президента. Негодование было частично направлено на полицию, которая становилась все более агрессивной и коррумпированной. 17 декабря уличный торговец Мохаммед Буазизи совершил самосожжение в знак протеста против постоянного вымогательства. В тот день его унизила муниципальный инспектор Фаида Хамди: члены семьи Мохаммеда утверждают, что женщина отобрала у него весы, ударила его и оскорбила его покойного отца. «Акция Буазизи срезонировала среди тунисцев, которые тоже чувствовали, что при Бен Али в их жизнях нет перспектив, зато очень много притеснений», – писал Голдстоун. Стали собираться толпы. Полиция открыла огонь и убила некоторых протестующих. Попытка контролировать информацию через цензуру СМИ провалилась: молодые тунисцы пользовались фейсбуком активней, чем молодые люди других североафриканских стран, и это дало им возможность распространить фотографии протеста, а вместе с ними и сам протест. Что важно, революцию поддержало «удивительное количество разных организаций». Одна из них, Всеобщий профсоюз работников Туниса, организовала общенациональные забастовки. Затем армия отказалась стрелять по тунисским гражданам. Игроки на каждом уровне иерархии обратились против Бен Али. Через четыре недели после акции Буазизи президент сбежал из страны.

Голдстоун на множестве примеров показывает, что «перепроизводство социальной элиты» можно считать прогнозируемой предпосылкой социального коллапса – он происходит, когда появляется слишком много элитных игроков, которые вынуждены сражаться за немногочисленные высокостатусные должности. В умеренной степени такое перепроизводство полезно, так как создает здоровую конкуренцию и повышает качество элиты в лице тех, кому в результате гонки удается занять престижные должности в правительстве, СМИ, юриспруденции и так далее. Однако в экстремальных формах перепроизводство ведет к тому, что несостоявшиеся представители элиты, будучи преисполнены негодования, создают собственные статусные игры – и встают в оппозицию к тем, кому улыбнулась удача. Они начинают войну за статус, нападают на правящий аппарат и дестабилизируют его. Голдстоун проследил такую динамику в годы, приведшие к гражданской войне в Англии, Французской революции, кризисам в Китае и Турции. Мы снова видим: после того как статусные игры перестают приносить ожидаемые награды, наступает хаос и вершится история.

Даже когда общества не доходят до перепроизводства элиты и революции, статусная игра способна укротить и свергнуть правителей. Так было с цивилизациями, которые существовали веками. Когда жадные до статуса имперские силы завоевывают народ, они назначают себя его элитой. Поколения сменяют друг друга, коренные народы ищут статуса и всё чаще играют в имперские игры, принимают правила и символы элиты: говорят на их языке, поклоняются их богам, работают на их институты. В конце концов, охваченные желанием полной и безоговорочной принадлежности к элите, они требуют равного статуса, зачастую весьма агрессивно, в форме гражданского неповиновения, судебных исков или насилия. Тогда начинается падение основателей империи. Историк профессор Юваль Ной Харари описывает это как «цикл развития империй», с помощью которого имперские игры «переваривают» завоеванные культуры и продолжают «процветать и развиваться», даже после того как от основателей империи давно избавились.

Именно эта объединительная динамика создала такие крупные цивилизации, как Китай и Индия. Британия принесла Индии угнетение, убийства, эксплуатацию, но она же и объединила то, что было до этого «пестрой мозаикой воюющих царств, княжеств и племен»[28], основала ее юридическую систему, построила железные дороги, жизненно важные для экономики, и создала до сих пор работающую административную структуру. Во время британского колониального правления «множество индийцев с пылом новообращенных приняли западные идеи, в первую очередь понятия о самоопределении наций и правах человека, и возмутились, когда англичане отказались блюсти свои же принципы и предоставить индийцам либо равные права граждан Британской империи, либо независимость»[29], – пишет Харари. Эта модель стремления к статусу преобразовала мир. Большинство сейчас живущих на свете людей играют по правилам и с использованием символов своих поверженных владык.

Скрытые правила статусной игры помогали двигать вперед человеческую историю. На протяжении сотен и тысяч лет наши бесконечные устремления вели к вторжениям, порабощению, революциям, угнетению и цивилизации. Что не удивительно. В конце концов, историю делают люди, а люди рождены, чтобы играть.

15. Становясь игроком

Современные западные общества живут историей, согласно которой, если сильно захотеть, мы сможем добиться чего угодно. Открой дверь, сделай шаг вперед, рискни. Этот культурный миф призывает нас ставить перед собой высокие цели вроде полета на Луну. Но реальность достижения высоких целей состоит в том, что для полета на Луну потребуются годы тренировок, миллионы долларов, поддержка космического агентства и ракета. Без этого вы упадете на землю и расшибетесь. Чтобы успешно долететь до Луны, нужно обладать определенными качествами и подготовкой. И, скорее всего, у вас их нет.

Печальная правда в том, что на самом деле мир не похож на базар, полный игр на любой вкус. Мы вступаем в определенные игры по нескольким причинам, и зачастую у нас нет возможности на них повлиять. Во-первых, игры, как правило, возникают между людьми со схожими чертами характера и складом личности. Учителя, солдаты, политики, комедианты, космонавты и кошачьи парикмахеры, участвующие в соревнованиях по грумингу, – это сообщества в чем-то похожих людей. Никто не выбирает, какой склад ума ему достанется, – будет ли он уверенным в себе или скромным, гением, экстравертом, любить бокс или литературу, курить травку, увлекаться политикой (левого или правого толка). Подобные вещи в основном зависят от особенностей развития нашего мозга и от прожитого опыта.

Три главные силы сообща подталкивают нас в заданных направлениях: гены, воспитание и группы, в которые мы вливаемся. Мы уже знаем, как, особенно в детстве, мозг выуживает информацию из окружающей его среды и формирует нас в соответствии с полученным знанием. Но на самом деле такая заточка начинается еще раньше. Примерно 86 миллиардов нейронов мозга формируются в утробе матери, как и большинство элементов наших гормональных и нейрохимических систем. Речь идет о биологическом «движке», с помощью которого мы обрабатываем реальность, – и его устройство уникально у каждого человека. На что именно он заточен, зависит частично от случайных биологических событий, частично от инструкций, закодированных в генах, которые мы наследуем от родителей. Набор хромосом сильно влияет на способы восприятия и нашу реакцию на игры. Например, считается, что от области мозга под названием амигдала[30] и от уровня серотонина зависит степень нашей тревожности. И так же, как нет двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев, нет и двух одинаковых миндалевидных тел или серотониновых систем. Так уж случилось, что некоторые люди обладают повышенной чувствительностью к угрозам – их тревожный механизм запускается легче, чем у других. Они более нервные, осторожные и чувствительные к критике. Иногда им тяжелее сходиться с другими.

Особенности личности людей сильно влияют на то, в какие игры они в конце концов будут играть. Людей с повышенной тревожностью и прирожденных любителей риска будут привлекать разные игры. Во время нашего интервью специалист по психологии личности профессор Дэниел Неттл предугадал, что, поскольку я писатель, для меня характерны такие черты, как невротизм и открытость опыту. Я прошел тест на определение типа личности и обнаружил, что профессор был прав. По мнению ученых, «на работу, за которой мы проводим существенную часть своей жизни, и на получаемый от нее престиж и доход по крайней мере частично влияют гены, унаследованные нами от родителей». Генетик профессор Роберт Пломин считает, что вклад генов в то, кем мы становимся, «не просто статистически значим – он огромен».

Гены влияют и на то, насколько успешными мы будем. Люди, запрограммированные испытывать более сильный восторг и чувствовать себя вознагражденными, когда побеждают, с большей вероятностью станут состоятельными. Большинство миллиардеров стали миллиардерами, потому что ужасающе конкурентоспособны. Они могут быть экстравертами, которым, как считает Неттл, «присуща амбициозность», и они «готовы очень усердно работать в погоне за славой или деньгами». Еще более успешны те, у кого есть выдающаяся способность к самоконтролю. Это связано с такой человеческой чертой, как собранность, которая является «самым надежным признаком всестороннего успеха в профессии».

Итак, мы рождаемся с унаследованными тенденциями, с набором склонностей, в колее, направляющей наше развитие. Но гены – не судьба и не приговор. В годы нашего формирования мозг настраивают правила и символы реальности, в которой мы родились. Опыт начала жизни так или иначе направляет нас к тому, чтобы стать людьми определенного типа с определенным набором убеждений, интересов и отношений с окружающим миром. Это помогает определить собственный режим игры. Антрополог профессор Адри Куссеров провела увлекательное исследование влияния социального класса на родительское поведение. Она наблюдала за белыми родителями в трех районах Нью-Йорка: населенном малоимущими Квинсе, где «невозможно было ходить в босоножках из-за осколков ампул от крэка, усыпавших улицы», патриотическом рабочем Келли, где обитали в основном жители с ирландскими, немецкими и итальянскими корнями, «безопасном и аккуратном сообществе», чьи жители гордились им, и, наконец, в Парксайде, богатой части Манхэттена.

Детей бедняков из Квинса и детей рабочих из Келли учили, что игра будет жесткой, а успех требует стойкости. Среди недопустимых качеств молодежи здесь называли «испорченность», «распущенность», «нытье», «малодушие», «изнеженность», «мягкость», «сентиментальность» и «слабоволие». Одна мать из Квинса рассказала профессору Куссеров, что «не следует обращать особое внимание на эмоции и слишком нянчиться с детьми, чрезмерно их хвалить. Мы же не хотим, чтобы они выросли неженками». Во время одного из интервью, когда четырехлетняя девочка пролила виноградный сок, ее мать заорала: «Отлично, Лаура, просто отлично! А теперь вытри, пока я тебе не врезала». Детей в Квинсе и Келли также учили соблюдению краеугольной статусной иерархии «родитель – ребенок». «Более низкий статус детей проявлялся и в отсутствии доступа ко всем частям дома и предметам мебели (например, нельзя было заходить в родительскую спальню, подходить к обеденному столу для гостей, к отцовскому креслу), и в том, что дети должны были говорить с родителями почтительным тоном».

В обеих группах статус присваивался за максимальное проявление стойкости. Однако мотивы объявления стойкости таким важным принципом у родителей из разных районов серьезно отличались. В Квинсе стойкость требовалась, чтобы выработать у детей силу характера, которая поможет им защитить себя от полного разрушения на нижних ступенях игры. Родители из Квинса «считали, что держат оборону в джунглях, полных испорченной молодежи и насилия». В Келли стойкость принимала более оптимистичную форму. Там она нужна была, чтобы прорываться вперед, к высокостатусным играм. Родители хотели, чтобы детям хватало силы характера «пробовать новое», «стоять на своем», «брать от жизни больше», «пробиваться», «идти за мечтой». «Я хочу, чтобы мои дети четко стремились ко всему, что могут получить, – и не просто так взять, а заработать», – услышала Куссеров от одного из родителей.

А вот в благополучном Парксайде растят игроков совершенно иного типа. Там в детях видят не маленьких воинов, а нежные бутоны, которым предстоит «раскрыться навстречу миру и успешной карьере». Родители подчеркивали «хрупкость личности ребенка, необходимость особой заботы, ресурсов, простора для игр и нежных прикосновений, чтобы помочь этой уникальной личности „расцвести“ и раскрыться в полной мере». Одна из матерей, прочитав историю о том, как 12-летнюю девочку отчитали за то, что она не поблагодарила за вечеринку по поводу своего дня рождения, буквально содрогнулась при одной только мысли об этом. «Моя дочь была бы так поражена глубоким чувством вины, что я никогда бы с ней так не поступила. Мы наделены огромной властью над нашими детьми, особенно в том возрасте, когда они так уязвимы».

В Парксайде детей не заставляли соблюдать иерархию «родитель – ребенок», а наоборот, учили равенству. Одна из матерей рассказала, что, обращаясь со своей дочерью как со взрослой, она «присваивает ей определенный статус в семье, дает почувствовать себя на равных, понять, что ее чувства так же важны, как и чувства остальных». Куссеров отметила различные техники, поощряющие такое мышление. Например, дети называют учителей по имени, родители советуются с ребенком при решении семейных проблем, детям позволяют «учить родителей», а взрослый спрашивает ребенка: «Как я могу помочь тебе получить то, что ты хочешь?» Один из отцов говорил о дочери: «Во мне глубоко сидит чувство, что я не имею права ее наказывать… Я сознаю разницу наших весовых категорий и не считаю, что имею право давить на нее, когда мы в чем-то не согласны, только потому, что я крупнее, сильнее и больше всего знаю». Его дочери было три года.

Матери и отцы из каждого района желали своим детям самого лучшего, но родители Парксайда – действительно лучшего. «Меня не интересует нормальное, меня интересует лучшее, – говорила одна из мам. – У моей дочери выдающиеся способности к шахматам и к фигурному катанию, и за все это я плачу кучу денег, чтобы она могла добиться успеха». Однако по иронии судьбы результаты исследования Куссеров показали, что у детей, с которыми взрослые обращались как с хрустальными и считали их равными себе, хуже обстоят дела с ощущением стабильности. «Некоторым детям Парксайда очевидно не хватает чувства безопасности, защиты, уважения и смирения, возникающих, когда человек понимает, что находится не на вершине иерархии», – писала Куссеров. Этим детям говорили, что они хрупкие, и они чувствовали себя хрупкими, но в то же время автоматически заслуживающими элитного положения. Исследование Куссеров было опубликовано в 2004 году. Она утверждала, что удивительная смесь хрупкости и исключительности, судя по всему, является признаком стремления к статусу некоторых наиболее привилегированных современных взрослых.

В раннем детстве наше стремление к статусу часто принимает форму доминирования, когда мы требуем того, чего хотим, а если нам отказывают, пытаемся навязать свою волю с помощью слез, истерик или зубов. А в подростковом возрасте мы начинаем играть во взрослые игры. Мы покидаем семейную иерархию ради новых соревнований. Наступает наше время присоединиться к игре.

По крайней мере в развитых странах игры, к которым мы присоединяемся в юношестве, обычно имеют форму тусовки или группы ровесников[31] – людей, с которыми нам комфортно играть. Это начинается в подростковом возрасте отчасти из-за изменений той зоны мозга, которая делает нас гораздо более чувствительными к оценкам окружающих. Нас начинает тянуть к наградам в виде одобрения окружающих, а их неприятие пугает. Эта неожиданно возникающая чувствительность к репутации делает подростков особенно склонными к застенчивости и стыдливости. Нейропсихолог профессор Сара-Джейн Блэкмор пишет о том, что в возрасте с 11 до 14 лет подростки «всё чаще осознают, что другие имеют возможность их оценивать, и в результате могут преувеличивать, считая, что их оценивают куда чаще, чем это происходит на самом деле».

По мере того как мозг подростков продолжает меняться, они начинают ощущать присутствие «воображаемой аудитории», постоянно наблюдающей за ними и оценивающей их, и это чувство «не ослабевает даже с началом взрослой жизни». Подростки имеют обыкновение считать оценки людей из их группы истинным показателем своей самоценности – или ее отсутствия. Смещается самооценка: если раньше она была основана на том, как подросток чувствует себя, то теперь зависит от того, как, по его мнению, его оценивают товарищи. Подросток начинает стремиться получить их одобрение. Погоня за статусом захватывает его целиком и полностью. «К моменту, когда мы достигаем 13-летнего возраста, – пишет психолог профессор Митч Принстейн, – кажется, что для нас нет ничего более важного, чем подобная популярность. Мы говорим только о тех, у кого она есть. Мы строим стратегические планы, как ее добиться. Мы подавлены, когда ее теряем. Мы даже делаем вещи, про которые знаем, что это неправильно, аморально, незаконно или опасно, только чтобы обрести статус или чтобы яростно защищать его».

Чтобы обрести столь желанный статус, подростки объединяются для игры. На протяжении как минимум десятков тысяч лет именно в этом возрасте мы становились членами племени. В доисторических обществах подростковый возраст считался «критическим периодом для обретения статуса», подобно тому как в раннем детстве существует критический период для освоения языка. Вступление во взрослую жизнь часто было связано с мучительными церемониями инициации: подросткам выдергивали зубы, отрезали мизинцы, заставляли их глотать галлюциногены или яд, хлестали, резали или прижигали кожу, делали татуировки. Мальчикам племени бимин-кускусмин из Папуа – Новой Гвинеи во время инициации протыкали нос колышком из кости казуара и лили им на руки горячий жир, они «боролись и кричали, покуда на руках надувались огромные волдыри». Антрополог профессор Алан Фиске пишет, что проходящие инициацию «могут испытывать ужас, но, как правило, гордятся тем, что достигли статуса будущих членов племени… обычно они проходили инициацию добровольно или даже настойчиво просили провести ее». Такие пытки предназначались для того, чтобы пометить тело молодого человека знаком племени, таким образом «изувеченный юноша выделялся из общей массы людей».

Инициации происходят не только в традиционных обществах и не всегда бывают связаны с жестокостью. Некоторые религиозные группы требуют, чтобы подросток официально принял или отверг игру сообщества, в котором вырос. Католики и протестанты называют это конфирмацией, амиши – румспрингой. Такие обряды проводятся примерно в 14 лет. Еврейские мицвы в 12 или 13 лет знаменуют переход к полной ответственности в соответствии с правилами игры.

Но есть и современные группы, в которых инициации по-прежнему жестоки. Юноши, вступающие в уличные банды или идущие в армию, иногда подвергаются избиению в качестве «посвящения» («Когда вас при этом бьют палками, в вас вбивают другую идеологию», – заметил один новобранец из племени майи-майи в Восточном Конго). В США, несмотря на строгие запреты, по-прежнему существуют ритуалы «прописки» – неуставных испытаний при вступлении в студенческие братства элитных колледжей или спортивные команды. Студентов могут пнуть во сне, заставить сделать татуировку, ударить веслом, помочиться на них или подвергнуть сексуальному унижению. Фиске приводит рассуждения одного из членов такого общества: «У претензий на принадлежность к „элите“ должны быть какие-то обоснования, и это их часть. Такие ритуалы отделяют тех, кто их прошел, от более многочисленных групп – это свидетельство превосходства над остальными, непосвященными».

Даже когда от нас не требуют, чтобы мы унижались или переступали через себя, мы все равно гордо демонстрируем свое членство в играх с помощью одежды, культурных предпочтений, взглядов и отношения к разным вещам. У игры, в которую мы вступаем, есть правила и символы, и мы признаем их как свои собственные (часто к ужасу родителей). Сделав это, мы оказываемся заперты на нейронной территории. Другие игроки становятся нашим народом, нашим племенем, родней, они – источник нашего, а мы – их статуса.

Такое направляемое мозгом вступление во взрослые игры обычно происходит примерно в то время, когда мы переходим в среднюю школу. Подросткам предстоит усвоить жестокий урок человеческой жизни: иерархии статусов существуют не только внутри игр, сами игры формируют иерархии, и некоторые из них считаются ближе к вершине, а другие дальше от нее. Элитные группировки формируются игроками, которые лучше умеют заводить друзей. «Социальным животным свойственно стремиться к статусу, то есть они заинтересованы в дружбе с могущественными, привлекательными или популярными особями, – пишет профессор Николас Христакис, эксперт по социальному взаимодействию. – Желательные партнеры часто бывают связаны с другими, подобными им, поскольку они выбирают, с кем дружить. Отчасти в результате этого непопулярные особи оказываются друзьями других непопулярных особей». В результате такого рода отбора возникает наше «общество, основанное на статусе».

В середине 1990‑х группа под руководством профессора-антрополога Дона Мертена исследовала подростков, открывающих для себя суровую реальность статусной игры в школе для представителей среднего класса в пригороде Чикаго. Полностью осознавая происходящее, новички обнаружили, что их автоматически сортируют, составляя иерархию статусных игр, со всеми их «модниками», «качками» и «мажорами» на вершине и «ботанами», «тусовщиками» и «припевочками» на нижних ступенях. «В этом году нас оценивают, и мне это не по душе, – сообщил один из опрошенных. – Потому что в прошлом году такого не было… а в этом году они судят о тебе по тому, как ты выглядишь, что на тебе надето, с кем ты дружишь. Как будто, если твой друг – тусовщик, то и ты тоже».

Статусные игры также формируются вокруг внеучебных активностей, пронизанных «неформальной иерархией», «общепринятой среди учащихся». Самой престижной игрой для мальчиков была баскетбол, а для девочек – чирлидинг (к сожалению, об уровне престижности кружков креативного вязания мы данными не располагаем). В тот год, когда приезжала команда Мертена, около пятидесяти девочек претендовали на восемь мест чирлидерш, а доставались они обычно исключительно претенденткам из «хороших семей». Несколько элитных претенденток, которым удалось добиться успеха, говорили о том, что им «трудно было сдержать свой восторг», но они инстинктивно чувствовали, что лучше скрыть эти эмоции. Одна из них рассказала, что никогда больше не надевала свою форму чирлидерши в школу, помня, как хихикали ее друзья, когда она пришла в ней на урок физкультуры. Девушка настаивала на том, что это «ужасно смутило» ее. Правда, добавил от себя исследователь, по респондентке было видно, что все происходящее ей нравится.

В том году чирлидерш ожидало потрясение. Это был очередной тяжелый урок статусной игры. Одними из самых непрестижных игроков в школе, сразу после девочек-«припевочек», были те, кого называют тусовыми. Они отличались от ухоженных, безупречных и вхожих в лучшие дома мажоров неопрятностью, склонностью к неповиновению, пристрастием к наркотикам, алкоголю и беспорядочному сексу. Некоторые носили банданы. Разумеется, никто из них никогда не мог быть избран чирлидером. Но именно это и произошло. Одна из чирлидерш рассказала исследователям о том, какой ужас довелось испытать девушкам, потому что в их игру вступила тусовая Джеки. «Было тяжело с самого начала, потому что, когда мы шли по коридору, через динамики громко называли наши имена. И все говорили: „О, боже, неужели в этом году в чирлидерши собрались все лузеры?“.. Я едва сдерживала слезы». Пола вспоминала, как Род сказал, садясь в автобус: «Мы больше не придем ни на одну игру, потому что все наши чирлидерши – лузеры».

Они ополчились на Джеки во время репетиций. «Если Джеки делала что-то не так, на нее сразу набрасывались, потому что она дала повод на себя злиться, – рассказала одна из девочек. – Мне это не нравилось. Всех просто бесило, если она промахивалась в какой-то мелочи, например делала прыжок или что-то еще на две секунды позже положенного».

Вторым жестоким уроком для чирлидерш стала утечка статуса. Близость людей с низкими рейтингами ставит под угрозу как игроков, так и сами престижные игры. Но конкретно эта история закончилась скорее хорошо, потому что верно и обратное: люди с низким статусом могут воспользоваться принципом приближенности, чтобы продвинуться вверх. И Джеки вдруг обнаружила, что ее рейтинг растет. Когда одну из чирлидерш спросили, смотрят ли на Джеки по-другому после ее попадания в группу, она ответила: «Ну, мне кажется, о ней теперь меньше думают как о тусовщице или прям потаскушке. Я не знаю. Она теперь встречается с Марком Уильямсом. И все такие: „Марк Уильямс? Почему Марк с ней встречается?“»

После школы и вуза молодежь ожидают настоящие взрослые игры. Как мы уже видели, в темном мире конкуренции Enron игры, к которым мы присоединяемся, могут нас развращать. Этот процесс описан в очень необычном напутствии Патрика Дж. Шильца – бывшего адвоката крупной юридической фирмы, доцента права престижного юридического факультета Университета Нотр-Дам в Индиане, ныне судьи. Обращаясь к начинающим обучение студентам-юристам, он написал: «Если вы пойдете работать в крупную фирму, то, вероятно, начнете нарушать профессиональную этику в первый же год или два практики. Это происходит с большинством молодых юристов в крупных фирмах. Так случилось и со мной».

Те, кто хочет стать юристами в крупных фирмах, представляют собой, согласно Шильцу, «группу поразительно неуверенных в себе и соревновательных индивидов». Они проводят всю жизнь, конкурируя в границах системы образования, чтобы заполучить свое место. «И теперь, когда они попали в крупную юридическую фирму, что же должно произойти? Они перестанут конкурировать? Конечно, нет. Они продолжат соревноваться – за то, чтобы записать в счет больше часов, чтобы привлечь больше клиентов, выиграть больше дел, заключить больше сделок. Они играют в игру. А деньги выражают их счет в ней». Жажда наживы подогревается в них регулярно появляющимися в профессиональных изданиях статьями о том, сколько зарабатывает та или иная шишка. Публикуемые раз в два года списки доходов юристов изучаются другими юристами с тем же пристальным вниманием, с которым дети изучают сведения о своих любимых бейсболистах».

Так плесневеет юношеский идеализм. Молодые юристы приходят в крупную фирму и обнаруживают там новый набор правил и символов – новую игру, в которую нужно вступить: им предстоит конкурировать, используя богатство как признак статуса. Перестройка их мировоззрения будет тонкой, но весьма выразительной: «Культура будет давить на вас множеством искусных способов, заменяя ваши ценности ценностями системы». В первый месяц работы в фирме старший партнер[32] пригласит молодых юристов на барбекю. Они проедут по длинной подъездной дороге, припаркуются около множества шикарных автомобилей, затем будут долго шагать по зеленой аллее к огромному дому. Человек в черном галстуке-бабочке ответит на звонок в дверь. В идеальном большом саду им подадут коктейли, а на закуску – паштет, креветки и миниатюрные киши. Специально нанятый человек будет жарить на гриле рыбу-меч. А в углу сада гости увидят старшего партнера, попивающего из бокала белое вино в окружении восхищенно пожирающих его глазами младших партнеров и старших юристов. На старшем партнере будут дизайнерская одежда и дизайнерские черные очки, логотип на рубашке будет вопить о ее космической цене, шорты будут тщательно отглажены. И, конечно, он будет загорелым (хотя загар, усиленный посещением солярия, будет выглядеть рыжеватым), и у него будет самая классная стрижка, какую вам когда-либо доводилось видеть.

Таким образом («и тысячей других способов») молодые люди начнут усваивать игру юристов. «Молодому юристу, погруженному день за днем в эту культуру, будет очень трудно придерживаться ценностей, обретенных во время учебы на факультете права. Медленно, почти незаметно начинающие юристы меняются – восхищаются тем, чем раньше не восхищались, стыдятся того, чего раньше не стыдились, и больше не могут себе представить жизни без вещей, в которых прежде не нуждались. Так юрист превращается из человека, испытывающего острое удовольствие от покупки первой стереосистемы в свой автомобиль, в человека, которого оскорбляет бонус размером 400 тысяч долларов».

Но есть одна проблема: если эти молодые юристы уже работают с максимально возможным усердием (а именно так они и работают), как же им добиться преимущества? Чтобы победить, они начинают жульничать – способами, которые поначалу кажутся им простительными. Они выставляют клиенту счет на 90 минут за работу, которая заняла час, но мысленно обещают вернуть им эти полчаса в другой раз – это не воровство, они взяли взаймы. И они действительно возвращают. Но в какой-то момент перестают. Они скажут себе, что сделали свою работу так хорошо, что клиент мог бы «заплатить немного побольше». А еще они начнут врать, чтобы добиться преимущества: придумывать причину сорванных сроков, «терять» документ, не играющий на руку клиенту.

Пройдет года два – и они перестанут замечать, что постоянно лгут, жульничают и крадут. «Вы по-прежнему будете принимать каждый день десятки быстрых, инстинктивных решений, но эти решения, вместо того чтобы отражать понятия о хорошем и плохом, которыми вы руководствуетесь в частной жизни, начнут отражать набор ценностей из вашей профессиональной жизни – набор, воплощающий представление не о плохом и хорошем, а о том, что выгодно, и о том, что может сойти вам с рук. Система успешно заменит ваши ценности на свои и в результате выиграет от этого».

По мере взросления эта система и эта игра обретают огромную власть над нашим развитием. Мы приспосабливаемся к ее правилам и символам. На протяжении жизни наша индивидуальность меняется в зависимости от того, в какую игру нам приходится играть. Можно быть архитектором на работе, матерью семейства дома, активисткой онлайн, знатоком произведений Шарлотты Бронте в книжном клубе, реставратором гранатометов в гараже – и надеяться в любой из этих ролей чувствовать себя хорошо: компетентной, разбирающейся в деле лучше тех, кто вокруг, и продолжающей совершенствоваться. Наше самоощущение присасывается к каждой игре, как некий паразит, впивающийся в организм и вытягивающий оттуда то, что ему нужно. Наша индивидуальность сливается с игрой, становится размытой, а наши нравственность и восприятие реальности приспосабливаются к ее особенностям. Вот к чему сводится наша взрослая жизнь. Мы – сумма игр, в которые играем.

16. Верить в иллюзию

Наш излюбленный нарратив о человечестве рассказывает о героическом пути прогресса. О стреле истории, следах на песке, нашем общем божественном предначертании. Подобное убеждение повсюду способно найти себе доказательства: в быстро развивающихся науке и технологиях, растущем уровне жизни. Последние 500 лет мы переживаем научную революцию и так называемое просвещение – два великих интеллектуальных движения, которые привели нас к чудесам современного прогресса и опровергли иррациональные верования прошлого. У нас больше нет причин цепляться за безумные идеи. Тогда почему же миллиарды людей все-таки не могут их отпустить? Почему мы остаемся суеверными, внушаемыми и религиозными? Живучесть иррационального остается загадкой. Но статусная игра предлагает объяснение. Люди – не герои, шагающие по полному чудес пути прогресса, а игроки, запрограммированные играть. Чтобы добиться в играх успеха, мы ищем сторонников с высоким статусом. Когда мы их находим, включается наш механизм «подражай – льсти – приспосабливайся». Мы копируем не только их поведение, но и их убеждения. И чем больше мы верим, тем выше поднимаемся. Итак, стимулом является вера, а не правда.

Именно так мы приходим ко многим своим самым сокровенным убеждениям. Может показаться, что мы выбираем их, как повар составляет рецепт, внимательно анализируя многообразие вариантов, прежде чем сделать выбор. Но обычно мы верим в то, во что верят наши группы, и покорно копируем взгляды наших элит, принимая мир таким, каким видят его они. Так играют в статусные игры, и так работает человеческая культура. Трудно ожидать, что мы лично проверим каждый факт, на который вынуждены полагаться; вместо этого мы смотрим вверх, ожидая указаний. У нас есть вера. Мы веруем. И иногда мы умудряемся поверить в полное безумие.

Это хорошо знает Маранда Динда. В 2012 году она в свои 18 лет готовилась рожать ребенка дома в сельском районе Пенсильвании. Но найти подходящую свободную акушерку было непросто. На это потребовались месяцы. Зато когда семья Маранды наконец нашла акушерку, та превзошла все ожидания. В день первой встречи акушерка появилась в доме, нагруженная пакетами, книгами, журналами, со стетоскопом. Она вела себя дружелюбно, но по-деловому. Акушерка уселась в старое деревянное кресло-качалку, купленное Марандой на гаражной распродаже. Десять лет работы за плечами, восемь собственных детей – эта женщина была настоящей находкой для беременной Маранды. «Она казалась надежной и умной», – вспоминает женщина. Акушерка задала серию стандартных вопросов:

– На каком вы месяце?

– Как себя чувствуете?

– Какую выбрали кроватку?

А потом вдруг неожиданно спросила:

– А вы не думали об отказе от вакцинации?

«Я не знала, что она имеет в виду, – рассказывала Маранда. – Вакцинация была для меня чем-то, что просто берут и делают. Идешь к врачу, и он делает укол. Это как оплата счетов за электричество или заправка машины. С тем же успехом акушерка могла спросить: „Вы пробовали не заправлять машину? Не думаете ли попробовать?“»

«Не понимаю, о чем вы», – ответила Маранда акушерке.

Дальше она сидела в собственной гостиной и слушала пересказ какой-то новой для себя, дикой фантазии. Акушерка рассказала, что, когда вакцинировали ее первого ребенка, все изменилось во мгновение ока. Бам! – он получил вакцину и заболел аутизмом. В его глазах погас свет. И разве Маранда не знает, что от вакцин у ребенка может развиться диабет? А потом всё обставят так, как будто вы его били? Это один из побочных эффектов – ребенок выглядит прямо как будто над ним издевались. И тогда служба опеки может забрать малыша. «Но в любом случае, – подвела итог акушерка, – вы должны сами принять решение. Все зависит от вас. В гугле много первоклассной информации».

После ухода акушерки Маранда принялась исследовать этот вопрос. Она прибегла к помощи гугла, как ей и сказали. Маранда напечатала в поисковике «почему не стоит вакцинироваться». И система выдала ей кучу информации: алфавитный перечень ингредиентов вакцин и объяснения, почему они опасны, блоги, где подробно описывалось, как дети заболевали эпилепсией и умирали после вакцинации, видео о «большой фарме» и денежных премиях, которые платят докторам за то, что они травят детей. Маранда зашла по ссылке на сайт доктора Джозефа Мерколы, «одного из лучших авторов New York Times, награжденного призом „За радикальные изменения в сфере здравоохранения“». Все выглядело профессионально. Убедительно. МЕРКОЛА: СТАНЬТЕ ХОЗЯЕВАМИ СВОЕГО ЗДОРОВЬЯ. На момент написания этой книги в заглавной статье заявлялось: «По данным исследования, в котором приняли участие 7850 человек, у вакцинированных детей в 22 раза повышается уровень заболеваемости ушными инфекциями, в 32 раза – синуситом, в 4 раза – аллергией, в 2 раза – астмой, в 4 раза – сенной лихорадкой, в 3 раза – СДВГ, в 19 раз возрастает риск расстройств аутистического спектра. И все же 98 % родителей делают своим детям прививки».

Затем Маранда заглянула в фейсбук. «Фейсбук стал главным источником информации, – вспоминает она. – Ты находишь в фейсбуке группу, вступаешь в нее, и она тебя засасывает». Одна из групп называлась «Хорошие матери сомневаются в вакцинах». Маранда запостила первый комментарий, заявив о себе как о «сомневающейся в вакцинации». Ждать пришлось недолго. Сообщество навалилось на нее, как слизни на земляного червя. «Меня бомбардировали сообщениями: „Я была няней и повидала, какой вред наносят вакцины“, „У меня пятеро детей, я вакцинировала первого, и вот что вышло“, „Я исследую этот вопрос 35 лет“». Эти истории завораживали Маранду и одновременно приводили в ужас. Но вместе с тем она почувствовала себя лучше. Маранде было 18 лет, все ее друзья учились в колледже, вокруг не было матерей, с которыми можно поговорить, кроме ее собственной. «Мне стало тепло и уютно».

Но вовлечение Маранды в группу происходило не только за счет награды в виде связи. «Я действительно уважала сильных и уверенных в себе женщин, – рассказывает она. – Я выросла в женской семье. И я думала: „Посмотрите только на этих матерей, на этих опытных женщин, которыми я окружена. Они намного умнее меня. Я не знаю, что делаю, а они все знают“. Это было как… представьте, что вы маленький ребенок, который мечтает стать пожарным, и приходите в пожарную часть, видите всех этих здоровых, полных сил борцов с огнем, знающих свое дело. Вы думаете: „Я просто хочу быть как они“. Я хотела быть классной, сильной матерью, которая берет знания и использует их себе во благо, во благо своего ребенка, во благо всего мира».

Перестройка мировоззрения Маранды была стремительной. Она дергала за рычаг игрового автомата статуса и продолжала выигрывать. «За то, что живешь жизнью группы, получаешь социальные награды. В виде лайков в фейсбуке, комментов вроде: „Умница, мамочка! Ты такая сильная, такая умная, ты все делаешь классно!“ – от женщин, часть из которых старше твоей матери». Все это казалось Маранде «захватывающим». «Еще было ощущение, что происходит что-то плохое и мы должны с этим что-то сделать. Мы объединяли силы. Это было похоже на политику».

Вскоре Маранда погрузилась в эту игру добродетели и стала проповедовать свои новые убеждения. Она поговорила с матерью и двоюродными сестрами. Она пользовалась любым предлогом, чтобы вывести разговор на тему отказа от вакцинации. «Очень хочется поднимать эту тему с людьми, с которыми можно поспорить, потому что хочется думать: „Я умнее, чем ты, я знаю больше, чем ты, посмотри на то, о чем я знаю, а ты нет“. Сейчас мне неприятно об этом вспоминать. Я думала, что знаю все. Я считала, что они поймут это и пожалеют, что со мной спорили».

Я спросил Маранду, не было ли дело отчасти в том, что ей хотелось возвращаться в группу и отчитываться, получая статусные награды. «Абсолютно точно, – ответила она. – Причем по любому поводу: „Я ходила сегодня к врачу, и уж я ему показала!“, „Я была у двоюродной сестры и устроила там раздачу“. За это я получала награды. Чем громче твой голос, чем ты упрямее стоишь на своем, тем выше поднимаешься по социальной лестнице. Ты становишься для других людей примером. Ты смотришь на них и думаешь: „Они так уверены во всем, что говорят, они верят в это так сильно, они хотят что-нибудь сделать. Мне надо стать такой же“. Думаю, это происходит неосознанно. Люди хотят, чтобы их почитали. Они хотят попасть в верхушку группы».

После родов Маранда отказалась делать прививки дочери. «Пожалуйста, уважайте мое мнение, – сказала она врачу. – Спасибо». Но в следующие два года она начала чувствовать, что радикальные убеждения товарищей по игре сбивают ее с толку. Маранда всегда гордилась своим рациональным складом ума и тем, что в детстве читала для развлечения научные книги. «Я всегда увлекалась наукой и всей душой доверяла ей». Маранду спас ее бунтарский характер. Она считала, что ее антипрививочная позиция основана на фактах. Но потом стала замечать, как некоторые мамы верят в то, что вакцины – единственная причина возникновения гомосексуальности. Потом кто-то сказал, что СПИДа не существует. А кто-то предупредил, что их всех поместят в лагеря смерти FEMA[33]. «Каждый раз, видя такие комментарии, я думала: „Что за хрень!“ Прошло немало времени, прежде чем я подумала: „Почему что-то я считаю чистой правдой, а про другие вещи думаю, будто это какая-то глупость? Особенно в случае с информацией, которую я получила от кого-то другого“».

Маранда снова обратилась к гуглу. На этот раз она специально искала информацию, противоречащую ее позиции. Она также задумалась о роли официальной медицины в своей жизни. «У меня была астма, мой отец – инвалид, в нашей семье хватает проблем со здоровьем. Я умерла бы от астмы, если бы не медицина. И внезапно картинка начала складываться».

Маранда молча вышла из всех антипрививочных групп в фейсбуке. И организовала вакцинацию своей дочери, которой было в тот момент уже два года. Когда она подписалась на страничку «Голоса в поддержку вакцин» (Voices for Vaccines), ее спросили, не хочет ли она вести блог о своем опыте. Так бывшие товарищи Маранды узнали о ее предательстве. «Блог взорвался. Это был один из самых читаемых постов за всю его историю. Им стали делиться в группах антипрививочников». И неизбежно, как ночь, сменяющая день, на нее обрушились потоки ненависти. «Те же люди, которые писали мне, что я – лучшая мама на свете, теперь говорили, что я дерьмовая мать. Некоторые женщины, так поддерживавшие меня во время тяжелых родов, теперь писали, что лучше бы я умерла в схватках». Элитные игроки, с которыми Маранда никогда не переписывалась, теперь слали ей сообщения, предрекая, что дочь вырастет и возненавидит мать, а также станет «отсталой».

Оставалось только догадываться, что же они говорят за ее спиной в группе. «Там было обычным делом писать посты о таких, как я, восклицая: „Вау! Что за идиотка!“ Членов группы объединяла общая ненависть к противнику». Они не были в состоянии понять, как кто-то может оставить группу: в сгенерированных их мозгами образах реальности было очевидно, что они просто лучше всех остальных. «Они считают себя умнее. Думают, что все остальные живут в системе, а они систему побеждают. И они уверены, что любят своих детей больше других». И почему бы нет? Кто не захотел бы стать одной из «хороших матерей, сомневающихся в вакцинах»? Кто захочет навредить собственным детям?

Маранду склонили к отказу от рационального мышления, предложив ей коалицию с высокостатусными мамами, которые в обмен на этот приз затянули ее в свои иллюзии о жизни. Она стала одержима игрой, стала проповедовать ее ценности всем, кого знала, рискуя здоровьем собственного ребенка. Ее желание быть хорошей матерью было поставлено в зависимость от веры во вред вакцин. Добиться первого можно было, только поверив во второе, сыграв в их игру и выиграв, «себе во благо, во благо своего ребенка, во благо всего мира». Маранда собиралась стать потрясающей матерью, собиралась участвовать в спасении мира. За это с ней щедро делились статусом. Когда она повернулась к группе спиной, взбунтовалась, ей не дали даже просто удалиться. Члены группы не пожалели времени, чтобы дать Маранде понять: заработанный ею статус отозван. Она была никем. Хуже, чем никем. Лучше бы она сдохла.

Опыт Маранды не так уж необычен. Она не была глупа, она просто была человеком и участвовала в игре жизни именно так, как должна была, будучи создана для этой игры.

В каменном веке не имело значения, истинны или ложны наши истории. Вера в мифы и предрассудки своего племени сплачивала наших предков, позволяла координировать их поведение и мотивировать яростнее бороться с врагами. Но в XXI веке, когда мы живем бок о бок со множеством переплетающихся и пересекающихся групп, склонность людей принимать на веру дикие фантазии нашей игры слишком часто ведет к ошибкам, недоверию, выстраиванию барьеров, агрессии, самонадеянности и, в конечном итоге, к катастрофе. И эта склонность очень сильна.

Психологи написали множество трудов, демонстрирующих, что даже самые сокровенные наши убеждения мы часто черпаем из игры. Так обстоит дело и с нашими политическими воззрениями. В ходе одного исследования, изменив заявленные принципы политики республиканцев и демократов, ученые обнаружили, что избиратели стали по-другому относиться как к прижимистым, так и к щедрым программам социальной поддержки. Люди не только не понимали, что ими манипулируют, – они находили веские причины для поддержания своих изменившихся убеждений и готовы были объяснить, как пришли к ним. Психолог, доктор наук Лилиана Мейсон пишет, что «в большинстве случаев граждане не выбирают, какую партию поддержать, основываясь на своих политических предпочтениях, а меняют политические предпочтения в зависимости от того, какую партию поддерживают. Люди обычно сами не замечают, как это получилось, а большинство из них бесятся от самого упоминания намека на такую возможность».

У мозга есть различные уловки, подталкивающие нас поверить в ту историю об окружающем мире, что характерна для нашей игры. Мы склонны считать, что члены нашей группы умнее других; не очень справляемся с логическим оспариванием оппонирующих аргументов; квалифицируем мнения, с которыми мы согласны, как факты. Мы часто автоматически предполагаем, что люди с другими убеждениями глупее, более предвзяты, менее нравственны и не так заслуживают доверия, как мы, – а значит, с ними очень легко не считаться.

Ум от этого не защищает. Наоборот. Когда умные люди мотивированы искать доказательства в поддержку ложных убеждений своей группы, они превосходно с этим справляются. Их выдающийся интеллект просто позволяет им лучше находить подтверждения своей искаженной версии реальности. Изучая, как религиозная, политическая и социальная идентичности людей влияют на их убеждения, психологи приходят к выводу, что чем образованнее, сметливее и умнее люди, тем больше вероятность, что они найдут оправдания радикальным идеям своих групп. Это касается и тех, кто отрицает изменение климата, вакцинацию и эволюцию. Чем умнее игрок, тем выше вероятность, что он отвергнет научный консенсус. Мы все предрасположены верить в то, во что требует поверить наша коалиция. По мнению антрополога профессора Джона Туби, «коалиционное мышление делает всех, в том числе ученых, гораздо глупее в рамках коллективных действий, чем они являются поодиночке».

Нет необходимости напоминать, что мы все же не так уж легковерны. Когда факты убедительны, а мы искренне прилагаем сознательные усилия, чтобы их понять, мы вполне способны быть рациональными. Личный опыт может вытащить нас из пузыря. Есть категории убеждений, которые мы можем принимать без борьбы; многие из них подлежат объективной оценке и лишены статусной ценности, такие как, например, длина Миссисипи. Если мы не ведем постоянные дебаты по поводу такого рода фактов, то лишь потому, что они ничего не значат для статуса. Но если речь идет о связанных с ним вещах, наше мышление может с легкостью исказиться.

Там, где можно обрести или потерять статус, мы бываем готовы поверить практически во все что угодно. Миллиарды людей играют в игры в фантастических иллюзорных мирах, навеянных религиями: христиане верят, что зло привнес в этот мир Бог в наказание за то, что женщина съела яблоко; мусульмане – что ангелы были созданы в среду и бродят по миру, записывая хорошие и плохие поступки верующих; евреи – в то, что они избраны Богом и должны «нести свет другим народам»; индуисты – в бессмертие души, путешествующей сквозь циклы рождения и перерождения, которые прекращаются, только когда достигнуто совершенство; свидетели Иеговы верят, что лучше умереть, чем согласиться на богопротивное переливание крови; буддисты уверены в существовании 31 уровня бытия, в том числе «царства голодных духов», через которое души умерших восходят в ходе реинкарнации; мужчины-сикхи носят специальные штаны, чтобы контролировать похоть, и верят, что волосы – божье творение и поэтому их нельзя подстригать.

Разумеется, не все современные последователи перечисленных религий верят в эти истории. Некоторые считают самые невероятные подробности просто метафорами, но при этом принимают лежащие в основе теологические посылы. Но тот факт, что 84 % населения земного шара считают себя верующими, демонстрирует способность игры наполнять наш разум странными идеями. Они лежат в основе необъяснимого стремления искать во всем схемы, ведущие к образованию связей и обретению статуса и плетущими вокруг них безумные иллюзии. У неверующих при этом нет оснований считать, что они лучше. Атеисты часто рождаются и получают образование в местах, где превалируют их ценности и идеалы. То, что верно для них, верно и для остальных. Чаще всего мы не проверяем сами, что правда, а что нет, – мы ориентируемся на мнение элиты. Мы придерживаемся тех убеждений, которых от нас ожидают.

Это касается даже самых дорогих нам верований, которые мы определяем как «мораль». Нравственная реальность, в которой мы живем, – это игра добродетели. Мы демонстрируем нравственность, чтобы получить статус. И хорошо, что мы так поступаем. Это эффективно. Именно поэтому миллиардеры финансируют библиотеки, университетские стипендии и научную работу, именно поэтому при исследовании 11 672 случаев донорства органов в США было обнаружено, что только 31 пожертвование было анонимным. Именно поэтому мы чувствуем себя хорошо, совершая моральные поступки и думая добродетельные мысли, – мы наслаждаемся одобрением нашей воображаемой аудитории. Статус за счет добродетели – это взятка, которая побуждает нас ставить интересы других людей – обычно наших товарищей по игре – выше собственных.

Мы относимся к моральным убеждениям так, будто они универсальны и абсолютны. В ходе одного из исследований было обнаружено: люди больше склонны верить, что Бог может изменить физические законы вселенной, чем в то, что он может изменить моральные «факты»[34], Может показаться, что они принадлежат к той же категории, что и природные объекты, как если бы их можно было наблюдать под микроскопом или доказать с помощью математических формул. Если моральная истина где-то и существует, то в нашей ДНК; это древний игровой код, который появился, чтобы побудить нас к сотрудничеству в группах охотников и собирателей. Но четких инструкций – стремись казаться добродетельным, ставь свою группу превыше других – мало, сформулированы они расплывчато и дают повод для разночтений при толковании. Все остальное – результат действия коллективного воображения. Иллюзии, которые мы сплетаем вокруг статусной игры.

От континента к континенту иллюзии разнятся. У народности малагаси на Мадагаскаре запрещено есть мясо слепой курицы, видеть во сне кровь и спать лицом на запад (потому что так можно пропустить восход). Подростки народности маринд из южной части Новой Гвинеи посвящаются в культуру путем «узаконенной содомии»: они спят в доме для мужчин и принимают сперму старших через анальное совокупление, потому что это должно сделать их сильнее. В одном племени североамериканских индейцев похищают девочек-подростков и принуждают их к сексу с женатыми мужчинами, и при этом, как пишет профессор психологии Дэвид Басс, «все участники – включая самих девочек – считают, что готовность родителей отдать дочь мужчине – добродетельный и щедрый акт благодарности». Какими бы странными ни казались эти правила, они представляются морально правильными большинству игроков. Они – часть иллюзии реальности, в которой существуют эти люди; иллюзии, что кажется им не менее очевидной и правдивой, чем наши иллюзии кажутся нам.

Такие «факты» также меняются с течением времени. Если переместиться в прошлое совсем немного, мы обнаружим, что моральные светочи того времени придерживались таких взглядов, которые сегодня разрушили бы их жизнь. Героиня феминисток, организатор кампании по контролю рождаемости Мэри Стоупс, которая была объявлена читателями Guardian женщиной тысячелетия, а в 2008 году удостоилась выпуска марки королевской почты с ее изображением, была антисемиткой и поклонницей евгеники; однажды она написала, что «нашу расу ослабляет ужасающе высокий процент негодных слабаков и инвалидов» и что «насущная задача общества – сделать родительство невозможным для тех, чье душевное и физическое состояние таково, что их отпрыски практически наверняка будут физически или душевно ущербными». А, например, Ганди однажды объяснил свое предубеждение против Великобритании следующим образом: «Мы ведем постоянную борьбу против деградации, что пытаются навлечь на нас европейцы, которые хотят опустить нас до уровня диких кафиров [темнокожих африканцев] <…> единственная мечта которых – собрать определенное количество скота, чтобы купить жену, и <…> провести свою жизнь в праздности и голышом». Такие заявления очевидно возмутительны. Но обвинять Ганди, что он не разделяет наши современные западные взгляды на расовую теорию, не менее бессмысленно, чем обвинять викингов в отсутствии у них Netflix. Моральные «истины» – работа воображения. Это идеи, с которыми мы играем в игру.

Иллюзия кажется такой реальной. Но она навеяна играющим мозгом. Мир вокруг наших тел хаотичен, непоследователен и чаще всего непостижим. Но мозг должен создать для него смысл. Должен превратить фоновый гул в точную, цветную и подробную картину предсказуемого мира, с которым можно успешно взаимодействовать, чтобы получить желаемое. Когда мозг обнаруживает игру, имеющую смысл с точки зрения ощущаемой им реальности, он может с энтузиазмом принять ее правила и символы. И гул стихает! Хаос приручен! Ведь мы нашли свою историю и героическую роль, которую собираемся в ней играть. Мы познали истину и путь – познали смысл жизни! Это ямс, это Бог, это деньги, это спасение мира от злой «большой фармы». Это не просто похоже на религиозный опыт, это и есть религиозный опыт. Именно так чувствовал себя писатель Артур Кёстлер, когда в 1931 году юношей вступал в коммунистическую партию.

«„Увидел свет“ – слабое описание душевного восторга, знакомого только новообращенным (независимо от того, в какую веру их обратили). Кажется, что этот свет льется в черепную коробку отовсюду, вся вселенная складывается по волшебному мановению в четкую схему, как кусочки пазла. Найден ответ на все вопросы, сомнения и конфликты остались в мучительном прошлом, уже таком далеком; в прошлом, когда некто жил в гнетущем невежестве в лишенном вкуса и красок мире тех, кто не знает. И с этих пор ничто не способно потревожить покой и безмятежность новообращенного, кроме посещающего время от времени страха снова утратить веру, потерять то единственное, что придает жизни смысл, и погрузиться во тьму внешнего мира, где слышны вой и скрежет зубовный».

17. Золотая лихорадка

«Хорошие матери, сомневающиеся в вакцинах» сплотились вокруг соображения, что вакцины наносят вред. Установить связь было просто – достаточно поверить. Но чтобы заработать статус, этого мало. Надо стать одержимым идеей: защищать ее, проповедовать ее, претворять в жизнь. Чем больше игрок позволяет идее поглотить его, тем выше взбирается. Львиная доля заварушек, свидетелями которых мы становимся, разжигается именно таким образом, ведь статус – превосходное топливо. Уголь, газ и нефть исчерпаемы, и добывать их дорого; статус же – ресурс возобновляемый и вряд ли когда-нибудь потеряет свои горючие свойства. Когда статусные игры строятся вокруг иррациональных убеждений, они могут приобрести головокружительный размах, распространяя ересь, хаос и страдания на целые континенты.

В 1980-е статусные игры начали вознаграждать игроков за веру в существование могущественных секретных сетей сатанистов-педофилов, управляющих детскими садами в США. Это была эпоха впечатляющего подъема статусных игр психотерапевтов и социальных работников, особенно тех, кто сосредотачивался на проблемах жестокого обращения с детьми. В предыдущие десятилетия господствовали фрейдистские теории, которые не учитывали воспоминания взрослых о пережитом насилии, считая их фантазиями, – неприглядная реальность попросту игнорировалась. К началу 1980-х ситуация изменилась. Общественность узнала, что насилие над детьми реально существует и, судя по всему, ужасающе распространено. Все узнали, что монстры, допускающие жестокое обращение с детьми, выглядят как абсолютно обычные матери и отцы – а абсолютно обычные матери и отцы были повсюду.

Так началась золотая эра игр в борьбу с абьюзом. Через СМИ, служащие каналами для распространения сплетен, хлынул поток возмутительных и ужасающих подробностей. Сюжеты о жестоком обращении с детьми ложились в основу популярных кинокартин и телефильмов; газеты и журналы пестрели паническими репортажами, знаменитости делились воспоминаниями в эмоциональных, приносящих им статус интервью; публиковались книги с названиями типа «Дни отца», «Папина девочка», «Я никогда никому не рассказывал», «Поцелуй папочку на ночь». Одна из их авторов, активистка феминистского движения Луиза Армстронг писала об «ошеломительном множестве лечащих врачей, консультантов, терапевтов, исследователей, органов здравоохранения и экспертов», появившихся в то время, «чья карьера была построена на борьбе с тем или иным аспектом» жестокого обращения с детьми.

В 1980-е на историческую сцену с шумом вернулись консервативные христианские игры, потерпевшие идеологическое поражение в 1960-е и 1970-е, когда сексуальная революция и боровшиеся за равенство феминистки второй волны атаковали их представления о ключевой роли традиционной семьи. Избрание Рональда Рейгана помогло консервативным игрокам вновь стать доминирующей культурной силой. Они с ужасом обнаружили, что к началу восьмидесятых 45 % американских женщин работали за пределами дома и многие из них оставляли своих детей под присмотром практически незнакомых людей в детских садах. Для консервативных христиан это была победа Сатаны.

Война христиан с Сатаной и война психотерапевтов с насилием над детьми слились воедино в 1980 году в нечестивом союзе – на страницах бестселлера. Книга «Мишель вспоминает» – это пересказ якобы реальной истории из детства о ритуальном сатанинском насилии, написанный психиатром жертвы, доктором Лоуренсом Паздером. Среди прочего Мишель утверждала, что была изнасилована сатанистами, вымазана кровью и экскрементами, а затем ее заставили участвовать в убийстве другого ребенка распятием. Врачи-сектанты притащили маленькую Мишель в операционную и имплантировали ей рога и хвост. Кульминацией мучения стал ритуал продолжительностью восемьдесят один день, в ходе которого являлся сам Сатана, а потом пришли Иисус, Мария и архангел Михаил и крайне удачно убрали все шрамы, оставшиеся на теле Мишель. Паздер сказал журналистам: «Сначала мне было интересно, не выдумывает ли она. Но если это была мистификация, то самая невероятная мистификация в истории».

Один только аванс за книгу Паздера составил 342 тысячи долларов, ее рекламировали в газетных объявлениях на целую полосу. Автор поехал в 39-дневный рекламный тур по Америке. Он стал суперзвездой на буйно цветущем поле психотерапевтической борьбы с абьюзом, путешествовал по всей стране, рассказывая работникам психиатрических клиник и полицейским об опасности сатанистов. Во время одного из первых выступлений – перед членами престижной Американской психиатрической ассоциации – Паздер впервые употребил термин «ритуальное насилие».

Сатанинская паника подогревалась статусными играми. Они возникали везде, где собирались верующие: на конференциях, семинарах, учебных мероприятиях и в организациях, таких как Профессиональная группа по работе с подвергшимися растлению детьми дошкольного возраста, Международный институт детства и Национальный центр борьбы с жестоким обращением и детской безнадзорностью. В ходе опроса более чем двух тысяч психологов, психиатров и соцработников, сталкивавшихся по роду деятельности со случаями ритуального насилия, обнаружилось, что они «очень часто посещали лекции, семинары или мастер-классы по выявлению ритуальных преступлений и ритуального насилия». Древний племенной код новых игроков включался от волшебного чувства связи с игрой. Они смотрели как завороженные, как охотники за сатанистами сплетают для них новые иллюзии, в которых им предстояло жить, и учат их, как завоевать статус внутри этого воображаемого мира.

Семинары часто начинались с леденящих кровь свидетельств о непростительных преступлениях. Затем ученикам предлагали высокий статус в игре добродетели – ведь им предстоит бороться с «самой серьезной угрозой детям и обществу на сегодняшний день», по мнению психиатра Роланда Саммита[35],. Они учили правила – вроде «правила П», согласно которому сатанистами чаще всего становились педиатры, педагоги в школах и детских садах, психиатры, полицейские, политики, пресвитеры и парни из похоронных служб. Затем элитные игроки проводили коллективные обсуждения, во время которых разбирались с отдельными сомневающимися – надо было успокоить всех, кто угрожал консенсусу.

На тренировочных сессиях участники совершенствовали свою игру в охоту на Сатану. Правилом номер один было «верить ребенку». По мнению Саммита, «чем более нелогичным и неправдоподобным» было свидетельство ребенка, тем «больше вероятность», что оно правдиво. А если дети меняли показания и начинали говорить, что они все придумали, это было «в порядке вещей» и именно этого следовало ожидать: такое отрицание ранее сказанного считалось доказательством гениального умения сатанистов управлять умами. На самом деле «лишь немногие дети, не больше двух или трех на тысячу, были пойманы на том, что преувеличивали или придумывали случаи сексуального растления». Принцип «верь ребенку» стал сакральным для охотников за сатанистами, это правило определяло их игру. Они носили значки с этой фразой, а родители-активисты создали организацию «Верьте детям». Это «стало лозунгом десятилетия, – пишет профессор-социолог Мэри де Янг, – и те, кто маршировал под этим знаменем, были единодушны в том, что не бывает неправдоподобных обвинений в насилии, а отзыв обвинения или его отрицание недопустимы».

Специалистов учили особым методам сбора доказательств. Ключевыми признаками пережитого ритуального насилия объявили боязнь темноты и агрессивных животных, страх смерти, проблемы с концентрацией внимания и низкую самооценку. Детей тестировали на «анальный рефлекс»: к области вокруг ануса прикасались ватной палочкой, и, если анальное отверстие спонтанно раскрывалось, значит, имело место насилие. Во влагалища маленьких девочек вводили камеру с оптическим увеличением под названием кольпоскоп, с помощью которой искали мельчайшие шрамы, потертости и повреждения кровеносных сосудов, а также измеряли размеры и форму девственной плевы. Охотники за сатанистами называли описанные выше повреждения «микротравмами». Даже невидимые невооруженным глазом микротравмы считались доказательством насилия.

Доказательства получали и путем интервью с детьми. Методам сбора данных учили по цене 455 долларов за занятие эксперты Международного института детства, которые провели сотни таких бесед. Члены Международного института детства Астрид Хегер и Ки Макфарлейн[36] добились престижного положения в обществе благодаря своей работе. Их звали выступать на американских и международных конференциях, у них брали интервью журналисты, их приглашали на телешоу на первой кнопке, с ними постоянно консультировались по поводу случаев абьюза. Из видеозаписей интервью понятно, что они не просто наводят детей на выводы, но буквально навязывают свою точку зрения, иногда довольно агрессивно. На одной из записей Хегер говорит девочке: «Я не хочу больше слышать „нет“! Каждого мальчика и каждую девочку трогали в школе подобным образом». Кроме того, Макфарлейн отказалась поверить мальчику по имени Кит, который несколько раз дал однозначный отрицательный ответ на ее вопрос. Вот так это звучало в их разговоре, разыгранном с помощью перчаточных кукол: «Ты и дальше собираешься вести себя как дурак? Или будешь умницей и поможешь нам?» И еще одна реплика Макфарлейн: «Ну и какой от тебя толк? Ты, должно быть, тупой». Еще в одном интервью пятилетний мальчик несколько раз повторил Макфарлейн, что никогда не видел, чтобы обвиняемые сотрудники детского сада делали что-то «плохое».

– Ты просто боишься, – заявила в ответ Макфарлейн.

– Нет, не боюсь.

– Да ты просто жалкий трусишка. Почему ты не хочешь сказать мне правду?

Как видно из этого примера, интервьюеры использовали естественное стремление ребенка к статусу, чтобы убедить его давать «правильные» ответы. Одного из мальчиков побуждали к этому словами: «Ты же боец. Я думаю, ты уже почти мужчина». В другом случае Макфарлейн заявила девочке по имени Кристи: «Нам известно, что в твоем детском саду играли голыми». Затем она посмотрела на куклу, изображавшую эту девочку, и спросила: «Ты помнишь это, медвежонок?»

Когда девочка покачала головой куклы, говоря «нет», Макфарлейн воскликнула: «О, мишка! Наверное, у тебя не очень хорошая память. У тебя, должно быть, не такая хорошая память, как у подружки Кристи». Один из опрошенных вспоминал, как интервьюеры хвалили его за ложь о домогательствах отца. «Если я говорил что-то, интересующее интервьюеров, или соглашался с чем-то, я определенно ощущал это как достижение. Я не хотел быть тупым ребенком, который ничего не может вспомнить. А они говорили в ответ: „Ты большой молодец!“»

Сотни профессиональных психологов и психиатров обучились этой игре на конференциях, семинарах и мастер-классах и, вернувшись на свои рабочие места, продолжали играть, стараясь находить доказательства ритуального насилия. Они придерживались правила «верь ребенку», и ни одно обвинение не казалось им слишком безумным. Одному малышу зашили глаза степлером, другого заживо закопали в гробу, на глазах третьего адвокат забил сотни животных. Других изнасиловала толпа пожилых монашек; выбросили в кишащую акулами воду; смыли через унитаз в подземные пыточные комнаты; принудили убивать тигрят на кладбище; заперли в подвале с ревущими львами; заставили смотреть, как выкапывают и колют ножами труп. Кто-то побывал в секретных тоннелях, самолетах, тренажерных залах, особняках, на автомойках и воздушных шарах. Все эти случаи насилия и жестокого обращения каким-то образом происходили, пока дети были в детском саду, а в конце каждого рабочего дня их целыми и невредимыми отдавали родителям без каких-либо признаков пережитых ужасов.

Больные фантазии профессиональных охотников на сатанистов стали передаваться обеспокоенным родителям, которые читали обо всех этих новых формах издевательства над детьми в книгах и статьях и выслушивали о них от психотерапевтов. «Сплошь медицинские термины и понятия, но эмпирических данных мало, а теоретической базы – вообще никакой», – пишет де Янг. И все это помогало родителям «понять смысл» поведения их детей. Одна из матерей, свидетельствуя в суде, рассказала, что эти идеи открыли ей глаза на то, почему постоянное отрицание ее ребенком того, что произошло что-то плохое, на самом деле было подтверждением этого.

Статус проникал в такие игры различными путями – не в последнюю очередь благодаря близости к престижным государственным ведомствам и бурлящим денежным потокам. В 1984 году Министерство юстиции профинансировало четырехдневную конференцию, на которой присутствовали восемьдесят пять именитых участников. В том же году после слушаний в Конгрессе, где давали показания такие игроки, как суперзвезда бесед с детьми Ки Макфарлейн, Конгресс удвоил финансирование программ защиты детей: за четыре года на них было выделено 158 миллионов долларов, 25 из которых были тут же добавлены к ассигнованиям на обучение персонала детских садов, чтобы сотрудники могли лучше выявлять и предупреждать насилие. В 1984 году бюджет NCCAN (Национальной конференции по борьбе с жестоким обращением с детьми и детской безнадзорностью) был увеличен более чем вчетверо, причем 146 тысяч долларов из бюджета получила Ки Макфарлейн за серию интервью с детьми. К 1985 году годовой бюджет грантов на исследования и демонстрацию вырос почти до 14 миллионов долларов. Один из грантов был выдан сотруднику государственного психиатрического учреждения на исследование среди детей дошкольного возраста в Найлсе, штат Мичиган. Предполагалось, что тамошняя детвора подвергалась насилию в церкви и туннелях, их закапывали в землю, задействовали в кровавых ритуалах, вставляли им в гениталии различные предметы, угрожали скормить акулам. Гонорар сотрудника за лонгитюдное исследование детей в Найлсе составил 449 тысяч долларов.

В фантазии участников движения были также склонны поверить работники правоохранительных органов. Это как амбициозные окружные прокуроры (часто прихожане консервативных христианских церквей), которые избирались на волне обещаний поставить защиту детей во главу угла, так и фанатичные полицейские, вовлеченные в игру на тех же мероприятиях, что психотерапевты и соцработники. Роберт Хикс писал, что эти полицейские «посетили несколько семинаров по культам, вернулись в свои отделения и стали собирать портфели сатанинских дел, чтобы в дальнейшем самим устраивать семинары для учителей, родителей и сотрудников линейных служб; они вступали в неформальные сети других полицейских специалистов по культам, затем проводили собственные семинары по привлечению внимания к проблеме». Поскольку их статус подкреплялся активной верой в то, что они говорили, такие полицейские и прокуроры, казалось, заслуживали доверия в не меньшей степени, чем психологи и психиатры. По одному из дел (в Уэнатчи, штат Вашингтон) были арестованы 43 взрослых, которым предъявили более 29 тысяч обвинений.

Игры приобретали огромный размах и нагнетались на общенациональном уровне. Суперзвезды, такие как Сэлли Джесси Рафаэль[37] и Опра Уинфри, устраивали спецвыпуски своих шоу, посвященные ритуальному насилию, и брали интервью у высокоранговых знатоков этой темы. Уинфри представила свою героиню десятимиллионной аудитории как жертву, которую принуждали к участию «в ритуалах поклонения дьяволу, в человеческих жертвоприношениях и каннибализме». Спецвыпуск шоу Херальдо Риверы[38]«Культ дьявола: подноготная сатанизма» на момент выхода стал документальной передачей с самым высоким рейтингом за всю историю телевидения. Репортер Los Angeles Times Дэвид Шоу позже был удостоен Пулитцеровской премии за критику широко распространенных журналистских ошибок того периода, допущенных в том числе и его газетой.

Затронутые сообщества разрывало от сплетен. На Манхэттен-Бич в Калифорнии один из детских садов закидали яйцами, выбили там окна и подожгли здание, а на стенах появились граффити «ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО» и «УМРИТЕ». Родители разрыли участок в поисках лабиринта потайных тоннелей. Когда найти ничего не удалось, окружной прокурор нанял им в помощь археологов. Когда и те не справились, родители сами наняли других археологов. Но тоннели так и не нашли. Тем не менее опрос показал, что 98 % местных жителей считали одного из обвиняемых, Рэя Баки, «определенно или вероятно виновным», 93 % думали то же самое о Пегги Макмартин-Баки, а 80 % «не сомневались» в их виновности. Когда после 22 месяцев предварительного заключения Пегги была выпущена под залог, местные бойкотировали ее, в ее дом поздно ночью звонили и угрожали, на нее нападали со словами и кулаками.

Возбуждение только этого дела обошлось в 15 миллионов долларов. На тот момент это был самый долгий и дорогой уголовный процесс в истории США. Обвиняемых полностью оправдали. Однако, как писала Янг, те, кто был тесно связан со стороной обвинения, «ездили на общенациональные конференции, лекции, консультации, совещания экспертов», где «вербовали других сторонников, которые продолжали выявлять случаи ритуальной жестокости в детских садах в своих районах, а затем обучать других делать то же самое у себя». Игра продолжала воспроизводить сама себя, втягивая все больше людей в мрачную фантазию. Большинство вовлеченных в игру охотников за сатанистами «заинтересовались происходящим… благодаря маленькой группе блюстителей морали».

В годы «сатанинской паники» было предъявлено 190 официальных обвинений в ритуальном насилии, и по крайней мере по 83 из них обвиняемые были осуждены. Один мужчина был осужден практически исключительно на основании показаний трехлетнего ребенка. Многие провели в заключении годы. Фрэн и Дэна Келлеров из Остина, штат Техас, обвинили в том, что они заставляли детей пить смешанный с кровью Kool-Aid[39], смотреть на расчленение тел бензопилой и участвовать в похоронах убитого прохожего. Те же дети утверждали, что летали на самолете в Мексику, где их насиловали солдаты, а потом вовремя возвращались домой и родители спокойно забирали их из детского сада, как будто ничего не случилось. Келлеры провели в тюрьме 22 года.

Самым потрясающим в этих обвинениях было то, что не существовало никаких подтверждающих их физических доказательств. А ведь они должны были бы быть повсюду: кровь, шрамы, следы ДНК, свидетели, данные о полетах, тоннели, балахоны, трупы, акулы, мертвые тигрята. Вместо улик полиция и прокуратура располагали надуманными и научно несостоятельными тестами на наличие микротравм и на сокращение анального отверстия и абсолютно неправдоподобными показаниями детей. Эти события, по мнению де Янг, стали «триумфом идеологии над наукой». Роль статусных игр в форме конференций, семинаров и учебных мероприятий здесь «трудно переоценить».

Если бы поначалу немногочисленная группа охотников на сатанистов была мотивирована решить проблему ритуального насилия, она играла бы в игру успеха. В играх успеха статус присваивается в основном за демонстрацию компетентности. В таких играх ставка делается на культуру анализа, эксперимента, практики, исследований, испытаний, пересмотров, данных и открытых дебатов. При основанном на игре успеха подходе к избавлению от скрытых секс-сатанистов можно было бы ожидать, что все начнется с адекватной оценки проблемы. И это привело бы к пониманию, что ее не существует. Что в итоге? Охотникам на сатанистов не удалось бы добиться существенного статуса.

Но вместо игры успеха они сыграли в игру добродетели. Игры добродетели часто плетут иллюзии вокруг устремлений решить какую-нибудь критически важную проблему – например, в форме победы над злобным высокостатусным врагом, – но сама форма таких игр не дружит с истиной. Игры добродетели часто сосредоточены главным образом на рекламе самой игры и производстве конформности. Огромное значение придается при этом правильным убеждениям и подобающему поведению. В ходе опросов дети часто бросали вызов глубинным убеждениям охотников, и черты игр добродетели отлично видны в том, как несогласие детей превращалось в дополнительные доказательства правильности искаженного восприятия реальности. Охотники хотели «верить детям», но только когда дети подтверждали их верования. И что в итоге? Статус, превосходящий их самые смелые мечты.

Разумеется, возможно, в части рассмотренных дел действительно имело место насилие. Политолог, доктор наук Росс Чейт дошел до утверждения, будто большинство обвиняемых, вероятно, были виновны. Но теория Чейта подверглась серьезной критике со стороны ученых и журналистов, обвинивших его в игнорировании и искажении фактов. Например, Чейт считал, что имелись «существенные улики» против Келлеров, в том числе показания доктора Майкла Моу, который заявил суду, что обнаружил доказательства насилия над трехлетней девочкой. Однако эти доказательства принадлежали к сомнительной категории микротравм. В 2013 году Моу заявил в своих показаниях, что с тех пор больше узнал о женских половых органах и теперь у него «нет сомнений», что с девственной плевой девочки все было в порядке. «Иногда нужно время, чтобы выяснить то, чего ты не знаешь, – сказал Моу. – Я ошибался». Чейт также ссылается на показания других детей, несмотря на то что они были получены с помощью настойчивых, а порой и весьма провокационных вопросов.

Но даже если допустить возможность, что среди обвиняемых были насильники, мы можем быть уверены, что обвинения в ритуальном насилии были надуманными. Ведь было абсолютно очевидно, что детей не бросали акулам и не пробивали им глаза степлером. Кажется невероятным, что жизни такого количества людей были разрушены безумными иллюзиями, которые сплели охотники на сатанистов. Но в случае не очень заинтересованного наблюдателя, следившего за событиями в основном по заголовкам газет и ток-шоу, некоторая степень доверчивости вполне объяснима. В конце концов, люди, выдвигавшие обвинения, были высокостатусными личностями, выступавшими на конференциях, писавшими для газет, авторами академических трудов, и они даже побывали на интервью у самой Опры. Они знали, о чем говорят. Их обвинения поддерживали другие высокостатусные личности, такие как полицейские и прокуроры, да и к тому же некоторые обвиняемые были осуждены. Все знали, что жестокое обращение с детьми было частью острого морального кризиса, который переживала Америка, и что всех этих бедных страдающих детишек очень долго игнорировали. Так кто мог быть против того, чтобы поверить детям? Кто мог быть против борьбы с насилием?

Сложнее понять воинствующих апостолов, которые раздули пожар событий и поставили на кон существенную часть своего персонального статуса, убеждая всех остальных в своей правоте. При таком кратком пересказе легко упустить из виду тот факт, что некоторые из рассматриваемых дел длились годами и над ними интенсивно работали множество специалистов. Полицейские подразделения вновь и вновь усердно искали секретные тоннели, принесенных в жертву младенцев и расчлененных животных. Система сдержек и противовесов, как институциональных, так и связанных с высоким интеллектуальным уровнем участников, отказывала вновь и вновь. Большинству игроков, сговорившихся погубить ни в чем неповинных родителей, – психиатрам, психотерапевтам, врачам, социальным работникам, полицейским, журналистам – следовало бы искать факты. И все же они не только были стопроцентно доверчивы, но и упрямо настаивали на своей истине, неустанно проповедуя ее, пока за осужденными не закрывались двери камер.

Очень трудно найти во всем этом смысл исходя из привычного нам понимания человеческой жизни. Участники этих сражений были либо отважными героями, стремившимися сделать мир лучше, либо лживыми и коварными злодеями, с радостью приносящими в жертву невинных. Ни тот, ни другой вариант не вызывают доверия. Охотники на сатанистов просто делали то, на что были запрограммированы природой. Их мозг обнаружил игру, дающую возможность заработать фантастические призы: связи с людьми со схожим менталитетом и статус, выражавшийся во влиянии, признании, деньгах, славе, близости к престижным играм правоохранителей, СМИ и правительства, а также репутации ангелов мщения, защищающих жизни американских детей. И они сыграли в эту игру. Они поверили в свои иллюзии вполне искренне. Разумеется. Они ведь были всего лишь людьми.

Такие вещи часто называют моральной паникой. Хотя в некоторых случаях наверняка так и есть, наше расследование позволяет предположить альтернативный взгляд: бóльшая часть взрывной энергии подобных событий рождается не из паники, а из жажды признания. Так случается, когда в отдельных играх вдруг появляются способы добиться невероятно высокого статуса. Когда вскрывается золотоносный пласт, игра начинает привлекать все больше людей, а условием участия становится принятие связанных с игрой верований – неважно, насколько они сомнительны. Статус зарабатывают активной верой. По мере того как игра набирает размах и поглощает смежные игры, верования участников все сильнее прорываются в мейнстрим. Чем больше игроков на поле, тем больше статуса, и притягательная сила игры становится еще монструознее, и так далее, и тому подобное – процесс выходит из-под контроля, игра становится самодостаточной, сама обеспечивает свой рост и в конце концов обретает такие масштабы, что ее воспринимают как часть культуры. В таких сценариях предлагаемый статус становится всеобъемлющим и невероятно соблазнительным. Отдельные игроки превращаются из обычных людей в могучих и благородных преобразователей миров.

Если отсюда и можно сделать какой-то вывод, то, пожалуй, нам следовало бы с подозрением относиться к любой идее из разряда «верь детям» или «остерегайся вакцины», позволяющей включиться в игру. Еще более подозрительна ситуация, когда статус в какой-то игре завоевывается активной верой в нее саму. Именно это произошло во время «сатанинской паники», именно это испытала Маранда Динда в мире антиваксеров, именно это заставило понпеян посвятить свои жизни выращиванию гигантского ямса. Если люди принимают фундаментальные убеждения и действуют в соответствии с ними в качестве своеобразной платы за связи и статус, они легко становятся одержимыми. Вера оборачивается символом статуса. Их галлюцинация крутится вокруг символов этой веры, игроки превращаются в крестоносцев, с которыми невозможно спорить. Если коротко, убеждения становятся святыней.

Есть много определений этого слова, но с точки зрения этой книги нечто становится священным, когда превращается в символ статусной игры. Как нам уже известно, весь мир, каким мы воспринимаем его изнутри нашего мозга, выстроен из символов. Это виртуальный интерфейс, посредством которого мы играем в игру жизни. Часы Casio и Cartier – символы, говорящие нам о разных уровнях статуса. Однако некоторые явления могут стать символами не только уровня статуса, но и самой по себе статусной игры. Это могут быть флаги, здания, поля битвы, униформа, цвета банд, церемонии, книги, песни, фразы или образы, мощи или места рождения элитных игроков. Лидеры могут стать священными. Наверное, самым священным символом является Бог в монотеистических религиях – всемогущий создатель и судья в статусной игре.

Убеждения тоже могут стать священными. Часто так и происходит. Вот почему наши рассуждения о святынях иногда настолько ограниченны. «Когда группа людей объявляет что-то священным, – считает психолог профессор Джонатан Хайдт, – члены группы теряют способность рассуждать об этом здраво». Убеждения похожи на ту мою футболку с Mötley Crüe, но гораздо опасней.

Священные символы могут восприниматься как физическое воплощение нашего статуса: те, кто нападает на них, бьют по нашей игре и нашим товарищам по игре, они обесценивают все, что мы заработали, и все, что нам дорого. Они издеваются над нашей иллюзией реальности, над нашим жизненным опытом, над образом мыслей и действий, которые дают нам ощущение превосходства. Вот почему убеждения могут сделать нас неразумными и жестокими. Именно поэтому они могут отправить нас на войну.

18. Игры в войну

Началось все за ланчем на пляже Ла-Хойя в Калифорнии. В тот день осенью 1984 года бизнесмен и контркультурщик по имени Ларри Бриллиант пытался уломать издателя Стивена Бранда использовать свою технологию для онлайн-конференций. Бранд был знаменит тем, что издавал «Каталог всей Земли» (Whole Earth Catalog) – журнал и каталог товаров для тех, кто жил в коммунах. Сооснователь Apple Стив Джобс назвал «Каталог» «одной из библий своего поколения» и описывал его как «гугл на бумаге, но за 35 лет до гугла». В тот день Бриллиант пытался убедить Бранда начать развивать онлайн-направление. Читатели смогли бы переписываться в чатах, подключившись через компьютеры, модемы и телефонные линии. Как вам такое? Они могли бы создать своего рода виртуальную коммуну хиппи. Кто знает, что из этого получится? Разве не интересно попробовать? Бранд согласился. Он назвал экспериментальную общину «Всепланетная электронная связь» (Whole Earth ’Lectronic Link’), кратко – The Well. Она была запущена в 1985 году в День дурака, 1 апреля.

Доски объявлений и другие подобные относительно закрытые платформы, где могли пообщаться ученые и гики-технари, существовали в интернете и до The Well. Но она стала чем-то совершенно новым. Все современные социальные сети построены на костях The Well. Больше всего сегодня ее напоминает Reddit. Пользователи The Well вступали в конференции, аналогичные сабреддитам, которые строились вокруг разных тем, и болтали либо все вместе, либо через прямые сообщения, известные как «отправления». Летописица The Well Кэти Хафнер пишет: «Идея была настолько проста, насколько это возможно: найдите несколько людей, связанных по какому-то случайному признаку – возраст их детей, любимый сорта вина или группа – и способных всерьез воспринять это как повод для общения; дайте им инструмент, позволяющий постоянно оставаться на связи друг с другом; отойдите и посмотрите, что будет дальше».

Дальше было так: люди стали знакомиться благодаря «случайным объединениям» и создавать статусные игры. Игроки преимущественно относились к одному типу. Хафнер описывает их как «беби-бумеров лет под 40 или за 40, умных, скорее левых взглядов, но без фиксации на политкорректности, в основном мужчин, многие – с высшим образованием». Эти единомышленники «нашли что-то вроде клуба» на страничках своих онлайн-форумов: они обсуждали свою жизнь и опыт, хвастались знаниями. Но затем, примерно через год после запуска платформы, когда количество участников приблизилось к пяти сотням, появился совсем другой персонаж. Никнейм – Бабушка (Grandma), а звали его Марк Итан Смит. В отличие от относительно привилегированных товарищей по игре Смит почти 20 лет провел без крыши над головой, а в тот период жил на грани нищеты в Беркли. И он был зол. Он ненавидел людей. Так случилось, что он презирал «клан белых мужиков», которые, как ему казалось, составляли The Well.

Смит постоянно устраивал жесткий флейм своими разъяренными нападками или комментариями как на форумах, так и в личных сообщениях, мейлах по несколько сотен строк и даже по телефону («Смит как-то умел находить домашние телефоны людей», – пишет Хафнер). Мужчин он обзывал «кретинами-стручконосцами», разработчики платформы были «из того же теста, что мужики, которые отвлекаются от создания ядерного оружия, чтобы поприставать к детям или похарассить женщин, но чаще всего не способны на человеческие отношения». Те, кто брался с ним дискутировать, получали в ответ: «Кто-то должен защищать насильников, погрязших в инцесте папаш, тех, кто бросает детей, бьет их, не платит алименты, безжалостных работодателей, коллег-харассеров и других уродов, так почему бы и не ты?» Он угрожал выследить тех, кто возражал ему, и подать на них в суд: «Садисты и ксенофобы не перестанут пытать людей и нарушать их права, если их не принудить к этому силой». По некоторым сведениям, он писал, что геям следует «всосать СПИД и УМЕРЕТЬ!». Пользователи один за другим поддавались на провокации, и, поскольку люди начинали спорить, возникали огромные цепочки дискуссий. Кто-то пожаловался, что Смит «намеренно оскорбляет других участников, чтобы взбесить их».

Марк Итан Смит был первым в мире интернет-троллем.

А биологически он был женщиной. Смит не был трансгендерным человеком, он был гендерно неконформным. «Я никогда не был мужчиной и не хотел таковым считаться, собственно, как не хочу называться и женщиной, – писал он. – За пять тысяч лет истории патриархата я, возможно, первый человек, существующий как личность безотносительно пола». Он возражал против женского имени и считал женские местоимения «уничижительными», настаивая на «праве быть на равных» с мужчинами. Требования Смита, чтобы о нем говорили «он», необычные для того времени, уважали многие женщины на The Well и некоторые мужчины. Однако большинство последних находили все это нелепым. Вот что писал один из них: «Если верить Марку, вам придется, общаясь со мной, использовать имя и местоимение, которые я выбрал. Обращайтесь ко мне с этих пор „ВЕЛИКИЙ ПУБА, ПОВЕЛИТЕЛЬ ВСЕГО, ЧТО ОН ВИДИТ, ИЛИ ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ, В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ТОГО, ЧТО БОЛЬШЕ“».

Совсем скоро организм The Well начал отторгать Смита. Один из бывших участников вспоминает: «Чем четче The Well самоопределялся как сообщество, чем более осознанным становился, чем лучше его участники понимали, что есть другие, те, кто не принадлежит к их группе, тем большую враждебность в их отношении они ощущали». Когда увещевания не помогли, Смита начали притеснять и оскорблять. «Ты больной, тебя надо на всю жизнь закрыть в психушку. Угомонись уже, пойди спрыгни с Голден Гейт»[40],. Некоторые пытались внедрить специальный код, чтобы отфильтровывать посты Смита (не сработало). На Смита жаловались администраторам, требуя, чтобы его забанили. Но тогдашний руководитель сайта Даг Макклёр отказался это делать: «То, что он неприятный тип со странными идеями, не означает, что его можно не пускать в игру». Однако вскоре Макклёр ушел. В октябре 1986 года новый менеджер сообщил Смиту, что действие его учетной записи приостановлено на неопределенный срок. Затем, если верить Смиту, исчезли сотни тысяч его комментариев.

Все это прозвучит знакомо для тех, кто не первый день в интернете. Однако это происходило еще в 1980-х, в первые полтора года жизни социальных сетей: жажда статуса, сплачивание в группы, троллинг и баны. Даже местоимения уже были предметом спора. Один из тех, кто поддерживал Смита, член The Well с момента открытия, описывал его недругов как «озверевшую толпу». «Когда я видел, – писал он, – как мои виртуальные друзья варят виртуальный деготь и собирают виртуальные перья, мне становилось стыдно за их узколобость». Из эссе без даты, в котором Смит описал свой опыт, видно, что он был, кажется, больше всего расстроен потерей своих постов. «Если администрация The Well была не согласна с моими мнениями, они могли бы выразить свое несогласие, а не заниматься цензурой».

Почему все это случилось? Когда Смит транслировал идеи, в которые не верили остальные, почему им было просто не пройти мимо? А когда он троллил их, почему они не могли это пропустить мимо ушей? А потом, когда Смита забанили, зачем понадобилось уничтожать написанное им? Почему не проигнорировать? Просто забыть об этом. Почему нет? Ведь, казалось бы, что может быть проще, чем игнор: от вас буквально не требуется ничего делать, это опция по умолчанию. И все же в таких ситуациях мы практически никогда не игнорируем. Потому что на самом деле это требует усилий. Когда мы встречаем людей, чьи убеждения противоречат нашим, мы можем испытать острое ощущение дискомфорта. Оно поглощает – в нас бурлит ненависть, и мы переходим в режим доминирования. Наши убеждения могут даже вовлечь нас в войну.

Такое поведение бывает трудно понять. Почему мы так остро воспринимаем неправоту постороннего человека? Это же бессмысленно. Особенно когда (на самом деле очень часто) мы приходим в ярость по поводу неких явлений, которые фактически никак не влияют на нашу жизнь или на жизнь знакомых нам людей. Из всех способов использовать свою энергию злость на происходящее в интернете представляется более чем бессмысленной. Тогда почему у нас сформировался этот рефлекс? Это можно понять, только если скорректировать наше видение человеческой ситуации. Жизнь – игра, в которой играют с символами, а убеждения могут быть не менее ярким символом, чем боевой стяг захватчика.

Наши статусные игры встроены в наше мировосприятие. Через них опытным путем мы познаем реальность. И когда мы встречаем кого-то, кто играет в игру, конкурирующую с нашей, нам становится тревожно. Если эти люди живут согласно набору противоречащих нашим правил и символов, они как бы подразумевают тем самым, что наши правила и символы, наши критерии притязаний на статус несостоятельны, а наш образ реальности – подделка. Эти люди сознательно отрицают ценности, на обретение которых мы тратим свои жизни. Они оскорбляют нас уже самим фактом своего существования. И стоит ли в таком случае удивляться, что встреча с носителем противоположных убеждений может восприниматься как нападение: статус – это ресурс, и его хотят у нас забрать. Когда нейробиолог профессор Сара Гимбел представила 40 участникам исследования доказательства того, что их крепкие политические убеждения ничего не стоят, ответная реакция мозга, которую она наблюдала, была «очень похожа на то, что происходит, если, скажем, вы гуляете по лесу и натыкаетесь на медведя».

Когда такое происходит, мы часто вынуждены искать утешения у единомышленников. Мы латаем пробоины, нанесенные своим галлюцинациям, лихорадочными разговорами, насыщенными целебными статусными формулировками: наши враги невежественны, безумны, они наци, феминаци, белые шовинисты, терфки[41], пацанчики, политактивисты, колбасники[42], хабалки[43], сжвшники[44], засранцы, ТП, мудаки, долбоебы, трепачи. Мы стараемся запустить когти в любую трещину, которую видим в их иллюзиях реальности, и чем больше таких трещин мы находим, тем меньше угроза их притязания на статус, потому что мы таким образом подтверждаем свой. Пробоина в восприятии жизни забита, вера в свою игру и свои критерии обретения статуса восстановлена и самоудовлетворенность вновь разливается золотистым теплом на нашем внутреннем небосводе.

Но тогда же иллюзия становится опасной. Она отражает разницу между нами и нашими соперниками и сплетает вокруг ситуации моралистскую историю, согласно которой соперники не просто не правы, они – воплощение зла. И это позволяет дальше поливать их грязью. Наше восприятие деформируется и приспосабливается по мере того, как мы мстительно вглядываемся в поступки врагов в поисках любого доказательства, обосновывающего наш переход к режиму доминирования. Исследования выявляют это в самых безобидных ситуациях: в одной нейробиологической лаборатории участники эксперимента, которым начисляли больше баллов за то, что они отсеивали синие фишки от красных, через несколько минут начинали лучше видеть синие. Так же происходит, судя по всему, когда мы заняты оценкой соперников. В ходе одного из исследований психологи предложили опрашиваемым сказать, нарушают ли законодательство участники протестов, которых им показывали на видео. В одном из случаев исследователи сказали, что на видео протесты против клиники, где делают аборты, в другом – против призыва на военную службу. Оценка законности поведения протестующих сильно зависела от того, разделяли ли испытуемые их нравственные установки. «Опрашиваемым показывали одну и ту же видеозапись. Но увиденное ими зависело от того, насколько участники исследования отождествляли себя с протестующими, насколько совпадали их культурные ценности».

Пример такого предвзятого отношения можно найти в мемуарах китайского коммуниста Дай Сяоая, который пишет, как в школе травили детей, чьи родители принадлежали когда-то к буржуазии: «Любую ошибку, независимо от того, была ли она как-то связана с политикой, непременно толковали с точки зрения их социально-классового происхождения. Например, фол баскетболиста мог превратиться в „еще одно проявление кулацкого менталитета“». Мы всегда способны найти новые и новые причины, оправдывающие ненависть, ведь их продолжают создавать наши нездоровые иллюзии реальности.

А еще нашу ненависть оправдывает вера в то, что наша статусная игра – не результат действия коллективного воображения, значимый только для единомышленников, а нечто объективно существующее. А если наши критерии притязания на статус правильны, это означает, что их должны придерживаться все. У нас есть злобная и высокомерная привычка судить всех людей по своим правилам, независимо от того, играют они с нами или нет. Именно эта логика позволяет американцу смотреть свысока на китайца, который плюнул на улице, а японец при этом может презирать американца за то, что тот высморкался при нем. Если люди не играют по воображаемым правилам, которые мы решили считать важными и истинными, они сильно падают в наших глазах. Психолог профессор Сэм Гослинг обнаружил это, когда его студенты разделились на группы по типам личности: «Экстраверты не скрывают брезгливого отношения к необщительным интровертам, которые эгоистично отказываются поддерживать дискуссию, они не могут представить себе, почему их молчаливые коллеги не сделают хоть что-то, чтобы разговор продолжался. В то же время интроверты не испытывают ничего кроме презрения к своим болтливым партнерам. Они не могут понять, почему те, черт возьми, не подождут появления дельной мысли, прежде чем открывать рот?»

Мы принимаем приверженность наших врагов их игре за доказательство их бесчестия. А когда они защищаются, наш мозг борется с их конкурирующими иллюзиями реальности, продолжая закутываться в свои, так что победа соперников становится невозможной. В споре мы часто требуем чрезмерно серьезных доказательств их правоты и при этом готовы принять не особенно убедительные подтверждения нашей. Нам нравится находить любые предлоги, чтобы отклонять самые убедительные аргументы соперников и просто забывать о тех, которые всерьез нас задели. Мы придерживаемся суровых двойных стандартов, не предполагающих проявления в отношении соперников тех же терпения, понимания и эмпатии, которыми мы щедро балуем себя. По мере того как множатся обвинения и нарастает ярость, наши товарищи по игре подсказывают все новые аргументы нашей правоты, помогающие отмахнуться от всякого диссонанса, вызванного желаниями одновременно чувствовать себя добродетельными и причинять другим боль. Мы начинаем воспринимать отдельных участников чужой игры как расплывчатое пятно, судим о них как о единой заслуживающей презрения массе. Посмотрите на них: они это заслужили, они сами напросились. И мы нападаем на них, как безупречный герой Давид на коварного монстра Голиафа. Свою роль играют и наши единомышленники, поздравляя нас с тем, что каждый воспринимает как победу, до головокружения наполняя нас форсированным статусом.

Мы воспринимаем моральность как однозначное благо: как может быть иначе? Но моральные правила, которых мы придерживаемся, являются элементом нашей статусной игры, иллюзии, в которой мы существуем. Этот сон слишком легко может превратиться в кошмар, обманом заставив нас считать, будто наши варварские действия священны. Психологи и профессора Стив Райхер и Алекс Хэслэм писали об этом так: «Люди творят зло не потому, что не понимают, что делают, а потому, что считают все свои действия правильными. Это возможно постольку, поскольку они активно идентифицируют себя с группами, чья идеология обосновывает и оправдывает угнетение и уничтожение других людей». Антропологи и профессора Алан Фиске и Таге Шакти Рай пришли к выводу, что «как правило, когда люди несут боль или смерть кому-то, они делают это из чувства долга, потому что чувствуют: совершать насилие – их моральное право или даже обязанность». Когда жертва «воспринимается как потенциальная угроза или помеха внутренней группе», такие действия считают «достойными морального поощрения».

Чаще всего мы не боремся с насилием. Вместо этого мы участвуем в войне убеждений. Человек воспринимает идеологию как территорию. Наш вид обладает потрясающей способностью вести войну из-за чужих мыслей. Это прослеживается уже в редких первобытных обществах, традиции которых ограничивают биологическое размножение. Народ маринд с юга Новой Гвинеи верил в то, что сперма является волшебным источником силы и плодовитости. Ее использовали как мазь для тела и волос, подмешивали в пищу. Верили, что намазанное на копья, луки и рыболовные крючки семя направляет оружие в цель. И самое важное: эту волшебную сперму нельзя было получить путем мастурбации. Она должна быть смешана с женскими выделениями в процессе ритуального секса. Женщины племени маринд занимались сексом очень часто, и не только с этой целью. В свою брачную ночь женщина должна была отдаться всем мужчинам рода своего нового партнера – их часто было десять или больше, – прежде чем очередь доходила до мужа. То же самое полагалось сделать после рождения ребенка. Эти практики были предназначены для увеличения рождаемости. Однако, как замечает профессор-антрополог Роберт Пол, чаще всего они «приводили к обратному результату». Из-за сочетания частого проникновения в тело женщины спермы и воспаления матки от «слишком частых совокуплений» уровень фертильности падал.

И все же население и территории мариндов продолжали прирастать. Это достигалось за счет налетов на соседние земли, детей откуда похищали, чтобы растить их как собственных. Так маринды поддерживали свою игру. Они не размножались генетически, но «бесспорно размножались, создавая последователей, наследников и носителей системы символической культуры, переданной приемными родителями», – пишет Пол. Украденные дети были для мариндов «настоящими потомками – такими же, как если бы они были биологическими отпрысками».

Общества вроде мариндов процветают, потому что человеческой личности свойственны переменчивость и изобретательность. В конечном итоге нас определяют не базовые маркеры вроде пола, расы или национальности, а игры нашего воображения. Разумеется, они могут включать в себя и эти маркеры, но это необязательно. Можно даже играть в статусные игры, противоречащие врожденным свойствам нашей личности. В последние годы можно наблюдать, как многие белые граждане США играют в игры идентичности этнического меньшинства, получают статус за то, что «выдают себя» за темнокожих. В 2020 году белокожая специалистка по истории Африки, доцент Джессика Круг уволилась с работы, признавшись, что присваивала «идентичности темнокожих, на которые не имела права претендовать», бóльшую часть своей взрослой жизни. Ее статусная игра включала в себя предрассудки против белых. Во время разразившегося скандала мужчина афро-латиноамериканского происхождения, с которым недолгое время встречалась Круг, заявил репортерам: «Мне не доводилось встречать в жизни больших расистов, чем она. Она всегда говорила о гребаных белых, гребаной полиции, гребаном капитализме и всяком таком. Вы даже представить себе не можете выражения ее лица, когда я сказал, что у меня есть друзья всех рас. Я боялся, что она набросится на меня с кулаками, если я попытаюсь спорить с какими-нибудь ее взглядами».

Круг демонстрировала своему партнеру, кто она, в какую игру играет и согласно каким критериям претендует на статус. Когда мы защищаем наши священные верования подобного рода, мы защищаем свой опыт соприкосновения с миром и нашу мнимую ценность внутри этого мира. Но мы не просто защищаем свои позиции. Мы переходим к нападению. Вам, возможно, случалось встречать новых людей, первый разговор с которыми был пересыпан расплывчатыми высказываниями, например о политиках или о противоречивых новостях. Такое обычно происходит, потому что вас тестируют. Ваш собеседник спрашивает: В какую игру вы играете? Мы единомышленники? Мы можем быть друг для друга источником статуса? Или вы оппонент, играющий в конкурирующую игру? С помощью этих мягких провокаций человек прощупывает границы вашей нейтральной территории, жадно ловя любые подсказки, которые выдают в вас либо товарища по игре, либо врага.

Насколько воинственна человеческая природа, до конца неясно. Существует гипотеза о наличии у человека биологического переключателя. Когда он активирован, наши игры автоматически яростно атакуют врагов. Большинство ученых сегодня в это не верят. Некоторые даже думают, что в каменном веке практически не было войн. Это представляется неверным по ряду причин. Одно из первых крупных кросс-культурных исследований межгруппового конфликта у охотников и собирателей выявило, что, хотя некоторые группы были мирными, 90 % воевали куда чаще, чем «редко или никогда», а большинство воевало регулярно. Большинство систематических исследований доказывает теорию, утверждающую, что военные конфликты были весьма распространены. Хотя насилие в отношениях между группами, возможно, и не является неизбежным, нельзя отрицать, что оно нам присуще. В наше время его можно обнаружить во всех слоях общества – от уличного насилия до религиозного фанатизма, государственного терроризма, гражданских и международных войн. Печальная правда состоит в том, что при всей нашей удивительной способности исключить насилие в отношении единомышленников, когда дело доходит до агрессии в борьбе одной игры с другой, мы остаемся, по мнению антрополога и профессора Ричарда Рэнгема, «исключительно» жестокими.

И только когда мы расширяем свою концепцию войны, включая в нее битвы за идеологическую территорию, можно увидеть, насколько мы на самом деле агрессивные животные. Люди повсеместно отправляются в крестовые походы – воевать за свои священные верования. Нападая с этой целью, мы пытаемся проникнуть в умы других людей и переделать там все таким образом, чтобы они начали играть в наши игры и видеть наши сны вместо своих. Когда нам удается кого-то обратить, его воровство превращается во вклад: эти люди перестают красть у нас статус, они начинают предлагать его. И это приятно. Все мы во многом нейронные империалисты, которые борются за расширение своих территорий, вторгаясь в умы других людей.

Наша жажда психологических завоеваний такого рода четко просматривается в истории белых колонизаторов Канады и Австралии, которые не давали коренному населению говорить на своем языке и совершать религиозные обряды. Об этом же свидетельствуют около четырехсот исправительных лагерей, где китайцы держат сотни тысяч уйгурских мусульман. Еще один пример – коммунистический режим Энвера Ходжи, при котором албанцев сажали в тюрьму за ношение «западных» брюк клеш или «империалистическую стрижку». То же доказывают и более 200 тысяч узников восточногерманского Штази, большинство из которых подвергались психологическим пыткам, а некоторые – и физическим (кого-то вовсе расстреливали в тюремных подвалах). А самым частым обвинением было предполагаемое желание сбежать с коммунистического Востока на капиталистический Запад. Во Франции XIII века, когда катары отказались обратиться в католичество, сжигавшие их живьем католики так боялись, что лишь слегка отличавшиеся от их собственных верования катаров о Боге и Сатане смогут неким образом возродиться и начать завоевывать психологическую территорию, что кости еретиков выкапывали из земли и сжигали вновь.

Доктор Лилиана Мейсон, специалист по политической психологии, считает, что отчасти причиной наших постоянных попыток войны до победного конца является то, что «люди привыкли считать свои группы лучше других. А без этого они сами чувствуют себя ниже». Задействуя «наиболее первобытные уровни», игроков мотивируют «видеть мир сквозь призму конкуренции, придавая важность превосходству своей группы». Человеческие существа любят превосходство – и любят побеждать. Исследователи обнаружили, что группы, как правило, предпочитают простую победу над другими группами, даже если это означает меньше благ для игроков. Социолог профессор Николас Христакис пишет, что это открытие «угнетает даже больше, чем существование ксенофобии». Разумеется, мы хотим многого для своих групп, но еще важнее для нас создать зияющую пропасть победы между собой и нашими соперниками. «Людям кажется важным не просто количество человек в их группе, а то, насколько их больше, чем в других группах, – пишет профессор. – Их должно быть не просто много, их должно быть больше».

Это также касается наших войн за убеждения. Мы не просто хотим победить в споре с идеологическими врагами – мы жаждем доминирования, как ясно продемонстрировали нам члены сообщества The Well своим обращением с Марком Итаном Смитом. Они не могли просто проигнорировать Марка, потому что он отбирал у них статус. По той же причине Смит не мог игнорировать их. Они даже не могли заставить себя использовать выбранное им местоимение – ведь это в символическом смысле означало бы принятие его правил и символов, то есть их поражение. Смит реагировал на это угрозами и обесценивающими высказываниями – ему отвечали оскорблениями, бойкотом и цензурой. Две стороны просто не могли ужиться с притязаниями друг друга на статус. Победить должен был кто-то один.

Это неизбежное ужасное последствие жизненной игры. Иметь статус означает быть выше. Мы постоянно стремимся переделать мир таким образом, чтобы наша игра оказалась наверху, все время рассказывая лестные для нас истории о нашей безукоризненной добродетельности. Из этого надо вынести один урок, который многим непросто принять: никогда не верьте группам, которые утверждают, что просто хотят «равенства» с соперниками. Неважно, что они говорят, неважно, во что они верят, – равенства они не хотят. Они плетут волшебные фантазии о справедливости для всех, но эти фантазии – ложь.

19. Тирания кузенов

Статусные игры – крепкие организмы. Иногда кажется, что они обладают собственными умом и волей, способными подчинять себе игроков. Охотники на сатанистов стали марионетками своей игры, впитав ее дикие иллюзии и выйдя в мир, чтобы сражаться от ее имени. Благодаря их верной службе игра набрала силу. То же произошло, когда участники группы «Хорошие матери, сомневающиеся в вакцинах» ополчились на Маранду Динда, а члены сообщества The Well – на Марка Итана Смита; они делали это, подчиняясь организму игры. Никакой игрок сам по себе не был способен начать и прекратить травлю. Это выглядело так, будто сама иммунная система игры воспламеняла умы игроков. Под этой странной властью группа действовала как единое целое, выдавливая чужеродное тело.

Власть игры над игроками усиливается, когда она переходит в режим войны. Связи между игроками становятся прочнее. Это было продемонстрировано в ходе множества исследований. Анализ социальных связей между ветеранами Второй мировой войны выявил, что люди, воевавшие бок о бок, поддерживают крепкие личные связи даже 40 лет спустя. Связь еще сильнее, если их подразделения понесли потери, – это позволяет предположить, что «чем больше социальная угроза, тем крепче социальные связи». В ходе другого исследования ученые сканировали мозг китайцев, зачитывая параллельно текст об угрозе со стороны Японии. Был отмечен «высокий уровень нейронной синхронизации» испытуемых. Такая сплоченность помогла им быстрее координировать выполнение заданий в группе. Более тесные взаимосвязи внутри игры делают ее эффективнее: мир отдельной личности уменьшается, а мир группы расширяется, и она может лучше защищать себя от нападения.

Этот цементирующий режим войны включается и тогда, когда надо завоевать статус. Мы можем видеть это на примере поведения людей, охваченных единым порывом, как это было во время «сатанинской паники», сумасшедшая энергия которой, казалось, возникла в основном за счет предлагавшихся наград. Исследования подтверждают, что группы возможно сплачивать таким образом – для нападения и защиты. Например, достаточно было наградить одну из групп испытуемых транзисторным радиоприемником для того, чтобы зафиксировать в ней рост сплоченности и внутригруппового фаворитизма[45]. «Возможность обретения ресурсов» была расценена как «мощный контекст, сплотивший группу». Примерно так мы ведем и настоящие войны. Мы защищаем себя от атак и атакуем других; оба действия требуют слаженного сотрудничества, и режим игры, обеспечивающий тесную сплоченность, им только на пользу.

Когда игра набирает обороты, отдельные игроки начинают объединяться друг с другом, и власть иллюзий растет. Мы всё больше теряемся в них, подчиняемся им и служим. При этом никто из отдельных игроков не контролирует процесс сплочения. Жутковато, но это просто случается. Мы начинаем принуждать себя и других. Виной тому одна из самых парадоксальных черт статусных игр и доисторических племен, где они зародились: на самом деле не существует человека, который мог бы по-настоящему все контролировать. В нашу эпоху президентов, королев, пап римских, знаменитостей, селебрити-активистов и генеральных директоров очень просто сделать вывод, что подчинение лидерам – естественная составляющая жизни. Но это не так. Хотя сообщества охотников и собирателей строились вокруг иерархий, их общинами редко управлял один «большой человек». Антрополог профессор Кристофер Боэм пишет, что «иногда мудрый человек мог получить статус временного или постоянного лидера группы. Однако ожидалось, что он будет вести себя скромно, потому что стиль лидерства в таких обществах допускал лишь такую модель поведения: лидер внимательно выслушает мнение каждого, а затем деликатно поможет претворить в жизнь консенсуальное решение, если о нем удалось договориться. Это могли быть решения о дальнейших действиях или о том, что группа примет меры против того, кто заметно отклонился от ее правил. Но лидеры не определяли ничего самостоятельно, решение принимала вся группа». И именно за группой, а не за одним человеком оставалось право окончательного решения.

Предполагается, что таким образом эволюция научила нас справляться с доминантными игроками. На протяжении сотен тысяч лет, когда отдельные личности (как правило, мужчины) неоднократно пытались силой проложить себе путь к высокому рангу агрессией и угрозами, мы их убивали. Но казнь нежелательных игроков порождает новую проблему. Нельзя играть в игру, где один игрок может просто так обвинить другого в доминантном поведении и лишить его жизни. Это не только не избавит нас от проблемы игры доминирования – это стимулирует ее, поскольку игроки смогут просто обвинять соперников в преступных действиях и выкидывать из игры. Вместо этого игра сама приняла решение. Игроки будут существовать как единый мыслящий организм, а убивать будет разрешено только после достижения консенсуса. В наших родовых, построенных по принципу общности играх соплеменники принимали коллективное решение, жить нежелательным игрокам или умереть.

Бóльшую часть нашего пребывания на земле люди были свободны от тирании лидеров. Напротив, мы жили в страхе перед тем, что антропологи называют «тиранией кузенов». Эти «кузены» не обязательно были нашими реальными двоюродными братьями и сестрами. Обычно это были старейшины клана, которые выступали элитой в слаборазвитых иерархиях. Хотя считается, что это почти всегда были мужчины, в принятии консенсуальных решений о жизни и смерти могли участвовать представители обоих полов. «Когда группа объединяется, чтобы низвергнуть тирана, женщины могут принимать в политическом процессе не менее активное участие, чем мужчины», – пишет Боэм. Из некоторых источников следует даже, что мужчины и женщины символически делили ответственность за казнь. Во время одной из таких казней осужденного избивала группа мужчин, которые затем стреляли в его тело отравленными стрелами, пока он «не начинал выглядеть как дикобраз». А когда человек умирал, женщины подходили и пронзали его труп копьями.

Звучит справедливо, хоть и жестоко. Если игрок пытается доминировать в игре с помощью запугивания, его удаляют с игрового поля. Казнь – наивысшая (и последняя для провинившегося игрока) форма унижения, отторжение игрой, выраженное физически и психологически. Но, к несчастью для истории человечества, все не так просто. Проблема в том, что не существует двух отдельных легко идентифицируемых типов игроков – тиранов и нетиранов. Способность к тирании заложена во всех нас. Часто трудно понять, кто тиран, а кто жертва. Кузены и сами могут быть жестокими.

Сплотившиеся для расправы над тираном охотники-собиратели вполне могут применить свою сокрушительную силу и против тех, кто нарушил другие правила их игры. Игроков можно казнить за кражу, за утаивание мяса, за черную магию, за то, что смотрели, не имея права, на волшебный рог, или за то, что ходили «секретной тропой племени». Игры, в которые мы научились играть, могут угнетать и наводить ужас. Профессор-антрополог Ричард Рэнгем считает, что люди жили «в социальной клетке традиции», где «жизнь или смерть игроков зависели от их готовности подчиняться». В таких обществах власть кузенов была «абсолютной. Если вы не подчинялись их диктату, вам грозила опасность».

Нам уже встречались такие отношения – в индийской деревне Меране. Когда девушку из высшей касты застали с юношей из касты неприкасаемых, старейшины деревни совещались всю ночь. Влюбленных предложили повесить на баньяне, и протестов со стороны трех тысяч жителей деревни не последовало. Рэнгем описывает похожий случай вынесенного сообща смертного приговора среди народа гебуси из Новой Гвинеи. Один из членов племени серьезно заболел, и причиной болезни посчитали колдовство. На совете племени медиум провел ритуал с волшебными листьями, которые указали, что виновником является один из родственников больного. Оказавшись перед лицом угрозы, обвиняемый был вынужден выбирать стратегию поведения. Прямо отрицая вину, он рисковал выглядеть нераскаявшимся. Поэтому он отчаянно юлил, признаваясь: «Я ничего об этом не знаю. Он – мой родственник, я не мог навлечь на него болезнь. Я не знаю <…> Я мог быть немного сердит, потому что не ел в последнее время достаточно рыбы, но я, конечно, не мог навлечь болезнь на своего родственника таким образом». Через несколько дней после собрания обвинивший обошел членов племени, втихую настраивая их поддержать смертный приговор. В ходе ночного собрания кузены «стали все сильнее уверяться в том, что предполагаемый колдун в ответе за смерть человека, – писал Рэнгем. – Консенсус был достигнут. Все решили, что подозреваемый виновен. На рассвете устроили засаду. Убивают дубинами и стрелами. Иногда сначала пытают. А потом тело свежуют и готовят».

Создать впечатление, что стороны пришли к согласию, было жизненно важно в наших группах. Это не обязательно должен быть технический консенсус. Решающую роль играла поддержка предполагаемого исхода группой как единым организмом. Часто к ней приходили в бурлящей атмосфере сплетен и обсуждения прошлых грехов, которые разжигали пламя праведного гнева, направленного против обвиняемого. Кроме казни, группа могла потребовать кары позором. Для начала это могло быть просто «общественное отторжение», когда с наказанными не здоровались. Еще их могли игнорировать, подвергать насмешкам и унижению. Если члена племени мбути в Конго ловили на обмане во время охоты, мужчины и женщины начинали сплетничать о нем, оскорблять за спиной, вспоминая его прошлые провинности. Формировавшийся по поводу его морального падения консенсус приводил к демонизации. По возвращении на стоянку его игнорировали: никто, даже дети, не предлагал ему сесть, как было положено в племени. Когда он пытался занять место силой, ему говорили: «Животные лежат на земле». После того как ему публично предъявили обвинение, он сначала пытался лгать, потом плакал в знак извинения, затем хватался за живот и говорил, что умрет, поскольку лишился уважения.

Кузены были жестоки и могущественны, и в нас до сих пор глубоко сидит страх перед ними. Их присутствие заметно в огромном количестве литературных произведений, которые показывают, как естественно для нас подчиняться мировосприятию своих групп. В ходе канонического эксперимента психолога и профессора Соломона Аша, проведенного в 1951 году, требовалось ответить на простой и очевидный вопрос, сказав, какая из трех линий ближе по длине к другой. Когда семь подсадных участников озвучили альтернативный вариант ответа, 32 % испытуемых согласились с их оценкой. Явного давления на согласившихся участников не оказывали. Тот факт, что почти треть из них была готова отрицать четкие, видимые глазу доказательства даже при настолько условной власти группы, дает основания для выводов о том, до какой степени люди склонны подчиняться иллюзиям группы – особенно если на дворе, например, 1938 год и эти люди живут в Москве или в Берлине. Мы боимся кузенов, нам приходится покорно играть по их правилам социальной клетки.

Но кузены есть и внутри нас. Способность к тирании заложена в каждом. Восьмимесячные дети предпочитают играть с куклой, которую они видели в спектакле, где эта кукла наказывала нарушителя правил. Примерно в трехлетнем возрасте дети спонтанно начинают сами навязывать правила. Исследование причин, по которым детсадовцы или школьники от пяти до семи лет отвергают партнеров по игре, выявило тенденцию: они делают это, когда поведение сверстников начинает представлять угрозу статусу самих детей или их группы. Психолог профессор Франсиско Хуан Гарсиа Бачете уверен, что «дети отторгают другого ребенка, когда интерпретируют его поведение как угрозу для них и их социальной группы». В ходе другого исследования МРТ мозга показала, что мы получаем удовольствие уже от самого предвкушения того, что нарушитель будет наказан.

Нам неприятно так о себе думать. Мы предпочитаем историю, в которой человеческой культуре чужды ненависть и угнетение, и виним во всем коррумпированных лидеров и их злодеяния. Такого рода наивность можно было встретить у пионеров интернета и социальных сетей, которые предсказывали, что из объединения миллионов людей онлайн должна вырасти утопия. В 1996 году бывший участник The Well Джон Перри Барлоу опубликовал «Декларацию независимости Киберпространства», в которой провозгласил начало «новой цивилизации Сознания», где не приветствуются старые иерархии власти. «Я заявляю, что глобальное общественное пространство, которое мы строим, по природе своей независимо от тираний, которые вы стремитесь нам навязать <…> Мы творим мир, где кто угодно и где угодно может высказывать свои мнения, какими бы экстравагантными они ни были, не испытывая страха, что его или ее принудят к молчанию или согласию с мнением большинства».

Но вышло не так. Сегодня даже безобидные вроде бы комментарии в социальных сетях могут привести к объединению в группы, бурно выражающие негодование. Онлайн-толпы играют в игры доминирования: статус присваивается тем, кто выполняет и навязывает свои правила как внутри своих групп, так и за их пределами. Это сплоченные группы: вступившие в них игроки демонстрируют высокую степень конформизма. Эти виртуальные толпы дают кузенам огромную власть. Следы их нападений впоследствии часто удаляют или редактируют. Но не всегда. Показателен в этом смысле случай Карен Темплер, травля которой охватила несколько платформ, включая YouTube, Instagram и комментарии к ее блогу – она отказалась удалять их, поскольку «не верит в редактирование исторических документов».

Темплер занималась вязанием и была владелицей сайта Fringe Association (с лозунгом «Вяжи и давай вязать другим»). В январе 2019 года Карен опубликовала в блоге пост под заголовком «Мой год в цвете», в котором, помимо прочего, писала о том, что с нетерпением ждет поездки в Индию. Когда-то перспектива зарубежной поездки казалась ей «пугающей», но теперь она хотела «быть человеком, который чаще говорит „да“». Индийская литература и история были для нее «увлечением всей жизни». Семья школьной подруги-индианки однажды предложила взять ее с собой. «Для сельской девчонки со Среднего Запада с острым тревожным расстройством это было все равно, как если бы ей предложили билет на Марс. Помечтать об этом всегда приятно, но вы что, шутите?!» Когда представилась новая возможность, Карен решилась и сказала «да». «Я чувствовала себя так, словно мне вот-вот сорвет крышу от неописуемого восторга».

Сначала комментарии были поддерживающими. «Давай! – написала Кристин Линдоп. – Твои оранжевые босоножки сами ведут тебя туда!» Скоро последовали другие подобные комментарии.

Eastlondonknit: Какая крутая новость насчет Индии!

Тина М. Бери: Я так обрадовалась за тебя сегодня! Да!!!

Шерил Ортвайн: ЯХУУУ

Мисс Агнес: Так держать!

Деепа: США – мой дом во всех смыслах (уже 20 лет!), и мое сердце здесь, но моя душа навсегда останется в Индии. Я всем рассказываю, что другого такого места на Земле нет, и это правда. Там есть все, о чем ты уже слышала, и все же Индия многим тебя удивит.

Диана: Лучший. Пост. ВСЕХ ВРЕМЕН!

Мала Шрикант: Я живу в Индийских Гималаях <…> Ты отлично проведешь время.

Нарангкар: О! Восхитительно! Индия всегда будет для меня особенной, потому что там прошло мое детство.

Мари Картер: А ты еще интереснее, чем я думала КАРТИНКА СЕРДЕЧКА

Дуни: Поздравля-а-а-аю, блин!

Но потом появился пост, предвещавший недоброе: «Я прочитала в инстаграме обзор одной интересной статьи, и несмотря на то, что я сама привилегированная белая, я согласна с критикой: мы должны быть внимательнее, говоря о цвете кожи. Язык – могучее средство, а некоторые из заявлений выглядят сомнительными и бесцеремонными».

Темплер встревожилась. «Я не видела, о какой критике вы пишете и с чем соглашаетесь, – написала она. – Что именно из написанного мной кажется вам бесцеремонным?»

«Карен, – написала в ответ Алекс Дж. Кляйн. – Я прошу вас перечитать то, что вы написали, и задуматься о том, что ваши слова вписываются в колониалистское/империалистическое восприятие Индии и других незападных стран. Вы многократно сравнили поездку в Индию с полетом на другую планету – как, по-вашему, будет чувствовать себя человек из Индии, читая такое?»

Конечно, по крайней мере три человека предположительно из Индии радостно отреагировали на пост Темплер или отметили его словами поддержки. «Все, что я сказала, это что, когда я была подростком, Индия казалась мне такой же далекой и недостижимой, как Марс, – написала Темплер. – Было просто невозможно представить, что туда и правда можно отправиться. Не знаю, что в этом империалистического, но замечание учту». Она указала на положительные отклики от индийских френдов и читателей. «Я должна подумать, не обидело ли их что-то из сказанного мной».

«Вместо того чтобы просить своих индийских френдов делать за вас дополнительную эмоциональную работу и вытирать ваши слезы белой женщины[46], – ответила на это Кляйн, – может быть, лучше задуматься над тем, как сравнение Индии с инопланетным миром укрепляет отношение к „другому“, которое лежит в основе империализма и колониализма?»

Вскоре налетели другие нападающие, в том числе некая Кэролайн, которая поблагодарила Кляйн за вмешательство: «От всей души поддерживаю ваш комментарий!» – и Сара, которая добавила: «Романтизация других стран и культур – опасная вещь». Темплер извинилась. И снова попыталась объяснить, что имела в виду: «Я сравнила Индию с Марсом только в том смысле, как я уже объяснила выше Алекс, что и то и другое казалось мне одинаково далеким и недостижимым, когда я была подростком».

«Вместо того чтобы огрызаться, – написала Кэролайн, – прошу вас прислушаться к тому, что написали вам люди здесь и в инстаграме. И вам явно надо почитать об эмоциональной работе людей с небелым цветом кожи, если вы считаете, что не просите своих индийских френдов об эмоциональных усилиях, вываливая на них все это. И, если уж на то пошло, еще вам следовало бы почитать о хрупкости белых[47] и отличии намерения от воздействия. Независимо от того, что вы намеревались сказать своим постом, воздействие его на многих людей оказалось совершенно иным. Вам бы поучиться».

«Всем, кого я обидела тем, что здесь написала, я хочу сказать, что услышала вас и мне очень жаль» – такой была следующая запись Темплер.

«Вам жаль, что люди обижены? – спросила Рейчел. – Это не извинение за ваше глубоко расистское и уничижительное заявление. Пожалуйста, передумайте насчет поездки. Не заставляйте жителей Индии иметь дело с вами и вашими колонизаторскими взглядами».

Некоторые читатели Темплер выражали поддержку, но другие повернулись против нее. Мари Картер, написавшая ранее «А ты еще интереснее, чем я думала», теперь высказалась: «Стыдно признаться, но я не подумала о влиянии этого поста на всех нас – людей с небелым цветом кожи <…> мое сердце болит, и я не смогу жить в мире с собой, если не признаю свою боль и боль подобных мне от использованных Карен Темплер слов. Я не буду больше ничего писать».

«Я того же мнения», – написала Лиз Н, рассказавшая также, что читала «тысячи комментариев» о посте в инстаграме.

Темплер уступила. В следующей записи в блоге под названием «Слова имеют значение» она призналась в том, что была «нечувствительной», «ужасной» и «легкомысленной», когда относилась к Индии как к «декорациям для белых людей» и продвигала «вредную мысль о том, что индийцы (и люди с небелой кожей в целом) „другие“ и что их даже надо бояться». В конце она снова горячо извинилась «перед всеми, кого обидела, и перед всеми, кто был так добр, что указал мне на это». «Я была не права, а женщины, рискнувшие высказаться, были правы».

Нельзя не провести параллель между тем, что обнаружили антропологи у досовременных обществ, и тем, что мы наблюдаем в XXI столетии на полях племенных сражений в социальных сетях. Первый ответ Темплер ее обвинителям напоминает поведение обвиняемого из племени гебуси, который в отчаянии колеблется между защитой и признанием: «Он – мой родственник, я не мог навлечь на него болезнь. Я не знаю <…> Я мог быть немного сердит, потому что не ел в последнее время достаточно рыбы». Их объединяет ощущение (а то и реальность) нарастающего как снежный ком консенсуса насчет того, что они нарушили правила. Он проявляется в сплетнях, социальном дистанцировании, пристыживании. И в очень странном местечковом характере обвинений. Для игроков, живущих внутри иллюзий обвиняемых, было очевидно, как именно их жертва нарушила правила. Но для тех, кто живет за их пределами, состав преступления был неясен: Темплер увидела «волшебный рог». Кузены сплотились, чтобы напасть на нее, и своими руками построили обвинительный консенсус, будучи уверены в собственной правоте и алча возмездия.

В конце концов Темплер удалось спастись. На момент написания этой книги компания Темплер все так же существует, и она по-прежнему ведет свой блог. Подчинившись тирании кузенов и беснованию, разгоревшемуся в сетях сплетен социальных медиа, она избежала «отмены» – так называют ситуацию, когда интернет-толпы, не удовольствовавшись насмешками, разоблачениями и унижением онлайн, пытаются как можно сильнее навредить своей жертве в реальном мире. «Отмена» может привести как к незначительным последствиям вроде частичной потери работы, так и к суровым вроде лишения средств к существованию и разрушения репутации, – или к чему-то еще похуже. Примеров множество, их легко найти. За последние годы мы не раз были свидетелями осуждения преподавателей, отмены диссертаций и лишения почетных званий, деплатформинга[48] влиятельных интеллектуалов, увольнения или вынужденной отставки журналистов, редакторов, агентов и топ-менеджеров, расторжения контрактов со спортсменами и авторами, закрытия бизнеса, например фургона с едой и студии йоги. Из обновления видеоигры Watch Dogs: Legion убрали голосовой дубляж британской журналистки Хелен Льюис; для дрэг-дивы Вэнити фон Глоу закрылись различные лондонские площадки; Табиту Моор-Моррис уволили из больницы в Кентукки, где она проработала 20 лет; блестящий разработчик новых технологий из Кремниевой долины Остин Хайнц лишился репутации и покончил с собой[49].

Толпы гонителей не ищут победы над своими жертвами и не хотят превратить их в союзников. Они стремятся в как можно большей степени лишить врагов статуса и любого из его символов. А в идеале – погубить репутацию. Так мы убиваем в мире, где доминируют игры престижа. Конечной целью культуры отмены является не человек, а его убеждения. Толпы ведут себя перформативно. Они говорят тем, кто на них смотрит: «Если вы выразите это мнение, то можете тоже ожидать появления в вашей жизни кузенов». Никакой отдельный человек не управляет этими толпами, и никто не способен их остановить. Они просто появляются, обычно когда кто-то высказывает позицию, противоречащую священным символическим верованиям игры. Группа тиранов не может смириться с угрозой их критериям притязаний на статус. Когда толпа разрастается до масштабов массового психоза, происходит мощный выброс мстительной энергии, направленный на жертву. Привлеченные призами, в игру вступают все больше и больше амбициозных игроков, и игра оборачивается хищным зверем, радостно ревущим в экстазе доминирования.

Чтобы понять, как влияет на общество эта форма статусной игры, давайте перенесемся в Северный Ирак. Лето 2014 года. Группа активистов, преимущественно миллениалов, движется к городу Мосул, все время делая по пути селфи. Они из ИГИЛ[50], и они играют в игру доминирования-и-добродетели. На их страницах в соцсетях множество фотографий, где они полностью одеты в черное и вооружены. Есть также видео кошмарных пыток и казней, которым они подвергают пленных врагов, – все это под хештегом #AllEyesOnISIS. Этот хештег становится самым популярным в арабском твиттере. У ИГИЛ около пятидесяти цифровых хабов в разных регионах, откуда распространяется контент, ориентированный на разные типы аудитории. Они стимулируют пользователей к соучастию, спрашивая, как именно казнить пленных: «Предложите, как убить эту свинью – пилота из Иордании». Они не гнушаются популярных инфоповодов. Во время чемпионата мира по футболу один из боевиков выкладывает жуткую фотографию с комментарием: «Это наш футбольный мяч. Он сделан из человеческой кожи #WorldCup».

Десять тысяч иракских солдат встали на защиту Мосула. Но из-за кампании ИГИЛ в социальных сетях всех «пожирал страх», отметили исследователи Питер Сингер и Эмерсон Брукинг. Их хештег «приобрел силу невидимого артиллерийского удара, тысячи снабженных им сообщений бесконтрольно распространялись одновременно с наступлением боевых подразделений. Каждый удар сеял страх, разобщенность и отступничество». Когда боевики подошли к Мосулу, тысячи иракских солдат дезертировали, многие побросали оружие и технику. К моменту, когда боевики достигли городских окраин, им противостояла «только кучка отважных (или растерявшихся) солдат и полицейских. Это был не бой – это была резня, в подробностях заснятая и смонтированная для последующего оперативного распространения онлайн». ИГИЛ использовало «новый вид блицкрига, в котором интернет стал оружием», и с его помощью продолжало набирать «невероятный оборот».

Неуправляемые онлайн-толпы похожи на ИГИЛ. Они используют социальные сети таким же образом, как террористические группы. У западных культур есть священное правило – запрет на нетерпимость. Главы корпораций и государственные институты, СМИ и образовательные организации знают, что быть заподозренными в мизогинии, расизме, гомофобии или трансфобии означает угробить свою репутацию. Именно этим угрожают неуправляемые виртуальные толпы. Нет необходимости напрямую обвинять представителей элиты в любом из таких грехов, достаточно хоть раз понаблюдать за буйством толпы в интернете. Таким способом активисты, прямо как ИГИЛ, используют машину устрашения социальных сетей, чтобы добиться уровня статуса – и сопровождающих его влияния и власти, – несоразмерного их количеству.

Это ясно из проведенных опросов пользователей. Через год после травли Темплер было опубликовано одно из крупнейших в истории Великобритании социопсихологических исследований – на основе данных, поступивших от десяти тысяч респондентов. Были выявлены семь самостоятельных групп носителей различных мнений, одна из которых – «прогрессивные активисты» – описана как люди, «мотивированные бороться за социальную справедливость». Они представляют собой «влиятельную, активно высказывающую свое мнение группу, идентичность которой строится вокруг политики». Прогрессивные активисты верят в то, что игра в основном статична, что итоги жизни игроков «определяются в большей степени социальными структурами, в которых они выросли, чем их личными усилиями». Это самая высокообразованная и состоятельная из всех групп, в ней больше людей с семейным доходом свыше 50 тысяч фунтов, чем в любой другой. У них «самый громкий голос» в социальных сетях, где они играют «господствующую роль». Они в шесть раз чаще представителей других групп публикуют в твиттере и на других платформах посты о политике. Эта группа вносит в работу социальных сетей в целом куда больший вклад, чем все остальное население вместе взятое. И все же в 2020 году они составляют только 13 % населения. В США аналогичные исследования показали, что таких людей 8 %.

Опросы общественного мнения показывают, насколько маргинальными считают их убеждения и поведение. При этом общая ситуация в Великобритании и США развивается скорее в лучшую сторону: в 1958 году только 4 % американцев положительно отзывались о межрасовых браках, в 2013 году таких было 87 %. Только 3 % жителей Великобритании считают, что быть «настоящим британцем» означает быть белым, 73 % соглашаются с тем, что хейтспич – это плохо, более половины считают трансфобию «в какой-то степени» или «в существенной степени» проблемой. И все-таки многие модели поведения, характерные для прогрессивных активистов и собираемых ими толп, остаются непопулярными. Политкорректные формулировки в речи не любят в обеих странах. Среди представителей всех расовых групп США 80 % считают «политкорректность национальной бедой», с этим соглашаются 87 % испаноговорящего населения и афроамериканцев. В Великобритании о том, что политкорректность стала проблемой, говорят 72 %. Но довольно внушительное меньшинство – 29 % – соглашается с тем, что Великобритания – «страна системного или институционального расизма». По данным центра изучения общественного мнения YouGov, значительно более низкий уровень поддержки других позиций связан с прогрессивным активизмом: 12 % верят в то, что справедливо наказывать взрослых людей за противоречивые взгляды, высказанные ими онлайн в подростковом возрасте, 10 % не нравится, когда неяпонцы носят кимоно, и только 5 % считают, что следующим управляющим Банка Англии должна стать женщина (3 % считают, что это должен быть мужчина, 87 % – что пол не имеет значения).

Конечно, прогрессивные активисты заняты не только получением преувеличенного статуса за счет моббинга[51]. При их несравненном уровне благосостояния и образования они могут также внедрять своих элитных представителей во многие самые влиятельные игры общества. Важно отметить, что было бы крайне несправедливо утверждать, что все прогрессивные активисты одобряют моббинг. В том-то и дело. Те, кто собирается в неуправляемые враждебные толпы, – меньшинство из меньшинства. И все же слишком часто их громкий властный голос в социальных сетях в наших демократических условиях становится решающим. Как и ИГИЛ, они добиваются несоразмерного статуса, сея страх. Их сплетни, обвинения, безжалостная ярость помогают плести иллюзию консенсуса, пробуждают наш древний страх перед кузенами и загоняют нас силой в социальную клетку.

Так побеждает толпа.

20. Жертвы, воины, ведьмы

Когда игра начинает войну, она становится жестче. Она укрепляет свою власть над отдельными игроками, которые сплачиваются все сильнее, чтобы служить ей. Иллюзии игры становятся более дикими и мрачными. Ее герои кажутся еще более героическими, злодеи – еще более злобными, а нравственные уроки – еще безупречнее. Игроков, воспроизводящих своими словами нарративы игры, награждают статусом. В основном это рассказы с позиции жертвы, в которых враги предстают могущественными, бессердечными и опасными. Когда в реальности мало нужных примеров, игроки могут их просто выдумать. В 2013 году в Вайомингском университете на анонимной фейсбук-странице, где студентам предлагалось писать о своих «крашах», появился пост об известной феминистке, удостоенной нескольких наград за свой блог: «Мечтаю жестко трахнуть Мег Ланкер-Саймонс. Эта телка лезет везде со своими либеральными мнениями, и ей плевать, интересно ли это кому-нибудь. Это возбуждает и бесит одновременно. Одна ночь со мной, и она превратится в порядочную республиканскую сучку». Ланкер-Саймонс ответила, что это «отвратительный мизогинный пост, но, очевидно, администраторы страницы считают такое допустимым выражением чувств». За этим последовала студенческая демонстрация против «культуры изнасилования», на которой выступила Ланкер-Саймонс. Проведя расследование, полиция пришла к выводу, что фем-активистка сама написала тот пост.

И это не единичный случай. Список печально известных мистификаций последних лет можно начать с дела американского актера Джусси Смоллетта. Согласно обвинениям полиции, он сымитировал расистское и гомофобное нападение на себя, совершенное якобы сторонниками Трампа, так как хотел «придать импульс карьере». Также стоит упомянуть кампанию, развернувшуюся в связи с граффити оскорбительного содержания, появившимся на стене колледжа Вассар: «Эй, трансы! Знайте свое место!» Как выяснилось, это написали два студента, одна из которых, Дженезис Эрнандес, была активисткой движения трансгендерных людей и участницей университетской группы реагирования на предвзятое отношение. Психолог профессор Керри Данн, о которой Los Angeles Times писала как о «героине многих студентов <…> потому что она подняла голос в защиту униженных», после лекции о хейтспиче обнаружила, что ее машина разбита, поцарапана и испещрена граффити «жидовская шлюха», «ниггерская подстилка», «сука», «заткнись» и наполовину законченной свастикой. Но впоследствии выяснилось, что машину разукрасила сама Керри. Подобные события происходят не только на левом фланге. В 2008 году волонтерка республиканской избирательной кампании Эшли Тодд заявила о нападении: ее якобы сбил с ног афроамериканец и нацарапал у нее на лице букву «Б» в знак поддержки Барака Обамы. Сообщение оказалось ложью. Аналогичным образом в 2007 году студент Принстона Франсиско Нава сделал ложное заявление о том, что ему угрожали, а затем избили до потери сознания за членство в консервативном студенческом обществе Энском.

Все эти мистификаторы пытались подкрепить упрощенные нравоучительные истории о мире, убеждая себя в том, что их притязания на статус верны. Они выступали на телевидении, писали в газетах, читали лекции, возглавляли демонстрации в кампусах. В военное время мы особо чтим своих павших. Их истории – рассказы о страданиях, храбрости и выживании: их жертвенность оборачивается героизмом. Они позволяют товарищам по игре тоже почувствовать себя героями, объединившись в благородном сопротивлении монстрам.

В таком объединении часто находятся несколько человек, которым хватает мужества и амбиций пойти дальше других и вступить в открытый конфликт с врагом. Эти воины обычно жаждут статуса больше других игроков. Анализ воинственного поведения в досовременных обществах выявил прямую зависимость между напряженностью конфликта и статусом, который предлагают игрокам. «Воины мотивированы участвовать в боевых действиях из-за возможности получения наград», – пишут авторы исследования. К таким наградам относятся «повышенный статус, почетные звания и титулы, знаки особого отличия». Воины чаще бывают коллективными нарциссами: они верят, что их игра очевидно превосходит все прочие и автоматически заслуживает почтения. В исследовании высказано предположение, что простое удовлетворение и гордость за свою группу, если они переживаются спокойно, без пафоса, необязательно ведут к негативным последствиям и могут даже развивать терпимость. Все меняется, когда в дело вступает нарциссическая иллюзия – убежденность игроков в том, что их игра особенная и заслуживает, чтобы к ней относились соответственно. Согласно выводам исследования, «коллективные нарциссы, озабоченные превосходством своей группы и его подтверждением окружающими, могут быть особенно чувствительны к признакам недостаточного признания группы, преувеличивать их и переживать их как оскорбление». Коллективный нарциссизм считают «специфическим и уникальным, системным предвестником гиперчувствительности к оскорблению группы и склонности к неадекватной враждебной реакции».

Воины также склонны безоговорочно идентифицировать себя с игрой, верить в нее целиком и полностью, инвестировать в нее больше личного статуса. «Когда групповой статус находится под угрозой, члены группы, сильно идентифицирующие себя с ней, борются за поддержание статуса», – считает политический психолог, доктор Лилиана Мейсон. Именно идентификация себя с игрой «заставляет члена группы предпринять действия по поддержанию ее положительного статуса». В ходе одного эксперимента испытуемым демонстрировали фильм «Рокки-4», причем некоторые из них смотрели перемонтированную версию, где американский герой проигрывает русскому боксеру Ивану Драго. Зрители, сильнее прочих идентифицировавшие себя как американцы, страдали от «тяжелых ударов» по чувству статуса и «чувствовали себя очень плохо, увидев, что Рокки проиграл». Затем психологи дали участникам возможность озвучить враждебные мнения о соперниках – русских. Те, кто позволил себе «оскорбительные оценки» врагов, почувствовали, как восстанавливается их уязвленная гордость.

Воины – тесно, вплоть до группового нарциссизма идентифицирующие себя с игрой, – могут опьянеть от статуса, заработанного на войне, и в дальнейшем искать битвы повсюду. Они защищаются и нападают, используя любую возможность сцепиться с врагом. Этот вид игры добродетели-доминирования особенно заметен в социальных сетях, где обороняются, атакуют и побеждают, зарабатывая статус себе и своей группе. Их стратегии можно понять, проанализировав твиты. Оказывается, те сообщения, которыми с большей вероятностью поделятся, содержат морализм, эмоции и праведный гнев. Исследование 70 миллионов сообщений на китайской платформе Weibo продемонстрировало, что гнев «передавался через социальные сети быстрее и дальше всего». Между тем исследование случаев моббинга в твиттере показало, что количество подписчиков у тех, кто участвует в травле, растет куда быстрее, чем у других пользователей.

Исторически роль кузенов заключалась в навязывании стандартов игры, и воины шли в мир сражаться от ее имени, отбирая у конкурирующих групп ресурсы или защищая их от захватчиков. Но в современном мире эти архетипы часто соединяются. Теоретически у «Хороших матерей, сомневающихся в вакцинах» были как кузины внутри самой фейсбук-группы, где они навязывали свои взгляды, так и воины снаружи, оборонявшие и проповедовавшие собственные критерии притязаний на статус. Но на деле кузеном и воином часто был один и тот же человек. Участники онлайн-травли – воины, реализующие чаяния собственных внутренних кузенов. Мы все способны на такое поведение: оно закодировано в нас сотнями тысяч лет истории. Верный знак того, что кто-то впадает в это напряженное состояние, – абсолютная одержимость священными верованиями игры и их соблюдением. Кажется, что такие люди просто не могут думать и говорить о чем-то другом. Это доставляет им удовольствие, потому что они играют в символическую статусную игру с самими собой: за каждую мысль, каждое высказывание или выражение активных убеждений они получают награды.

Британская телезвезда Джамила Джамил добилась высокого статуса не в амплуа ведущей или актрисы, а благодаря онлайн-войнам.

Главными темами для нее были ментальное здоровье и восприятие тела. Она писала, что те, кто не признается, что их фотографии обработаны, виновны в «отвратительном преступлении». Джамила публично нападала на статусных женщин, таких как сестры Кардашьян, Карди Би, Рианна, Майли Сайрус, Ники Минаж, Игги Азалия, Кэролайн Кэллоуэй, Бейонсе и Дж. К. Роулинг. В 2019 году она раскритиковала телешоу, посвященное пластической хирургии, которое вела Кэролайн Флэк, и стала переругиваться с ней в твиттере. Затем подписчики Джамил устроили «онлайн-набег» на Флэк, и кто-то из них спросил, как она может защищать «такое токсичное негуманное шоу, которое ведет добровольно». Четыре месяца спустя, когда Флэк покончила с собой после широкой огласки проблем в личной жизни, Джамил написала: «Было только вопросом времени, когда СМИ и многочисленные социальные сети накинутся на нее. Травля длилась МЕСЯЦАМИ, такое доведет кого угодно». Но затем один журналист опубликовал частное сообщение, которое послала ему Флэк: «Мне тяжело с Джамилой. С ненавистью, которую она на меня обрушила». Благодаря этой борьбе Джамила выиграла значительное количество статусных очков. В 2019 году Меган, герцогиня Сассекская, отобрала ее в числе 15 влиятельных женщин для обложки выпуска журнала Vogue под названием «Сила перемен». У нее более миллиона подписчиков в твиттере и более трех миллионов в инстаграме.

Естественно, на противоположной стороне тоже нашлись воины. В январе 2020 года в заголовках новостей замелькало имя еще одного британского актера, Лоуренса Фокса. Это произошло после его участия в шоу Question Time, в ходе которого он назвал формулировку «белый привилегированный мужчина» «расистской». Позже Фокс пожаловался на то, что изображение солдат-сикхов в фильме о Первой мировой войне «1917» было актом «насильственно насаждаемого многообразия», а потом извинился, узнав, что в той войне принимали участие 130 тысяч сикхов. Затем он попытался призвать к бойкоту сети супермаркетов Sainsbury’s за поддержку Месяца черной истории, который, по мнению Фокса, продвигает «расовую сегрегацию и дискриминацию». К моменту появления в Question Time у Фокса было меньше 50 тысяч подписчиков в твиттере. К концу года их число перевалило за четверть миллиона.

Воины, такие как Джамил и Фокс, зарабатывают высокий статус, несмотря на свои ошибки, переобувание в воздухе и притворство. Они часто относятся к элите игры; это очень заметные игроки, тесно ассоциирующиеся с самой игрой и стремящиеся получить высокий статус за счет добродетели. Их нападки на кого-либо зачастую поддерживают возмущенные, амбициозные игроки низкого ранга, которые объединяются для сплетен и моббинга. Исследование показало, что наибольшую склонность к распространению «враждебных политических слухов», в том числе теорий заговора и фейковых новостей, в социальных сетях чаще всего демонстрируют «одержимые статусом, но социально маргинализированные» игроки, и их поведение подстегивает «неудовлетворенное желание высокого статуса», а их цель – «мобилизовать аудиторию против ненавистной элиты».

В таких условиях иллюзии, которые мы сплетаем поверх реальности, могут становиться жестокими и истеричными. На примере травли Карен Темплер мы видим, что игровая мораль имеет свойство радикализироваться. Темплер стала объектом травли после того, как написала, что приглашение в Индию было для нее «подобно предложению места в корабле, летящем на Марс». В патологически напряженном мире фантазий обвинителей Темплер это высказывание было доказательством поддержки расизма, колониализма, белого превосходства. Исследователи и доктора наук Джастин Тоси и Брэндон Уормке описывают процесс «раскрутки», с помощью которого жаждущие статуса игроки, стараясь превзойти друг друга, радикализируют моральные позиции: «Когда мы узнаем о взглядах других людей (или по крайней мере о том, что эти люди озвучивают как свои взгляды), у нас есть две возможности. Мы можем либо принять тот факт, что наши нравственные убеждения ничем не примечательны, и оставить все как есть, либо слегка изменить свои взгляды (или по крайней мере их подачу), чтобы получить в группе статус эталона морали. И для многих предпочтительнее вторая возможность». Когда воины «раскручиваются» таким образом, они «не пытаются прийти к правильным моральным притязаниям <…> Ими движет желание произвести с помощью морали как можно более сильное впечатление».

По мере того как игра становится напряженнее, ее иллюзии становятся все причудливее: они сползают в пуританство, строгость, радикализм. И что же делаем тогда мы, простые игроки? Рискуем навлечь на себя гнев кузенов и касты воинов, высказав свои сомнения? Или опускаем головы и продолжаем играть? Мы уже упоминали знаменитый «тест на длину линии» Соломона Аша, в ходе которого треть участников отобранной по относительно нечетким критериям лабораторной группы отрицала то, что ясно видела своими глазами, и уверенно соглашалась с ответом большинства. Схожую динамику продемонстрировало исследование психолога профессора Роба Уиллера. Участники дегустировали образцы вина, затем их просили выбрать и оценить наиболее понравившееся. Им не говорили, что образцы были на самом деле идентичными, их наливали из одной бутылки. Перед каждым испытуемым свое мнение высказывали пятеро дегустаторов. Когда они видели, что первые четыре дегустатора оценивают один из образцов как превосходный, более половины участников соглашались с этим, демонстрируя в результате еще более высокий уровень конформизма, чем в эксперименте Аша. Затем происходило неожиданное. Появлялся шестой дегустатор и говорил правду, утверждая, что у образцов одинаковый вкус. Затем участников просили снова оценить образцы. У кого более чувствительные рецепторы? У первых четырех, которые лгали? Или у шестого, который сказал правду? Те, кого спрашивали один на один, высказывались в пользу шестого. Но те, кого спрашивали при всех, не только подтверждали фальшивое мнение большинства – они наказывали единственного, кто сказал правду, обесценивая его слова.

Исследователи считают такую модель поведения предсказуемым последствием того, что игра становится опасно напряженной. Некоторые игроки превращаются в истинно верующих, полностью охваченных иллюзиями. Другие же нет. Они будут ощущать сгущающееся безумие. Но, нервничая из-за власти кузенов, будут делать вид, что верят большинству. Такие притворно верующие все равно ведут себя как лояльные игроки, придерживаясь правил, символов и убеждений игры. Но в потаенных уголках психики они уже утратили веру в рассказанную иллюзиями историю. Поскольку сплоченные группы демонстрируют тенденцию к иррациональному поведению и агрессивному конформизму, в них встречаются как истинно, так и мнимо верующие. Мнимые верующие часто пытаются доказать свою лояльность активной демонстрацией веры и навязыванием правил. Как считают исследователи, они делают это, «чтобы продемонстрировать искренность». «То есть показать, что они не просто подчиняются, чтобы обеспечить одобрение социума.

Так происходит, потому что истинно верующим членам группы недостаточно простого конформизма. Конформисты могут всего лишь притворяться ради одобрения группы».

Так кто же такие истинно верующие? И кто эти опасные тайные отступники, предающие наши иллюзии реальности? Игра становится еще более напряженной, когда игроки «давят друг на друга, чтобы скрыть собственные не высказываемые вслух сомнения». И это еще больше увеличивает подозрительность. Затем игра может перейти к фазе, которую социологи и доктора наук Брэдли Кэмпбелл и Джейсон Мэннинг называют «спиралью непогрешимости». На этой стадии игроки «стараются превзойти друг друга в демонстрации фанатизма, проклинают и изгоняют участников своего движения за мельчайшие отклонения от ключевых добродетелей». Они торопятся доказать свою честность, обвиняя и осуждая других, каждый отчаянно стремится продемонстрировать, что принимает правила игры. Любых обнаруженных отступников могут осрамить, подвергнуть остракизму или даже убить. Когда игра переходит в этот режим, начинается охота на ведьм.

В Европе охота на ведьм, наиболее активная в XV–XVII столетиях, обычно начиналась в непростые времена, когда неблагоприятные климатические условия вели к неурожаю и нехватке продовольствия. Такое давление обстоятельств, по мнению историка профессора Питера Маршалла, способствовало «повышенной жажде социальной чистоты и единомыслия, которая находила выход в притеснении наиболее далеких от нормы индивидов». Фантазии о кознях дьявола были сплетены вокруг упомянутых климатических явлений. В этих фантазиях они объяснялись действиями вероотступников, обладающих сверхъестественными способностями. Но доказать колдовство было непросто. Когда игра скатывается в это состояние, ее защитники, как правило, утверждают, что в исключительных случаях нужно делать и исключения из законов. Охотник на ведьм Анри Боге считал: «Колдовство – особое преступление <…> А значит, и суд обвиняемых в этом преступлении должен проходить необычно, и нельзя строго соблюдать обычные правовые формальности и стандартные процедуры». По мнению Жана Бодена, «доказательства такого злодейства настолько расплывчаты и сложны, что ни одну из миллиона ведьм не удастся обвинить и покарать, если будут соблюдаться принятые юридические процедуры». За полтора столетия наиболее интенсивной охоты на ведьм перед судом предстали не менее 80 тысяч обвиняемых, половина которых была казнена. В основном это были очень бедные женщины, часто вдовы. В одном немецком городке за один день было убито около 400 человек.

Примерно такая же динамика наблюдалась в годы испанской инквизиции. В 1478 году испанские монархи одобрили создание особого суда, чей задачей стало выяснить, что творится в головах бывших иудеев, которые после периода гонений обратились в христианство. Трибунал священной канцелярии инквизиции должен был расследовать доносы на таких выкрестов по подозрению в том, что они тайно исповедуют иудаизм и совершают обряды. На намеченных жертв не распространялись механизмы правовой защиты: например, по каноническим церковным законам анонимные доносы были запрещены, теперь же они не только разрешались, но и поощрялись. «Протоколы инквизиции полны примеров, когда соседи доносили на соседей, друзья на друзей, члены семьи друг на друга», – пишет историк профессор Генри Кеймен. Мотивацией некоторых доносов была простая жадность: обвиненных выкрестов часто лишали работы и конфисковывали их имущество. «Очень многих преподобные отцы арестовали и сожгли, только чтобы завладеть их имуществом», – писал один из выкрестов. По воспоминаниям другого, в Кастилии «были сожжены из-за лжесвидетельства полторы тысячи человек». И все же инквизиторы утверждали, что «лжесвидетельства» на их процессах крайне редки. По официальным данным, по итогам 1172 судов было выявлено всего восемь случаев дачи ложных показаний. Как и охотники на ведьм в любой европейской стране, охотники на сатанистов в Америке в 1980-х и участники онлайн-травли эпохи социальных сетей, инквизиторы играли в игру, где дают призы за обнаружение инакомыслящих, – и они находили инакомыслящих везде.

По мере того как игра доминирования-добродетели, в которую играла инквизиция, получала награды и набирала силу, фантазии игроков о реальности становились все мрачнее, а врагов они воспринимали с изощренной мстительностью. Выкрестов преследовали за малейший видимый намек на противодействие католической игре. На одну женщину донесли, что она улыбнулась, когда кто-то упомянул Святую Деву Марию, на другую – за то, что она не ела свинину и меняла постельное белье по субботам (ее потом пытали на дыбе), восьмидесятилетний старик предстал перед инквизиторами за то, что ел бекон в пятницу – день, когда традиционно не едят мяса. Простое невежество, как, например, незнание Символа веры, воспринималось как доказательство еретических верований. Те, кто находился под подозрением, жили в удушающей атмосфере. Запуганные выкресты начали доносить сами на себя. Некто Гонсалес Руис сообщил о себе инквизиции, что во время игры в карты сказал сопернику: «Даже если твоим партнером будет Господь, ты все равно не выиграешь». Многие ощущали ужас социального давления. В 1538 году один из выкрестов писал: «Проповедники не осмеливаются проповедовать, а те, кто все же делает это, не смеют касаться спорных вопросов, потому что <…> к каждому в этой жизни приставлен страж».

Вот что происходит, когда жизнь становится напряженной. Тираническая власть кузенов срывается с поводка, их воины сражаются, ведьмы горят на кострах, а нейронная территория игры становится сюрреалистичным тягостным кошмаром доминирования-добродетели. Ото всех требуют конформизма и чистоты, кругом сплетни, страх, паранойя и осуждение, звучат призывы не оглядываться на законы, в отношении врагов практикуются двойные стандарты, за выдуманные грехи карают жестоко и несправедливо. Кругом отчаяние, унижение и горе, людям ломают жизнь, а иногда и вовсе лишают ее. Но есть и победители: гордые воины, оголтело уверенные в своем статусе эталонов морали. Они с торжеством оглядывают всех с вершины собственной непогрешимости.

21. Заблудившиеся в иллюзиях

Столкнувшись с серьезной угрозой, игра может стать такой напряженной, что оставит след на века. Психолог профессор Мишель Гельфанд изучает последствия такого рода в самых разных точках мира. Она пришла к выводу, что народы, неоднократно переживавшие эпидемию, голод, стихийное бедствие или военный конфликт, обладают тесно сплоченной культурой с жесткими социальными нормами и меньшей терпимостью к инакомыслию по сравнению с более беспечными странами. «Сталкивающимся с вызовами истории и природы группам, – пишет Гельфанд, – приходится делать все, что в их силах, чтобы созидать порядок под натиском хаоса. Чем больше опасность, тем сплоченнее сообщество».

В сплоченных культурах (к их числу относятся Пакистан, Германия, Малайзия, Швейцария, Индия, Сингапур, Норвегия, Турция, Япония и Китай) игроки единообразнее одеваются, покупают похожие вещи и превосходно владеют собой. В таких обществах ниже уровни преступности, алкоголизма и ожирения. Люди отличаются пунктуальностью, как и общественный транспорт: швейцарские поезда ходят строго по расписанию в 97 % случаев; в Сингапуре за 2014 год только 14 поездов задержались больше, чем на 30 минут; в 2013-м японские скоростные поезда «Синкансэн» опаздывали в среднем лишь на 54 секунды. В сплоченных странах даже часы в общественных местах будут с большей вероятностью показывать точное время.

Воспитанники таких культур с большим уважением относятся к иерархиям и власти. Сплоченные игроки с высокой вероятностью будут добиваться статуса за счет четко выверенного, порой почти комичного следования моральным установкам. В Германии, где по закону определенные часы дня являются «тихими», житель дома пожаловался на лающую собаку. Судья разрешил собаке лаять не больше 30 минут в день и не дольше десяти минут подряд. В таких странах в цене нравственная непогрешимость, там с большей вероятностью разрешена смертная казнь, а граждане менее благожелательны к чужакам и предпочитают властных лидеров. Сплоченные игроки более склонны верить в дикие сакральные иллюзии игры. Анализ сплоченности-разобщенности разных штатов США показал, что «на удивление высокий процент религиозных людей» живет в более сплоченных штатах. В Канзасе, Миссисипи и Южной Каролине, например, их 80 %.

Конечно, это обобщения. Разумеется, не каждый в Сингапуре или Швейцарии больший конформист, чем житель Великобритании или Бразилии. Верно также и то, что сплоченность-разобщенность – не бинарная оппозиция; мы говорим о спектре. Но мы все понимаем, каково это, когда игра становится болезненно напряженной. Социальная клетка захлопывается, иллюзии игроков все больше походят друг на друга – и сами игроки сливаются воедино. Они становятся «единомышленниками», все более одержимыми своей игрой и ее священными верованиями. Когда кузены особенно свирепствуют, мы говорим, что им «промыли мозги» и что их группы напоминают «религию» или «культ».

Нет игры напряженнее культа. Культы поддерживают свою власть за счет того, что становятся для игроков единственным существенным источником связей и статуса. Завоевать место в культе означает активно следовать его системе убеждений и всецело разделять мысли и поведение, характерные для игры, позволяя им полностью захватить ваш мозг. У настоящего члена культа есть только одна идентичность. Поэтому культы часто привлекают тех, кто проиграл в играх обычной жизни. Потерянные, травмированные, нуждающиеся – их мозг жаждет определенности, игры с четкими правилами, следуя которым можно завоевать статус и связь.

Именно так случилось со многими приверженцами американского культа, известного бóльшую часть своего существования как «Метаморфозы человеческого индивида». Его лидер Бонни Неттлз и ее заместитель Маршалл Эпплуайт сплели для своих игроков невероятные иллюзии, в которых, если неукоснительно подчиняться их правилам, можно перейти на «новый уровень», «следующую ступеньку эволюции после человека». После обучения адептов культа заберут НЛО и доставят на небеса, «реально существующие и достижимые для тех, кто ищет».

Неттлз и Эпплуайт, которые жили под различными именами, в том числе Ти и До, воспринимали себя буквально инкарнациями Бога и Иисуса. Так же воспринимали их адепты культа. Они были божествами, живыми символами и абсолютными повелителями своей игры. Но на момент своего знакомства в 1972 году оба были отлучены от обычных игр жизни: шестилетнему браку До и его карьере преподавателя музыки пришел конец после того, как ему были предъявлены обвинения в гомосексуальной связи со студентом. Дочь Ти вспоминает, как ее мать смотрела в небо, мечтая, что летающая тарелка унесет ее прочь. «Ни один из нас не чувствовал себя частью этого мира. Мы всегда были в стороне. Нам хотелось чего-то другого».

Они стали вместе преподавать эзотерические дисциплины и постепенно поверили, что наделены высоким статусом – не меньшим, чем у «двух свидетелей» из Откровений Иоанна Богослова, которым Бог обещал «дать силу», и что «они будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, будучи облачены во вретище». Они начали обращать людей в свою веру, и вскоре вокруг них собралось небольшое сообщество последователей. Многие из них казались отрезанными от игр обычного мира, так же как Ти и До. Один из адептов вспоминал, что «чувствовал себя в этой жизни отверженным, ущербным, безнадежным и совершенно несчастным, несмотря на все попытки что-либо изменить».

Для Ти и До не имело значения ни одно из правил, по которым играли другие люди. Религиовед профессор Бенджамин Целлер пишет, что они «верили, что их статус, подобный статусу двух библейских свидетелей, и важность их духовной миссии позволяют им нарушать человеческие законы». Настоящими были лишь те правила, что они придумали сами. Чтобы подготовиться к переходу на «новый уровень», их последователям надо было «буквально преодолеть все человеческие слабости и потребности». Такая метаморфоза была «невероятно трудной задачей, поскольку… для этого придется потерять все. Вы разорвете все связи с этим миром». От игроков требовалось целиком поселиться в игре, приняв ее критерий статуса как единственный возможный. Это значило лишиться всего, что в прошлом как-то их характеризовало: работы, брака, детей, имущества и даже того, как их зовут, – всем адептам давали новые имена, обязательно состоящие из шести букв с окончанием «-оди».

В 1976 году 88 мужчин и женщин приехали в удаленный национальный заповедник Медисин-Боу в Вайоминге, чтобы жить там и вести игру, которая предлагала ободряюще подробный поэтапный путь к сверхъестественному статусу. Невыполнения правил Ти и До не терпели. Девятнадцать человек были изгнаны в первый же год. За следующие 20 лет участники игры изобрели собственный эзотерический язык: их коммуна называлась «ковчег», спальни были «спальными отсеками»[52], кухни – «лабораториями питания», прачечные – «лабораториями тканей», ванные – «гигиеническими отсеками», тело было «транспортом», бюстгальтер назывался «пращой», испускание газов – «пуфуфус». Сотни правил были записаны в «инструкциях». Все они диктовали правильное поведение для перехода на следующий уровень, начиная с того, какие телевизионные шоу можно смотреть, и до того, сколько времени проводить в ванне (шесть минут) и сколько использовать зубной пасты (достаточно, чтобы покрыть четверть щетины щетки), как мужчине брить лицо (движениями вниз, но не вверх), как готовить омлет (пока не станет сухим, но не до корочки) и как быть с пуфуфусом (терпеть до гигиенического отсека). График членов культа был расписан по минутам. Например, ежедневную порцию витаминов следовало проглатывать в 19:22. Сплетни, пустая болтовня и разговоры шепотом запрещались. Сознательное нарушение инструкции считалось «серьезным преступлением», за которое игрока могли изгнать.

Нейронная территория игрока должна была быть полностью завоевана воображаемой игрой «Метаморфозы человеческого индивида». К преступлениям относились: «иметь любимое и нелюбимое», «проявлять неуместное любопытство», «иметь сокровенные мысли» и «доверять собственным оценкам или думать своим умом». Если игроки чувствовали, что у них начинают появляться неправильные мысли, они должны были «мысленно представить пустой лист» и привести свой ум в порядок. Свайоди, бывший член культа, вспоминает, что они «могли определить тип мысли до того, как она успевала сложиться в голове. Человек мог услышать начало мысли и остановить ее, не дав оформиться в слова». Свайоди также вспоминает, как Ти и До учили его, что, если «они считают, что палатка сделана из ткани в горошек, даже если ты с этим не согласен, ты должен захотеть в это поверить и создать внутреннюю вибрацию, чтобы увидеть все так, как видят они». А еще были «задачи для глаз». «У каждого из нас была папка-планшет, и нам поручали наблюдать за другими адептами. Если они делали или говорили что-то, что казалось нам сомнительным, или что-то, о чем, по нашему мнению, хотели бы знать Ти и До, или что-то, нарушавшее любую инструкцию, следовало это записывать. Ти и До каждый день читали эти записи». О нарушениях процедур объявлялось на регулярных «разборах срывов». Члены сообщества садились в круг и публично признавались в своих «срывах». После того как другие участники укажут, что провинившийся мог сделать лучше, полагалось сказать «спасибо». Письменный отчет о признаниях отправляли Ти и До.

Наибольшую трудность для Свайоди представлял запрет секса – как на деле, так и в мыслях. Инструкция предписывала игрокам спать таким образом, чтобы их руки находились выше пояса. Если случались «ночные выбросы» во время эротического сна, нужно было очистить тело одним из небольших полотенец, специально предназначенным для этой цели. Каждое такое полотенце было подписано, чтобы Ти и До могли узнать о произошедшем. Свайоди было стыдно, и иногда он нарушал инструкцию. Хотя он и научился искусству воображать «белый лист», реагируя на мысли о сексе, и пресекать их еще до того, как они сформируются, в конце концов это оказалось невозможным: «Когда годами придерживаешься полного целибата, превращаешься в очень чувствительную бомбу замедленного действия – и тогда даже одна мысль может мгновенно вызвать эрекцию».

Решение было предложено в 1987 году. До созвал всех на сбор. Он сообщил, что Лвводи, одна из участниц культа, когда-то работала медсестрой у хирурга, который занимался орхиэктомией – удалением яичек. Женщина подтвердила, что знает, как это делается. До не приказывал им подвергнуться кастрации, просто обозначил такую возможность. В это время Свайоди находился в состоянии соперничества с другим игроком, Срроди. «Его транспорт был ирландским, у него были рыжие волосы, и сам он был шустрый как лис», – вспоминает Свайоди. Срроди был палочкой-выручалочкой, всегда готовой услужить Ти и До. «Этот замысел пришел ко мне как часть своего рода соперничества со Срроди. Я решил, что надо показать До, как сильно я хочу, чтобы меня кастрировали». Когда До спросил, нет ли у него сомнений, Свайоди ответил: «Мой транспорт не то чтобы настроен на это, но я справлюсь с управлением».

Однако была одна сложность. Срроди тоже хотел подвергнуться кастрации. Они решили бросить монетку. К разочарованию Свайоди, победил Срроди. Лвводи повесила на дверь их импровизированной операционной вывеску «Мексика», чтобы, «если что-то пойдет не так, мы могли честно сказать, что отправились в Мексику, чтобы произвести процедуру». Срроди забрался на стол. Лвводи подняла его пенис, выбрила мошонку и ввела местную анестезию. Затем она взяла скальпель, сделала надрез и раскрыла мошонку. Наблюдавший за процессом Свайоди вспоминает: «У меня появилась слабость в коленях, я почти отключился». Ему помог прийти в себя До, который сказал: «Если это не сплотит нас, то ничего уже не сплотит». Лвводи залезла в разрезанную мошонку хирургическими ножницами, сделала несколько движений и вынула оба яичка. Но как только она зашила своего пациента, он начал опухать. «Мошонка Срроди стала как бейсбольный мяч». Свайоди отвез его в больницу, где сказал врачу, что пациент – монах, которому сделали операцию в Мексике. Все зажило идеально. Даже слишком. Свайоди охватила зависть. «Я был разочарован тем, что процедуру провели не мне».

В следующие месяцы сексуальные позывы Свайоди стали куда более бурными, чем раньше. «Я чувствовал себя так, словно меня включили в розетку, – писал он. – Я даже не прикасался к себе, а у меня случался оргазм и несколько минут спустя – другой». В конце концов он сдался и вскоре приобрел привычку мастурбировать. «У меня не было даже желания меняться. Но, похоже, я стал другим человеком». В сентябре 1994 года, после 19 лет верности игре, Свайоди оставил культ, который назывался к тому времени «Небесные врата». После его ухода До организовал кастрацию еще семи мужчин, включая себя, на этот раз с помощью настоящих хирургов в настоящей Мексике.

В том же месяце, когда их покинул Свайоди, До собрал группу в здании склада. Их лидер, Ти, умерла от рака еще в 1985 году. Это был очень жестокий вызов иллюзии, которую Ти и До сплели для своих последователей: предполагалось, что Ти и До лично сопроводят их к НЛО, который доставит всех на «следующий уровень». Смерть Ти заставила До переписать историю. Он решил, что действительно возможно подняться на уровень выше человеческого, покинув тело. Они могут вознестись, когда умрут. И поэтому До решил попросить их кое о чем. «Что, если нам надо покинуть транспорты по собственному выбору? Нам же не сложно?»

Сложно оказалось лишь для одного-двоих. В марте 1997 года 39 оставшихся последователей культа, включая До, совершили самоубийство – выпили водки с барбитуратами и закусили пудингом, а потом завязали на головах пластиковые пакеты. Самоубийцы разделились на три группы, каждая точно следовала предписанной процедуре. Они оделись в одинаковые серые рубахи, темные тренировочные штаны и черно-белые кроссовки Nike Decades. На их рукавах были повязки с надписью «десант „Небесных Врат“»[53]. Новости о массовом суициде появились в газетах по всему миру. Журналисты слетелись со всех сторон, пытаясь восстановить происходившее в последние дни жизни адептов культа. Обнаружилось, что за неделю до того, как отправиться на Новый уровень, они устроили себе прощальный ужин в ресторане Marie Callender в Карлсбаде. Смущенный официант рассказывал репортерам: «Они все заказали одно и то же».

Традиционное изложение биографии участников культа не поможет объяснить феномен «Небесных врат». Когда мы сталкиваемся с чем-то подобным, мы часто обходимся морализаторской карикатурой: у поклонников культа «промыты мозги», они находятся под контролем злых властителей дум, которым все это нужно только ради секса или денег. Нет никаких сомнений в том, что культы прибегают к агрессии, когда их последователи оскорбляют священные верования: недостаточно подчиняются догмам или ищут способ покинуть секту. Правда и то, что некоторые лидеры сект принимают решения, руководствуясь похотью или корыстью. Но ни один культ не выжил бы, если бы не предлагал игрокам что-то жизненно важное. Поклонники «Небесных врат» состояли в секте не потому, что у них были промыты мозги. Их мозги делали ровно то, что в них заложено от природы.

Мы ищем правила и символы, с помощью которых можно играть в статусную игру. И когда мы их находим, то готовы без остатка впитать их историю, какой бы безумной она ни была.

Это верно и для охотников на сатанистов, и для матерей, противящихся вакцинации, и для жителей острова Понпеи, выращивающих ямс, и для ИГИЛ, и для интернет-троллей, и для поклонников религиозных течений по всему миру. Один из ветеранов «Небесных врат», проведший в секте 13 лет, рассказал исследователям: «Мы были под защитой. Нам не нравились правила этого мира, и мы создали собственные. Это была утопия». Мозг хочет знать, кем должен быть человек, чтобы заработать связи и статус. Ти и До сплели фантастическую иллюзию, предлагавшую четкие инструкции, ясно сообщающие адептам, в кого они должны превратиться. Они просто следовали правилам.

Для подчинения практически не было необходимости во внешних кузенах: кузены жили в сознании этих людей. Чтобы подчеркнуть это, Свайоди пишет заглавными буквами в своих мемуарах: «Я ХОТЕЛ УЧАСТВОВАТЬ В ПРОГРАММЕ ТИ И ДО И ХОТЕЛ ПОДЧИНЯТЬСЯ ВСЕМ ЭТИМ ПРАВИЛАМ. [Перестать подчиняться] было все равно что хотеть стать астронавтом NASA, а потом решить, что той или иной инструкции не обязательно придерживаться». Игроки горели энтузиазмом, они сами устраивали «собрания для обсуждения промахов». Один из них писал: «Мы в шутку называли себя культом из культов. Мы были там не потому, что нас программировали или промывали нам мозги. Мы умоляли промыть нам мозги». Все 39 человек добровольно совершили самоубийство. Социологи доктор Роберт Болч и профессор Дэвид Тейлор писали, что смерть адептов стала «результатом преднамеренного решения, принятого без какой-либо внешней угрозы или принуждения. Последователи культа пошли на смерть по собственному желанию, потому что самоубийство имело для них смысл в контексте [их] системы верований». Это была не смерть – это была победа, триумфальный шаг к обретению сверхчеловеческого статуса.

Через два месяца после их смерти за ними последовал один из бывших членов секты. Гббоди очень жалел, что покинул сообщество до перехода на Новый уровень, поэтому тоже покончил с собой. В 1995 году, вскоре после своего ухода из секты, он с нежностью писал о времени, проведенном в «Небесных вратах»: «…прежде всего они были моей семьей. Я трепетно любил их. Мы были сплоченной группой».

22. Генераторы статуса

Успешные группы генерируют статус и процветают, обеспечивая его как для игроков, так и для самой игры. Неважно, война ли вокруг или мир, сплочена или разрознена сама игра; это утверждение верно для политических интриг, культов, банд, золотоискателей, корпораций, религий, спортивных команд, инквизиторов, интернет-линчевателей и любых других игр, какие только можно себе представить. Как мы уже выяснили, людям необходим статус. Высокостатусные женщины или мужчины, возглавляющие большую игру, кажутся всемогущими, когда под ослепительными лучами прожекторов их приветствует бьющаяся в истерике толпа, когда о них сплетничают в мировых СМИ, когда с их мнением считаются многочисленные приспешники. Но видимость обманчива: на самом деле все решают пешки.

Лидеров возводят на трон подчиненные. Чтобы закрепить свое формальное положение на вершине и вольготно сидеть за огромным письменным столом, лидер должен завоевать подлинный статус в умах своих игроков. Для этого необходимо преуспеть в нелегком деле: создать статус для группы и, пользуясь общепринятыми способами, распределить его ниже по цепочке иерархии. Статус может выражаться в титулах, деньгах, медалях, секретных знаниях, обладании лестницей в небо, доступе на сверхчеловеческий уровень или просто в похвале. Игроков приходится ублажать даже диктаторам. Чего уж говорить о военной элите, которую надо награждать, если хочешь продолжать свое построенное на доминировании правление. Ни одна игра – и даже ни один культ – не сможет выжить, если все игроки, кроме одного, лишены надежды и чувствуют себя бесполезными.

Это хорошо понимал легендарный стратег Никколо Макиавелли. Успешный государь, по его мнению, «должен <…> выказывать себя покровителем дарований, привечать одаренных людей, оказывать почет тем, кто отличился в каком-либо ремесле или искусстве». Разумеется, подобную щедрость следует распространить на любого игрока, принадлежащего к элите. Государь «должен стараться удержать [его] преданность, воздавая ему по заслугам, умножая его состояние, привязывая его к себе узами благодарности, разделяя с ним обязанности и почести, чтобы тот видел, что государь не может без него обходиться». То есть Макиавелли хитроумно советует лидерам поощрять веру в то, что перечисленные награды возможны только при их правлении: «Мудрому государю надлежит принять меры к тому, чтобы граждане всегда и при любых обстоятельствах имели потребность в государе и в государстве, – только тогда он сможет положиться на их верность»[54].

Столетия спустя некоторые из постулатов Макиавелли по-прежнему верны. Одно аналитическое исследование пришло к выводу, что успешные организации «стараются удержать наиболее ценных сотрудников, предоставляя им высокий статус». Награжденные статусом работники сильнее идентифицируют себя с группой, более преданы ей и относятся к ней более положительно. Социолог профессор Сесилия Риджуэй пишет о «сногсшибательных доказательствах», что статусные иерархии работают именно так, награждая положительной оценкой и влиянием «в обмен на вклад в деятельность группы». Мы награждаем тех, кто помогает нашим играм побеждать. Мы повышаем ранг таких игроков. Если они докажут, что достаточно полезны, мы даже можем позволить им ненадолго стать нашими вожаками.

Успешные лидеры рассказывают своим игрокам одну и ту же соблазнительную историю: вы заслужили более высокий статус, и со мной у руля мы его для вас обеспечим. Сорок пятый президент Соединенных Штатов Дональд Трамп пообещал «сделать Америку снова великой»; его предшественник Барак Обама претендовал на то, что воплощает «надежду»[55]. Хотя террористическая группа ИГИЛ использовала механизмы соцсетей для устрашения врагов, самим себе они внушали совсем другую историю. Анализ их глянцевого журнала Dabiq выявил, что только 5 % опубликованных в нем изображений отсылают к насилию; куда чаще публиковались картинки со славным будущим в «идеальном халифате».

Но обещания хеппи-энда могут быть особенно привлекательны в комбинации с угрозой извне. Когда статусу игры кто-то угрожает, игроки, вероятнее всего, будут биться и отдадут предпочтение воинственно настроенному лидеру. Исследователи считают, что праведный гнев в сочетании с оптимистичной волей к победе могут особенно сильно мотивировать игроков. Во время одного исследования испытуемым зачитывали политическое сообщение, которое заставляло их гневаться или испытывать настолько сильный энтузиазм, что «участники хотели запрыгнуть на ринг», – пишет специалистка по политической психологии, доктор Лилиана Мейсон. «Они захотели вмешаться». Опасность, исходящая от конкурирующих игр, усиливает болезненные предрассудки и тем самым помогает мотивировать участников. «Без угрозы социальной группе ее члены менее склонны унижать другие сообщества и у них меньше мотивации повышать статус своего».

Какое бы отвращение мы ни испытывали к Адольфу Гитлеру, но он был – какое-то время – одним из самых успешных лидеров в современной истории. Историк профессор Ян Кершоу пишет: «… очень сложно найти в истории XX века политического лидера, который бы пользовался большей популярностью у своего народа, чем Гитлер у немцев в первые десять лет после своего прихода к власти». После окончания Второй мировой войны многие задавались вопросом, как иррациональность и тяга ко злу достигли столь чудовищного размаха в такой развитой стране, как Германия. И это в очередной раз вступает в конфликт с нашими фундаментальными представлениями о природе человека. Как могла такая культурная и интеллектуальная нация выбрать своим вождем кровожадного антисемита? А потом толпиться на площадях и истерически аплодировать ему тысячами ладоней, как будто он бог? Но если посмотреть на возвышение нацистов с точки зрения статусной игры, его можно объяснить.

Наше странное путешествие уже свело нас с тремя массовыми убийцами: Эллиотом Роджером, Эдом Кемпером и Тедом Качинским. Амбициозные, уверенные в своем праве на то, чтобы с ними обращались как с высокостатусными личностями, все трое также пережили длительный и серьезный опыт унижения. Унижение, как мы знаем, – крайнее психологическое проявление обесценивания, «эмоциональная ядерная бомба», которая может вызвать «уничтожение личности» и привести к глубокой депрессии, суицидальным намерениям, психозу, вспышкам ярости и острому тревожному расстройству. Унижение также считают движущей силой тех, кто совершает убийства чести, рассчитывая возвратить утраченный статус с помощью насилия. Именно это мы видим в предвоенной Германии – падение в грязь, но не человека, а целой нации.

В преддверии Первой мировой войны Германия была самым богатым и высокоразвитым обществом Европы. По мнению историка профессора Ричарда Эванса, немецкие «капиталистические предприятия отличались беспрецедентным размахом и степенью организации». Германия производила две трети стали на Европейском континенте, добывала половину угля и генерировала на 20 % больше электроэнергии, чем Италия, Франция и Великобритания, вместе взятые. Многие отрасли немецкой промышленности – химпром, фармацевтика, энергетика – занимали ведущее место в мире; ее корпорации, среди которых были Siemens, AEG, BASF, Hoechst, Krupps и Thyssen, славились превосходным качеством изделий. Даже немецкие крестьяне были необыкновенно успешны: в Германии собирали треть мирового урожая картофеля. С начала XX века в стране стал быстро расти уровень жизни. Когда началась война, считалось, что германские супермены одержат быструю победу – фантастический триумф на Восточном фронте и быстрое завоевание Польши подкрепляли эту уверенность. Даже когда Германия, шокировав всех, неожиданно объявила о поражении, ожидалось, что условия мира по Версальскому договору будут щадящими.

Но вышло иначе. «Немцы были не готовы к таким условиям мира, на которые вынуждена была согласиться Германия», – пишет Эванс. Германию принудили признать себя «единственным виновником» конфликта и взять на себя ответственность за его последствия. Это означало потерю гигантских территорий в Европе, отказ от всех колоний, передачу в руки победителей огромного количества военного оборудования, в том числе всех немецких подводных лодок, уничтожение шести миллионов винтовок, более 15 тысяч аэропланов и более 130 тысяч пулеметов, а также согласие на серьезные ограничения военной деятельности в будущем, в частности Германии разрешалось иметь не более шести линкоров и предписывалось полностью отказаться от авиации. Немцам предстояло выплатить сумму, сегодня эквивалентную 300 миллиардам фунтов[56], в виде репараций и понести большие материальные потери – например, расстаться с 24 миллионами тонн угля. Разрушительную экономическую блокаду Германии предполагалось продолжить. «Положения Версальского договора единодушно воспринимались в Германии как несправедливое унижение нации».

Но этим дело не ограничивалось. Немцы должны были не только покрыть расходы всех противников на войну, но и оплатить собственные. Правительство, ожидая репараций и прибылей от захваченных промышленных регионов, а вовсе не необходимости расплачиваться самим, печатало и тратило деньги соответствующим образом. Поражение спровоцировало настолько кошмарную гиперинфляцию, что доходило до смешного. Цены росли с такой скоростью, что владельцам магазинов приходилось писать их на досках мелом. По сообщениям газет, граммофон, стоивший пять миллионов марок в десять утра, пять часов спустя стоил уже 12 миллионов. Чашка кофе в заведении могла стоить пять тысяч марок, когда вы ее заказывали, и восемь тысяч, когда заканчивали ее пить. В августе 1922 года один американский доллар стоил около тысячи марок, к декабрю 1923 года он стоил 4 200 000 000 000 марок. Рабочие увозили зарплаты на тачках. Все это влекло за собой еще большее унижение: когда Германия не выплатила в срок назначенные репарации золотом и углем, французы и бельгийцы оккупировали главный промышленный район страны, Рур, чтобы силой взять то, что им причиталось.

Как все это могло случиться? «Отчаяние и непонимание прокатились по высшим и средним классам немецкого общества, как взрывная волна, все чувствовали себя одинаково, – пишет Эванс. – Германию грубо выкинули из списка Великих держав, покрыв ее позором, который немцы считали незаслуженным». Германия была великой, и немцы это знали. Они смотрели на разрушенную иерархию и сплетали вокруг нее лестную для себя историю, где их поражение было подстроено могучими злыми силами. Высшие военные чины утверждали, что оказались жертвами «тайной демагогической кампании» предателей. Настало время сплетен, обвинений и праведного гнева. Перед Первой мировой войной национальная культура вошла в состояние сплочения и не вышла из него, даже потерпев позорный разгром. Германия «оставалась в постоянной боевой готовности; в состоянии войны с собой и с остальным миром, поскольку шок от Версальского договора объединил практически весь политический спектр в непреклонной решимости избавиться от основных положений этого договора, вернуть утраченные территории, прекратить выплату репараций и снова сделать Германию главенствующей державой Центральной Европы».

После того как удалось обуздать гиперинфляцию, началась Великая депрессия. По имеющимся данным, к 1932 году около 13 миллионов человек жили в семьях, оставшихся без работы. Из-за разочарования в капиталистической системе все больше немцев симпатизировали коммунистам, которые после Октябрьской революции стали реальной угрозой, не в последнюю очередь для промышленников и представителей среднего класса, замечавших, как на востоке подобные им становятся жертвами грабежей, пыток, убийств или же просто бесследно исчезают. В Европе того времени антисемитизм был распространенным явлением. Охотясь на предателей, многие немцы соглашались с удобной иллюзией, предполагавшей, что в экономическом кризисе виноваты евреи, равно как и в коммунистической угрозе, и в несправедливых потерях в Первой мировой войне, и вообще во всех связанных с ней унижениях.

На тот момент в Германской империи жили примерно 600 тысяч иудеев. В целом это была высокостатусная преуспевающая группа, благополучная экономически и культурно, с выдающимися представителями в сфере финансов и торговли. Еврейские фамилии звучали в контексте элитных игр искусства, медицины, юриспруденции, науки и журналистики. На этом фоне сильная обида, негодование и представление о Германии как жертве «еврейско-большевистского заговора» породили новые научные идеи о наследственности. Возникли теории о том, что во имя возвышения Германии генофонд нации стоит избавить от нежелательных черт. В свое время немецкие ученые завоевали высокий статус, выявив причины ряда болезней, в том числе холеры и туберкулеза, что привело к всплеску интереса общества к вопросам гигиены. Теперь эти две линии сошлись в нездоровой озабоченности «расовой гигиеной» – и не только у ультраправых игроков.

Несмотря на то что многие немцы предавались антисемитским обвинениям, не все из них были готовы оправдать жестокость к евреям. Их гораздо больше заботил славный путь к национальному порядку, единству и восстановлению статуса. Как пишет Эванс, «для рядовых членов партии в 1920-х и в начале 1930-х самым важным аспектом нацистской идеологии был акцент на солидарности общества – концепция органического расового единства всех немцев, за которой следовали с некоторым отрывом экстремальный национализм и культ Гитлера. Антисемитизм, напротив, был важен только для меньшинства, а у многих представителей этого меньшинства проявлялся от случая к случаю». Понимая это, Гитлер публично отступил от антисемитизма. До 1922 года он упорно возмущался по поводу евреев, однако затем, на протяжении большей части 1930-х, относительно редко касался в своих речах «еврейского вопроса». Случаи насилия на почве антисемитизма рассматривались многими как досадные, но понятные вспышки чрезмерного энтузиазма со стороны вспыльчивых радикалов.

Обещания будущего статуса были куда эффективнее расовой ненависти. Партия Гитлера позиционировала себя как молодую перспективно мыслящую организацию, обладающую уникальными силой, дисциплиной и рвением, необходимыми, чтобы вернуть Германии ее законное место. Гитлер сплел фантастическую иллюзию, которую миллионы потенциальных избирателей сочли неотразимой, – о том, что все немцы принадлежат к элитной арийской расе господ. Ариец – «Прометей человечества, со светлого чела которого во все времена слетали искры гениальности». Устройство статусной игры в пересказе Гитлера сводилось к тому, что только раса, а не класс, имеет значение: «Классы не существуют. Их просто не может быть. Класс означает касту, а каста – расу». Гитлер говорил, что немцы стали жертвами «величайшего злодеяния века», что, когда он услышал о поражении в войне, у него «потемнело в глазах» и он заплакал. Но период унижения закончится, когда они сплотятся в единый народ. Под его руководством они поднимутся до еще больших высот и будут жить в славном тысячелетнем царстве арийцев – Третьем рейхе.

«Наконец-то практическое предложение по обновлению народного духа, – заявил один 18-летний последователь нацизма в 1929 году. – Разрушим партии! Покончим с классами! За истинно национальное общество! Это цели, которым я готов посвятить себя безоговорочно». 5 марта 1933 года партия Гитлера победила на выборах, хотя за нее проголосовало менее 50 %. Нацисты быстро начали навязывать правила и символы своей игры всей нации. Министр пропаганды Йозеф Геббельс объявил, что Германия должна «мыслить как один человек, реагировать как один человек и всем сердцем служить правительству». 21 марта вступил в силу Закон против вероломных нападок на государство, партию и о защите партийной униформы. Он обязывал «каждого заботящегося о благе нации» доносить властям на любого, кто «виновен в оскорблении правительства Рейха или национальной революции».

Ровно через три недели после избрания Геббельс проинформировал радиостанции, что нонконформисты будут «вычищены» из рядов журналистов. Взамен им предлагалось избавиться от нежелательных элементов самим. Изгнание идеологических врагов и евреев со статусных должностей продолжалось: были уволены инакомыслящие преподаватели университетов, художники, писатели, журналисты и ученые, в том числе 20 действующих или будущих нобелевских лауреатов, таких как Альберт Эйнштейн и Эрвин Шрёдингер. Экстремальную напряженность той игры можно сравнить со случаем «Небесных врат»: игрокам требовалось заработать нацистский статус или довольствоваться ничем. Кузены разбушевались. Как и в напряженные дни разгула испанской инквизиции, началась волна разоблачений, часто вызванных личной неприязнью, в результате чего сложилась «атмосфера запугивания и настороженности, когда можно было пострадать за неосторожное замечание, достигшее любопытных ушей». На следующий день после выборов была официально запрещена коммунистическая партия. К концу года десятки тысяч ее членов были брошены в тюрьмы или убиты. «Массированная, жестокая и смертельная атака» оправдывалась верой в то, что они готовили революцию. Вскоре были запрещены все другие политические партии. Был издан декрет, объявлявший «Хайль Гитлер!» обязательным приветствием для государственных служащих. Декрет сообщал, что «любой, кто не желает быть заподозренным в преднамеренном плохом поведении, должен использовать это приветствие».

Но факт остается фактом: миллионы немцев – больше половины страны – не голосовали ни за Гитлера, ни за его партию. Как всегда во времена тирании, граждане разделились на истово верующих, притворщиков (один из свидетелей, бывший в то время подростком, рассказывал, что, если учитель «хотел продвижения по службе, он должен был показать, какой он истинный нацист, независимо от того, верил он в то, что говорил, или нет»), аполитичных и бунтовщиков. Острые умы, стоящие за нацистским режимом, знали, что с помощью одних только стратегий доминирования не удастся соблазнить несогласных. В своем первом выступлении перед прессой после вступления в должность начальник управления пропаганды НСДАП Геббельс сказал журналистам: «Есть два способа совершить революцию. Можно поливать противника огнем из пулеметов до тех пор, пока он не признает превосходство тех, у кого в руках пулемет. Это один путь. Но можно также переделать нацию за счет революции духа и тем самым не уничтожить врага, а привлечь его на свою сторону». Нацисты использовали обе стратегии.

Распространение игры на все общество означает контроль более мелких игр, из которых оно состоит: бюрократии, общественности, СМИ и клубов – всех мест, где люди играют по правилам, чтобы получить статус. Университеты уже были в руках нацистов, «подавляющее большинство профессоров» стало «уверенными националистами» и антисемитами. Именитых сотрудников университетов, отказавшихся подчиняться, часто заменяли «посредственностями из числа нацистов, чьи претензии к движению по карьерной лестнице были основаны исключительно на том, что их поддерживала студенческая нацистская организация», – пишет Эванс. Они учили студентов, будущую «элиту, для которой расизм, антисемитизм и идеи превосходства Германии стали практически второй натурой». Будучи энергичными воинами, студенты «организовывали кампании против неугодных преподавателей в местных газетах, устраивали массовые срывы их лекций и возглавляли отряды штурмовиков при обысках и рейдах». В мае 1933 года они провели скоординированную «акцию против негерманского духа» во многих университетах, изъяли из библиотек книги, которые считали политически неправильными, и сожгли, сложив из них костры.

Но университетов было недостаточно: правилам и символам нацистов надо было захватить практически каждую игру, заменив старые критерии притязаний на статус новыми. К концу 1933 года в гитлерюгенд вступили более двух миллионов подростков. К 1935 году их число удвоилось, а в 1939 году членство в гитлерюгенде стало обязательным для детей старше десяти лет. Нацисты укомплектовали огромный штат администрации по социальной защите профессионалами, верившими в концепцию расовой чистоты, – их убеждения распространились на обладавшую колоссальной властью бюрократию в здравоохранении, силовых структурах и тюремной системе. Добровольные объединения в каждой деревне, малых и больших городах прошли через процесс нацификации; сама партия разворачивала игры с региональными, районными и локальными организациями, «укомплектованными преданными и энергичными функционерами, многие из которых были хорошо образованы и знали толк в управлении». Была основана нацистская женская организация, созданы особые группы для гражданских служащих, крестьян, инвалидов войны «и для многих других слоев населения – с особой, целенаправленной пропагандой, адресованной именно им». Партия хитро адаптировала свой посыл, приводя его в соответствие с ценностями каждой значимой игры: так появился Гитлер для сельхозрабочих, Гитлер для философов, Гитлер для ветеранов войны, Гитлер для бизнесменов, Гитлер для женщин. Историк и теоретик маркетинга профессор Николас О’Шонесси считает, что «нацисты предложили хоть что-то да каждому». Как и во время «золотой лихорадки» сатанинской паники, эти группы воплощали статусные игры и ускоряли внедрение правил и символов большой нацистской игры.

Для большинства немцев нацистская игра стала единственным способом достичь заметного статуса. За несколько месяцев, прошедших после назначения Гитлера канцлером, количество членов партии утроилось и достигло 2,5 миллионов – их было так много, что пришлось объявить мораторий на вступление в НСДАП. К 1939 году «в различных нацистских организациях состояло не меньше половины, а вероятнее, что две трети всех немцев. Членство в партии стало ключевым фактором карьерного роста и продвижения по социальной лестнице. Благодаря разветвленной сети организаций нацистская партия создала множество хорошо оплачиваемых должностей для функционеров и около двух миллионов престижных позиций для волонтеров». После того как люди начинают играть в игру и наслаждаться ее наградами, игра становится частью их идентичности. Они начинают полагаться на нее, защищать ее, проповедовать ее ценности. В результате игра становится самодостаточной и воспроизводится самостоятельно, потому что теперь каждый отдельный игрок требует, чтобы она шла не понарошку, чтобы был настоящим и истинным его статус. Тирания кузенов становится все заметнее, а по мере того как набирает обороты «золотая лихорадка», в игру вовлекаются новые участники, привлеченные все более и более соблазнительными наградами. Игра становится могущественнее, а предлагаемый ею статус – все выше.

Отсюда можно вынести один крайне важный урок: тираны часто начинают с речей о том, во что мы уже верим. Они плетут неотразимую удобную иллюзию, которая подразумевает, что вы, как всегда и подозревали, заслуживаете более высокого статуса, и адресно обвиняют тех, про кого вы и так догадывались, что они враги: педофилов, выкрестов, крупный бизнес, коммунистов, евреев. Они прибегают к обвинениям и сплетням, они полны энтузиазма и праведного гнева. Вы начинаете играть. Заполучив вашу поддержку, тираны закручивают гайки. Предлагаемые ими убеждения становятся радикальнее и конкретнее, а вера в них все строже контролируется – для этого активизируется доминантная тактика «второго „я“». Самые тиранические игры – культы и фундаменталистские политические и религиозные течения – настаивают на полном подчинении мыслей и поступков; их иллюзия реальности целиком колонизирует вашу нейронную территорию. Они стремятся стать для игрока единственным источником статуса; никаких конкурирующих игр они не потерпят. В масштабе нации, предполагающем наличие других игр – университетов, СМИ и государственной бюрократии, – все они должны обслуживать основную игру. Неважно, где происходят игры, статусом награждают только за то, что служит племени, а подозреваемых в отступничестве ожидают ужасные последствия.

Ничего из произошедшего не стало бы возможным, если бы Гитлер не предоставлял статус своим игрокам. И если нам кажется предосудительным констатировать очевидные «успехи» нацистского режима, то это потому, что мы рассказываем сакральную историю о его чудовищности: все, что звучит хотя бы слегка позитивно, табуировано и тут же включает сигнал тревоги. Но мы должны быть храбрыми. Чудовища существуют только в воображении. Нацистскую катастрофу нельзя понять без осознания того, почему немцы стали поклоняться своему лидеру как богу и как они достигли целей Геббельса, утверждавшего после победы на выборах в 1933 году, что они победили сомневающихся, потому что работали с ними, «пока у них не сформировалась зависимость от нас».

Список основных побед гитлеровского режима велик и вызывает головокружение (не стесняйтесь пропустить страницу, если вы уловили мысль). Через несколько месяцев после прихода к власти нацисты санкционировали строительство абсолютно нового ультрасовременного вида дорог – скоростных шоссе. Причем Гитлер лично подписывал проекты мостов и станций обслуживания. К 1935 году на строительстве шоссе работали 125 тысяч человек, и к лету 1938-го было проложено 3500 километров дорожного полотна. К концу того же года было потрачено пять миллиардов марок на схемы создания рабочих мест. Выдавались субсидии на покупку, переоборудование и содержание домов, вкладывались большие суммы в неблагоустроенные районы, помолвленным молодым парам предлагались беспроцентные займы, чтобы помочь им начать семейную жизнь (только за первый год таких займов было выдано около четверти миллиона). Через собственное объединение для организации досуга «Сила через радость» нацисты скупали и субсидировали тысячи театральных билетов (в 1938 году это составляло больше половины всех билетов, продававшихся в Берлине), организовывали музыкальные концерты на фабриках, строили театры, устраивали выставки, организовывали постановку опер и пьес (в 1938 году около 7,5 миллионов зрителей посетили устроенные ими драматические спектакли, 6,5 миллионов – вечера оперы и оперетты). Немцам предлагалось с большой скидкой провести отпуск в Ливии, Финляндии, Болгарии, Стамбуле, скидка на железнодорожные билеты составляла 75 %, на проживание в гостиницах – 50 % (только в 1937 году в отпуск через организацию «Сила через радость» отправилось 1,7 миллиона немцев, и почти семь миллионов участвовали в мини-отпусках выходного дня, которые обеспечивали 11 % проживающих во всех гостиницах Германии в сутки). Они ездили в круизы – 140 тысяч пассажиров только за один год. Ежегодная кампания «Зимняя помощь» помогала собрать сотни миллионов марок для нуждающихся и обеспечить их пищей, одеждой и топливом. Гитлер нанял Фердинанда Порше, чтоб создать доступный «народный автомобиль» (известный сегодня как «Фольксваген-жук»), проект которого имел огромный успех (хотя из-за войны ни одна машина не была продана). Был стабилизирован внешний долг, принимались расширенные меры по охране здоровья граждан, в том числе дальновидные запреты на использование асбеста, радиоактивных веществ, пестицидов и пищевых красителей. Вводились стандарты охраны труда и техники безопасности, «на десятилетия опередившие стандарты других стран». Нацистские ученые были первыми в мире, кто однозначно констатировал связь между курением и раком легких, после чего партия провела активную кампанию против этой вредной привычки. Когда нацисты пришли к власти, треть населения – 6,1 миллиона человек – были безработными. К 1935 году эта цифра снизилась до 2,2 миллиона, к 1937 году безработных было менее миллиона, в 1939 году было заявлено о полной занятости. С 1933 по 1939 год рост сельскохозяйственной отрасли составил 71 %, объем валового национального продукта с 1932 по 1939 год вырос на 81 %.

Разумеется, жизнь не была идеальной. Часть приведенных выше цифр взята из отчетов государственных органов, которые маскировали роль в нацистских успехах таких факторов, как удача, подходящее время и манипуляция статистикой. Следует также признать ненадежность этих данных: они не учитывают расовую дискриминацию, а многие «созданные» рабочие места были освобождены силой или предназначались для подготовки к войне. В обществе сохранялся дефицит товаров, отчасти потому что ресурсы перераспределялись в пользу военной промышленности. Журналист Уильям Ширер писал в своем дневнике об одежде, сделанной из целлюлозы, и о «длинных очередях угрюмых людей перед продовольственными магазинами». Важно также не преувеличивать роль статуса: облегчение, которое чувствуют обнищавшие люди, когда их обеспечивают средствами к существованию, – это не статус, удовольствие от дешевого отпуска – это не статус, удобство скоростных шоссе и восторг от поездки по ним – не статус; передышка от тревоги, связанной с безработицей и коммунистической угрозой, – тоже не статус. Однако есть вещи, в которых элементы статуса присутствуют: ощущение, что жизнь каждого отдельного гражданина и государства в основном находится на подъеме, а честь нации восстанавливается, что Германия и немцы когда-нибудь снова смогут высоко поднять голову, сознавая, что движутся к земле обетованной.

И победы Гитлера на этом пути отлично иллюстрируют подобранные нами факты. Как отметил Кершоу, «подавляющее большинство населения явно хотело „национального успеха“ – реставрации власти и славы Германии в Европе». Чувства, которые мы привыкли связывать с безумием гитлеризма, часто возникали, когда он помогал каким-то образом залечить раны, нанесенные ненавистным Версальским договором: когда в 1936 году без особого сопротивления со стороны союзников была возвращена Рейнская область, восторг немцев «взлетел на новый пик» и сопровождался «бурным всеобщим одобрением». По свидетельству одного из современников, «…дух Версаля ненавидели все немцы. И вот Гитлер разорвал этот проклинаемый всеми договор и бросил его французам под ноги». После такого же легкого присоединения Австрии в 1938 году популярность Гитлера достигла «беспрецедентных высот», сотни тысяч немцев заполнили улицы городов, горячо выражая восторг. Один из современников отмечал, что даже сомневающиеся в этот момент признали: «Гитлер – великий и прозорливый государственный деятель, с которым Германия поднимется после поражения 1918 года, достигнет былого величия и сохранит его». Даже когда Гитлер против воли народа втянул Германию в войну, серия быстрых ошеломляющих побед, включая захват ненавистной Франции и ее капитуляцию, как считает Кершоу, «символически смыла позор германской капитуляции в том же месте в 1918 году».

Сам Гитлер, отчасти благодаря эффективной пропаганде, стал символом возродившейся Германии. В логике статусной игры он стал священен, превратился в буквальном смысле в эквивалент бога, в фигуру, символизировавшую все, что ценили его игроки, которая фактически была их статусом. Один из современных очевидцев, Отто Дитрих, писал: «Мы видели в нем <…> символ нерушимой жизненной силы немецкой нации». Еще один очевидец, баварский министр Ганс Шемм: «В личности Гитлера воплотились чаяния миллионов немцев». Пропагандистский лозунг тех времен: «Германия – это Гитлер, Гитлер – это Германия».

Несмотря на все это, Гитлер по-прежнему только лишь арендовал свой трон у народа. В его адрес слышались крики одобрения или разочарования, в зависимости от того, поднималась выше или опускалась вверенная ему нация. Но власть игры, в которую мы играем, и безумие иллюзий, что сплетаем вокруг нее, редко были более очевидны, чем в периоды успеха Гитлера. Появились сотни городков и деревень с названиями типа «Гитлер-Оукс» или «Гитлер-Линден», площади переименовывали в «Адольф-Гитлер-Платц», новорожденных девочек называли Гитлерина, Адольфина, Гитлерике и Гилерина; люди вывешивали флаги и плакаты с его именем, в витринах магазинов красовались портреты и бюсты Гитлера, украшенные цветами, а хорошую погоду стали называть «гитлеровской»; к его дню рождения присылали тысячи писем, подарков и стихов. «Мой бесконечно почитаемый фюрер! У Вас день рождения, а у нас есть только два пламенных желания: пусть все на нашей Родине сейчас и в будущем будет именно так, как хотите Вы, и пусть Господь сохранит Вас для нас навсегда». Больные туберкулезом часами вглядывались в образ Гитлера, чтобы «набраться сил», распространились слухи, что стены разбомбленных домов с портретами Гитлера всегда остаются целыми. Продавались сосиски со свастикой, школьницы делали с ней маникюр, один мясник вылепил Гитлера из сала, а некая молодая женщина «поклялась кричать „Хайль, Гитлер!“ и вскидывать руку в нацистском приветствии в моменты оргазма». Сотни тысяч, «возможно, даже миллионы» маршировали по улицам во время парадов. Журналист Уильям Ширер «попал в толпу из десятков тысяч бьющихся в истерике людей, которые устроили столпотворение перед гостиницей, где остановился Гитлер, и кричали: „Мы хотим нашего фюрера!“ Я был немного шокирован, глядя на их лица, особенно на лица женщин, когда Гитлер наконец появился ненадолго на балконе. Они напомнили мне то безумное выражение, которое я видел как-то раз в глуши в Луизиане на лицах одержимых проповедников, которые вот-вот впадут в транс. Собравшиеся смотрели на Гитлера так, как если бы он был мессией, их лица выглядели совершенно нечеловеческими».

Было ли это религией? Было ли это культом? И тем и другим и в то же время ничем из этого – это была тиранически напряженная статусная игра, и она работала.

23. Аннигиляция, часть вторая

Когда игра становится напряженной, таким же становится и ее нарратив о мире. Ее место относительно соперничающих игр порождает упрощенную и удобную нравоучительную историю о том, как сформировалась именно такая иерархия. Нарратив неизменный: мы – добродетельные игроки, заслуживающие большего, а те, кто стоит у нас на пути, – воплощение зла. Соблазнительная картина мира – ведь она ровно о том, во что игроки хотят верить. Она становится источником статуса и надежды на его рост, а также провоцирует негодование, направленное на врагов, – всесильное негодование, ярость богов. Это сакральная история. Каждый должен верить во все ее детали. Когда кузены входят в раж угроз и принуждения, этот нарратив подхватывает и несет игроков, как ураганный ветер. Повествование становится безумнее, сползает в область иррационального. Но мы продолжаем верить. История кажется такой реальной. Мы спим, и сны, которые мы видим, – это сны о наших играх. Мы обитаем в них. Мы их разыгрываем. А когда сны становятся мрачнее, мы сами превращаемся в кошмар.

Таким образом путешествие в статусную игру приводит нас в ад. На одной из предыдущих остановок мы познакомились с беспорядочными внутренними мирами массовых убийц и обнаружили там клубок из амбиций и унижения. С тем же мы столкнулись и в случае коллективных иллюзий одной из наиболее смертоносных игр в истории. Нацисты были Эллиотом Роджером, Эдом Кемпером и Тедом Качинским. Они рассказывали лестную для слушателей историю, объясняющую катастрофическую нехватку статуса и оправдывающую его восстановление путем смертоносной войны. Но не только Германия была одержимой. Любой народ станет опасным, если его унизить. Исследование 94 войн начиная с 1948 года выявило, что мотивом для 67 % из них стали вопросы положения нации или национальной мести, в то время как второй по частотности фактор – обеспечение безопасности – шел с большим отрывом и составил только 18 %. Антропологи профессор Алан Пейдж Фиск и Таге Шакти Рай обнаружили, что часто «лидеры и общественное мнение склонялись к объявлению войны, чтобы поддержать или поднять ранг своего государства по сравнению с другими, особенно когда они чувствовали, что их несправедливо столкнули вниз на статусной лестнице». Объявляющая войну сторона обычно нападает, будучи во власти иллюзии токсичной морали, убежденная в своих добродетельных намерениях: «Чем больше нация чувствует себя униженной, чем больше переживает из-за аморальных действий, вызывающих праведный гнев, тем больше она склонна к мести».

Чувство собственной исключительности и унижение питали иллюзии молодых хунвейбинов во время культурной революции в Китае, в ходе которой были убиты от 500 тысяч до двух миллионов человек. Лидер Китая Мао Цзэдун, легендарный нарцисс, верил, что станет «человеком, который приведет планету Земля к коммунизму». Но после ужасного голода 1959–1960 годов стало ясно, что против лидера готовится восстание. Партия Мао тогда заявила, что славный подъем китайской нации был остановлен тайными капиталистами, которые вступили в заговор с целью установить «диктатуру буржуазии». Массам предлагалось выкорчевать этих «чудовищ и призраков», которые были «представителями буржуазии, пробравшимися в партию», и «искоренить вредные привычки старого общества». Студенты стали доносить на своих преподавателей в «дацзыбао» (стенгазетах), чем-то напоминавших твиты, но нарисованных на больших листах бумаги и вывешенных в публичных местах. Бывший хунвейбин Дай Сяоай вспоминает, как удивлен он был, когда донесли на одну из его любимых учительниц. «Я не хотел критиковать ее или бороться против нее, но одноклассники обвинили меня в сентиментальности и предупредили, что я становлюсь как она. Они даже намекали, что я напрашиваюсь на проблемы. Постепенно я понял, что они были правы. Партия не могла быть неправа, и я был обязан включиться в борьбу. В конце концов я проникся энтузиазмом».

Подозреваемых заставляли проходить через «сеансы самокритики», во время которых хунвейбины забрасывали их обвинениями, заставляя признаться во всем. Иногда это продолжалось несколько дней или даже недель. Такие сеансы всегда были «очень напряженными», как рассказывал Дай. Цель этих боен, полных унижения, заключалась в том, чтобы отобрать статус и возможность претендовать на него, содрав его, как мясо, с костей старших. «Мы заставляли учителей надевать шапки и ошейники с надписями вроде „Я чудовище“. Учащиеся по очереди нападали на них, осыпали лозунгами, обвинениями и призывами изменить свое поведение. Мы заставляли их чистить туалеты, мазали черной краской, организовывали „группы контроля над чудовищами“, наблюдавшие, все ли делается правильно <…> Понадобилась почти неделя постоянного давления, чтобы заставить учителя признаться, что он сказал в частной беседе: „Мао был неправ“. <…> Через две недели мы испугались, что учительница литературы покончит с собой. Мы держали ее под постоянным наблюдением и даже написали и прикрепили к москитной сетке над ее кроватью плакат, напоминавший ей, что мы следим за ней и совершить суицид не получится». Согласно биографам Дая, он «признавал, что получал острое жестокое удовольствие, унижая тех, кто обладал властью, особенно директора школы. Однажды, например, он потратил целый день, чтобы сделать вместе с остальными огромную картонную коровью голову, которая должна была стать символической короной директора Чена». Учителя поддавались травле, писали на огромных плакатах: «Мы приветствуем критику и неприятие со стороны наших товарищей-студентов».

Когда революция выплеснулась на улицы, хунвейбины обыскивали дом за домом в поисках «старых вещей», которые в их мстительной иллюзии реальности символизировали тайную преданность докоммунистической игре: рукописи, драгоценности, книги, облегающие джинсы, ботинки с острыми носами, лоскутные одеяла, сделанные в Гонконге. «Некоторые из нас обдирали стены и смотрели, что под штукатуркой, в то время как другие брали лопаты и кирки и рушили потолок в поисках спрятанных вещей, – вспоминал Дай. – Я помню даже, как двое-трое ребят из моей группы выдавливали из тюбика зубную пасту в поисках драгоценностей». Во время обысков жителей заставляли ждать снаружи и признаваться в контрреволюционных преступлениях. «Если у женщины были длинные волосы, мы их отрезали. Иногда мы брили мужчине половину головы и запрещали сбривать остальные волосы. Нашей целью было унизить этих людей как можно сильнее. <…> Я думал, что мы делаем важное дело, и я в полной мере наслаждался происходящим. Было действительно весело».

Ему было весело. Какой во всем этом смысл с точки зрения общепринятого понимания человеческой природы? Никакого, поэтому мозг призывает на помощь карикатуру и приходит к выводу: Дай был воплощением зла, вот и все. Но Дай был не исчадием ада, а обыкновенным человеком с обыкновенным же мозгом, запрограммированным на участие в статусной игре. Его статус зависел от подчинения не просто убеждениям, а ярым убеждениям. Когда его предупредили, что лучше избавиться от сомнений, он полностью отдался кошмарной иллюзии, навязанной игрой: «Постепенно я понял, что они были правы. Партия не могла быть неправа, и я был обязан включиться в борьбу. Постепенно я проникся энтузиазмом». Он поверил в важность своей миссии. Революция, к которой он присоединился, была статусной «золотой лихорадкой» с огромными наградами впереди. Разумеется, ему было весело. Для горящих энтузиазмом игроков, оказавшихся по нужную сторону пулемета, тирания – это всегда весело.

Унижение также лежит в основе многих террористических актов. В своем первом публичном выступлении после 11 сентября Усама бен Ладен сказал: «То, что переживает сейчас Америка, – лишь подобие того, что выпало на нашу долю. Наш исламский народ выносил позор и унижение на протяжении более чем восьмидесяти лет». Исследователи считают основным мотивом террористов-смертников «стыд и позор, которые принесли иностранные войска в их страну». Доктор Эйяд аль-Саррадж, психиатр, основатель Независимой палестинской комиссии по гражданским правам, писал, что мотивами террористов-смертников были «долгие годы унижения и жажда мести». Считается, что такие эмоции особенно остры в ближневосточных культурах, где честь играет главную роль, а образ мыслей напоминает то, что мы видели в историях амбициозных американских серийных убийц: они тоже старались восстановить ущерб от жестокого унижения, которому они когда-то подверглись, с помощью насилия. Террористы играют в игру, которая, как и в случае с «Небесными вратами», обладает такой притягательной силой, что убеждает игроков добровольно пойти на смерть. У ученого, опрашивавшего мусульманских экстремистов в Индонезии, состоялся следующий диалог с одним из них:

– Что, если бы богатый родственник пожертвовал много денег на общее дело в обмен на то, чтобы вы отказались от мученической смерти или хотя бы отложили теракт?

– Вы шутите? Я кинул бы эти деньги ему в лицо.

– Почему?

– Потому что только борьба и смерть за общее дело – достойный путь в этой жизни.

Террористы верят в свою нравственную добродетель, так же как колонизаторы-расисты. Империалисты времен Британской империи рассказывали лестную для них историю, согласно которой они сопровождают представителей низших форм жизни по дороге к земле обетованной – цивилизации. Поэт Редьярд Киплинг отразил эти настроения в стихотворении «Бремя белого человека»:

Несите бремя белых, —

Пожните все плоды:

Брань тех, кому взрастили

Вы пышные сады,

И злобу тех, которых

(Так медленно, увы!)

С таким терпеньем к свету

Из тьмы тащили вы[57].

Белые поселенцы Соединенных Штатов тоже считали, что выполняют цивилизационную миссию. По мнению 26-го президента Теодора Рузвельта, «по сути, на стороне поселенцев и пионеров была справедливость; этот великий континент не мог и дальше оставаться охотничьим заповедником для убогих дикарей».

Посрамленные амбиции могут стать поводом для массовых убийств, потому что преступники живут внутри героической истории, согласно которой они однозначно стоят выше своих жертв – и фактически принадлежат к другому виду живых существ. Жертв обычно описывают как созданий с более низким статусом: для коммунистов представители среднего класса были «паразитами», для нацистов евреи были «насекомыми», для французов в Алжире мусульмане были «крысами», а буры называли африканцев «бабуинами». Любая попытка защититься или дать сдачи подразумевала, что их образ реальности – иллюзия, а их критерии притязания на статус, следовательно, ложны. Это не могло не вызывать тревогу. Из такого отношения к сопернику вытекает несоразмерное проявление доминирования. Испытывая праведный гнев по поводу неподчинения их жертв-недочеловеков, они наносили ответные удары по принципу два ока за одно – или двести, или две тысячи, или сколько они считали подобающим эквивалентом. Когда в ходе восстания алжирцы убили 103 французов, их колониальные хозяева разбомбили самолетами 44 деревни, обстреляли прибрежные города с моря и устроили бойню на суше. Французы признают, что в той операции было убито 1500 алжирцев, местные же утверждают, что их было 50 тысяч. Именно такие примеры привели доктора психологии Эвелин Линднер к выводу, что «самым могущественным оружием массового уничтожения» является «униженный разум».

Социолог профессор Брэдли Кэмпбелл провел масштабное исследование самого зверского режима игры, на который мы способны. Он считает, что геноцид может произойти, когда высокостатусная группа «переживает снижение статуса или угрозу статусу» или когда группа с низким статусом «поднимает или пытается поднять его». Именно понижение статуса способствует проявлению самого ужасного безумия. Такие ситуации прочно базируются на токсичной морали: «Геноцид в наивысшей степени морален». Геноцид – это игра доминирования-добродетели, которая ведется во имя правосудия и справедливости, во имя восстановления правильного порядка. Он не сводится к убийству и «чисткам», геноцид – это излечение задетых амбиций агрессоров с помощью гротескных терапевтических спектаклей о доминировании и унижении.

Часто отмечают, что убийцы «с явным энтузиазмом унижают» жертв: во время геноцида армян турецкие жандармы развлекались, сбрасывая людей с лошадей на торчащие из земли сабли. Во время гуджаратского погрома индуисты таскали мусульман за бороды, испражнялись на Коран, заставляли мусульман с отрезанными пальцами ходить строем и славить бога Раму, играли в крикет отрубленными головами. Во время геноцида в Руанде высокостатусных тутси, прежде чем убить, символически «ставили на место», подрезая им ахилловы сухожилия и заставляя ползать по земле. Насильники-хуту говорили своим жертвам: «Вы, женщины-тутси, думаете, что слишком хороши для нас», «Вы, девушки-тутси, слишком гордые», «Помните, как вы раньше гордились собой и не смотрели в нашу сторону, потому что считали нас ниже себя? Такого не будет больше никогда».

Все было точно так же во время Холокоста и в предшествовавший ему период. Масштабные массовые убийства евреев начались, когда Гитлер перестал выигрывать – его нация и ее амбициозные мечты терпели поражение. Для выжившего в Аушвице Мариана Турски самым ужасным были не холод, голод или побои, а «унижение. Просто потому что ты был евреем, с тобой обращались не как с человеческим существом, с тобой обращались как с насекомым, как с клопом, как с тараканом». Хотя нацисты «вычищали» из своей игры всех, кто так или иначе отклонялся от нормы, в том числе коммунистов, цыган, гомосексуалов и инвалидов, особенно демонстративно они стремились «вычистить» именно евреев, которые вызывали у них зависть и негодование. Это происходило вновь и вновь: нацисты публично отрезали им волосы, сбривали бороды, проводили по улицам в обрезанных брюках, с висящими на шее табличками, заставляли их пить опасные дозы касторового масла, приказывали делать бессмысленную работу, например переносить туда-сюда матрацы, бесконечно строить и перестраивать стены и приседать с тяжелыми бревнами.

Как и у участников «культурной революции» в Китае, любимым занятием нацистов было принуждать своих жертв к грязной работе. Вот что видел в Вене журналист Уильям Ширер: «Группы евреев под охраной насмехавшихся над ними штурмовиков, стоя на четвереньках, отскребали с тротуаров рисунки в поддержку Курта Шушнига (оппозиционного политика).

Многие евреи совершали самоубийство. Все это – свидетельства садизма немецких нацистов и, что меня особенно поразило, австрийцев. Еврейских мужчин и женщин заставляли мыть унитазы. Сотни евреев просто хватали по случайному принципу на улицах и вели чистить сортиры нацистских парней». В оккупированной Восточной Европе поющая, смеющаяся толпа под звуки аккордеонов наблюдала за группой евреев, которых заставляли убирать с пола стойла конский навоз, избивали почти до смерти прикладами и ломами, а потом вставляли им в рот пожарные шланги и подавали воду, пока у жертв не разрывало желудок. Когда все были мертвы, второй группе евреев приказывали смыть кровь и унести тела. В другом пригороде известный раввин был обнаружен «склонившимся над своими пропитанными кровью книгами, а его отрезанная голова находилась в другой комнате».

Все это делалось не ради выгоды, не ради простого избавления от врагов ради материальных благ. Эти кошмарные поступки несут некоторое послание для нас. Они приоткрывают нам правду о том, кто мы и как мы играем.

24. Дорога из ада

Нам крайне трудно избавиться от игр с кузенами-соглядатаями, которые мы выстраивали на протяжении всей нашей истории. Игры добродетели-доминирования определяли уклад нашей жизни на протяжении тысячелетий. Мы рождались в паутине родственных связей – с кузенами, дядьями, тетями, свекрами, тестями, тещами, шуринами, золовками, невестками и их семьями. Нас объединяли четко определенные образы жизни и принципы разделения труда, уходящие корнями в далекое прошлое и определяющие идентичность группы. Сходиться с другими и обходить их означало придерживаться правил и символов; поддерживать порядок, если другие ошибались; прислушиваться к мнению тех, кто выше тебя; выполнять свои обязанности, выстраивая репутацию за счет лояльности, чувства долга и личной пользы от общего успеха игры. Невероятная живучесть таких игр отчасти связана с тем, что они были способны к самовоспроизведению. Столетиями браки заключались среди родственников: в XIV веке французский рыцарь Ла Тур Ландри советовал девушкам всегда «выходить замуж в своей земле». Даже сегодня каждый десятый брак в мире совершается между родственниками, в том числе двоюродными братьями и сестрами.

Но претендовать на статус можно не только благодаря добродетели и доминированию – нам доступна и стратегия успеха. В нашем общем племенном прошлом можно было добиться статуса, будучи полезным другим: стать лучшим охотником или колдуном, искуснее всех искать мед. Современный мир насыщен играми успеха, в которые играют ученые, разработчики технологий, исследователи, корпорации и работники креативных индустрий. Они добиваются статуса не тем, что демонстрируют и навязывают нравственную правоту, а тем, что становятся умнее, богаче, изобретательнее и эффективнее.

Современность родилась на Западе. Есть много ответов на вопрос, почему это стало возможным, но едва ли стоит говорить: ни один из них не сводится к тому, что люди, родившиеся на этом кусочке планеты, были по определению лучше других. Причины сложны. Отчасти дело в удачном географическом расположении: климатические условия благоприятствовали первым земледельцам и скотоводам. Пшеница, овес, овцы и коровы ускорили переход к оседлому образу жизни, накоплению материальных ценностей и разделению труда по принципу кастовой специализации. С другой стороны, в попытках обнаружить истоки западного индивидуализма большинство ученых обращают взгляды на Древнюю Грецию. Они подмечают ее особое географическое положение, напоминавшее картину в манере пуантилизма: античная цивилизация сформировалась вокруг примерно тысячи крупных городов-государств, усыпавших побережье и скалистые острова, где толком ничего нельзя было вырастить. Это вынуждало людей не просто быть послушными членами аграрных сообществ, но становиться предпринимателями: рыбаками, гончарами, дубильщиками кож. Древние греки были первопроходцами, и им регулярно приходилось сталкиваться с купцами из других сообществ и даже с отдаленных континентов, открывавших им альтернативные картины мира. Это стимулировало появление ориентированных на успех игр, построенных на демонстрации профессионализма и умении дискутировать. В таких играх формировался идеальный образ всесильного индивида, до сих пор характерный для западной культуры.

Но эти соображения – лишь часть ответа на наш вопрос. Еще один фактор можно обнаружить, приготовившись к скачкам через пласты истории статусных игр, вращавшихся вокруг монотеизма и денег. Во всех странах богатство и религия представляли серьезную угрозу власти королей, королев и императоров. Благодаря появлению духовных лидеров и преуспевающих торговцев образуются новые элиты, ведущие конкурирующие игры. И именно на Западе игры успеха сумели сначала превзойти старые игры добродетели, а потом сложиться в особую культуру.

Это случилось не в результате стратегии или интриг, а по воле случая. Произошедшее показывает, как могущественные игры, в которые мы играем, могут формировать нас самих, нашу культуру и историю. Люди хотят знать: кем мне надо стать, чтобы сходиться с другими и обходить их? Родившимся в обстановке доминирования, добродетели и покорности воле кланов и родственников предстояло стать такими же людьми, играть в уготованные им игры и жить в мире предназначенных им иллюзий. Но в самом начале Нового времени, в первую очередь на Западе, люди начали искать связей и статуса за пределами родственных групп. Нас заинтересовали новые полезные идеи чужих кланов и иных континентов. Мы стали присваивать высокий статус ученым, новаторам, тем, кто способен предсказывать события, кто умеет доискиваться до правды и находить ей полезное применение. Эти игры успеха стали подобием «золотой лихорадки», которая распространилась в Западной Европе, в США, а затем в остальном мире. Они изменили все. Они стали нашей дорогой из ада.

И они могли никогда не появиться, если бы не странная озабоченность католической церкви по поводу кровосмешения. На протяжении более чем тысячи лет, начиная с 305 года н. э., Церковь внесла в свой устав ряд поправок, сделавших невозможными старые, сосредоточенные на внутренних интересах родственников и разросшихся семей игры добродетели, и убедила людей играть по-другому. Были запрещены полигамные браки, браки с кровными родственниками до шестого колена, браки между некровными родственниками, в том числе между дядьями и племянницами, мужчинам также запрещалось жениться на мачехах и падчерицах. Это снижало количество договорных браков и поощряло молодоженов начинать жить своим домом вне разросшихся семей, а также стимулировало наследование по завещанию и духовным грамотам вместо автоматического перехода имущества клану. Процесс растянулся на несколько столетий, но тем не менее – одержимость церковников чужими грехами изменила игру навсегда.

Описанные изменения правил и их исторические последствия были обнаружены профессором Джозефом Хенрихом, исследовавшим эволюционную биологию человека. Он и его коллеги собрали впечатляющий набор доказательств. Хенрих утверждает, что рассматриваемые процессы «систематически разрушали кланы и родственные связи в Европе, где предпочтение отдавалось теперь малым моногамным семьям. Люди были вынуждены искать статус за пределами родственных сетей и играть с незнакомцами. Учиться «ориентироваться в мире с небольшим количеством унаследованных связей» означало развить новые психологические установки, поэтому коды игровых машин были переписаны. Люди создавали для себя игры, в которых «успех и уважение» зависели от оттачивания специальных способностей, умения привлекать друзей, сексуальных и деловых партнеров, а затем поддерживать с ними отношения». Главным образом исследование Хенриха показывает, как новые правила католиков стали причиной глубочайших перемен: чем дольше люди жили по этим правилам, тем слабее становились связи в их родственных группах и тем чаще они смотрели за их пределы, становились нонконформистами, больше доверяли чужим и сосредоточивались на себе. Они все больше проникались индивидуализмом.

Такое массовое психологическое перекодирование стало возможным в первую очередь благодаря тому, что мировые религии постепенно внедрили свои иллюзии игры в образ мыслей миллионов. Распространение двух наиболее успешных вероучений – сначала христианства, затем ислама – произошло отчасти благодаря изменению их теологических основ. В отличие от языческих и анимистических традиций с их пантеонами многочисленных божеств, христианство и ислам были монотеистическими: их бог был не просто одним из богов, он был Богом. Одним и Единственным. Его правила морали были универсальными, распространялись на всех. Принимать правду других богов и нарушать Его правила теперь считалось ересью, серьезным пренебрежением монотеистическими критериями притязаний на статус. Это стимулировало верующих обращать в свою веру окружающих и завоевывать их нейронную территорию. Исследования позволяют предположить, что люди массово становятся адептами новой веры не в тот момент, когда харизматичный праведник въезжает на ослике в их город. Верования распространяются скорее через личные связи, когда друзья или члены семьи убеждают своих близких к ним присоединиться.

Для того есть причины: исследования эффекта разговоров о религии выявили, что «психологическое и эмоциональное состояние большинства обратившихся к религии улучшается».

Иллюзии, которые сплетают монотеисты поверх игры жизни, требуют абсолютной веры. Исследователь Нового Завета профессор Барт Эрман пишет о том, что отличие христианского Бога от богов языческих в том, что его нельзя чтить с помощью жертв, но только с помощью «истинной веры». «Каждый, кто не верил в правильные вещи, считался согрешившим перед Богом». Наказание за неправильное поведение предполагается настолько суровое, насколько вообще можно себе представить: бесконечное унижение и адские муки. Этими муками, часто состоявшими в том, что тело будет «вечно гореть, но не сгорать», грозили проповедники, например святой Леонард: «Огонь, огонь! Закоренелые грешники, вот расплата за ваши пороки. Огонь, огонь! Огонь преисподней! Огонь в глазах, огонь во рту, огонь в животе, огонь в горле, огонь в ноздрях, огонь внутри, огонь снаружи; огонь сверху, огонь снизу, огонь со всех сторон. Ах, несчастные! Вы будете пребывать среди этого огня, как горящие головешки». Неверие также означало падение статуса здесь и сейчас с более чем реальными последствиями: если неверующих и не подвергали непосредственному преследованию, им часто отказывали в правовых и социальных привилегиях, а в некоторых мусульманских сообществах заставляли платить повышенные налоги. Наградой за участие в игре становились связи и статус в этой жизни и вечное пребывание в раю в следующей. «Никогда до этого религия не продвигала такую идею, – пишет Эрман. – Христиане создали потребность в спасении, доселе неизвестную. Затем они стали утверждать, что только они одни могут гарантировать попадание в рай. И колоссально преуспели в этом деле».

К началу Средневековья католическая церковь стала самым могущественным институтом на Земле, а ее лидер – самым влиятельным среди живущих людей. Папа, его епископы и священники, стоящие на вершине игры, были назначены свыше «преемниками апостольской благодати», восходящей сквозь века непосредственно к ученикам Христа. Оскорбление священника было преступлением против Бога. Церковь богатела, становилась крупнейшим землевладельцем Европы, ей принадлежали 44 % Франции и половина Германии. Ее представители неизбежно начали испытывать опьянение статусом, окружая себя сокровищами, надевая большие шляпы, настаивая на абсолютном благоговении в их присутствии – преклонить колена, снять головные уборы – и на особых обращениях к ним – «ваше преосвященство», «ваше преподобие», «ваше святейшество». Бóльшая часть богатства церкви была получена благодаря хитроумному изменению одного из правил игры. Возможно, Иисус и правда сказал, что «легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царство Божие», но существовала одна уловка: богатый мог наслаждаться при жизни своим состоянием, а потом пожертвовать его церкви непосредственно перед смертью. В конце концов, если ты освободился от бремени богатства даже за секунду до того, как остановилось твое сердце, строго говоря, к моменту, когда ты достигнешь райских врат, ты уже будешь бедным.

Ученые спорят по поводу того, до какой степени простые жители Средневековья покупались на иллюзии христианства. Некоторые наверняка сомневались, и многие вели двойную игру, по-прежнему соблюдая старые политеистические традиции (в значительной части впитанные христианством, в котором вы найдете и святого-покровителя на любой вкус, и переделанные языческие праздники). Но надежда на вечную жизнь и ужас перед адом скорее всего были настоящими и широко распространенными: богатые много жертвовали церкви, покупая себе лучшее место в загробной жизни, а светские лидеры принимали законы, ограничивающие траты состоятельных подданных.

Католицизм был игрой добродетели-доминирования, в которой игрокам требуется Божья милость, чтобы подняться со дна: «Что такое человек сам по себе, без Божьей благодати? Существо более злобное, чем демон», – писала святая Екатерина Генуэзская. Жизнь по-прежнему была игрой за статус, но вот завоевывали его уже по большей части в вечности. Как ты закончишь, зависело от того, насколько хорошо ты играл. Правила немного усложнились. Бог в этой картине мира, безусловно, есть любовь и милосердие, но игроки должны демонстрировать ему принятие этого щедрого предложения, совершая добрые дела на земле. «Было довольно сложно понять, – пишет историк профессор Питер Маршалл, – достаточно ли уже сделал человек, чтобы это считалось безусловным „да“ в ответ на приглашение Господне?» Для многих напуганных людей этот вопрос превращался в наваждение. Считается, что во время позднего Средневековья было «широко распространено болезненное» чувство «тревоги о спасении», охватившее бóльшую часть христианского мира.

В этой тревоге церковь почуяла возможность. Папа заявил о способности гарантировать человеку место в раю за счет валюты в виде «избытка» добрых дел святых. Он начал продавать так называемые индульгенции, обещавшие покупателю, что грехи его прощены, а переход к загробной жизни будет легок. Первые индульгенции предназначались, чтобы подкупить крестоносцев и мотивировать их выступить в поход против конкурирующих с церковью мусульман, но вскоре отпущение грехов стало способом заработка, не в последнюю очередь за счет сопутствующего создания видимых символов статуса, таких как церкви и соборы. Рынок индульгенций рос, люди покупали отпущение разных грехов, включая браки между двоюродными братьями и сестрами. Продавалось даже прощение будущих грехов. Одна из потрясающих построек Руанского собора известна как Масляная башня: ее возведение было оплачено за счет индульгенций, разрешавших есть сливочное масло во время поста.

Но была одна проблема. Столетиями раньше та же церковь начала перепрограммировать мозги своих игроков. Ее ярая борьба против инцеста привела к возникновению новых правил, которые разрушали старый образ жизни, построенный вокруг кланов и разросшихся семей. Для многих христиан стало возможным выживать только за счет опоры на свои силы. Они все чаще жили в собственных домах, в небольших семьях, где было от двух до четырех детей. Некоторые работали на земле лорда из ближайшего поместья, другие переезжали в большие и малые города. Переселению из сельской местности еще больше способствовали войны и эпидемии, и люди оказывались на городских улицах, рынках и площадях, перемешиваясь там с чужаками, с которыми им необходимо было поддерживать плодотворные и доверительные профессиональные отношения.

Способы сходиться с другими и обходить их постепенно менялись. Основывались университеты. К 1500 году их было уже более пятидесяти. Университеты выпускали юристов, писателей, математиков, логиков и астрономов. Ремесленники, которые теперь были вольны выбирать профессию исходя из личных предпочтений, а не из-за того, в какой семье они родились, создавали профессиональные гильдии. Гильдии были играми успеха. Они возникали у представителей всех ремесел, включая кузнецов, пивоваров, ткачей, стекольщиков, красильщиков, слесарей, пекарей и скорняков. У каждой был свой набор правил и символов, которыми они вознаграждали за статус, основанный на успехе. Членам гильдии присваивалось звание мастера соответствующего ремесла. Амбициозные молодые игроки шли в ученики к мастеру, учились ремеслу, вступали в игру, а потом переходили к другому мастеру, чтобы учиться дальше. Мастерство росло, потребность в качественных товарах увеличивалась. Возникла трудовая этика, согласно которой сам по себе труд стал престижным. «Этот сдвиг можно считать началом трудоцентричного общества, – считает историк профессор Андреа Комлози, – в котором разнообразная деятельность всех его членов неизбежно приобретала черты активного производства и требовала больших усилий».

Мы получали свой статус благодаря новым видам игр. Медленно, рывками наш фокус смещался с обязанностей перед кланом в сторону компетентности и успеха отдельного человека. Это изменило нашу психологию, переписало культурный код в наших играющих в эту игру мозгах, превратило нас в новый тип людей. Мы стали более независимыми, сосредоточенными на себе, открытыми внешнему миру, заинтересованными в саморазвитии, мы стали нонконформистами, меньше чтящими традиции, родство, долг и власть. В общем, мы больше были не готовы терпеть агрессию, угрозы, подкуп и оскорбления со стороны разложившейся, опьяненной статусом церкви. К XVI веку католическая церковь и психологическая сущность ее игроков разошлись окончательно. Кто-то должен был уступить.

Что и произошло в октябре 1517 года. Папа продавал индульгенции, чтобы собрать средства на строительство еще одного помпезного статусного символа – базилики Святого Петра в Риме. Продажей в Германии руководил напористый монах Иоганн Тецель, который любил повторять: «Когда уплаченная за индульгенцию монета звякнет о дно денежного ящика, душа умершего грешника в тот же миг улетит из чистилища на небо». Его появление разъярило богослова профессора Университета Виттенберга Мартина Лютера, который поинтересовался: «Почему бы папе, чье богатство сегодня больше, чем у богатейших из богатейших, не построить эту церковь Святого Петра на свои деньги, а не на деньги неимущих верующих?» Лютер отразил свой протест в документе под названием «Девяносто пять тезисов», который он отправил архиепископу и прибил к дверям городских церквей. Если бы психология множества жителей Европы не претерпела за несколько веков изменений, они, скорее всего, проигнорировали бы это мелкое локальное выступление. Но случилось иначе. Лютер зажег искру революции.

Его движение встретило одобрение и поддержку элиты в лице местных правителей: королей, принцев и герцогов. Он также воспользовался новейшими технологиями. Написанное Лютером распространялось далеко и быстро благодаря печатному станку. С 1517 по 1520 год разошлось более 300 тысяч экземпляров его книг, памфлетов и листовок. Он и другие мыслители, среди которых знаменитый Жан Кальвин, во многом были не согласны друг с другом, но в конце концов возникла новая форма христианской игры для «протестантов». В этой игре действовал набор пересмотренных правил и символов, единый для сосредоточенных на успехе игроков из города, университета, профессиональной гильдии и с рынка.

Жизнь перестала быть для протестантов суровым испытанием на пути в рай или в ад. Бог уже знает, чем все закончится для конкретного человека. Верующие должны искать подсказки, чтобы понять, спасены они или обречены: признаки «статуса избранного» можно обнаружить в поведении человека, например в добродетельной и трезвой жизни, а также в накоплении богатства и обретении статуса в земной жизни. Про верующих говорили, что у них есть личное «призвание». Бог наделил их особыми талантами, которые они должны стараться использовать по максимуму, выбрав правильную профессию или род занятий, а затем усердно работая. Усердие и самодисциплина в свободно выбранной игре позволяют божьему дару расцвести. Игра в личный успех становится священной и превращается в акт почитания Бога. Заглянув на несколько сотен лет назад, мы можем увидеть эти культурные новшества в истинном свете – как большой шаг к современности.

Но на этом изменения не остановились. В отношениях христианина с Богом больше не участвовали элитарные посредники из числа духовенства. «Все мы в равной степени священники», – писал Лютер. Игроки учились сами читать Библию, переведенную с латыни. Святой добродетелью стали считать образование: чтение не просто поощрялось, оно стало фундаментальным правилом игры, необходимым для развития нравственности и установления личных отношений с Богом. Одно это изменение правила, судя по всему, спровоцировало дальнейшие масштабные изменения нашей психологии. И, если верить ученым, перемены были фундаментальны. Проведенный Генрихом анализ показал, что уровень грамотности рос «быстрее всего в странах, где закрепился протестантизм». Спустя несколько веков после смерти Лютера чем больше в стране было протестантов – тем выше в ней был уровень грамотности.

Пересмотренная протестантами религия быстро распространилась по всей Западной Европе среди относительно эгоцентричных игроков, вымотанных тревогой по поводу собственного спасения и больше не готовых, чтобы их обманывали и оскорбляли церковные элиты. Народный гнев того времени ясно виден в антиклерикальной пропаганде, изображавшей монахов в виде волков, священников как демонов, а папу в обличье дракона. В одной деревне в Кембриджшире в 1520-е мужчина, встретив священника со свежевыбритой головой, «зачерпнул лопатой коровьего навоза и вывалил ему на темя, сопровождая все это словами: „Ты и такие, как ты, очень скоро будете рады спрятать свои тонзуры, а не выставлять их напоказ“». Церковь разделилась. Католики и протестанты стали воевать и кое-где воюют до сих пор.

Но игры добродетели все еще определяли повседневность. Какой бы радикально новой ни казалась игра протестантов, для этих глубоко религиозных людей «успех» не был отделен от «добродетели», а являлся ее продолжением. Они присваивали статус за демонстрацию компетентности, но все еще в контексте христианской игры добродетели. В конце концов, шла ли речь о священниках, епископах и папах или о принцах, герцогах и королях, это все равно были игры послушания и долга. Если новые, ориентированные на успех игроки хотели когда-нибудь одолеть косные власти, им требовалось сформировать собственную властную элиту. Что они и делали, становясь богатыми.

Веками, предшествующими революции Лютера, для игроков из неклерикальных и немонаршеских каст богатство служило дорогой к высокому социальному рангу. Новая элита процветала за счет прибыли, взымаемой с чужого стремления к статусу. В середине прошлого тысячелетия благодаря торговым путям, проложенным в Азию, Африку, Индонезию, Северную и Южную Америки, возникла мода на использование предметов роскоши и дорогостоящих товаров, таких как специи, шелка, сахар, опиум, конопля, бархат, черное дерево, слоновая кость, сандал, тюльпаны, кокосовые орехи, разноцветные краски, бананы, папайи, ревень, картофель, ананасы, секс-игрушки и духи из мускуса и цибетина. Торговали и рабами. Между тем Европа экспортировала товары, изготовленные умелыми ремесленниками: ткани, изделия из дерева, стекла и бумаги. Купцы, которые вели торговые операции, становились богатыми – порой баснословно. Купеческие семьи принялись финансировать экспедиции, предлагая искателям приключений кредиты. Такие банкиры-торгаши тоже становились богатыми, еще более немыслимо богатыми, чем купцы. Новую форму приобрела и социальная мобильность: амбициозные предприниматели без существенных финансовых возможностей могли начать свою карьеру в составе таких экспедиций, заработать капитал, а затем продвинуться вверх в торговой игре. Через какое-то время торговые компании стали набирать собственные частные армии и основывать колонии на далеких континентах.

Богатство, полученное за счет торговли; расцвет искусств и ремесел, а вместе с ним и среднего класса; эпидемия «черной смерти», после которой ресурсы стали распределяться среди меньшего количества людей; игры компетентности и успеха – все это привело к тому, что в игре стало вращаться больше денег. И это новое богатство угрожало старым видам власти. Победители в игре успеха стали пользоваться теми же символами статуса, что и победители игр добродетели. Это приводило в ярость представителей старой элиты. Появились специальные правила, известные как законы о роскоши, с помощью которых пытались контролировать, как представители разных социальных рангов могут самовыражаться через статусные товары и поведение. Правила диктовали, что они могут носить, есть, как должны быть организованы их похороны и свадьбы, какими экипажами они могут владеть и чем могут быть обиты эти экипажи. В Англии в 1363 году был принят закон, ограничивающий «возмутительную и избыточную одежду, не соответствующую имущественному статусу и сословию человека, ведущую к великому разорению и обнищанию всей страны». В законе определялось, сколько представители разных сословий, от возчиков, пастухов и крестьян до рыцарей, могут тратить на одежду. Другой закон запрещал некоторым «чрезмерное потребление мяса и изысканных блюд» и гласил, что «ни один рыцарь, служащий лорду, эсквайру или джентльмену, а также никакое другое лицо не может носить башмаки или сапоги с носами длиннее двух дюймов под угрозой штрафа 40 пенсов». В 1574 году одного жителя Лондона посадили в тюрьму за преступление, которое состояло в том, что он носил «штаны, украшенные тафтой, и рубашку с серебряной отделкой, вопреки указам». Появление богачей и их символы статуса беспокоили старую элиту не только на Западе. Один китайский писатель жаловался в 1591 году, что «семья, у которой нет даже старой метлы, разъезжает в экипажах <…> и надевает шляпы и одежду как у богатых и знаменитых».

Богаче прочих были торговые города, расположенные на территории современной Италии: Генуя, Флоренция и Венеция. Неравенство не так сильно раздирало их общества, как в прошлые исторические периоды, когда представители элиты играли на уместной дистанции от суеты плебса. Их игры успеха привели к появлению здорового среднего класса, в том числе ремесленников и лавочников. Считается, что степень неравенства в этих городах была примерно такой же, какая сегодня существует в США. Вместе с относительно равноправным обществом появился новый вид культуры, в которой элитные игроки, обнаружив, что выделиться стало сложнее, были вынуждены постоянно искать новые способы сигнализировать о своем статусе. Они демонстрировали свой вкус и представления о прекрасном с помощью богато украшенных садов, площадей, архитектурных сооружений, скульптур, мебели и одежды. Это создавало рынок для все новых игр успеха – художников, скульпторов, архитекторов, гончаров, изготовителей шиньонов и зубных протезов. Живший в то время поэт Джованни Понтано даже написал трактат о добродетельности траты денег на личные удовольствия.

Этот современный гимн роскоши и элегантности проще всего понять в контексте статусной игры итальянцев вокруг еды. В других частях Европы основными оставались обычаи, связанные с культурой принятия пищи. В книге, изданной в 1530 году, Эразм Роттердамский описывает обедающих, которые сидят с бокалами и накладывают себе мясо из общего блюда, отрезая его с помощью ножей, которые они ежедневно носили с собой. Тарелки встречались относительно редко и были сделаны из олова, люди чаще ели с толстых кусков хлеба. Все, даже короли и королевы, ели руками. Эразм призывал не воздерживаться от испускания газов из соображений пользы здоровью, а также советовал не сдерживать рвоту, если в ней возникла потребность: «Потому что, когда вас стошнит, это не так вредно, как если вы будете пытаться удержать рвоту в себе».

В Италии все было не так. Дворянство и средние классы богатых торговых городов ели с фарфоровых тарелок с помощью вилок, ложек и ножей. В 1475 году один флорентийский банкир заказал набор из четырехсот стеклянных бокалов, в 1565 году только на одном банкете были использованы 150 тарелок и 50 мисок, «все из фарфора». Богатые купцы и дворянские семьи собирали сервизы из сотен предметов. Историк профессор Ричард Голдтуэйт писал, что «в обществе, обращавшем все больше внимания на иерархию, приготовление еды наряду с этикетом стало частью конкуренции за статус». Иностранцы порой находили итальянскую культуру питания расточительной и нелепой. Французский интеллектуал Мишель Монтень отмечал, что у едоков были салфетки и по набору столовых приборов у каждого. «Один итальянский повар, – писал Монтень, – прочел мне лекцию о науке организации ужина с таким серьезным и ученым видом, словно речь шла о насущной проблеме богословия <…> он открыл мне разницу во вкусах <…> после этого разъяснил порядок смены блюд со множеством разных деликатных тонкостей <…> и все это словами, полными важности и величия, какие используют обычно при описании правительства империи».

Но какими бы могущественными ни были игры успеха ремесленников и торговцев, их культурой все еще управляли игры добродетели, исходящие от религии и дворянства. В том, что касается главного, они все так же смотрели назад: неважно, собиралась ли итальянская элита с помощью Библии или же античных классиков усовершенствовать нравственность и способствовать развитию ремесел, – главное, что для решения проблем настоящего необходимо было обратиться к мудрости прошлого.

Но затем ситуация на Западе стала меняться. За много веков до этого христианская элита начала перепрограммировать своих игроков – те становились более открытыми и меньше почитали собственные группы. Это обеспечило бóльшую восприимчивость жителей Запада новаторским идеям. Восток, обращенный внутрь себя, перенял сравнительно немного западных технологий и концепций, зато ненасытный Запад с удовольствием присваивал то, что можно было почерпнуть на Востоке, – как показывает, например, тот факт, что итальянцы полюбили есть с фарфора. Но мы увлеклись не только их прекрасными товарами, деликатесными и дурманящими, мы перенимали и плоды их коллективного гения, в том числе индо-арабскую десятичную систему цифр и счисления, знаки арифметических действий: точки для разделения разрядов, плюс, минус, знаки умножения, деления; принципы начисления процентов и векселя.

Такая открытость новым идеям стала частью погони за статусом. В 1500-е годы в Италии, а затем и по всей Западной Европе распространилась мода на «полезные знания». «В самом начале это проявлялось как увлечение среднего класса обучением и искусствами, а черты ученого и джентльмена объединились в серьезных, хоть и в какой-то степени дилетантствующих, интеллектуалах», – писал историк экономики Джоэль Мокир. Эти джентльмены-мыслители, известные как «виртуозы», писали книги на такие разнообразные темы, как, например, лесное хозяйство, математика и законы о роскоши. Их игра успеха строилась на любви к знаниям ради знаний. Виртуозы «превратили любопытство из порока в добродетель». Обладание знанием стало символом статуса: «Придворный превратился в ученого, а на смену культуре демонстрации украшений пришло обучение ради славы и восхищения».

По мере того как иллюзии виртуозов распространялись ниже по социальной лестнице, от дворянства к более широкому кругу интеллектуалов, формировалась серьезная статусная игра вокруг новых и полезных знаний. Венецианский государственный деятель и мыслитель Франческо Барбаро назвал ее Respublica Literaria, или «Республика ученых». Эта игра стала возможна благодаря системе почтового сообщения, охватывавшей большую часть Западной Европы. Выдающиеся мужчины и женщины могли теперь доносить свои идеи в памфлетах, периодических изданиях, книгах и личной переписке. Они были знатоками множества дисциплин, включая медицину, науку, философию, богословие, астрономию и филологию. Они создали международную игру успеха, в которой высокий статус присваивался за блестящую демонстрацию компетентности.

Простое оттачивание знаний о прошлом ценилось в этой игре невысоко. Завоевать статус можно было в связи с чем-то новым: прогрессом, новаторством, открытием, оригинальными идеями. В награду за это можно было получить солидное финансовое поощрение: лучших игроков брали под покровительство герцоги, принцы и короли, которые хвастались тем, что на них работают лучшие умы, и выгодно использовали их профессионализм в деле строительства государства. Купцы тоже нанимали математиков и инженеров, чтобы те способствовали их процветанию. Но движущей силой Республики ученых были не деньги. Вот что пишет об этом Мокир: «…главную роль играла репутация, основанная на оценке других ученых <…> самым желанным было, чтобы мастер признал тебя одним из равных, и именно это было движущей силой трудов ученых в Европе раннего Нового времени». Игроки могли повысить свой статус, став международными знаменитостями, о которых шла слава по всему континенту, а их открытия – законы, методы, процессы, обнаруженные небесные тела, зоны мозга и части тела – называли в их честь.

Правила, по которым шла игра Республики, звучат как манифест будущего науки и технологий. Вместо того чтобы ревностно охранять свои идеи, игроки открыто делились ими. Знание рассматривалось как общее благо, но авторы новых идей могли по праву получать от них прибыль; интеллектуальные заимствования были допустимы, но кража идей каралась позором; на письма следовало отвечать; новые идеи могли и должны были подвергаться сомнению; границы рода, клана, нации и религии переставали существовать. Был разработан «научный метод» апробации теорий, который, как писал один ученый, «учит людей скромности и знакомит их с собственными ошибками, устраняя тем самым высокомерную гордость разума». К экспериментам применялись строгие стандарты: обязательными считались непредвзятый анализ данных, точные записи, воспроизводимость результатов и непременная их публикация.

Возникновение Республики ученых – одно из крупнейших событий человеческой истории. Это важная точка на шкале времени, наряду с приручением огня, возникновением оседлого образа жизни, сплетен и репутации, расцветом империй и религиозными завоеваниями. Как будто кто-то взял два электропровода и соединил их, вызвав взрыв, отбросивший нас волной в новую эпоху. Первый провод под током – наша способность создавать культуру. Люди смогли завоевать планету отчасти потому, что живут в сети, где информация сохраняется. Каждому родившемуся человеку не приходится заново познавать все самому: знания передаются от старших ко всем следующим поколениям. Но в старых семейных играх добродетели знания чаще всего циркулировали внутри группы. Идеями других коллективов интересовались мало. В таких играх добродетели никогда толком не было инноваций, поскольку мысли игроков было направлены лишь на почитание предков и поиск мудрости прошлого. Разумеется, по мере того как люди сталкивались с проблемами и решали их, инновации происходили естественным путем, но они редко представляли интерес сами по себе. В эпоху игр добродетели, если не считать относительно редких отдельных скачков, прогресс обычно двигался неспешно.

Вторым проводом под напряжением был статус, полученный за счет успеха. Человеческому мозгу был нужен ответ на вопрос: «Кем нужно стать, чтобы получить статус?» На острове Понпеи игра успеха строилась вокруг выращивания огромного ямса – поэтому ее результатом был огромный ямс. В Республике ученых игра успеха возникла вокруг способности аккумулировать знания, поэтому ее результатом стало накопление огромного количества знаний. Мы выигрывали за счет правильных наблюдений и предсказаний реальности. Мы хранили полученную информацию в письмах, памфлетах и книгах, позволяя ей скапливаться и тем самым становиться еще полезнее, поскольку другие игроки могли адаптировать и дополнять ее. По правилам Республики, открытиями свободно делились и представляли их на суд равных. Победители неизменно вознаграждались, их ранг рос. Это была изящно устроенная игра успеха. Ее игроки не могли этого знать, но Республика ученых строилась по древней схеме, которая появилась, чтобы помочь выжить объединенным племенам охотников и собирателей. Соединив способность аккумулировать знание с нашей жаждой статуса, они открывали будущее.

Но будущее еще не было к ним готово. Республика ученых была крошечной игрой, в которой участвовал узкий круг элиты – интеллектуалов и дворян. Ей и близко не хватало власти, чтобы внедриться в умы миллионов и определить ход развития культуры, как делали это королевства, империи и великие религии. Тем временем империи наносили ответные удары – так, в Италии старая элита в конце концов вернула себе власть. В Венеции купцов-предпринимателей и банкиров выдавили из Большого совета – местного центра политической силы. Совет заполонила наследственная аристократия, что положило конец накоплению материальных благ торговцами. Город пришел в упадок.

Но было на земле одно место, где старый порядок не сумел остановить новый, – Великобритания. Еще в 1215 году высокое сословие английских баронов вынудило короля Иоанна подписать Великую хартию вольностей – сделку, которая множеством разных способов ограничила власть короны, например право короля собирать налоги. Был сформирован специальный совет, который должен был следить за тем, чтобы король соблюдал хартию. В 1265 году появился первый выборный парламент, куда со временем стали входить не только дворяне, рыцари и аристократы, но и зажиточные фермеры, и успешные промышленники, и торговцы – победители в играх успеха. В результате «Славной революции» 1688 года был принят «билль о правах», согласно которому парламент стал верховным органом. Корона лишилась абсолютной власти. Затем появился ряд правил и институтов, способствующих играм успеха. Был основан Банк Англии. Большинству стали доступны кредиты. Правовые инновации, такие как гарантированные права на собственность и патенты и принцип равенства всех перед законом, создали более безопасную среду для предпринимателей, повлияв на возникновение и процветание их игр успеха. Были запрещены монополии, установлен принцип свободы торговли. Все силы государства помогали купцам и защищали их. По мнению экономистов профессора Дарона Аджемоглу и Джеймса А. Робинсона, именно благодаря такой уникальной обстановке новаторы того времени «могли воспользоваться коммерческим потенциалом своих изобретений, будучи уверенными, что их права собственности священны. Кроме того, у них был доступ к рынкам других стран, где они могли с выгодой продать свои изобретения»[58].

Многие граждане Великобритании были активными членами Республики ученых, в том числе архитектор Кристофер Рен[59], философ Роберт Бойль[60], экономист Уильям Петти[61] и энциклопедист Роберт Гук[62]. Великобритания вслед за Италией становилась страной, где ковалось будущее: по имеющимся данным, в 1675 году ни в одной семье в Лондоне не было фарфоровой посуды, а к 1725 году она имелась уже у 35 %. Власть все больше ускользала от старых игр добродетели короны и церкви, а Великобритания оказалась способна взять крошечную игру успеха, сформированную на основе знаний Республики ученых, и распространить ее среди широких масс. Успешные новаторы могли не только завоевать славу среди равных себе – британские институты давали им возможность приумножить свое богатство и даже стать общенациональными знаменитостями, чей статус вызывал зависть. Со временем эта игра стала доступна не только интеллектуальной элите, но и тысячам механиков, предпринимателей, инженеров, изобретателей-самоучек и ремесленников.

«Промышленная революция» стала статусной игрой, достигшей масштаба «золотой лихорадки» – и она определила настроение и культуру страны. «Британцы стали новаторами, потому что изменилось в лучшую сторону их мировоззрение», – пишет историк, доктор Антон Хоус. Это мировоззрение распространялось как «болезнь», которой мог заразиться «каждый <…> богатый или бедный, обитатели городов и сельские жители, прихожане англиканской церкви и сектанты, виги и тори, профессиональные инженеры и полные дилетанты». Появлялось все больше «текстов об изобретениях, лекций на эту тему, выставок и инвестиций». Люди с новым мировоззрением объединялись в сообщества по интересам, чтобы распространять свои идеи дальше. Эти объединения стали не только источником новых полезных знаний, но и генератором статуса для успешных новаторов.

Революция началась из-за эпидемии статусных игр. Великобритания стала, говоря словами историка профессора Питера Кларка, «миром ассоциаций». Игроки формировали игры вокруг своих специальностей. Они встречались в клубах по интересам и дискуссионных обществах, собирались в кофейнях, которых к 1700 году открылось около двух тысяч в одном только Лондоне. Они основывали учебные организации, целью которых было приумножение и распространение новых полезных знаний. Таких организаций, по данным экономиста Джеймса Доуи, было менее пятидесяти в 1750 году, а к 1850-му – около полутора тысяч. Одна из них – Общество поощрения искусств, мануфактур и торговли – зародилась в лондонской кофейне. Общество выдало тысячи денежных премий и медалей своим членам, которые решали насущные задачи или делали оригинальные изобретения. Среди них были спасательная шлюпка, безопасный пневматический тормозной механизм для подъемных кранов и метод очистки дымоходов, который позволил принять закон, запретивший эксплуатацию труда четырехлетних мальчиков. Объединение существует до сих пор и более известно как Королевское общество искусств.

Подобные общества были играми успеха, присваивавшими статус за демонстрацию компетентности. Доуи подсчитал, что в первые 20 лет своего существования Королевское общество потратило на медали за изобретения больше средств, чем на денежные премии. Полученные от общества награды, как считает исследователь, влияли на общественное признание благодаря впечатлению, которое они производили на амбициозных наблюдателей. Общество было «известно по всей стране как институт, которому покровительствует социальная, интеллектуальная и коммерческая элита», и его главным вкладом в инновации стало «повышение престижа изобретательства в целом». Подобная динамика превращала статусные игры, такие как Королевское общество, в фабрики инноваций. Стремясь к признанию и уважению, игроки становились источниками новых полезных знаний. Проведенный Доуи анализ показывает, что чем больше в определенном регионе было подобных обществ, тем чаще там выдавались патенты. Примерно те же результаты показал анализ экспонентов лондонской Всемирной выставки 1851 года: регионы, в которых существовало больше обществ, были лучше представлены на выставке и получили больше наград. Для членов каждого из 746 обществ из любого рассматриваемого региона количество экспонатов возрастало на 42 %, а количество наград – на 48 %. Соотношение между научными обществами и инновациями во время Промышленной революции, по мнению Доуи, «следует расценивать в контексте причинно-следственной связи».

Итак, из-за статусного ажиотажа тех лет произошло беспрецедентное в истории человечества накопление знаний. Атмосфера того времени ухвачена в речи, которую произнес в 1826 году математик, доктор Олинтус Грегори: «Сельское хозяйство, производство, торговля, мореплавание, искусства и науки, полезное и красивое в изобилии и бесконечном разнообразии способствуют удобству и красоте этого и без того счастливого места. Города, наполненные жителями, склады, полные товаров, рынки и ярмарки с деловитыми сельскими жителями, поля, деревни, дороги, побережья – все способствует богатству и славе нашей земли <…> Новые общества, заботящиеся о благоустройстве <…> новые машины, двигающие вперед наше искусство и помогающие в работе, освоенные пустоши, улучшенные дороги, возведенные мосты, прорытые каналы и тоннели, осушенные и культивированные болота, построенные доки, увеличенные порты – все это результат тысячи похожих операций, спонтанно открывающихся человеческому глазу и доказывающих, что мы еще не достигли пика и открыты прекрасным перспективам грядущей стабильности и величия».

Промышленная революция скоро охватила и другие страны. Когда жажда усовершенствования достигла Соединенных Штатов, они сначала сравнялись с Западной Европой, а потом и превзошли ее по части талантов-инноваторов. Львиная доля сегодняшнего престижа этой страны завоевана технологическими компаниями Кремниевой долины. Игры, в которые играют современные новаторы, были изобретены членами Республики ученых и наделены силой, способной изменять мир с помощью революций и институтов почившей Британской империи.

Мыслители Просвещения, которые в XVII и XVIII столетиях продолжили преобразование Западной Европы, а затем и всего мира своими идеями о логике, свободе, толерантности и отделении церкви от государства, также были наследниками игр, сформировавшихся до них. Один из наиболее именитых, шотландский экономист Адам Смит, широко известен как «отец капитализма». Наверное, именно он (и его теория общей пользы, которая основывается на свободном рынке и конкуренции) больше чем кто-либо другой повлиял на наш гипериндивидуалистский, эгоцентричный мир, одержимый деньгами. Но Смит не верил в то, что жажда богатства является решающей движущей силой экономики. Он считал, что на глубинном уровне человеческой психики происходит что-то еще. «Любовь к людям побуждает нас искать их расположения, а не стремиться к господству над ними, – писал Смит в 1759 году. – Богатый человек радуется своему богатству, потому что чувствует, что оно привлечет к нему внимание людей <…> Мысль эта сладостно наполняет его сердце и более всякой другой побуждает его радоваться своему богатству»[63],. Эта потребность во внимании и одобрении была, по мнению Смита, важной частью условий человеческого существования. Мы стремимся улучшить свое положение, потому что хотим «отличиться, обратить на себя внимание». Этот сон, в котором нам говорят, что символы статуса, такие как богатство, сделают нас абсолютно счастливыми, вдохновляет нас «возделывать землю, заменять лачуги домами, сооружать огромные города, создавать науки и искусства, что облагораживают и облегчают наше существование, – все это полностью изменило вид нашей планеты».

Сегодня мы несоизмеримо лучше обеспечены всем, что нужно для стремления к совершенству. К концу XIX века продолжительность и качество жизни выросли, уровни нищеты и детской смертности снизились; угроза голода, всегда преследовавшая человечество, отступила. Упорное накопление полезных знаний привело к ошеломляющим инновациям в технологиях, медицине и науке. Благодаря знаниям о здоровье и процветании мы смогли найти дорогу прочь из ада. На протяжении всей истории человека вплоть до индустриальной революции продолжительность жизни во всем мире колебалась вокруг 30-летнего возраста. С тех пор это число выросло более чем до 70, а в развитых странах превысило 80 лет. Научные открытия спасли жизни миллиардов: хлорирование воды – 177 миллионов, искоренение оспы – 131 миллион, вакцина от кори – 120 миллионов, контроль распространения инфекционных заболеваний спас сотни миллионов детских жизней с 1990 года. В 2021 году вакцины от коронавируса начали спасать весь мир. Мы также питаемся гораздо лучше, чем когда-либо. В 1947 году недоедало больше половины населения планеты, сейчас этот показатель составляет 13 % для развивающихся стран и менее 5 % для развитых. А еще мы стали богаче. В 1800 году 95 % людей жили в нищете. С 1990 по 2018 год этот показатель упал с почти 1,9 миллиарда до приблизительно 650 миллионов.

Историю делают не отдельные личности, а группы. Эти группы представляют статусные игры. Данные и история человечества четко говорят об одном и том же. Если мы хотим помогать другим и улучшать этот мир, мы должны играть в игру успеха.

25. Неолиберальное «я»

Итак, мы добрались до наших дней. В XXI веке мы всё те же, кем были всегда, – высшие приматы в погоне за связью и статусом в мире совместных галлюцинаций. Современное западное «я» – странное, беспокойное, голодное существо. Продукт рыночной экономики, зацикленной на успехе. И хотя мы никогда не перестаем играть в игры доминирования и добродетели, наши общества подчеркнуто внимательны к компетентности и успеху отдельного человека. Мы получаем баллы на протяжении всей жизни внутри высокоформализованных и часто предполагающих точные оценки игр в школу, вуз и работу. На улице, в офисе, в социальных сетях мы сигнализируем о своих достижениях внешним видом, демонстрацией имущества и стилем жизни. Мы зациклены на себе, потому что с детства учились играть в эту игру.

Будучи индивидуалистами, мы всегда были более или менее сосредоточены на себе. Но в прошлом, XX веке это перешло в режим обострившейся одержимости собой. После депрессии и мировых войн экономику США и Великобритании стали сильнее контролировать нацеленные на достижение общего блага правительства этих стран. Это было время, когда ужесточилось регулирование банковской деятельности и бизнеса, повысились налоговые ставки (в 1940-х и 1950-х в Америке налоговая нагрузка достигла пика – 90 %), расцвело профсоюзное движение, а федеральные власти выступали с такими предложениями, как Новый курс, Закон о социальном страховании, минимальная заработная плата и регулярные выплаты нуждающимся слоям населения. Одновременно американские и британские игроки проявляли все больший коллективизм: на смену «человеку корпоративному» 1950-х, облаченному в деловой костюм и живущему в пригороде, приходят обладающие коллективистским сознанием хиппи с их антиконсьюмеристскими ценностями. И, как всегда, внутри нас идет великая игра, ее правила и символы вшиты в наши игровые «движки», мы видим ее иллюзии и проживаем ее версию себя.

Но в 1980-х игра снова изменилась. В предыдущем десятилетии начался упадок западной экономики. Надо было искать новые пути игры. Лидеры Великобритании и США Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган решили сделать игру куда конкурентнее, чем прежде. В 1981 году Тэтчер заявила журналистам: «Политика последних 30 лет больше всего раздражает меня тем, что она всегда направлена в сторону коллективистского общества». Правительства Тэтчер и Рейгана незамедлительно и жестоко напали на старые, ориентированные в большей степени на добродетель правила игры. Они выступили против политики протекционизма, снизили налоги, отказались от централизованного регулирования банков и бизнеса, приватизировали национальные активы, лишили полномочий профсоюзы и ограничили права работников. В эти новые времена за все что можно стали отвечать не политики, а рынок. Такая «неолиберальная» игра была свободнее, менее скованной правилами и больше подходила индивидуалистам. Для победы необходимо было снова перекодировать наши «движки». Чтобы сходиться с другими и обходить их, мы должны были стать конкурентоспособными, сфокусированными на себе материалистами.

Так мы и поступили. Поразительно, какими мы были еще в 1965 году и какими стали к 1985-му. Всего за 20 лет мы совершили переход от «в жопу Систему» до «жадность – это хорошо»[64]. Чем глубже мы погружались в неолиберальную эпоху, тем сильнее нас поглощали ее иллюзии. Трансформация была стремительной. Исследование более чем 300 миллионов новорожденных показало, что начиная с 1983 года американцы стали давать своим детям нетрадиционные имена с необычным написанием. Родители, по мнению одной из авторов исследования профессора Джин Твенге, хотели, чтобы их ребенок «выделялся и был звездой». К середине 1980-х наша культура выглядела так: миллионные тиражи видеокассет с уроками фитнеса, яппи на кокаине и гимн Уитни Хьюстон о том, как важно «учиться любить себя», потому что «нет любви выше», во главе чартов. Нарциссизм стал культурной ценностью: опрос Gallup для Newsweek в 1992 году выявил, что 89 % респондентов считают «наиболее важным» фактором, «мотивирующим человека работать и добиваться успеха», «самооценку» (а наименее важным, по их мнению, был «статус в глазах других людей»). Дух неолиберализма в 1987 году отлично воплотила реклама золотой карты MasterCard: «Все, что нужно, – это успех». Игроки согласились с этим: ученики старших классов в 1970-е вдвое реже, чем в 1990-е, говорили, что им кажется «очень важным» иметь «много денег».

В новом тысячелетии неолиберальные ценности только укрепили свое положение: нас все больше интересует слава. Проведенный в 2006 году в Великобритании опрос 2500 детей в возрасте до 10 лет показал, что «лучше всего на свете», в их представлении, «быть знаменитостью» (на втором и на третьем месте – «быть красивым» и «быть богатым»). В 2003 году Sony выпустила первый телефон с фронтальной камерой. Он был предназначен для деловых совещаний. Но мы предпочли использовать эту технологию совсем по-другому. В 2019 году Google сообщил, что только пользователи устройств на базе Android делают в совокупности 93 миллиона селфи в день.

Неолиберализм набирал силу, а старые игры связи и статуса, в которые когда-то играли многие друзья и соседи в своих сообществах, приходили в упадок. Политолог профессор Роберт Патнэм зафиксировал их крушение. «Первые две трети столетия американцы играли все более и более активную роль в социальной и политической жизни своих сообществ – в церквях, профсоюзах, на дорожках для боулинга и в клубах, за столами – на заседаниях комитетов, за картами или за ужином». Такие группы «казалось, были на пороге новой эры – эры большего участия в жизни общества». Но затем «почти одновременно мы отошли от этих вещей».

В ходе обсуждения своей пьесы «Смерть коммивояжера» Артур Миллер так описал взгляды на жизнь ее трагического героя Вилли Ломана: «Закон успеха таков: оступился – труп. И тебя все время взвешивают на этих весах, как раньше Бог взвешивал людей». Неолиберализм превратил нас в маленьких Ломанов. Сегодня, как никогда раньше, мы измеряем наш статус профессиональным успехом и его символами. Наши повседневные устремления – даже связанные с образованием и искусством – все чаще направлены на финансовый результат, а победы определяются благосостоянием. Исследования позволяют предположить, что занятость сама по себе стала считаться символом статуса. По результатам серии опросов очевидно, что вечно занятые люди считаются имеющими «более высокий статус, потому что они компетентнее и амбициознее, а еще потому что таких, как они, мало и они пользуются спросом».

Мир неолиберальных иллюзий блестит и переливается подобными символами. Намеки на успешность человека, возможно, начинались с ожерелья из зубов вокруг шеи охотника, но в вестернизированных культурах XXI века эти знаки можно увидеть повсюду. Одержимые ими, мы работаем в поте лица, тратим деньги и торопимся сравняться с остальными игроками. Мы стремимся совершенствоваться, формировать собственную личность, стать лучше, стать новой версией себя. Но откуда он произошел – современный идеал личности? Мы видим вокруг совершенных людей, они улыбаются нам, демонстрируя идеальные зубы, с рекламных объявлений, с кино- и телеэкранов, с газетных полос и интернет-страниц. Молодые, симпатичные, подтянутые, инициативные, масштабно мыслящие, стильные, уверенные в себе деловые экстраверты. Кто он, этот человек, которым мы должны заставить себя стать? Это игрок, лучше прочих оснащенный для завоевания статуса. Это неолиберальный герой, мечта рыночной экономики. А если у нас не получается сравняться с ним, мы считываем чужие символы успеха как сигналы своего поражения. Мы индивидуалисты, мы верим в то, что в наших силах победить, и в то, что, если у нас не получилось, это наша и только наша вина. А значит, мы лузеры, вот кто мы. Нас взвесили на весах и нашли легкими.

У психологов есть название для людей с повышенной чувствительностью к сигналам поражения – перфекционисты. Перфекционизм принимает различные формы: у «сосредоточенных на себе перфекционистов» чрезмерно высокие стандарты, и они трудятся, не жалея себя, чтобы победить. «Перфекционисты-нарциссы» изначально верят, что они лучше всех, и испытывают беспокойство, когда мир дает им меньше, чем должен. «Невротические перфекционисты» страдают низкой самооценкой и часто верят, что после следующей победы они наконец почувствуют себя хорошо. Но есть вид перфекционистов, особо чувствительных к неолиберальной игре: «социальные перфекционисты» чувствуют давление, заставляющее побеждать, и исходит оно от людей, с которыми они играют. Они склонны соглашаться с утверждениями типа «От меня ждут только идеальных результатов» или «Ради успеха я должен работать усерднее, чтобы угодить остальным». Социальные перфекционисты сильно зависят от репутации и самоощущения. Перфекционист легко приходит к мысли, что подвел своих коллег, если был плохим работником, плохим активистом, плохой женщиной или плохим мужчиной. Социальный перфекционизм особенно опасен тем, что основан на наших представлениях о том, во что верят другие люди. И из этой черной пропасти между воображением и реальностью появляются демоны.

Жизнь в неолиберальной иллюзии с ее миллионами сигналов о том, что мы недостаточно хороши, похоже, делает из нас перфекционистов. Еще одно убедительное доказательство того, что изменение правил наших статусных игр меняет нас самих, можно найти в исследовании, в котором участвовали больше 40 000 студентов из США, Великобритании и Канады. Ученые под руководством психолога доктора Томаса Кёррена обнаружили, что все упомянутые виды перфекционизма возникли с 1989 по 2016 год. Сильнее всего за это время распространился социальный перфекционизм. Количество людей, считающих, что они должны «делать все идеально, чтобы заслужить одобрение», увеличилось на 32 %. Исследователи пришли к выводу: «молодые люди считают, что общество становится все более требовательным, окружающие судят их все строже, и им все больше хочется демонстрировать, что они идеальны, чтобы заслужить одобрение». Размышляя над причинами этого явления, авторы указывали на неолиберализм. Они отмечали, что жители рассматриваемых западных стран «стали за этот период бóльшими индивидуалистами и материалистами, склонными к социальному антагонизму. Молодые люди оказались в высококонкурентной обстановке, их ожидания стали менее реалистичными, а родители, рядом с которыми они взрослели, более тревожными и контролирующими, чем у предыдущих поколений». И социальный перфекционизм, и материалистическая целеустремленность оказались связаны с гремучей смесью нарушений психики, включая депрессию, тревожность, расстройства пищевого поведения и случаи селфхарма, количество которых неуклонно растет в последние годы, особенно среди молодежи.

Все дело в том, что наш мозг устроен так, что не соответствует большому количеству предполагающих неравенство игр, из которых состоит неолиберальная жизнь, и это становится опасно. Статус относителен: ощущаемый нами уровень зависит от того, каким мы воспринимаем уровень окружающих. Чаще всего мы играем в свои статусные игры в гигантских корпоративных аналогах племени. На сегодняшний день 69 из 100 крупнейших экономик мира – не государства, а корпорации. Только за первую четверть 2021 года технологическая компания Apple заработала сумму, превышающую ВВП 135 стран, а оценка ее рыночной стоимости превысила ВВП Италии, Бразилии, Канады, Южной Кореи и России. На фоне современных исполинских иерархий слишком легко почувствовать себя проигравшим, даже если удается с лихвой обеспечить своим семьям пропитание, жилье и безопасность. Жить в мире неолиберальных иллюзий означает испытывать разного рода тревогу по поводу статуса. Это обыденность. И она определяет нас и нашу игру.

А игра становится все напряженнее. В неолиберальную эпоху награды распределяются со все возрастающей несправедливостью. С 1978 по 2014 год заработная плата генерального директора в США повысилась из-за инфляции примерно на 1000 %, ВВП США за аналогичный период, с 1975 по 2017 год, почти утроился, а производительность труда выросла приблизительно на 60 %. И все же, хотя зарплата части американских рабочих увеличилась, реальная почасовая оплата труда большинства американцев заморожена или уменьшилась. Похожая картина наблюдается в Великобритании: в 1970 году на 1 % самых богатых людей приходилось 7 % национального дохода, к 2005 году эта цифра составила 16 %. Притом Бюро национальной статистики докладывает, что заработная плата «демонстрирует тенденцию к понижению» с 1970‑х годов.

Поскольку в игре начинают доминировать крупные корпорации, качество статуса, который теперь предлагают массам, ухудшается. Я убедился в этом, когда приехал в Амманфорд (что в Уэльсе), некогда гордый шахтерский городок со множеством независимых мелких предприятий, принадлежавших местным жителям. Шахты закрылись в 1976 году, а затем в город вторглась крупная ретейловая сеть. «Tesco убил всю нашу местную торговлю: мясников, зеленщиков, – сказал мне молодой человек, полагавший, что его поколение „бесцельно бродит туда-сюда между бесконечных полок“. – Невозможно годами работать на Tesco и затем сказать: „Я чего-то добился в своей жизни!“ Ты ничего за это не получишь».

Примерно миллион жителей Великобритании работают по договорам без гарантированного минимума рабочих часов, ущемляющим их права и не гарантирующим работу. Профессор Гай Стэндинг считает, что в Великобритании появился новый социальный класс, «прекариат». Это очень низкооплачиваемые работники, часто иммигранты, которые выживают за счет серии краткосрочных подработок. «В жизни прекариата преобладают незащищенность, неуверенность, долги и унижение, – пишет Стэндинг. – Эти люди скорее обитатели, чем граждане, они утрачивают культурные, гражданские, социальные, политические и экономические права, которые выстраивались на протяжении поколений». Наиболее характерные черты их существования – практически полное подчинение и отсутствие влияния, даже на собственные жизни. Поскольку нацеленные исключительно на прибыль компании платят им недостаточно для выживания, прекариату доплачивает государство. Такое положение дел не берет в расчет огромную важность статуса. Заставляя тяжело работающих людей принимать подачки, мы поступаем в их отношении несправедливо: мы крадем у них нечто заработанное потом и кровью.

Политические баталии между левыми и правыми часто ведутся вокруг того, как игры успеха создают и распределяют производимые ими блага. Будет ли лучше, если дать создателям этих благ максимальную свободу заработать столько денег, сколько возможно, и насытить экономику? Или надо усилить налоговое и законодательное давление на бизнес, чтобы возобладала справедливость и игра стала честнее? Вот ключевые вопросы. И хотя очевидно, что капитализм обладает почти волшебной способностью повышать качество и продолжительность жизни, не менее очевидно, что лидеры игр успеха могут быть безжалостны и социопатичны в своем желании побеждать.

После мирового финансового кризиса 2008 года психологи, работающие со студентами, обнаружили среди тех признаки сплоченности. Когда возникло ощущение, что механизм неолиберальной игры сломан и наград, вопреки ожиданиям, больше не будет, индивидуализма и нарциссизма среди студентов стало меньше. В тот же период возникло нечто, что можно назвать «соцсетевым „я“». Участники онлайн-сообществ, освоившие правила и символы твиттера, Tumblr и Reddit, переносят в реальную жизнь характерные для этих платформ жесткие режимы игры, связанные с добродетелью и предполагающие флюидную идентичность. Неукротимые и яростные, эти игры стали чем-то вроде «золотой лихорадки» добычи статуса для молодых привилегированных игроков. Возможно, в ближайшие годы мы станем свидетелями их значительного распространения. Многие битвы в этих играх сосредоточены вокруг провалов неолиберализма и того факта, что мы до сих пор боремся за равные возможности игры для представителей разных рас и гендеров.

26. Справедливость, несправедливость

Сейчас, в первые десятилетия наступившего XXI века, мы всё еще на гребне волны культурных инноваций, запущенной в XVI веке. Для игроков Республики ученых имело значение не то, где человек родился, а качество его идей. Игры успеха, лежащие в основе современности, требуют, чтобы в них играли именно так: признание достигается не за счет того, кто ты, а за счет того, что ты делаешь. По мере распространения Промышленной революции эти игры все сильнее влияли на культуру, а решающее значение приобретали достоинство и благополучие отдельного игрока. В 1859 году в Великобритании была издана книга Сэмюэля Смайлса «Помоги себе сам», ставшая первым произведением такого рода. В книге было много вдохновляющих примеров, показывающих, что даже игроки из нижней части рейтинга игры могут продвинуться вверх за счет усердной работы и упорства. Смайлс начал свою книгу с цитаты из работы философа Джона Стюарта Милля: «Ценность государства в конечном итоге – это ценность отдельных людей, из которых оно состоит». Книга мгновенно стала бестселлером.

Если раньше мы принадлежали своему племени, то теперь стали принадлежать сами себе. Каждый стал ценен, у индивидов появились права. Из этого неизбежно следовало радикальное, новое для своего времени правило: в великие игры следует играть, не признавая границ классов, рас, пола или сексуальной идентичности. От борьбы за эту возможность до сих пор зависит повседневная жизнь миллионов, их истории о несправедливости часто доминируют в современных сетях сплетен – традиционных и социальных медиа. Среди этой борьбы, наполненной тревогой и гневом, очень просто утратить понимание, до какой степени изменились наши базовые понятия о справедливости. Философ эпохи Просвещения Дэвид Юм критиковал рабство, но тем не менее написал в 1754 году: «Я склонен считать, что негры и вообще другие расы (ведь существует четыре или пять различных рас) по природе ниже белых». В 1879 году один из пионеров социальной психологии Гюстав Лебон писал: «Мозг огромного количества женщин гораздо ближе по размерам к мозгу горилл, чем к мозгу мужчин <…> Несомненно, есть несколько выдающихся женщин, значительно превосходящих среднего мужчину. Но это так же за пределами нормы, как рождение какого-нибудь чудовища, например гориллы с двумя головами».

Сегодня такие взгляды не просто возмутительны – они табуированы. Даже реакционеры, которые их придерживаются, понимают: публично озвучить такие убеждения на Западе означает нарушить сакральные правила, а следовательно, они рискуют потерять работу, подвергнуться наказанию, публичному унижению и, возможно, даже физическому нападению. Но совсем недавно такие глубоко шовинистические концепции были общепринятыми, и с ними соглашались многие мировые умы. Стараясь объяснить игру жизни, мозг рассказывает упрощенную, часто удобную историю о том, почему все устроено именно так, а не иначе. Такие интеллектуалы, как Юм и Лебон, жили в мире, где существовал надежный рейтинг полов и рас. Они сплетали иллюзию о том, как добиться статуса, вокруг существующей иерархии, которая предполагала превосходство белого человека. Они не могли знать, как знаем сегодня мы, что западноевропейская культура была не результатом врожденного превосходства или даже сознательного планирования, а просто удачей, счастливым совпадением и стечением обстоятельств; они еще не успели осознать, что повсеместное угнетение женщин является не единственно возможной моделью мироустройства, а огромной исторической несправедливостью.

Но изменение правил, из-за которого возникла культура западной игры успеха, быстро трансформировало то, как мы воспринимаем друг друга и принцип честной игры. К концу XVIII столетия на Западе обрела популярность дискуссия о «правах человека», а частота упоминаний в печатных изданиях слова «права» возросла за 1780-е и 1790-е в четыре раза. Тот же период ознаменовался серией правовых реформ, которые доказывают, что вера в ценность отдельной личности росла. Постепенно выходили из обихода пытки, с 1754 по 1788 год их вовсе отменили некоторые европейские государства, в том числе Пруссия, Швеция, Богемия и Франция, а американский физиолог Бенджамин Раш писал в 1787 году, что даже у преступников «есть души и тела, состоящие из тех же веществ, что и у наших друзей». Публичные казни в Великобритании когда-то собирали огромные кричащие толпы; очевидцы, присутствовавшие в Лондоне при повешениях, говорили о «самых потрясающих сценах пьянства и дебоширства» и «беспощадном разгуле <…> криках, смехе, забрасывании друг друга снежками». В 1868 году Парламент запретил публичные казни. Всего лишь восьмьюдесятью годами ранее было запрещено сжигать женщин у позорного столба.

По мнению историка профессора Линн Хант, причиной такого сдвига сознания стали глубокие изменения в том, как мы видели каждого отдельного игрока: «Поскольку боль, да и само тело принадлежали теперь только отдельному человеку, а не сообществу, человека больше нельзя было приносить в жертву ни во благо общества, ни во имя веры». Жестокие практики, такие как пытки и публичные казни, начали исчезать, потому что «распалась традиционная концепция боли и личности и на смену ей постепенно пришла новая, согласно которой люди владели своими телами, имели право на самостоятельность и телесную неприкосновенность и признавали право других людей на те же страсти, чувства и симпатии, что испытывали сами».

Принцип равноправия распространялся на женщин, на религиозные и расовые меньшинства. Рабство, существовавшее в мире со времен первых цивилизаций, наконец стало исчезать. В 1804 году Дания запретила участие в торговле рабами, в 1807 году за прекращение участия в работорговле проголосовала Великобритания, и в 1834 году рабовладение было запрещено в большинстве колоний. Конгресс США принял 13-ю поправку, запрещавшую рабство, 6 декабря 1865 года. В 1918 году английским Актом о народном представительстве было предоставлено избирательное право не владеющим собственностью мужчинам и некоторым зажиточным женщинам. Акт был принят большинством в 385 голосов против 55. Десять лет спустя женщинам были предоставлены равные избирательные права. В США всеобщее избирательное право победило в 1920 году (Швейцария ждала этого аж до 1971-го). Смертная казнь, когда-то общее место для всего человечества, все чаще объявлялась вне закона. В XVII веке жителей американского городка Нью-Хейвен могли приговорить к смерти за мастурбацию, до 1834 года в Великобритании все еще вешали убийц. К 2020 году больше половины государств в мире официально отменили смертную казнь. Не так давно принцип равенства стал распространяться на сексуальные меньшинства. На момент написания этой книги в 28 странах легализованы однополые браки. Почти все они – страны западной культуры.

Но процесс все еще продолжается. Внимание к профессиональным качествам, а не к кастовым идентификаторам, таким как раса, пол и сексуальная идентичность, – достижение недавнего прошлого. Миллиарды людей все еще играют в прежние игры, извлекая значительное количество статуса из цвета своей кожи, места рождения или наличия в их кариотипе хромосом XX или XY. Это игра добродетели. Она обращена внутрь и сосредоточена на защите себе подобных: честь, долг и вопросы нравственности в ней считаются важнее умений, таланта или знания. К сожалению, человеческий мозг не является компьютером в буквальном смысле. Мы не можем запрограммировать каждого, установив новую операционную систему и приказав принимать игроков любого гендера, расы и сексуальной идентичности, отбросив предрассудки. Как мы уже выяснили, в нас все еще действует исходный код, заставляющий при выборе тех, с кем мы будем играть, использовать в качестве подсказки сходство с нами. Нас тянет к своим.

Исследовательская литература, посвященная вопросам расовой несправедливости, полна вопиющих тому свидетельств. Целью одного крупного исследования более чем 200 тысяч заявлений о приеме на работу из девяти западных стран было понять, как цвет кожи влиял на выбор претендента. Были обнаружены признаки «повсеместной дискриминации при приеме на работу представителей всех небелых групп населения» в каждой стране. Самые большие проблемы были зафиксированы во Франции и Швеции: в этих странах представителям меньшинств приходилось посылать на 70–94 % больше заявок, чем белым, чтобы получить такое же количество обратных звонков. Великобритания с показателем 55 % была третьей в этом списке.

Но были и обнадеживающие проблески. США, известные своими проблемами с расизмом, оказались третьими с конца. По мнению исследователей, это связано с тем, что крупные американские компании обязаны докладывать о расовом составе своих предприятий на всех уровнях Комиссии по соблюдению равноправия при трудоустройстве, а в европейских государствах контроль такого рода отсутствует. Еще более обнадеживающие новости поступают из Германии, страны с самой чудовищной в прошлом репутацией в плане расизма. Германия оказалась самой равноправной из девяти изученных стран. Социолог профессор Линкольн Квиллиан считает, что «низкий уровень дискриминации» здесь связан с тем, что вместе с заявлениями о приеме на работу необходимо подавать множество сопроводительных документов, в том числе свидетельства о профессиональном образовании. «Когда в резюме предоставляется много информации, руководитель меньше склонен относиться к представителям меньшинств как к менее ценным, неквалифицированным претендентам», – говорит Квиллиан. Чем больше знает работодатель о квалификации претендента, тем ниже вероятность, что он будет необъективным.

Другие исследования подтверждают полученные результаты. В ходе одного из них экспериментаторам удалось преодолеть изначальное расистское предубеждение членов группы, когда они предоставили участникам «достоверную и однозначную информацию о статусе человека, о том, как он подходит группе, и его преимуществах перед другими присутствующими». Аналогичный результат был получен по итогам исследования, в ходе которого белые игроки, объединенные в команду с темнокожими, выказали предубеждение в пользу своей команды, «перевесившее их расовые предрассудки». Такие результаты дают надежду. Люди не запрограммированы быть расистами, они просто расположены в пользу своих групп. Если желание статуса слишком сильно закреплено в нашей расовой самоидентификации, мы в конце концов начинаем играть в расистские игры. Но такой сценарий не является обязательным. Люди хотят побеждать. Они хотят, чтобы побеждали их игры. Если их жажда статуса связана с игрой успеха, чаще всего они более заинтересованы в компетентности других игроков, чем в цвете их кожи.

Будущие поколения продолжат борьбу и за гендерное равенство. Сексистские убеждения по-прежнему широко распространены. В ходе опроса граждан государств Большой семерки – Канады, Франции, Германии, Италии, Японии, Великобритании и США – обнаружилось, что около 80 % респондентов верят в то, что мужчины и женщины одинаково приспособлены для лидерства в СМИ, науке, медицине, юриспруденции, политике и финансовой сфере. Для спорта, сферы технологий, аэрокосмической отрасли и технической сферы этот показатель составил от 65 до 75 %. В случае с оборонной отраслью и правоохранительными органами, модой, бьюти-индустрией и заботой о детях лишь около половины опрошенных считали, что гендер не влияет на способность к лидерству. Вероятно, многие респонденты отмечали, что мужчины чаще представлены, например, в технической сфере, а женщины – в детских учреждениях, и пришли к выводу о том, что один гендер подходит для этих видов деятельности лучше другого. Это доказывает, что нам предстоит выучить один мучительно тяжелый урок: недооценивать игрока исходя из его гендера не только невежественно – это просто ужасная стратегия, если хочешь добиться успеха.

Правда, конечно же, в том, что мужчины и женщины одинаково приспособлены к лидерству во всех перечисленных профессиях. А вот о причинах того, почему где-то тот или другой гендер представлен больше, идут споры. Многие исследователи подозревают, что дело отчасти в общих половых различиях. В наши дни уже почти никто не верит, что психология мужчин и женщин радикально различается. Нет, мы не с Марса и с Венеры; более того, сегодня считается, что общего в мужчинах и женщинах куда больше, чем отличий. Но результаты исследований все же позволяют предположить, что в среднем представители разных полов демонстрируют различия в личностных качествах, интересах и предпочтении тех или иных профессий, которые влияют на их распределение в играх жизни. Одно исследование, где участвовали 200 тысяч респондентов из 53 стран, выявило, что женщины существенно отличаются от мужчин некоторыми чертами характера. Авторы этого нашумевшего исследования также обнаружили «серьезную и устойчивую разницу» в том, какие профессии предпочитают представители разных полов, в том числе что у мужчин есть тенденция больше интересоваться работой с «вещами», а у женщин – работой с людьми. Анализ ответов более чем 500 тысяч человек выявил «большой размер эффекта» по этому параметру, который был «удивительно последователен для разных возрастных групп и периодов времени». По мнению психолога профессора Стивена Пинкера, «в этом отношении существует огромная разница между средними показателями мужчин и женщин».

Такие различия не могут не отражать гендерный баланс наших игр. Но тут есть два важных нюанса, о которых надо помнить. Во-первых, это статистические данные о средних показателях по большим группам. Они ничего не говорят об отдельных женщинах или мужчинах. Во-вторых, предпочтение не тождественно способностям. Как показал опрос про женщин на руководящих должностях, распространенная сексистская интерпретация состоит в том, что мужчины лучше делают некоторые вещи, а женщины лучше делают другие. Но это неверно. Это скорее говорит о значимости цифр. Если собрать вместе сто мужчин и женщин и попросить сделать шаг вперед тех, кто интересуется тракторами, возможно, вперед выйдет больше мужчин, чем женщин. Это будет означать, что в реальном мире на фабрике по производству тракторов будет работать больше мужчин и среди лидеров отрасли их также будет больше. Но это не будет означать, что женщины, работающие на тракторной фабрике, будут делать свою работу лучше или хуже мужчин.

Исследовательницы-феминистки часто отрицают корректность подобных выводов. Они кажутся им слишком удобным предлогом для сохранения статус-кво. Причины тоже не оставляют исследовательниц равнодушными. Может быть, дело лишь в культурном коде? То есть в том, что женщин растят в сексистском обществе и они запрограммированы верить, что не должны интересоваться тракторами? Или речь идет о более древнем коде, который записан в нашей ДНК? Может, женщин больше интересуют игры, имеющие отношение к людям, отчасти из-за того, что разделение труда возникло миллионы лет назад, и из-за биологического факта материнства? Очевидно, насколько противоречивы такие споры. Будучи непосредственно связаны с вопросами статуса, они тревожат нас и могут оказаться опасными в наших играх с кузинами и кузенами. Они провоцируют столкновение, угрожая сакральной истории, согласно которой гендерное неравенство может быть лишь результатом злого умысла мужчин. Но в обоих лагерях есть разумные, благонамеренные эксперты, оперирующие продуманным набором фактов. Ни одна из сторон не сомневается в том, что гендерное неравенство существует и играет важную роль, или в том, что сексистские предрассудки – это проблема общества. Если выяснится, что причины неравенства отчасти генетические, нас ждет борьба за такую организацию общества и экономики, чтобы миллионам женщин больше не приходилось нести несправедливые наказания за самовыражение.

Несправедливость, встроенная в наши сегодняшние игры, не ограничивается вопросами гендерной и расовой принадлежности. Через пятьсот поколений после зарождения земледелия мы все еще рождаемся внутри социальных каст, которые помогают нам занять свое место в иерархии и выбрать будущую профессию. Классовая структура не хочет уходить из нашей жизни. Проводя исследование детско-родительских отношений в фешенебельной части Манхэттена – Верхнем Ист-Сайде, – профессор Куссеров обнаружила, что у детей, которые росли внутри практикуемых там игр, правила и символы элиты встроены в мозг с рождения. Социальные классы не просто отражают уровень благосостояния и происхождение, они также говорят о вкусах в искусстве, еде, одежде, отношении к спорту и отдыху. Они проявляются в акценте и в выборе слов. В 1955 году небольшой сенсацией стало эссе Нэнси Митфорд, дочери второго барона Редесдейла, об особенностях языка «английского высшего общества»,[65]. Митфорд использовала применительно к языку сокращения U (upper class – высшее общество) и non-U: non-U – сладкое, U – пудинг; non-U – туалетная бумага, U – бумага для уборной. «Говорящие на U едят ленч в середине дня и ужинают вечером; у говорящих на non-U (а также детей и собак, говорящих на U) основной прием пищи приходится на середину дня[66]». Милфорд также пишет о типичной U-манере неодобрительно, осуждающе молчать. «Молчание – единственная возможная U-реакция на многие неловкие ситуации вокруг: вырвавшееся перед тем, как выпить, „будем здоровы!“ или „рады были видеть“ во время прощания. Молчанием также следует реагировать, когда полузнакомые люди называют вас по имени, и на ужасную ситуацию, когда вас представляют по имени и фамилии, не добавив, как к вам обращаться».

В «Руководство для новичков» элитного Итонского колледжа в наши дни включают глоссарий, чтобы прибывающие на учебу мальчики могли выучить язык для посвященных, не менее вычурный, чем тот, на котором говорили члены культа «Небесные врата»: «клюв (Beak) – господин учитель; сухарь (Dry Bob) – ученик, увлекающийся крикетом или футболом, но не греблей; городской (Oppidan) – любой, кто учится в Итоне, но живет за пределами кампуса, в отличие от стипендиата (Colleger) – итонца, живущего в кампусе; Школа Порни[67] – начальная школа на Итон-Хай-стрит; The Wall – стена, возле которой играют в особый вид футбола – итонский пристенок»[68]. В элитных учебных заведениях часто говорят на своем языке для посвященных. Игроки могут называть условия, в которых выросли, «итонским стилем» или «оксфордским стилем». «Старые итонцы, – пишет Роберт Веркайк, – находят изящные способы узнавать друг друга, и дело не только в акцентах и галстуках. Итонское приветствие двух мужчин, которые подозревают, что окончили один колледж, звучит так: „Вы тоже учились в школе?“»

Такие особые языки дарят «моментальное ощущение принадлежности к сообществу избранных», которое, по мнению Веркайка, отделяет итонцев от других горожан. Это может показаться достойным порицания, но все статусные игры устроены подобным образом. Знать альтернативные слова для обозначения «студентов без стипендии» и «спортсменов», использовать вместо слова «туалет» слово «уборная»[69] – это то же самое, что и знание: сравнивать Индию с Марсом – расизм и колониализм, а также ни в коем случае нельзя заглядывать на чужую грядку с ямсом. Из таких воображаемых соглашений с товарищами по игре состоит общая территория, на которой мы играем. Они позволяют нам комфортно чувствовать себя в присутствии друг друга, а также сознавать свою ценность, присваивать друг другу статус за знание общих правил и символов и их использование. Это магические слова, позволяющие узнавать себе подобных.

В своей речи в часовне Королевского колледжа в Кембридже писатель Алан Беннетт сказал: «Частное образование – несправедливость. Те, кто предоставляет его, знают об этом. Те, кто платит за него, знают об этом. Те, кому приходится идти на жертвы, чтобы иметь возможность его купить, тоже знают. И те, кто его получает, знают, или им следовало бы знать». Нам хорошо известно, что в самых престижных британских играх – в юриспруденции, государственном управлении, СМИ, искусстве – встречается чрезмерное количество таких игроков. Частное образование получили около 7 % британцев, тем не менее 70 % адвокатов в стране и 60 % оскаровских лауреатов – именно они. Менее 1 % населения учились в Оксфорде или Кембридже, но большинство премьер-министров Великобритании были выпускниками этих университетов. Проведенное в 2019 году исследование выявило, что 71 % старших судей, 57 % профильных министров и 44 % газетных обозревателей окончили Оксфорд или Кембридж. В парламенте 2010–2015 годов премьер-министр и лидер оппозиции оба были выпускниками Оксфорда с одной и той же степенью по «философии, политике и экономике» (так же как канцлер казначейства теневого кабинета, министр иностранных дел и первый заместитель министра финансов).

Главной причиной несправедливости являются «узы старой дружбы», дающие прямой доступ к элитным играм. В Итоне ведется база данных бывших учеников, к которой можно получить доступ и узнать их контакты. Данные хранятся бессрочно. Есть и другие, менее прозрачные формы несправедливости. Когда все эти связанные узами старой дружбы мальчики и девочки встречаются в залах заседаний советов директоров и закрытых клубах, они говорят на одном и том же языке статусной игры – и дело тут не только в волшебных словах. Поскольку их приборы виртуальной реальности сделаны на одной фабрике, они почти мгновенно узнают друг друга, обнаруживая бесконечное количество культурных ключей, многие из них – на подсознательном уровне. Обнаружив их, они автоматически чувствуют себя увереннее, так как становятся друг для друга источником статуса, живым подтверждением правдивости своих иллюзий. Крепкие связи, которые ощущают выпускники Итона и аналогичных элитных учебных заведений, могут несправедливо перекрыть доступ к игре амбициозным, достойным игрокам. Эффективные в целом люди чувствуют себя сбитыми с толку и отвергнутыми, когда их подсознательный язык статуса оказывается неспособен обеспечить связь.

Подобное чувство отчуждения было зафиксировано по итогам опроса, проведенного социологом профессором Майком Сэвиджем. Одна из опрашиваемых, Луиза, выросла в муниципальном доме на юге Лондона и в 14 лет не умела читать и писать. Тем не менее, став взрослой, она заседает в правлении нескольких крупных брендов индустрии красоты и зарабатывает больше четверти миллиона фунтов в год. Луиза ежедневно играла с людьми, выросшими в семьях элит. Она сообщила, что эти люди уважали ее прошлое и пройденный ею путь. И все же она «тяжело переживала изоляцию», вызванную чуждой ей «культурой неформальной болтовни на рабочем месте, когда говорят об искусстве, обмениваются смешными историями об отпусках и обсуждают школьные годы, что становится своего рода смазкой механизма деловых отношений или помогает построить доверительные отношения со старшими коллегами». Луиза сказала исследователям: «Понимаете, я не особо в этом участвую, я очень далека от этого».

Аналогичный опыт отчуждения бывает и у тех, кто перемещается между играми на культурном уровне: иммигрантам, выращенным с одним набором правил и символов, приходится жить во взрослой жизни с другим набором. Группа Сэвиджа задала свои вопросы Гите, чьи родители-индийцы приехали в Лондон из Уганды[70] и открыли в Ист-Энде газетный киоск. Гита поступила в университет и стала успешным графическим дизайнером. Она рассказала об «изматывающих попытках определить свои культурные ценности, разрываясь между идентичностью ее рабочего класса индийской родни и самоопределением британского среднего класса. Гита сообщила следующее: «Я никогда не чувствовала себя своей и при этом всегда думала, что такое происходит только со мной, понимаете? Я не верила до конца в индийскую культуру, но и в жизнь моих английских друзей не могла влиться в полной мере – они были куда свободнее меня. Поэтому я всегда плыла по течению, ныряла в различные культуры и выныривала из них и оставалась очень отстраненной, где бы ни находилась».

Снова дистанция, снова отстраненность, снова отчуждение: Луиза и Гита вполне могли заподозрить, что это способно отбросить их назад в статусной игре. Возможно, успех легче приходил к тем, кто вырос среди элит или даже в культурной среде более многочисленной нации. Это не значит, что те, с кем сталкивались девушки, проявляли к ним враждебность. Они просто играли по своим правилам, используя символы, встроенные в их мозг, вели себя как люди – единственным известным им способом. Но верно также и то, что эти игроки вступали в игры жизни с более выгодных стартовых позиций – располагая привилегиями.

Привилегии – взрывоопасное явление. Как мы уже знаем, людям свойственно испытывать раздражение в адрес тех, кто, по их ощущениям, слишком задрал нос, равно как и считать статус таких людей несправедливым и показушным. Негодование вызывает в нас желание низвергнуть их, например путем подчеркивания социальной дистанции, передразнивания, унижения, бойкота или казни. Подобный рессентимент стал движущей силой некоторых самых кровавых событий человеческой истории. Нацисты и коммунисты направляли свою ненависть на группы, статус которых воспринимался ими как незаслуженный. Они рассказывали историю о том, что эти группы захватили богатство, влияние и власть, не принадлежавшие им по праву. И что сбросить их с высоты привилегированного положения, охотясь на них и убивая, – это честная игра.

Опасность в иллюзиях. Те, кто стоит выше нас, могли забраться туда благодаря упорному труду и способностям, а могли – и в результате интриг и доминирования. Наиболее вероятно, что они использовали все существующие стратегии. Как бы то ни было на самом деле, мы склонны верить в сочиненные мозгом басни, согласно которым эти люди – просто мошенники, чем и объясняется их столь очевидное процветание. В чем именно это процветание проявляется, зависит от игры, в которую мы играем: они могут быть богаче нас, их игры могут быть более уважаемы обществом, их сакральные убеждения могут быть более влиятельны и часто побеждать наши. Но как бы мы ни измеряли статус, ощущение, что эти самодовольные крысы покушаются на наши призы в игре, легко может стать для нас наваждением. Воины, притягивающие внимание подобными историями, сами могут добиться значительного повышения ранга. Они устраивают погоню за статусом, очередную «золотую лихорадку» из-за статуса, обвиняя во всем чертовых иммигрантов, чертовых белых, чертовых мужчин, чертовых женщин, чертовых миллениалов, чертовых бумеров…

Каждый раз, когда вы слышите такие рассуждения, вам пытаются продать упрощенное представление о реальности, полной неразрешимых проблем. Возьмем расовый вопрос. Действительно, существуют привилегии белого человека. Но правда и то, что среди этнических групп Великобритании больше всего зарабатывают не белые, а китайцы и индийцы. Доход китайцев на 30 % больше, чем их белых коллег. 69 % учеников государственных школ Великобритании китайского происхождения поступают в университеты, как и 50 % учеников из Азии и 44 % чернокожих студентов. Кто же внизу? Белые; у них этот показатель равен 30 %. Аналогично в США самой успешной демографической группой с точки зрения доходов являются не белые, а выходцы из Азии. Тем не менее расизм реально существует, и проблема эта требует самого пристального внимания. Просто, если наблюдать за реальным миром, он часто оказывается более противоречивым, чем предложенная воинами картина.

Есть много способов добиться привилегий в жизненной игре. Ты можешь быть умным, красивым, психически здоровым, талантливым, физически развитым; можешь быть мужчиной в игре, где доминируют мужчины, женщиной в преимущественно женской игре, можешь быть моложе 30 лет, окончить частную школу и университет; возможно, тебе посчастливилось родиться не в бедной семье, у тебя хорошие профессиональные связи, правильный акцент, ты живешь в правильной части страны, у тебя успешные родители с хорошими связями, ты живешь в вестернизированной культуре с ее свободами, возможностями, заботой о равенстве и правах человека, и так далее. Правда о привилегиях в том, что они представляют собой комбинацию всех этих факторов – и еще многих других. Привилегии – сложное и динамичное явление, уникальное для каждого, в зависимости от того, кто мы и в какие игры пытаемся играть.

Важнейшая разновидность привилегий заложена в наших генах. Чтобы процветать, нужно быть личностью определенного типа, а наш темперамент, сила духа, ум, коммуникабельность и относительное стремление к статусу по большей части являются унаследованными. Мы рождаемся с ними, а потом они укореняются в нас все больше и больше, если нам повезло и всеми этими чертами обладают наши родители. Многие представители элиты просто получили от богов подарок в виде рождения в правильном чреве.

Если мы достигнем земли обетованной, а все прежние барьеры – классовые, гендерные и расовые – будут преодолены, вскоре мы увидим, что нами управляет генетическая элита, привилегированные победители лотереи рождения. Эти достойные зависти несколько человек будут жить, работать и играть вместе, становясь источниками статуса друг для друга. Они начнут говорить в определенной манере, одеваться в определенной манере, проводить время определенным образом, примут собственные четко отличающие их от остальных правила и символы. Они будут на сознательном и подсознательном уровнях устанавливать свои игры, создавая все больше привилегий для себя и своих детей. А мы будем восхищаться ими и подражать им, так же как делаем это сегодня. Проблема с элитами в том, что они сами по себе являются неразрешимой проблемой. Они – неизбежный результат игры, на которую мы запрограммированы. Элиты никуда не денутся – а мы всегда будем чувствовать себя слабыми в сравнении с ними.

27. Конфликт иллюзий

Неолиберальные земли охвачены войной. В ней сражаются соперничающие коалиции, живущие каждая своими иллюзиями реальности. Обе уверены, что игру, которая составляет жизнь, надо исправить. Одна сторона считает, что в игре несправедливо доминируют белые люди, особенно белые мужчины, и уж тем более те, что гетеросексуальны. Другая думает, что несправедливо преимущество в игре высокообразованных элит. Обе стороны все чаще нападают на устройство общества в последние годы. Одна сторона одержала ряд убедительных побед и подчинила себе игры культуры, образования и торговли. Другая много раз выигрывала в политической игре, особенно в 2016 году, когда президентом США стал Дональд Трамп, а жители Великобритании проголосовали за выход из Европейского союза. Эти битвы ознаменовали то, что может оказаться началом конца неолиберальной эпохи, какой мы ее знали.

Обе армии известны под множеством оскорбительных, неуклюжих или неточных названий: левые радикалы, СЖВ, прогрессивные активисты с одной стороны, «альтрайты»[71], белые шовинисты и правые популисты – с другой. Для краткости и объективности будем называть их новыми левыми и новыми правыми. И те и другие играют в игры добродетели. Они стараются получить моральный статус от соратников, сражаясь за сакральные символы, в том числе за убеждения. В своей сплоченной игре они прибегают к стратегии доминирования: нападают в сети и на улицах, устраивают протесты, переходящие в столкновения и надругательства над сакральными символами оппонентов, запугивают и устрашают демонстрацией силы, например как это делают антифа слева и «Гордые парни»[72] справа. Каждая группа увлечена упрощенной и удобной ей версией истории: они светочи нравственности, пробивающиеся наверх сквозь тьму несправедливости. Это война крайностей. Бóльшая часть населения не совпадает с ними в восприятии игры полностью. Беда в том, что и новые левые, и новые правые видят врагов во всех, кто с ними не согласен. Поэтому политические позиции в центре спектра, которые разделяет большинство, становятся объектом атак с обеих сторон, что заставляет многих испытывать отчуждение, страх, смущение и злость, пока мир вокруг лихорадит.

С точки зрения статусной игры ясно видны силы, лежащие в основе культурной войны. Мы уже выяснили, что на протяжении человеческой истории общества трясло, когда игроки переставали получать ожидаемые награды от своих игр. Именно так вышло со многими новыми левыми. Анализ положения дел в Великобритании показывает, что они чаще всего принадлежат к младшей демографической группе и среди них больше всего миллениалов и представителей поколения Z. Это группы, которым выпало пережить относительное снижение статуса: они более квалифицированы, чем беби-бумеры, и все же на 20 % беднее, чем были беби-бумеры в том же возрасте. Капитал среднего миллениала по состоянию на 2016 год был на 41 % ниже, чем у человека его возраста в 1989 году. Им с бóльшим трудом дается покупка собственности и получение образования. Из учебных заведений они выпускаются со средним долгом в 32,7 тысячи долларов в США и в 40 тысяч фунтов в Англии.

Предпосылкой социального коллапса считают «перепроизводство элит». Как мы знаем, это ситуация, когда появляется слишком много элитных игроков, которые вынуждены сражаться за немногочисленные высокостатусные должности. Что-то в этом роде происходит, судя по всему, с новыми левыми. Это элитная прослойка семи демографических групп, представители самых образованных и состоятельных семей. У большинства новых левых университетское образование и высокие научные степени – магистров или докторов. В 2019 году 31 % выпускников в Великобритании занимали должности, для которых их квалификация была избыточной. В 1992 году эта цифра составляла 22 %. Опрос 215 тысяч недавних выпускников в 2020 году показал, что уровень тревоги у них выше, чем у населения в среднем. В США, где беспрецедентные 13 % имеют степени магистров, кандидатов наук или профессиональную степень (причем с 2000 года количество таких людей удвоилось), 34 % всех выпускников колледжей и 41 % недавних выпускников заняты не полностью или выполняют работу, не соответствующую их квалификации. В то время как в растущих отраслях, таких как IT, создаются новые рабочие места, другие игры терпят непропорционально сильные удары. И в Великобритании, и в США среди лиц с неполной занятостью больше всего выпускников факультетов искусств, гуманитарных наук и журналистики.

Снижение относительного статуса молодых, погруженных в интернет, высокообразованных игроков приводит к росту количества отказов от игры. Всего за три года, с 2015 по 2018-й, процент поддерживающих капитализм молодых американцев снизился с 39 до 30 %, проведенный в 2019 году опрос показал, что 36 % миллениалов заявляют о своей поддержке коммунизма. Социолог профессор Томас Кушман пишет, что «антикапитализм стал своего рода несущей конструкцией светской религии интеллектуалов, габитусом[73] критически настроенных интеллектуалов как статусной группы». В 2020 году удовлетворенность демократией среди миллениалов впервые упала ниже 50 %. Другой автор этого же исследования, доктор Роберто Фоа, утверждает, что «неудовлетворенность молодежи вызвана растущей долговой нагрузкой, меньшими шансами на владение недвижимостью, трудностями с созданием семьи и зависимостью успеха от унаследованного капитала, а не от упорного труда и таланта».

В другом углу ринга – новые правые. К этой категории относятся не все, кто голосовал за Трампа и Брекзит, хотя их количество измеряется десятками миллионов и простирается в том числе и на не белое население. Мы выделим из них основное ядро – не имеющих высшего образования представителей рабочего класса и нижнего сегмента среднего класса, чей относительный статус непрерывно снижался всю неолиберальную эпоху. С 1979 по 2005 год средняя фактическая почасовая ставка белых представителей американского рабочего класса с неполным средним образованием упала на 18 %. По мнению политолога профессора Кэтрин Крамер, эти люди считают, что работают так же усердно, как их родители, но живут хуже них. «С их точки зрения, они делали все, чему их учили, чтобы преуспеть, но почему-то этого оказалось недостаточно». Аналогичные мнения высказывают сторонники «Движения чаепития» из Луизианы[74]. Социолог профессор Сесилия Риджуэй ссылается на исследование, согласно которому упомянутые лица «выросли, сознавая себя уважаемыми представителями срединной Америки, заслужившими статус своим трудолюбием и верностью американским традициям», а теперь чувствуют себя ущемленными в социальном и экономическом плане. «Они считают, что представители городской элиты побережий относятся с ним презрением, смотрят на них как на невежественных зашоренных провинциалов и распределяют привилегии в пользу других социальных групп, которые, по мнению опрошенных, ленивее их. Негодование этих людей легко перекипает в расизм. По их мнению, «другие социальные группы», которые получают выгоду от «особых привилегий», это, например, афроамериканцы.

Сюжет, по словам этого белого контингента Америки, таков: высокообразованные элиты узурпировали власть, и теперь простых американцев оскорбляют и унижают, считают «скотами» и «трейлерной швалью», несправедливо раздувая меж тем статус «меньшинств». Ту же историю рассказывают похожие на них люди в Великобритании. Там под «меньшинствами» чаще всего имеют в виду иммигрантов. В обеих странах образованные представители элиты десятилетиями поддерживали неолиберальные проекты глобализации, цель которых – превратить как можно большую часть мира в открытый рынок[75], где могут свободно обращаться товары, услуги и трудовые ресурсы. На сообщества белых представителей рабочего класса Великобритании сильно повлияла трудовая миграция из Африки, Восточной Европы и мусульманских стран. Экономические преобразования, вызванные неолиберальными реформами, по мнению политологов профессоров Роджера Итвелла и Мэтью Гудвина, авторов подробного анализа зарождения правого популизма, «способствовали разжиганию сильного чувства ущемленности – веры некоторых групп в то, что они проигрывают другим». «Это означает, что в них много страха перед будущим, перед тем, что ждет впереди их и их детей. Мнения этих людей по вопросам иммиграции и идентичности тесно сплетены с глубоко переживаемым чувством поражения. На сегодняшний день миллионы избирателей уверены, что прошлое было лучше настоящего, а настоящее, хотя и унылое, все же лучше будущего».

Многие левые и некоторые правоцентристы испытывают отвращение к политическим взглядам новых правых: государственному национализму, антиглобализму, мигрантофобии и боязни «этнической мегакатастрофы». Новые правые поддерживают политиков, «ставящих на первое место культуру и интересы нации и обещающих дать возможность выражать свое мнение людям, которые считают, что далекая от жизни, подчас коррумпированная элита ими пренебрегает и даже презирает их», – пишут Итвелл и Гудвин. Восприятие относительного ухудшения своего положения как поражения их группы в игре – «неотъемлемая часть» этого движения. Неолиберализм и глобализация «сильно повлияли на воспринимаемый уровень уважения, признания и статуса людей относительно других членов общества». Итвелл и Гудвин пишут, что современные белые мужчины, принадлежащие к неквалифицированной рабочей силе, которые вдруг обнаружили, что «плохо приспособлены противостоять экономическим потрясениям, особенно склонны считать, что их социальный статус снизился и их больше не признают и не оценивают по достоинству как членов общества. Эти люди испытали на себе всю силу экономических катаклизмов: снижение количества гарантированных, постоянных и хорошо оплачиваемых рабочих мест, воцарение экономики знаний, для которой в приоритете высшее образование, которого у них нет». На все связанные с этим опасения наложились в 2016 году Брекзит и избирательная кампания Трампа. Похожие настроения в Европе вылились в поддержку Марин Ле Пен во Франции, Маттео Сальвини в Италии и Виктора Орбана в Венгрии.

Столкновение иллюзий новых правых и новых левых можно отлично проиллюстрировать серией твитов американской журналистки Рани Моллы, которая написала под ссылкой на статью о бедственном положении малоимущих белых работников сельской птицефабрики, получающих всего 13 долларов в час: «Ой, да завали уже!» И предложила альтернативный заголовок материала: «Каково это – иметь все преимущества и все равно быть вечно ноющими мудаками?» Молла писала для Wall Street Journal, Bloomberg и Vox, она окончила два престижных учебных заведения – Оберлинский колледж и факультет журналистики Колумбийского университета. Молла и новые левые видят в происходящем игру в одни ворота, они считают, что биологические категории, такие как, например, цвет кожи, дают игрокам «все преимущества». Их противники тоже считают, что идет игра в одни ворота, но в другом направлении: элитное образование Моллы дает «все преимущества» ей и таким, как она. Когда новые правые смотрят наверх, «они часто видят людей с совершенно другим воспитанием, ведущих абсолютно другой образ жизни и придерживающихся иных ценностей, – пишут Итвелл и Гудвин. – В основе сегрегации лежит образование». Более 41 % белых миллениалов, проголосовавших в 2016 году за Трампа, не имели высшего образования. В целом за Трампа проголосовали тогда три четверти белых избирателей без высшего образования; 74 % граждан, не имеющих специальности, поддержали Брекзит, то есть образование разделило людей куда сильнее, чем социальные классы, уровень доходов или возраст.

Те, кто посещал высшие учебные заведения, чаще придерживаются «либеральных взглядов на культуру». Это касается отношения к нации и к иммигрантам – ключевого вопроса как для новых левых, так и для новых правых. В Великобритании образованные новые левые меньше, чем представители других демографических групп, склонны гордиться тем, что они британцы, а с тем, что иммиграция оказывает на Великобританию положительное влияние, согласны 85 % против 43 % среди общего количества жителей. Их соперники играют в националистические игры. Не относящиеся к белым людям и христианству языки, магазины, еда, религии, вытесняющие их собственные, воспринимаются как символы поражения. Новые правые чувствуют себя отлученными от игры, в которую играют все вокруг, и способны замечать только вероятность нового унизительного обесценивания в будущем.

Их бесят заполонившие культуру признаки того, что враги побеждают, тем более что они хорошо заметны во многих элитных играх, из которых состоит общество. Чуждая им идеология проникла в корпорации: Starbucks продает печенье в форме русалки в поддержку фонда борьбы за права трансгендерных людей Mermaids («Русалки»); производитель бритв Gillette изображает в своих рекламных роликах мужчин (почти всегда белых), которые ведут себя как агрессоры, сексисты и насильники, с текстом «Это продолжается слишком долго»; американская стриминговая компания Hulu пишет в твиттере: «Одеваясь в этом году на вечеринку #Huluween, помните, что надо надеть культурно приемлемый и никого не задевающий костюм». О росте влияния новых левых игроков говорит и то, что они занимают лидирующие позиции во многих элитных играх: главный библиотекарь Британской библиотеки Лиз Джолли заявила, что «расизм – изобретение белых», директор премии за лучшую комедию Эдинбургского театрального фестиваля Ника Бернс сообщила, что ей «хочется увидеть будущее юмора в мире социальной и расовой справедливости», Американская психологическая ассоциация одобрила пресс-релиз, в котором член ассоциации доктор Теопия Джексон заявила, что «каждый институт Америки возник на базе идеологии превосходства белых и капитализма – и это наша болезнь». В редакционный совет New York Times была избрана Сара Чон, журналистка, известная своими расистскими твитами, например такими: «О, есть что-то нездоровое в том, как жестоко мне нравится вести себя с белыми стариками», «Белые перестали размножаться. Вы все скоро исчезнете. Таков и был мой план с самого начала», «Белые мужчины – дерьмо», «Тупые белые придурки метят своими мнениями интернет, как собаки, ссущие на пожарные гидранты», «#отменитьбелыхлюдей».

Новые левые также весьма преуспели в институционализации своей игры и иллюзорной реальности благодаря быстро растущей индустрии обеспечения многообразия, равенства и инклюзии. Во многих университетах существует для этих целей разветвленный бюрократический аппарат, распоряжающийся многомиллионными бюджетами. В Мичиганском университете годовой зарплатный фонд таких сотрудников превышает 11 миллионов долларов, а среди ста занятых на полный рабочий день человек 25 зарабатывают более 100 тысяч долларов в год. В Йеле количество сотрудников и представителей студенческих организаций, обеспечивающих многообразие, равенство и инклюзию, превышает 150 человек. Исследование 669 американских университетов выявило, что в трети из них преподавательский состав обязан проходить соответствующее обучение.

И так обстоят дела не только в университетах. В 2019 году New York Times писала, что индустрия обеспечения многообразия, равенства и инклюзии «процветает, создавая все новые карьерные направления и должности». По данным одного из американских бюро по трудоустройству, количество объявлений по поводу соответствующих вакансий возросло с 2017 по 2018 год на 18 %, а с 2018 по 2019 год подскочило вверх еще на 25 %. Опрос среди 234 компаний, входящих в рейтинг S&P 500, показал, что за последние три года 63 % из них назначили или повысили в должности специалистов по обеспечению многообразия, равенства и инклюзии. Университеты, включая Йельский, Корнеллский и Джорджтаунский, начали предлагать соответствующие образовательные программы с выдачей дипломов. Регистрационный сбор за участие в некоторых конференциях по многообразию, равенству и инклюзии составляет 2400 долларов, а корпорация Google потратила на соответствующие программы в 2014 году 114 миллионов долларов и еще 150 миллионов – в 2015-м. Согласно оценкам, американские компании тратят на тренинги по вопросам многообразия, равенства и инклюзии восемь миллиардов долларов ежегодно. Куда же идут все эти деньги? По просочившимся в СМИ данным, с 2006 по 2020 год только один такой консультант выставил федеральным органам США, в том числе Министерству юстиции и Генеральной прокуратуре, счет более чем на пять миллионов долларов за свои тренинги, в 2011 году тот же консультант получил от NASA полмиллиона долларов за семинары по «вопросам власти и привилегий в связи с сексуальной идентичностью».

Благотворительная организация Time’s Up, созданная в результате деятельности движения #MeToo, собрала за первый год существования 3,6 миллиона долларов и потратила 1,4 миллиона на зарплаты персонала – в том числе 342 тысячи долларов на генерального директора, 295 тысяч долларов на директора по маркетингу и 255 тысяч долларов на финансового директора, – и только 312 тысяч долларов было перечислено в фонд помощи жертвам сексуального насилия. Все это позволяет предположить, что новые левые стали влиятельным массовым движением, раздающим призы в виде высокого статуса и его символов, включая благосостояние, для тех, кто играет достаточно хорошо. Тысячи возможностей заработка зависят теперь от активной веры в доктрины новых левых, несметное количество игроков зарабатывают себе высокий статус, участвуя в играх журналистики, книгоиздательства, политики и соцсетей. Эта игра крайне успешна, поскольку усвоила трюк, впервые использованный адептами монотеистических религий. Христиане придумали ад, создав тем самым тревогу по поводу спасения, а затем представили свою игру как единственный способ избежать вечных мучений. Аналогичным образом новые левые активисты угрожают всем адом, полностью переписав условия, на которых могут предъявляться обвинения в нетерпимости, снизив планку таким образом, что один только белый цвет кожи или мужской пол становятся признаками вины. Привнеся эсхатологическое напряжение, новые левые затем представляют присоединение к ним как единственную возможность получить индульгенцию. Угрозы ада можно избежать только с помощью хорошо заметной, фанатичной и очень правильной игры.

Напряженные игры добродетели навевают враждебные иллюзии. Эти игры происходят внутри воображаемых территорий, продуваемых ветрами токсичной морали. Их игроки мнят себя героями, сражающимися с гротескными силами несправедливости. Эти комиксы по мотивам реальности опасны потому, что низводят врагов до одномерных образов карикатурных злодеев. В то время как воспитательная риторика новых левых рисует врагов из белых (особенно белых мужчин), новые правые демонизируют этнические меньшинства, которым, по их мнению, образованной элитой несправедливо присвоен высокий статус. Доцент факультета политологии и государственного управления Университета Джорджа Мейсона Джастин Джест обнаружил такие настроения в двух районах проживания белых представителей рабочего класса, Янгстауне в Огайо и Дагенхэме в восточной части Лондона. В обоих районах белые представители рабочего класса чувствовали численное превосходство представителей «меньшинств» и считали себя исключенными из политического процесса жертвами расовых предрассудков. «Многие белые представители рабочего класса воспринимают борьбу за равноправие как потерю личного статуса – как кампанию по унижению белых, а не по возвышению остальных».

За последние сто лет Янгстаун лишился самопровозглашенного положения «металлургической столицы мира» и опустился до положения региона со средним доходом населения всего 14 996 долларов в год. «Это настоящий американский кошмар, – сказал Джесту один из опрашиваемых. – Если вы спросите меня, здесь шансов нет ни у кого». Типичными ответами на обращенный к белым представителям рабочего класса вопрос Джеста, кто заботится об их правах, были «никто», «ты да я» и – чаще всего – «я забочусь о себе сам». В ответах часто звучала расовая ненависть, которая во многих случаях сопровождалась историями о том, что о правах афроамериканцев пекутся несопоставимо больше. Мать двоих детей сказала Джесту: «Все ведут себя так, будто белые хорошо устроились. Если ты белый, то, стало быть, богат. Мы работаем на двух работах и стараемся изо всех сил, чтобы выучить детей в школе. Но раз ты белый, ты можешь себе это позволить. Тебе не нужна помощь. Никаких займов для меньшинств, никаких субсидий от правительства». Женщина показала на соседний дом и продолжила: «В этом доме живут бандиты <…> Они держат в страхе весь район. Из-за них мы живем тут как в аду <…> Попробуй только тронуть черного ребенка, заговорить с ним или пригрозить ему. Зато они могут сделать с белым ребенком все что захотят». Другие опрашиваемые жаловались иносказательно на людей, которые «разъезжают в новых машинах, а я не могу позволить себе даже велосипед. Правительство оплачивает за них аренду и коммунальные услуги, они тратят бабки на золотые цепи и „Кадиллаки“, а я едва могу себе позволить дешевый „Шевроле“».

В Дагенхэме прибегают к иносказаниям другого рода. Когда-то здесь жили в основном белые, а сегодня население более чем наполовину состоит из африканцев, выходцев из стран Карибского бассейна, Южной Азии и Восточной Европы. Рабочие места жителям прежде в основном предоставлял завод Ford, но он закрылся в 2002 году. Джест посетил дом пятидесятидевятилетней Нэнси Пембертон с садом, украшенным пятью флагами Соединенного Королевства, один из которых развевался на шесте высотой три с половиной метра, а другой был высажен из цветов на клумбе. «Когда-то мы были сообществом, – рассказала Джесту Нэнси. – И состояло оно в основном из англичан. Была одна девочка из Азии. И один черный мальчик. Его мама была большой жирной лесбиянкой, которая вела не самый спокойный образ жизни. Но мы всегда ладили, и англичан было все же большинство». Пембертон считает, что Евросоюз лоббирует иммиграцию в Англию. «Нет лучше места для получения льгот. А нам хватает и собственных дармоедов, слишком ленивых, чтобы поднять свой зад. Я сошла как-то вечером с поезда в Баркинге, а кругом были десятки румынских женщин с детьми, и ясно было, что они ищут, чего бы стащить. Поганые людишки эти румыны. Выходишь на улицу – а там столько шума от всех этих халяльных магазинов. И мусор на улицах. У нас теперь тут как в пригороде Найроби».

Расистские взгляды высказывали не только пожилые люди. Двадцатидвухлетняя девушка рассказала Джесту: «Если иммигрант не проходит собеседование, то работодателя объявляют расистом. Мне кажется, что они забирают наши рабочие места, дома и все, что правительство пытается делать для англичан. Им все достается в первую очередь». Восемнадцатилетний юноша заявил Джесту, что выходцы из Азии «ходят с таким видом, как будто они лучше нас, а ведь это мы приняли их у себя в стране. Это очень всех раздражает. Я чувствую себя так, словно это я тут чужой».

В рассказах часто мелькало: «Я не расист, но…» Джест счел это не извинениями за мракобесные взгляды, а просьбой выслушать, что пытались донести собеседники, – ведь, по их мнению, слово «расист» стало «кнопкой отключения звука, которую можно нажать, когда кто-то жалуется на чувство утраты». Джест провел 40 интервью и в 32 случаях слышал: «Я не расист, но…» Вот небольшая выборка примеров: «Я не расист, но здесь было прекрасное местное сообщество англичан, пока не понаехали все эти албанцы и африканцы». «Я не расист. И я охереть как люблю, извините за грубость, карри из козлятины[76]. Но такую политику, когда английские семьи не на первом месте, я считаю неправильной». «Я вовсе не расист <…> но поляки заняли все рабочие места, они занимаются проституцией и распространяют наркотики». «Я не расист, но страну заполонили черные и боснийцы».

Белые представители рабочего класса из Дагенхэма живут внутри токсичной иллюзии, потому что играют в игры, где присутствуют символы расовой принадлежности и национальности. Неолиберальный и глобализационный проект застопорил их продвижение в игре, и теперь повсюду они видят одни лишь сигналы о своем поражении. Для них не имеет значения, что иммиграция хорошо влияет на британскую экономику. Из их эмпирического опыта не следует, что за снижение их статуса в ответе в том числе автоматизация и аутсорсинг. Они видят только, что катятся вниз. «Я горжусь тем, что я англичанка, и я люблю Англию, но мне противно видеть, как она исчезает, как наш язык уходит из-за того, что многим он не родной, – написала обладательница пяти британских флагов Нэнси Пембертон в письме одному политику. – Мне противно видеть, как присущий нам образ жизни отходит в прошлое, а все наши ценности игнорируются. Противно, что немногие оставшиеся островки зелени застраиваются домами, чтобы в них поместилось еще больше иммигрантов, которые присосались к нашему обществу и уж точно не приносят нам никакой пользы». В 2007 году жителей Дагенхэма и Баркинга спросили, что можно сделать, чтобы улучшить положение их районов. Самый распространенный ответ был: «Вернуть все так, как было пятьдесят лет назад».

Наши сны часто одновременно реалистичны и бредовы. Они не оторваны полностью от жизни: во снах мы бываем собой и встречаем знакомых людей в знакомых местах, но вся эта симуляция реальности тесно переплетается с галлюцинозом. То, как мы видим жизнь и ее иерархии, немногим от этого отличается. Новые левые говорят, что игра захвачена сексистами и сторонниками идеи превосходства белых. Они видят нетерпимость и мракобесие своих оппонентов. Новые правые настаивают, что образованные элиты совершенно перестали о них заботиться. Они упирают на презрение в адрес белых, которым приходится страдать, и заискивание перед меньшинствами. Все это ошибки преувеличения: не все белые – шовинисты, и не все представители образованной элиты с предубеждением относятся к белому рабочему классу. Все игроки заблуждаются по умолчанию, так как не видят, что в каждой из конфликтующих иллюзий есть как поводы к раздору, так и отражение реальности.

28. Притча о коммунизме

Что, если бы мы могли жить без статуса? Создать общество, в котором уже не нужно никого обходить и важно только, как мы сходимся с другими? Горе и несправедливость, возникающие в результате статусных игр, зависть, ярость и чертова усталость – все исчезло бы. Только представьте! Это была бы утопия, рай на земле, последняя, чудесная глава истории человеческого прогресса. Но как бы этого добиться? С чего бы начать? Прежде всего давайте подумаем, что создает существующие барьеры между людьми? Откуда берется неравенство? Все дело в богатстве. Частная собственность – на имущество, товары, землю, предприятия и целые отрасли – на все. Вот с нее и начнем. Частной собственности больше нет. Все должно быть общим. Будем жить и работать сообща. Если мы все будем стараться друг ради друга, а не для себя, то создадим невероятное изобилие, из которого можно будет раздавать материальные блага по потребностям, забыв о корысти. И назовем мы все это коммунизмом.

Считается, что первые намеки на эту идею появились еще в Древней Греции: именно там земля впервые стала товаром, и там же появилось неравенство, связанное с возникшей системой отношений. Платон писал об идеальном государстве, где всем, включая жен и детей, владеют совместно, «частное и личное исключены из жизни, а вещи, по природе своей личные, скажем глаза и руки, становятся общими». Само слово «коммунизм» было изобретено в Париже 1840‑х годов, и означало оно идеальное платоновское равенство, при котором индивидуальное начало устранялось из социальной реальности, а частная собственность объявлялась вне закона. Это слово также подразумевало соответствующую политическую программу и грядущий строй, который бы претворил в реальность мечту о ничем не омраченных связях между людьми.

Именно в этот период, последовавший за началом Промышленной революции, стало особенно заметным резкое неравенство между классами. До этого 80–90 % мировой экономики традиционно приходилось на сельское хозяйство. Но теперь новый класс – промышленники, капиталисты, буржуазия – становился ощутимо богаче, добираясь до роскошной жизни на спинах притесняемых и униженных рабочих. Гнев нарастал, и охвачен им был не только рабочий класс, но и интеллектуалы, которые с негодованием восприняли рост статуса нуворишей. Среди таких мыслителей были Карл Маркс и Фридрих Энгельс, написавшие в 1848 году «Манифест коммунистической партии»: «Коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности»[77].

Авторы верили, что при коммунизме прекратится разделение труда, с которого начались десятки тысяч лет неравенства. Люди больше не будут посвящать себя одной и той же игре профессиональной компетентности: вместо этого они будут переходить от одной задачи к другой. Маркс писал о том, что в коммунистическом мире «общество регулирует все производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике – как моей душе угодно, – не делая меня в силу этого охотником, рыбаком, пастухом или критиком».

Коммунисты предлагали иллюзию о перерождении человеческой особи. Капиталистическая система оторвала людей от естественного для них сотрудничества, заменив его конкуренцией – жестоким миром, где любовь и готовность делиться исказили и искалечили до состояния прибавочной стоимости, прибыли и торговли; миром, в котором человеческое существо ценится только с той точки зрения, насколько оно может помочь другим вырываться вперед. Такая погоня за статусом, придуманная жадными капиталистами, «буржуазией», отравила наше восприятие. «Дом может быть большим или маленьким, – писал Маркс. – До тех пор пока окружающие дома такие же маленькие, он удовлетворяет все социальные потребности хозяина в жилище. Но стоит только возле него появиться дворцу, как он из маленького дома сразу же превращается в лачугу». Даже если маленький дом растет и растет, «когда соседний дворец растет так же или даже быстрее, обитатель относительно маленького дома будет испытывать все больший дискомфорт, неудовлетворенность, будет ощущать себя зажатым в четырех стенах».

Буржуазная элита, согласно этой истории, была способна только тратить деньги на дворцы и оберегать свое место на вершине с помощью частной собственности на средства производства. Они злоупотребляли приобретенной таким образом властью, эксплуатируя всех остальных. Именно из-за частной собственности возникли классы, она привела к пауперизации[78] бедных; это из-за частной собственности «возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации». Чтобы достигнуть рая всеобщего равенства, право собственности на средства производства следовало уничтожить. Тогда все получится. В этом не было никаких сомнений. Поскольку система была уязвимой по своей природе: капиталисты пожирали друг друга, их число сокращалось просто в результате конкуренции, в то время как численность рассерженного, эксплуатируемого, не имеющего собственности рабочего класса, или пролетариата, должна была постоянно расти. Революция во всем промышленном мире была неизбежна. «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией, – писали Маркс и Энгельс. – Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир».

А когда они это сделают, наш биологический вид обретет землю обетованную, переродившись с трансцендентальным уровнем статуса, близким к тому, что представляли себе нацисты и поклонники культа «Небесных врат». «Человеческий род, застывший homo sapiens, снова поступит в радикальную переработку», – писал революционер Лев Троцкий. Человек превратится в «более высокий общественно-биологический тип, если угодно – сверхчеловека <…> несравненно сильнее, умнее, тоньше; его тело – гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее <…> Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гёте, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины».

Самую известную попытку сделать эту сказку былью предпринял Владимир Ильич Ульянов, больше известный как Ленин. Его ненависть к буржуазии была слепой, жестокой и всепоглощающей; многие современные историки усматривают корни этой ненависти в унижении, которому подверглась его собственная семья, принадлежащая к верхушке среднего класса, после того как его брат Саша был казнен после «смехотворно дилетантского», но чуть не ставшего успешным покушения на царя. Родители Ленина были амбициозными и удивительно успешными в достижении статуса людьми. Его отец, родившийся в 1831 году в семье портного, стал дворянином и был награжден престижным орденом Святого Владимира III степени. Но, оказавшись на этих вершинах, семья чувствовала себя не так уж уверенно. Историк профессор Роберт Сервис писал о том, что «бóльшая часть дворянства Симбирской губернии обладала своими титулами на протяжении нескольких поколений». К недавно поселившемуся в городе отцу Ленина представители местной элиты часто относились со снобским пренебрежением.

После ареста и казни Саши гордая семья снова была вытеснена «на задворки общества». Высокопоставленные гости перестали бывать в их доме, старые друзья больше не заходили, незнакомые люди глазели на них на улице. «После казни от Ульяновых отвернулся весь город». Каждый член семьи, включая детей, считался виновным в преступлении и подвергался «нескончаемому социальному остракизму». Бойкот был таким безжалостным, что Ульяновым пришлось уехать. Историк профессор Виктор Себестьен пишет: «Это породило злобную, иногда неконтролируемую ненависть к либералам и „мелкобуржуазным доброхотам“, которую Ленин демонстрировал с тех пор до самой своей смерти. „Буржуи <…> они всегда будут предателями и трусами, – повторял он много лет с мрачным упорством“. Политика – это личное, и это было личным». Он стал «радикалом почти за одну ночь». Один из соратников Ленина позже напишет, что его основной характеристикой была не забота о бедных, а ненависть.

И ненависть этого человека изменила мир. Устроенная Лениным Октябрьская революция 1917 года стала началом семидесятилетнего правления коммунистов в России, к 1970-м под властью этой иллюзии оказалось более трети населения земного шара. Однако, по крайней мере вначале, ленинская большевистская партия не была популярна: даже на самых успешных для себя выборах они набрали меньше четверти голосов. После насильственной узурпации власти у большевиков не просто не было поддержки большинства населения – они оказались в окружении соперничающих фракций эсеров и анархистов. Но во главе большевиков стоял амбициозный мужчина, которым двигал травматичный опыт унижения. Он возглавлял высокостатусную группу, известную активным участием в игре доминирования-добродетели и параноидально неуверенную в своем положении, окруженную высокостатусными врагами, как реальными, так и воображаемыми. По логике статусной игры, это была идеальная ситуация для создания ада на земле.

Маркс считал, что прежде, чем сможет возникнуть утопическое бесклассовое общество, необходим временный переходный период, во время которого, чтобы перестроить общество и вырвать собственность из когтей капиталистов, нужно прибегнуть к доминированию. Речь шла о так называемой диктатуре пролетариата. Поэтому Ленин отдал приказ начать «экспроприацию экспроприаторов» – конфискацию денег, товаров и имущества у буржуазии, представителей которой унижали, отправляя на тяжелые общественные работы, например на чистку снега и уборку улиц. Один из ведущих революционеров сформулировал это так: «На протяжении столетий наши отцы и деды убирали грязь и мусор за правящими классами, а теперь мы заставим их убирать грязь за нами». Представителей буржуазии стали называть «бывшими людьми», им приходилось «бороться за выживание», пишет историк профессор Орландо Файджес. «Они были вынуждены продавать последнее, чтобы прокормиться. Баронесса Мейендорф продала бриллиантовую брошь за пять тысяч рублей. Их хватило, чтобы купить мешок муки».

Доминирование коммунистов на нейронной территории нации должно было стать тотальным, а их критерии обретения статуса – единственно возможными. Ленин запретил другие политические партии и фракции внутри своей. Все, кто мог представлять угрозу, считались классовыми врагами и подвергались террору. К врагам относились и христиане – огромная группа, имевшая в России очень высокий статус. Тысячи священников и монахов «убивали, некоторых распинали, кастрировали, хоронили заживо, бросали в котлы с кипящей смолой». В 1918 году, после покушения на жизнь Ленина, игра стала еще напряженнее. В прессе прозвучали призывы отомстить буржуазии, тысячи человек были арестованы, многих из них пытали, иногда обваривая им руки кипятком, пока кожа не слезала, как перчатка.

После объявления государственной монополии на все зерно в сельскую местность были направлены военные, чтобы его конфисковать. Когда зерна нашли недостаточно, Ленин объявил охоту на выдуманных ведьм, плетущих коварные заговоры, – относительно богатых и успешных крестьян, кулаков, которых объявили капиталистами, утаивающими свое зерно. «Кулаки – бешеный враг советской власти, – писал Ленин. – Эти кровопийцы нажились на народной нужде <…> Эти пауки жирели <…> на счет <…> рабочих. Эти пиявки пили кровь трудящихся, богатея тем больше, чем больше голодал рабочий в городах <…> Беспощадная война против этих кулаков! Смерть им!»[79] Его психопатическая безжалостность очевидна из отправленной в 1918 году телеграммы:

Товарищи!

Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь везде последний решительный бой с кулачьем. Образец надо дать.

1. Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийцев.

2. Опубликовать их имена.

3. Отнять у них весь хлеб.

4. Назначить заложников <…>

Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков.

Телеграфируйте получение и исполнение.

Ваш Ленин.

P. S. Найдите людей потверже.

Что касается новой бесклассовой утопии, ей еще предстояло наступить. Историк профессор Шейла Фицпатрик пишет о том, что коммунисты «вели политику жесткой дискриминации „бывших людей“, представителей старых привилегированных классов, в пользу пролетариата, нового „диктаторского класса“». Один из видов проявления новой статусной иерархии состоял в том, что людям были доступны разные рационы питания. Верхушка – солдаты Красной армии и представители бюрократии – ели больше всех; затем шли рабочие и затем, наконец, ненавистная буржуазия, которой давали, со слов одного из главных революционеров, «лишь столько хлеба, чтобы не забыть его запах». Люди понимали, что самым верным способом преуспеть в этой новой коммунистической игре было вступить в партию или работать на нее. В 1920 году в России насчитывалось 5,4 миллиона человек, занятых непосредственно в качестве государственных служащих. «Госслужащих в Советской России было в два раза больше, чем рабочих, и именно они были социальной базой нового режима, – пишет Файджес. – Это была не диктатура пролетариата, а диктатура бюрократии».

Долго играя в игру, люди начинают в нее верить. Миллионы ставили на кон свой персональный статус внутри игры коммунистов, проникались ее иллюзиями, становились ее честными и преданными последователями. Вожди рассказывали им неотразимую историю, в которой СССР должен был превратиться из сильно отстающего от Запада общества, каким его считали, в самую передовую страну мира. «Вряд ли могут быть сомнения в том, что в середине 1920-х многие советские граждане с энтузиазмом думали о будущем своей страны», – пишет политолог профессор Лесли Холмс.

Игра распространилась и за пределы СССР. Завораживающую картину образа мыслей новообращенного можно увидеть в эссе писателя Артура Кёстлера, вступившего в 1931 году в Коммунистическую партию Германии. После того как экономический кризис уничтожил средние классы, Кёстлер стал свидетелем разделения их представителей на крайне левых и крайне правых. В Манифесте коммунистической партии Кёстлер прочел предсказание Маркса о том, что «целые слои господствующего класса» будут приносить пролетариату «большое количество элементов образования [и прогресса]». Ему понравилось, как это звучит. «К восторгу своему, я обнаружил, что этим самым „элементом образования и прогресса“ был я».

Как только Кёстлер вступил в партию, правила и символы коммунистической игры начали встраиваться в его игровое оборудование. Как мы уже видели, когда рассматривали миры учащихся в Итоне и адептов культа «Небесных врат», символически членство в группе часто выражено во владении особым, эзотерическим языком. После того как Кёстлеру вручили членский билет, ему объяснили, что теперь он все время должен говорить «ты» вместо «вы». Он обнаружил, что не стоит использовать слово «спонтанный», которое часто употреблял Лев Троцкий, объявленный уже к тому моменту классовым врагом. Считалось также, что не существует такого понятия, как «меньшее зло», которое является не чем иным, как «философским, стратегическим и тактическим софизмом; троцкистской, диверсионной, ликвидаторской и контрреволюционной концепцией». Среди слов и фраз, которые советовали употреблять, были «трудящиеся», «раскольнический», «геростратский» и «конкретизировать» (например: «Ты не мог бы конкретизировать свой вопрос, товарищ?»). В период запрета компартии нацистами одна из знакомых Кёстлера выдала свою принадлежность к ней, употребив слово «конкретизировать». «Комиссар гестапо до этого слушал ее со скучающим видом и был уже практически убежден, что его подчиненные ошиблись, арестовав эту женщину, пока она не употребила роковое слово во второй раз».

Игра между тем все больше захватывала нейронную территорию Кёстлера, вскоре включился его механизм «подражай – льсти – приспосабливайся», и он обнаружил, что его художественные и музыкальные вкусы перестраиваются в соответствии со вкусами представителей его элиты: Ленин читал Бальзака, поэтому Бальзак стал для Кёстлера «величайшим писателем всех времен», любое полотно без дымящей фабричной трубы или трактора игнорировалось как «эскапистское». Сама правда была поглощена иллюзией. Любой вопрос о линии партии расценивался как саботаж, во время собраний все выражали друг другу одобрение, по очереди выходя на трибуну, чтобы повторить правильные лозунги. Ценность свободы слова стала восприниматься как отступничество. «Один из лозунгов немецкой партии гласил: „Фронт – не место для дискуссий“. Другой: „Где бы ни был коммунист, он всегда на передовой“».

Как и последователи культа «Небесных врат», которых учили создавать «белый лист» в ответ на неправильные мысли, Кёстлер скоро научился мыслить правильно. Когда он задавал вопросы по поводу анализа партией некоторых вещей, противоречащего очевидной реальности, ему объясняли, что он все еще находится во власти «механистического подхода». Вместо этого его призывали мыслить «диалектически» и смотреть на мир глазами партии. «Постепенно я научился не доверять своей механистической увлеченности фактами и рассматривать окружающий мир в свете диалектического толкования. Это безмятежное состояние удовлетворяло меня. Когда ты уже проникся этой техникой, факты перестают тебя волновать, они автоматически приобретают нужную окраску и встают на свои места». Как и последователи культа, Кёстлер добровольно потерялся в иллюзии игры. «Мы жаждали единства и простоты». По мере того как игра захватывала его и он начинал бороться за статус в этой игре, связь этого очень умного человека с реальностью все ослаблялась и ослаблялась: «Вера – удивительная вещь; с ее помощью можно не только сдвинуть горы, но и заставить себя поверить, что селедка – это скаковая лошадь».

А между тем в СССР продолжалось создание идеальной бесклассовой утопии. В 1921 году, чтобы подстегнуть экономику, Ленин объявил новую экономическую политику (НЭП), в которой присутствовали черты капитализма: например, были разрешены некоторые виды мелкого бизнеса, конфискация хлеба у крестьян была заменена налогом. Экономика пошла в гору. Но НЭП никогда не пользовался популярностью среди правоверных большевиков, которые расшифровывали эту аббревиатуру как «новую эксплуатацию пролетариата».

Здоровье Ленина стало ухудшаться, и в 1924 году он умер. Пришедший ему на смену Сталин заменил НЭП программой ускоренной индустриализации и насильственной коллективизации крестьянских хозяйств. Вооруженные отряды отправляли на реорганизацию села. Они же должны были привезти зерно, чтобы накормить страну и финансировать строительство светлого будущего, в котором им предстояло превзойти своих врагов с Запада. «Мы идем на всех парах по пути индустриализации – к социализму, оставляя позади нашу вековую отсталость, – писал Сталин. – Мы становимся страной металлической, страной автомобилизации, страной тракторизации. И когда посадим СССР на автомобиль, а мужика на трактор, – пусть попробуют догнать нас почтенные капиталисты, кичащиеся своей „цивилизацией“! Мы еще посмотрим, какие из стран можно будет тогда определить в отсталые и какие – в передовые».

Новый натиск на село совпал с очередным витком охоты на ведьм, жертвами которой стали наиболее компетентные из крестьян, производившие почти три четверти экспортируемого зерна. Сталин стремился к «ликвидации кулаков как класса». Только за первые два месяца 1930 года около 60 миллионов крестьян заставили вступить в колхозы. Два года спустя примерно 1,4 миллиона человек были высланы «на поселение» в ледяные пустоши на востоке страны. По документальным сведениям, только в одном поезде, отправлявшемся с небольшой областной станции Янценово в Сибирь, был 61 вагон, где ехали около 3500 кулаков. За время поездки умирали около 15 % пассажиров. Один из свидетелей вспоминает, что стал «привыкать видеть по утрам трупы; подъезжал вагон, и больничный конюх Абрам складывал тела умерших. Умирали не все. Многие бродили по пыльным неприглядным маленьким улочкам, едва волоча обескровленные посиневшие ноги, распухшие от водянки, и провожая каждого прохожего умоляющим собачьим взглядом <…> Но им ничего не давали».

В 1933 году около пяти тысяч кулаков и «деклассированных элементов» были вывезены на остров на реке Обь и брошены там всего с несколькими мешками заплесневевшей муки. Кто-то попытался доплыть до берега и утонул в ледяной воде, некоторые стали нападать друг на друга и убивать ради пары обуви или куска хлеба. Некоторые были съедены. Только за один день, согласно официальному отчету, обнаружили пять трупов, у которых «были вырезаны печень, сердце, легкие и мясные части тел (грудина, ноги)». Свидетель вспоминает «красивую девушку», за которой ухаживал охранник Костя Веников. «Он защищал ее. Однажды ему надо было уехать ненадолго, и он сказал своим товарищам: „Позаботьтесь о ней“ <…> Люди поймали эту девушку, привязали к дереву, отрезали грудь, вырезали мускулы и все, что можно было съесть. <…> Когда вернулся Костя, девушка была еще жива. Он попытался спасти возлюбленную, но она потеряла слишком много крови. Девушка умерла. Парню не повезло». В советской системе наказаний каннибализм был довольно распространенным явлением, для тех, кого собирались съесть, даже было название – коровы. Переводчик Сталина, а впоследствии узник ГУЛАГа Жак Росси писал, что «коровой» выбирали неопытного заключенного, которому опытные предлагали бежать вместе с ними. Новичку обычно льстила связь с авторитетными преступниками. Однако он не знал, что, если им не хватит еды, его убьют и съедят».

Тем, кто отвечал за «искоренение кулачества» в СССР, статус присваивался за активное подавление естественной человеческой эмпатии. «Выбросьте в окно свое буржуазное человеколюбие и действуйте как большевики, достойные товарища Сталина», – инструктировали их. «Последние догнивающие останки капиталистического земледелия должны быть уничтожены любой ценой!» Один из таких людей, Лев Копелев, ругал себя за то, что его расстроили звуки детского плача, и рассказывал себе героическую историю, в которой считалось аморальным «предаваться ослабляющей жалости». «Мы сознавали историческую необходимость. Мы выполняли свой революционный долг. Мы добывали хлеб для социалистической родины». Некоторые успокаивали себя, повторяя: «Они не люди, они кулаки».

Многие кулаки голодали. Декрет 1932 года ввел наказание в виде десяти лет на тяжелых работах или смертной казни за «любое хищение или вред социалистическому имуществу», к которым относилась и кража нескольких колосков зерна ради пропитания. Крестьяне начали есть траву и кору деревьев. Горы их зерна, литры молока, тонны молочных продуктов, множество яиц и мясо вывозили из деревни и продавали за границу, чтобы финансировать сталинскую индустриализацию, в то время как около шести миллионов крестьян умирали от голода. Уничтожение кулаков стало, по мнению Файджеса, «катастрофой для советской экономики». «Колхозы лишились лучших, самых трудолюбивых крестьян, ведь именно такими были на самом деле „кулаки“, и это в конце концов привело к необратимому падению сельскохозяйственного сектора советской экономики». В начале 1930-х из магазинов в городах стали исчезать товары, начались перебои с продуктами, одеждой и другими жизненно важными вещами. По мнению экономиста профессора Алека Ноува, к 1933 году СССР переживал «самое резкое падение уровня жизни в мирное время, известное истории».

Затем, в 1936 году, случился неурожай.

Кого-то надо было обвинить в проблемах революции. И это, разумеется, не могли быть коммунисты. Но кто же тогда? Враждебные силы, вступившие в заговор против революции: отступники, тайные капиталисты, ведьмы. Проблема заключалась в том, чтобы найти их. Это была очень напряженная игра, которая продолжалась уже почти 20 лет: согласие с линией партии было определяющим образом жизни. Верхушка страны не принимала концепцию частной жизни. «Все, что человек делал, было „политическим“», пишет Файджес, и в этом качестве «подлежало цензуре коллектива». Прокоммунистический писатель из Франции, посетивший СССР в 1936 году, отмечал «исключительное однообразие» в одежде встреченных им людей и добавлял: «Несомненно, то же самое обнаружилось бы и в умах <…> человек настолько сливается с толпой, так мало в нем личного, что можно было бы вообще не употреблять слово „люди“, а обойтись одним понятием „масса“».

Но если каждый говорил, что верит в коммунистические иллюзии, как можно было выяснить, кто отступник? Как Сталин мог понять, кто из элит действительно предан ему, а кто тайком играет в другую игру? Хотя Сталин находился на вершине официальной коммунистической игры, у него не было способа понять, где его место в истинной игре, которая ведется в головах его окружения. «И тогда, – пишет Файджес, – начались чистки среди большевиков с целью разоблачить потенциальных врагов».

И случилось то, что, вероятно, остается самым печально известным проявлением статусной паранойи в истории – большой террор. Настоящие коммунисты должны быть всегда на страже, чтобы вовремя заметить опасных отступников с их опасными отступническими мыслями, затесавшихся в партийных рядах и выдающих себя за настоящих коммунистов. Было объявлено, что «явные и скрытые враги» партии, которые «подвергают сомнению и дискредитируют ее решения и планы», будут из партии исключаться. Исключили около полумиллиона человек. Из-за обвинений и исключения из игры, которой они посвятили собственные жизни, многие чувствовали себя отверженными. Один из исключенных жаловался, что теперь он «изолирован ото всех, стал для людей врагом, перестал быть человеком, полностью оторван от всего, что составляет смысл его жизни». Другой спрашивал: «Неужели все может вот так разрушиться? Возможно ли, что я стал врагом партии, которая сформировала меня? Нет, это ошибка».

Элиты и бывшие их члены были первыми, кого следовало подозревать: представителей дореволюционной интеллигенции презрительно называли «буржуазными спецами». Также подвергались преследованию духовенство, кулаки и так называемые нэпманы – предприниматели, занимавшиеся мелким бизнесом во время ленинского НЭПа. Многих заподозренных в инакомыслии допрашивали об их взглядах на собраниях, посвященных чисткам. «Проходить чистку, – пишет Фицпатрик, – означало бесконечно каяться и каяться в своих прегрешениях, особенно если ты принадлежал к оппозиции или имел плохое социальное происхождение, однако этот ритуал не освобождал тебя от их бремени. Ты „признавал свои ошибки“, молил о прощении и, если повезет, отделывался выговором. Но ошибки оставались при тебе [до следующего раза]». Проводились показательные процессы, их жертвы всегда оказывались виновны, их увольняли с работы, расстреливали, ссылали в лагеря. Со слов одной из жертв: «Позорный опыт моего падения показывает, что достаточно малейшего отрыва от партии, малейшей неискренности с партией, малейшего колебания в отношении руководства, в отношении Центрального Комитета, как ты оказываешься в лагере контрреволюции».

Как и в другие периоды экстремальной напряженности, которые мы уже обсуждали на примере нацизма и испанской инквизиции, началась волна разоблачений. Миллионы людей стали доносчиками – друзья, коллеги, члены семьи, – мотивированные страхом, злобой и негодованием, личными амбициями, а порой из чистосердечной веры в идеалы партии. Люди доносили на знаменитостей, про которых только читали в газетах; рабочие доносили на начальство; жена одного биолога донесла на его научного противника, назвав его в своем доносе «выскочкой, пускающим людям пыль в глаза, жалким научным пигмеем, плагиатором и компилятором»; историки обнаружили множество писем от известных актеров, актрис, оперных певцов и певиц с доносами на театральных режиссеров, которые оскорбили их или не давали им хороших ролей».

На одного поэта донесли, потому что он не подписал групповое заявление в поддержку казни двух старых революционеров, на писателя донесли, потому что он выпивал вместе с человеком, на которого тоже написали донос. О студентах властям докладывали, что их отцы были кулаками или что они «выросли в купеческой семье». Когда фотограф посетовал, что до революции фотобумага была лучшего качества, на него донес ученик, и фотографа расстреляли. Фицпатрик пишет, что некоторые амбициозные воины становились «супердоносчиками, практически профессиональными государственными осведомителями». Один из них описывал потом, как он и его партнерша ходили на собрания с «готовыми списками лиц, которых собирались обвинить в том, что те – враги <…> Когда мы появлялись, на собрании не просто возникало смятение. Некоторые испуганные члены партии торопились покинуть здание». Когда арестовывали истовых коммунистов, все еще пребывающих в иллюзии полной непогрешимости партии, они были абсолютно сбиты с толку. Вот что писал один из них: «Тот факт, что я нахожусь здесь, должен означать, что я сделал что-то плохое, но я не знаю что».

Во времена большого террора милиции спускались квоты в процентах, согласно которым определенное количество людей стоило расстрелять или отправить в лагеря. 2 июня 1937 года было приказано «репрессировать» 35 тысяч человек только в одном районе, пять тысяч из них были расстреляны. С 1937 по 1938 год было арестовано 165 200 священнослужителей, расстреляно – 106 800. В тот же период казнили в среднем по полторы тысячи человек в день. Полтора миллиона простых россиян были арестованы НКВД, около 700  тысяч были казнены за «контрреволюционную деятельность». Были уничтожены все ближайшие политические противники Сталина, включая почти всю элиту ленинского поколения.

Сталин разрушил сельское хозяйство страны и положил конец жизням миллионов людей, прошедших через чистки, кампании по ликвидации и голод, но одновременно он изо всех сил форсировал модернизацию СССР. Он отдавал распоряжения о строительстве новых городов, фабрик и заводов. Многие рабочие трудились во имя будущего семь дней в неделю. Большой террор, масштабный и смертельный, сосредоточенный на успешных игроках, создавал новые вакансии, а это означало новые возможности для миллионов. Началась интенсивная программа «пролетаризации» интеллигенции: те, кто вступил в эту новую игру, «добивались во время больших чисток необыкновенно быстрых успехов». Эти люди стали новой элитой, заполнившей собой игры промышленности, искусств и политики. Советская бюрократическая система рекрутировала неопытных игроков с низким статусом, многие из которых были полуграмотными. «По всему Советскому Союзу, на всех уровнях, менялся социальный статус людей, – пишет Фицпатрик. – Крестьяне перебирались в город и становились рабочими, рабочие переходили на инженерные должности или становились партийными функционерами, бывшие школьные учителя превращались в университетских профессоров».

Сталин создавал для людей статусные игры, вдохновлял их, подстегивал их амбиции, придавал им смысл. Эти новые движущиеся вверх классы еще больше поощрялись за счет поразительного отказа Сталина от основополагающей мечты о всеобщем равенстве. Вместо того чтобы уничтожить социальные классы, он объявил, что их существует всего три: пролетариат, крестьянство и интеллигенция. Старые символы иерархии, включая ученые степени и почетные звания, упразднялись, а на смену им вводились новые: «Герой Советского Союза», «заслуженный мастер спорта». В 1917-м были упразднены армейские знаки отличия, должности, ранги и маркеры статуса, такие как, например, эполеты, – теперь они возвращались. «Эгалитаризм», требовавший, чтобы рабочим платили одинаково независимо от их квалификации, объявлялся «крайне левой» идеологией. Сталин высмеял эгалитаризм как «профанацию равенства». Он защитил идею наличия у граждан собственного скота. «Человек есть человек, – сказал Сталин. – Ему хочется чего-то для себя». И в этом не было «ничего неправильного».

Для тех, кто был на самом верху, когда-то существовал «партийный максимум» зарплаты. Его отменили. «Сталин <…> энергично потребовал, чтобы личные навыки и усилия вознаграждались более высоким уровнем заработной платы и другими материальными благами, – пишет социолог профессор Юкка Гронов. – По мнению Сталина, нужно было поощрять рабочих к личной заинтересованности в результатах своего труда». Сотни тысяч игроков стали преуспевать. Но какой прок в деньгах, когда так мало символизирующих статус товаров, на которые эти деньги можно было бы потратить? «Власти однозначно понимали, насколько важны высококачественные товары и магазины, где они будут продаваться».

В 1936 году по личному указанию Сталина началось производство советского шампанского. Директор производства получал две тысячи рублей в месяц, в десять с лишним раз больше рабочего на заводе. Также запустилось производство пива, вин и ликеров, томатных соусов, духов, конфет, мороженого и шоколада: в 1934 году было импортировано 1400 тонн какао-бобов. К 1937 году объем производства шоколада вырос до 11 100 тонн. Запрещенные когда-то рождественские елки возвратились в виде «новогодних елок»: в 1938 году только в Ленинграде их было продано 210 тысяч. В одном из крупных городских продуктовых магазинов продавалось 50 видов хлеба, 200 разновидностей конфет и шоколада, 38 видов колбасных изделий, «включая 20 абсолютно новых, которые раньше нигде не продавались».

Особое внимание, которое часто подстегивалось болезненным сравнением с зарубежными конкурентами, уделялось качеству и новаторству. Из капиталистических стран поступали подробные отчеты о методах, с помощью которых американцы делают пять тысяч гамбургеров в час, и сообщалось, что немцы используют одноразовую посуду: «мороженое в Германии фасуют в одноразовые бумажные стаканчики. В тех же магазинах можно поесть сосисок с бумажных тарелок. Необходимо немедленно организовать в системе министерства торговли заведения, где все продают на бумажных тарелках или в бумажных стаканчиках». Среди советских инновационных изобретений были складной зонт и термотарелки (которые, впрочем, не принесли коммерческого успеха). Открывались рестораны, причем ресторанам определенного уровня разрешалось поднимать цены на 30 %, чтобы обеспечить качество продуктов и обслуживания. Некоторые, гордясь своими успехами, стали презентовать себя как образцовые заведения. Это иногда приводило к смертельному диссонансу: на амбициозных игроков игр успеха доносили как на «группу фашистских бандитов, – пишет Гронов, – ведущих активную политику, направленную на открытие дорогих ресторанов».

В 1930-е годы сформировалась сложная статусная иерархия. Хотя Сталин и признавал существующими всего три класса, социологи насчитывали их по крайней мере десять: правящая элита, высший слой интеллигенции, общая масса интеллигенции, рабочая аристократия, служащие, зажиточные крестьяне, средний слой пролетариата, средний слой крестьянства, малообеспеченные рабочие, граждане, занятые принудительным трудом. Фицпатрик пишет о том, что сталинский режим «ввел систематическую дискриминацию по классовому признаку в любых контекстах, важных для повседневной жизни: образовании, юриспруденции, проживании, питании» и прочих. Даже «право голоса существовало только для тех, кто происходил из „трудящихся“ классов. У молодых рабочих был приоритетный доступ к высшему образованию, членству в коммунистической партии и многим другим преимуществам, в то время как сын дворянина или священника страдал от соответствующих притеснений и ограничений». Социальное положение человека было даже указано в его паспорте.

В партию принимали выборочно: процедура приема предусматривала рекомендации и проверку социального происхождения, приоритет был за выходцами из рабочих семей. Аналогичным образом контролировалось поступление в вузы. Престижные премии в сфере искусств часто доставались представителям национальных меньшинств. «Они дают медали армянам, грузинам, украинцам – всем, кроме русских», – жаловался один художник. Инженеры и новая, одобренная, политически правильная интеллигенция также получали особые привилегии. Промышленные рабочие составляли около 40 % работающего населения, но получали при этом около 75 % продуктов питания. И даже рабочие столовые были разного уровня: «Самые важные рабочие самых важных фабрик ели лучшую пищу по самым низким ценам», – пишет Гронов. Рабочие столовые часто и сами делились минимум на три зоны на основе статуса едоков. «Этот принцип иерархии – поощрение за воображаемый вклад в зависимости от должности или типа работы – пронизывал все слои общества». Сталин покупал «лояльность нового среднего класса не только с помощью „побрякушек“, но и с помощью реальных привилегий <…> увеличивая тем самым разницу в статусах».

Новые элиты получали доступ к спецжилью, за ними автоматически закреплялись лучшие товары. Их дети проводили лето в элитных пионерских лагерях. У них были отпуска, машины с шоферами и деньги. Для них было «нормальным» наличие прислуги с проживанием. Часто такой прислуге не отводилось в доме даже кровати, она была вынуждена спать на кухне, под столом или на стульях. «Они были хуже „хозяек“ прежних времен, эти жены инженеров, врачей и „ответственных работников“», – рассказывала одна из домработниц, осмелившаяся пожаловаться. Они старались отвлечься от диссонанса между роскошной жизнью, которую вели, и мыслями о том, что при коммунистах никакие предоставленные блага им не принадлежат. Все принадлежало государству. Привилегия элиты состояла в доступе, а не в праве собственности – отмена собственности ведь была краеугольным камнем происходящего, не так ли? Что же касается государства, оно настаивало, что предоставленные элите привилегии временны, потому что скоро так будет жить весь Советский Союз. Предлагалось думать, что это была не привилегированная элита, а авангард.

Элиту коммунистической партии, включая управленцев, высшие армейские чины и государственных служащих, называли номенклатурой. В 1933 году, в разгар голода, когда кулаки ели траву, кору деревьев и друг друга, комфортабельные поезда увозили представителей номенклатуры в отпуск на южные курорты. В одном из официальных документов приведен перечень продуктов, израсходованных за месяц в одном из вагонов-ресторанов таких поездов: 200 кг сливочного масла, 150 кг швейцарского сыра, 500 кг колбасных изделий, 500 кг курятины, 550 кг разных видов мяса, 300 кг рыбы (плюс 350 кг рыбных консервов и 100 кг сельди), 100 кг икры, 300 кг сахара, 160 кг шоколада и конфет, 100 ящиков фруктов, 60 тысяч сигарет. Один из очевидцев писал: «Номенклатура живет на другой планете. Это Марс. И дело не только в хороших автомобилях и квартирах. Речь идет о постоянном удовлетворении твоих прихотей, об армии лизоблюдов, дающих возможность часами спокойно работать. Низовые аппаратчики готовы сделать для тебя все. Выполнить каждое твое желание. Ты можешь в любой момент захотеть пойти в театр, ты можешь улететь в Японию прямо из своего охотничьего домика. Это жизнь, в которой тебе все достается легко <…> Ты как король: только укажи пальцем, и все будет сделано». К моменту распада Советского Союза в стране насчитывалось около трех миллионов номенклатурных работников и их семей, около 1,5 % населения. Согласно наблюдениям историка профессора Ричарда Пайпса, это был «примерно тот же процент, что процент дворян при царизме в XVIII веке. И блага, которые были доступны этим людям, напоминали о положении помещиков в те давние времена».

Что же пошло не так? Предполагалось, что коммунизм приведет всех в «царство равенства». Дело было вовсе не в том, что Советскому Союзу не повезло с руководителями, Лениным и Сталиным, и не в том, что классовая тирания присуща местной культуре. Подобные ужасы можно найти и в недавней истории Камбоджи и Китая. Ошибку, которую сделали коммунисты, можно отследить еще в диалогах Платона. Более чем за две тысячи лет до Октябрьской революции Платона, изобретшего коммунистическую иллюзию, поправил его студент Аристотель, который заметил, что на самом деле не богатства и не частная собственность пробуждают в человеке жажду движения вперед. Эта жажда – часть нашей натуры: «Скорее уж следует уравнивать человеческие вожделения, а не собственность».

Притча о коммунизме показывает, что вытравить игру из нашей жизни невозможно. Стремление обгонять всегда будет напоминать о себе. Оно в нас. Так мы мыслим, и такие уж мы есть. Уже в первые десятилетия Советский Союз столкнулся со всеми прелестями статусной игры: с ее неукротимостью; способностью порождать жестокость среди проигравших и чувство собственного величия у удачливых игроков; неизбежностью существования элиты; ловушкой, заставляющей людей верить, что они всегда заслуживают более высокого статуса; использованием унижения в качестве абсолютного оружия; страхом перед кузенами и их даром угнетать окружающих; идеологическими войнами за умы масс; с нашей уязвимостью – верить почти любой иллюзии, если от нее зависит наш статус; способностью этой иллюзии помешать нашему восприятию реальности; с опасностью активных убеждений, эзотерическим языком, фанатичными лидерами, бредящими божественным статусом в будущих землях обетованных и выискивающими врагов своих идей; со злобой и энтузиазмом, которые они приносят с собой; с циклом «сплетни – негодование – консенсус – наказание»; с паранойей, которая может поразить лидеров, и продиктованным ей террором; с токсичной моралью и ее хитрыми трюками, заставляющими зло выглядеть как добродетель; с тем, что игра, чтобы продолжаться, должна генерировать статус; с меняющей мир мощью погони за статусом в режиме «золотой лихорадки».

Если верить историям о человечестве, которые порой рассказывают идеалисты, мы – прирожденные искатели равенства. Но это неправда. Утописты говорят о несправедливости, выстраивая новые иерархии и помещая себя на вершину. Мы все делаем это. Такова наша природа. Жажда статуса неистребима. Тайная цель нашей жизни в том, чтобы завоевать статус для себя и своей игры – и приобрести как можно больше для себя, для себя и еще раз для себя. Именно это придает жизни смысл. Именно так мы обретаем свою идентичность. Это худшее в нас, и это же лучшее в нас, это правда о нас, от которой никуда не деться: равенство навсегда останется для человечества несбыточной мечтой.

29. Семь правил игры в статус

Наслаждение статусом – наша награда за игру по правилам человеческой жизни. Природе приходится давать нам взятки, чтобы мы терпеливо совершали все необходимые для выживания и размножения действия, какими бы до нелепого дикими они ни были. Чтобы убедить нас двигать туда-сюда пенисом в вагине, природа придумала оргазм. Чтобы заставить жертвовать своим благополучием ради вопящего, измазанного калом младенца, придумана любовь. Чтобы человек проталкивал по пищеводу измельченные инородные тела, придуманы вкус и аппетит. А чтобы люди жили группами, сотрудничая друг с другом, существует всепоглощающая радость от ощущения связи с другими и поощрения. Соблюдай правила, делай это как следует, и тебе будет хорошо.

Но, как мы выяснили, в игре жизни есть скрытые правила и ловушки. Многие проблемы сосуществования в обществе возникают из-за диссонанса между реальностью и иллюзией, поскольку мозг обманом заставляет нас верить мифам и предрассудкам наших групп, убеждает, что мы в этой жизни не игроки, а светочи морали. Из-за этого представители нашего вида неизбежно становятся высокомерными, агрессивными, непоследовательными. Добиваясь все более высокого статуса для себя и для своих игр, мы плетем удобные нам мотивирующие иллюзии, полные святых, демонов и иррациональных убеждений. Эти (стоит сказать, весьма достоверные) иллюзии преподносятся нам под видом реальности. Мы начинаем видеть свидетельство их истинности буквально во всем. Иллюзии искушают нас, побуждая к самым безнравственным, полным ненависти варварским поступкам. Но они же могут включить нас в режимы игры, от которых мир действительно становится лучше.

Но если иллюзии так убедительны, как узнать, в правильные ли игры мы играем? И как выиграть то, что нам нужно? Улучшить свою жизнь и защититься от опасностей мы можем с помощью семи правил.

I. Проявляйте теплоту, искренность и компетентность

Еще с тех времен, когда люди жили в племенах охотников и собирателей, престиж можно было получить бесплатно от тех, кто играет с нами на одном поле. Наше социальное поведение серьезно влияет на то, сколько окружающие готовы нам дать. Психологи, изучающие оптимальные способы самопрезентации, говорят о нескольких взаимосвязанных концепциях. Профессор, психолог Сьюзан Фиске считает, что при встрече с другими людьми человек задается двумя основными вопросами: «Каковы их намерения?» и «Какими возможностями для реализации намерений они располагают?» Фиске считает, что, если мы хотим давать правильные ответы на эти вопросы и чтобы при этом к нам относились дружелюбно, за нашим поведением должны угадываться душевная теплота и компетентность. Недавно появились доводы в пользу существования еще и третьей составляющей. По мнению профессора Дженнифер Рэй, этичное поведение – это «не только важное самостоятельное измерение <…> но и, возможно, самое важное из измерений». В рамках другого исследования ученые выяснили, что для успешного «управления впечатлением» важно «насколько искренними вы выглядите».

Рассмотрев эти рекомендации в контексте статусной игры, я считаю, что мы можем определить три необходимых компонента для ее успешности. Это душевная теплота, искренность и компетентность – своего рода благой триумвират человеческого поведения. И хотя сказать, несомненно, проще, чем сделать, этот триумвират хотя бы предлагает идеал, к которому стоит стремиться. Как мы выяснили ранее, есть три главных пути к обретению статуса в играх человечества: мы можем отнять статус с помощью актов доминирования или заработать престиж, доказав свою полезность группе поступками, сигнализирующими о нашей добродетели или успехе. Когда мы проявляем душевную теплоту, подразумевается, что мы не будем использовать доминирование. Когда демонстрируем искренность, это означает, что мы будем играть честно. Когда показываем, что компетентны, это значит, что мы имеем ценность для самой игры, как с точки зрения борьбы этой игры за статус, так и для отдельных игроков, которым будет чему у нас поучиться.

Для лидеров это правило «теплоты, искренности и компетентности» выглядит немного иначе. Хотя им тоже рекомендуется проявлять теплоту, особенно в общении с взыскательными элитами, но важнее этого демонстрировать рвение в качестве участника игры. На разных этапах истории лидеры добивались успеха, рассказывая истории о том, что их группа заслужила более высокий статус, которого удастся добиться под их руководством. Но необходимо, чтобы страстное стремление проповедовать не превращалось в высокомерие. Никто не любит «важных птиц».

II. Дарите моменты престижа

Людям очень легко даются намеки на их доминирование. В этой книге я сконцентрировал внимание на игре доминирования в ее самых явных проявлениях. Карен Тернер, онлайн-моббинг, массовые убийства, тирания кузенов – все это попытки добиться высокого статуса силой. Как и люди из упомянутых историй, мы тоже склонны переходить в режим «второго „я“» и в этом состоянии делать ошибки, о которых можем сожалеть всю дальнейшую жизнь. И точно так же в результате копится ущерб, причиненный едва заметными актами доминирования. Сердитые взгляды, вздохи, жалобные вопли – все эти отзвуки нашего общего эволюционного прошлого могут помочь нам добиться ближайшей цели, но в целом ведут к падению нашего статуса с точки зрения окружающих.

Очень часто такие моменты бессмысленного напряжения возникают в результате того, что электрическая цепь нашей игры никогда не размыкается. Мы привычно вовлекаемся в бессмысленные сиюминутные соревнования. Стоя в очереди на контроль безопасности в аэропорту или дозваниваясь до кол-центра, мы можем напомнить себе, что люди, с которыми предстоит иметь дело, возможно, будут чинить нам препятствия или окажутся грубыми, но необязательно воспринимать это как угрозу своему статусу. Мы можем сознательно подавить в себе желание ответить доминированием и придумать вместо этого ответ, завязанный на репутации, например отнестись к этим людям с уважением и похвалить их за затраченные усилия. Возможно, мы все равно не получим то, чего хотим (хотя наши шансы могут и вырасти), но по крайней мере все разойдутся с хорошим мнением о себе – включая нас самих. Накопление доминирования превратится таким образом в накопление престижа, которое со временем приведет к кардинальному улучшению репутации и всевозможным поощрениям.

Довольно просто забыть, что у нас есть статус, который мы можем раздавать, – ведь он ничего не стоит и никогда не закончится. Распределяя престиж, мы всегда ищем возможности использовать его. Если окружающие чувствуют себя обладателями статуса, высока вероятность, что они примут наше влияние. Когда мы просим об одолжении или даем поручение подчиненному, рекомендуется исключить даже самые незначительные признаки доминирования, позволить собеседнику самому принять «правильное» решение, не оказывая на него давления. Давая человеку почувствовать, что ему не оставили выбора, вы лишаете его подарка – возможности испытать положительные эмоции по поводу собственных действий. Как поступить правильно, зависит от правил вашей культуры, которые везде отличаются, особенно если сравнивать Запад и Восток. Однако исследователи считают, что в индивидуалистических обществах «побуждение к свободе» обладает существенной убедительной силой. Когда в ходе одного из исследований незнакомому человеку сказали, что он «имеет право либо согласиться, либо отказаться» в ответ на просьбу оплатить проезд в автобусе, количество оплативших увеличилось с 16 до 40 %. Подозреваю, что дело тут не в последнюю очередь в статусе: если человек чувствует, что его, пусть и мягко, заставляют поступать «правильно», он соглашается на это только из-за доминирования. При этом он не испытает радостного чувства обретения статуса, статус будет принадлежать тому, к кому пришлось прислушаться. Но если человек верит, что принял решение сам, он ощущает себя не слабым, а добродетельным, и по праву наслаждается щедрой наградой.

III. Соблюдайте иерархию игр

Одной из самых больших опасностей в игре жизни является тирания. Для того чтобы успешно ей противостоять, надо в первую очередь понять, что тирания – это весело. Она искушает нас обещанием очень высокого статуса. Это особенно верно в наше время, когда войны охватывают скорее психологические, чем физические территории, а тираны приходят к успеху не потому, что говорят людям, что те ошибаются. Вместо этого они начинают убеждать нас в том, во что мы и так уже верим. И с точки зрения морали их доводы полны смысла. Кто мог бы быть против того, чтобы положить конец эксплуатации русского народа? Кто мог бы быть против восстановления немецкой экономики и национальной гордости, а также избавления от коммунистической угрозы? Кто мог бы быть против борьбы с насилием над детьми? Коммунисты, нацисты, охотники на сатанистов – все они предлагали игры, казавшиеся добродетельными и дарившие надежду. Лидеры этих игр рассказывали игрокам истории, которые те хотели услышать: о том, что они правы, что они – моральные герои, идущие славным путем к земле обетованной повышенного статуса. Игроки этих игр проникались иллюзиями, которые им продавали как реальность: они верили, искренне и полностью, что они на стороне добра.

Учитывая способность игры формировать наше восприятие реальности, как мы можем знать, не подвергаемся ли искушению? Можно почувствовать, в какого рода игру мы вовлечены, наблюдая характерные для этой игры способы присвоения статуса. Тирании – это игры добродетели-доминирования. Бóльшая часть игрового процесса и разговоров будет сконцентрирована на вопросах послушания, веры и врагов. Принуждает ли игра, в которую вы играете, людей, находящихся как внутри, так и снаружи нее, к соблюдению ее правил и использованию символов? Делаются ли попытки заткнуть рот идеологическим противникам? Рассказывается ли упрощенная история, объясняющая иерархию, обожествляющая группу игры и демонизирующая общего врага? Одержимы ли все вокруг вас своими священными верованиями? Говорят ли о них постоянно с ненасытным удовольствием, присваивая высокий статус за веру и за ее активную пропаганду? Делаются ли попытки навредить людям, разрушить чужие жизни? Ликуют ли в случае успеха этих попыток? Проявляют ли агрессию, чтобы почувствовать себя добродетельными? Если да, вероятно, это тирания. Возможно, прозвучит мелодраматично, но все мы сохраняем в себе способность играть в этом смертельном режиме. Кузены сидят в наших генах. Если мы серьезно относимся к лозунгу «это не должно повториться никогда», надо согласиться с тем, что тирания – не особенность «левых» или «правых», а общечеловеческое явление. И она не приходит по улицам, чеканя шаг, а соблазняет нас историями.

Пожалуй, лучший способ защиты от нее – участвовать одновременно во множестве игр. Если человек похож на зомби с промытыми мозгами, возможно, он вкладывал слишком много душевных сил в одну-единственную игру. Такие люди полностью полагаются на игру в плане обретения связей и статуса, поддержание которых требует от них приверженности иллюзиям, как бы сильно они ни расходились с действительностью. При этом возникает не только риск, что такие игроки навредят другим, но и риск разрушения их собственных личностей. Если игра перестает быть успешной или если их исключают из нее, их идентичность – да и само их «я» – может рассыпаться в прах. Такие риски не возникнут, если игрок со множеством субличностей играет в разные игры. Судя по всему, именно это очень полезно всем нам. Психологи считают, что «сложные» люди со множеством субличностей обычно более счастливы, здоровы и эмоционально стабильны.

Но важно также помнить, что в таком случае невозможно уделять каждой игре одинаковое внимание. Чтобы завоевать желанный престиж, мы должны стремиться стать по-настоящему ценными для других игроков. Это требует времени. Это требует упорного внимания к одной цели в ущерб другим. Поэтому жизнь должна быть организована как иерархия игр, где в игры, оказавшиеся на ее вершине, вкладывают больше усилий и придают им максимальный смысл.

IV. Ограничьте сферу своих нравоучений

Некоторые виды статуса завоевать проще, чем другие. Для тех из нас, кто не отличается внешней красотой, самым простым способом обрести статус, наверное, является добродетель. Довольно просто осуждать других: поскольку статус относителен, их падение возвышает нас, хотя бы в собственных мыслях. Смартфоны и социальные сети, распространившиеся по всему миру, сделали так, что игры добродетели живут теперь у нас в карманах. Получить связанный с ними статус стало в наше время куда удобнее, чем когда-либо. Но он дорого обходится, не в последнюю очередь потому, что делает несчастными других, особенно когда сочетается с доминированием. Многим из нас будет полезно сознательно ограничить сферу своих моральных притязаний. Сколько времени уходит у вас на то, чтобы осуждать других? Сколько третьесортного статуса вы зарабатываете таким образом? Ограничить сферу собственного морализаторства означает обратить взгляд внутрь, заботиться в основном о своих поступках, а не о поведении других людей. Это значит покончить с осуждением отдаленных от нас игроков, живущих другими иллюзиями, которые мы отказываемся понимать и которые так легко обесценивать и ненавидеть.

V. Воспитывайте в себе способность к компромиссам

Наркотик морализаторства отравляет эмпатию. Поскольку иллюзорные миры, в которых мы живем, кажутся реальными и истинными, мы верим, что лежащие в их основе нравственные убеждения так же реальны и истинны, как если бы это были предметы, которые можно выкопать из земли и показать всем, если только мы найдем правильные аргументы. Но моральные «факты» существуют только в наших головах. Настаивая на том, что они материальны, мы утрачиваем способность взглянуть на них глазами других людей: если наша моральная реальность – действительно реальность, то их реальность, несомненно, ложь. А значит, они лжецы. Приспешники зла.

Такой образ мыслей заводит нас в ловушку споров по поводу вопросов, не имеющих ответа. Не имеет смысла спрашивать, «хороши» или «плохи» иммиграция, неолиберализм или религия. Это статусная игра в чистом виде. Расположение таких сложных явлений на шкале моральности зависит от того, в какую игру нам приходится играть. Правда состоит, как правило, в том, что они являются результатом компромисса: у каждого из них есть положительные и отрицательные стороны, по-разному влияющие на разные статусные игры. Вместо того чтобы добиваться признания наших моральных истин реальными и абсолютными, нам надо воспитывать в себе способность к компромиссам. Это означает рассуждать о мире не как о месте, где живут победители и проигравшие, а как о результате компромиссов между разными группами. Это означает выйти за рамки удобных фантазий о героях и злодеях, начать думать о том, как те или иные результаты могут навредить нашим врагам, которые так же испытывают боль, как и мы. И это подразумевает эмпатию – искренние попытки понять игры, в которые играют наши враги, и признать их критерии получения статуса, даже если мы никогда не сможем убедить себя в их истинности.

Чаще всего даже в самых жестоких конфликтах каждая сторона рассказывает историю, в которой есть доля правды. Мы наблюдали это, анализируя конфликтующие нарративы новых левых и новых правых. И те и те сплетают иллюзии, одновременно истинные и ложные, а уточненная реальность такова: нам необходимо обеспечить угнетенным социальным группам возможности для процветания, но надо понимать, как при этом чувствуют себя выкинутыми за борт белые и малоимущие: это причиняет им страдания. Мы должны бороться с нетерпимостью, в которой повинны в данном случае обе стороны. Иммиграция – это не «хорошо» и не «плохо». Это сделка, по-разному влияющая на разные группы людей. Путь вперед, скорее всего, будет нащупан, если у нас хватит мудрости выйти за пределы карикатурного представления о морали и воспринять мир не как место, населенное драконами и драконоборцами.

VI. Отличайтесь от других

Жизнь внутри статусной игры может быть жесткой, особенно в неолиберальном мире гипериндивидуализма, где мы играем сегодня. Исследования позволяют предположить, что такая ситуация меняет нас: мы более чувствительны к сигналам поражения в нашем окружении, и это превращает нас в перфекционистов. Стандарты, по которым мы оцениваем себя, часто так высоки, что нас не устраивает ничего, кроме совершенства. Но можно жить и по-другому. Психологи считают, что заработать статус на основе успеха можно за счет «мелких отличий, которые не нарушают базовых стандартов группы, но при этом привлекают внимание». Чтобы делать что-то свое, нужно воображение и мужество, но, если ты полезен и не нарушаешь священных правил, у тебя есть потенциал для роста. Благодаря нашей оригинальности соперникам бывает трудно с нами сравняться. И это большое облегчение для тех, кем владеет разрушительный страх несовершенства и синдром самозванца. Лучшая стратегия часто состоит в том, чтобы отличаться от других.

VII. Никогда не забывайте, что вы во власти иллюзий

Статусная игра – это заговор, в который мы вступаем, чтобы почувствовать себя важными. После того как мы удовлетворили свои базовые потребности, обеспечивающие выживание, и обрели связь с другими людьми, остается начать соревнования. Но для чего? Ведь мы не можем прийти в некий бункер в пустыне, отпереть железный ящик и достать оттуда статус. Мы не можем взять его с собой в постель, не можем поцеловать его. Мы создаем его, словно по волшебству, из всех этих бесконечных символов: почтения, влияния, денег, лести, зрительного контакта, одежды, драгоценностей, должностей, количества апельсинового сока в стакане, места в самолете у окна или у прохода. Мы инвестируем годы своей жизни в проекты, которые приобретают затмевающую все важность. Мы движемся вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Мы живем, мы взлетаем и падаем, наши победы упоительны, наши потери столь тяжелы, что могут довести нас до самоубийства, а горечь смерти кажется слаще поражения.

И хотя нам не дано отделить себя от игры, можно накопить достаточно мудрости, чтобы просто знать: игра присутствует в нашей жизни. За годы, которые потребовались мне, чтобы завершить исследование, это знание меня здорово успокоило. Это проявилось в множестве разных контекстов. Например, я пишу вам все это в возрасте 45 лет. Не так давно я иногда стеснялся своего возраста и различных его признаков. А теперь я понимаю, что эти признаки – символы игры, в которую мне больше не надо играть. Соревноваться с молодыми в играх молодости – дело не только безнадежное, но и скучное. Фокус в том, чтобы находить новые игры, которые будут лучше прежних. Есть множество миров, которые можно исследовать во второй половине жизни, и большинство из них осмысленнее миров ее первой половины.

Теперь я также лучше осознаю свои мысли и их способность сплетаться в льстивые истории. Ловлю себя на навязчивых мыслях по поводу разных событий, наблюдаю, как вокруг мелких унижений посторонних и из заголовков мировой прессы сами по себе сочиняются нравоучительные сказки о героях и злодеях. В центре всех этих фантазий – всегда битва за статус; она начинается, когда я ощущаю угрозу. Теперь я лучше владею искусством, заметив, что это происходит, затормозить процесс, выйти из него и восстановить хотя бы малую толику способности мыслить рационально.

А еще, сознавая собственную способность оказываться во власти гибельных фантазий, я понимаю, что группы в высшей степени склонны делать то же самое. В эпоху, когда западные люди становятся все злее и разобщеннее, мои знания об игре позволяют мне с большей уверенностью наблюдать, как новые дикие иллюзии формируются в рамках культуры и околдовывают массы. Я лучше могу защитить собственный взгляд на действительность, понимая, что огромные толпы умных людей иногда верят в то, что кажется безумным, но из этого вовсе не следует, что они правы. Ни тот факт, что их много, ни их сила, ни их трибуны, ни их интеллект не говорят о том, что они заслуживают доверия. Элиты и их игры регулярно ошибались на протяжении всей истории, и нет причин думать, что в наше время будет иначе.

И наконец, я научился понимать, когда давление игры становится непреодолимым. В этом странном и беспокойном мире иллюзий нам предлагают новые, постоянно меняющиеся символы того, что такое быть победителем: надо быть стройнее, выше, белее, темнее, умнее, счастливее, отважнее, печальнее, именно с такой карьерой и таким количеством лайков. Я напоминаю себе, что символы, за которыми мы гоняемся, часто не менее смехотворны, чем гигантский ямс, и что никто из нас не конкурирует со всем белым светом, даже если иногда это ощущается именно так.

Я думаю, все мы можем найти утешение в том, что никто никогда не достигнет совершенства: ни суперзвезды, ни президенты, ни гении, ни художники, на которых мы смотрим снизу вверх с завистью и благоговением. Земля обетованная – мираж. Миф. В самые тяжелые моменты своей жизни надо напоминать себе правду об иллюзиях: жизнь – не сказка, а бесконечная игра. Это означает, что стремиться надо не к окончательной победе, а к простому скромному прогрессу – к неиссякаемому удовольствию от движения в правильном направлении. В статусной игре нет победителей. Их и не должно быть. Смысл жизни не в том, чтобы побеждать, а в том, чтобы играть.

Пояснения к методологии

Поскольку я популяризатор науки, мои познания широки, но неглубоки. Основная масса изложенных в моей книге идей подробно рассматривается в ряде книг и периодических изданий (научных и популярных), ставших моими главными источниками. Большинство упоминаемых основных понятий более или менее непротиворечивы и признаются научным сообществом. В тех немногих частях, где я углублялся в более неоднозначные области науки, я заручался экспертной помощью, когда исследуемые научные труды оказывались слишком сложны для дилетанта. В результате я привлек команду ученых с подходящими специализациями, чтобы они прочли мою рукопись. Они оставляли свои примечания и рекомендации там, где я ошибся. Выражаю огромную благодарность доктору Стюарту Ричи, профессору Софи Скотт и Уильяму Бакнеру из Human Systems and Behavior Lab, которые блестяще помогли мне в этом и терпеливо отвечали на мои вопросы. Маделин Фини и Исаак Шер проводили дополнительный фактчекинг. Ответственность за все оставшиеся ошибки беру на себя.

Я признаю за собой наличие предубеждений, которые могут влиять на меня как на писателя, и мне, разумеется, свойственно ошибаться. Если вы заметите какие-либо фактические ошибки или если вам известно о новых исследованиях, опровергающих сделанные в данном тексте утверждения, я прошу вас сообщить мне об этом через мой сайт willstorr.com, чтобы последующие издания «Статуса» были исправлены и дополнены.

Естественно, что в этой книге содержится лишь толика интересующей нас науки. Другие ученые, несомненно, могли бы поспорить с теми, кого я цитирую. Если что-то пробудит ваш интерес, я рекомендую вам узнать об этом побольше, и вы наверняка обнаружите исследования более свежие или противоречащие упомянутым здесь трудам.

Все интервью отредактированы. В некоторых цитатах для удобства восприятия при чтении изменено время. Интервью с Беном Ганном, приведенное в первой главе, до этого публиковалось в другом виде в журнале Observer.

Благодарности

Если бы эта страница была статусной игрой, я бы отдал первое место моему невероятному агенту Уиллу Франсису, мудрому, честному, терпеливому и проницательному, – другими словами, идеальному агенту, а также моему фантастическому редактору, который кажется неутомимым, Шоайбе Рокадию – с благодарностью за то, что он никогда не выбирал простые решения. Я также в огромном долгу перед выдающимися умами, посмотревшими на мою работу критическим взглядом экспертов: Стюартом Ритчи, Уильямом Бакнером, Софи Скотт, Кристофером Бойсом, Маделин Фини и Исааком Шером. Хочу выразить особую благодарность всем сотрудникам издательства William Collins, а также Тому Киллинбеку, Бену Ганну, Маранде Динде, Антону Хаусу, Ричарду Истерлину, Тиму Диксону, Робу Хендерсону, Sci-Hub, Эндрю Хэнкинсону, Тиму Лотту, Иэну Ли, Адаму Резерфорду, Джесси Сингал и Рольфу Дегену. И наконец, спасибо моей великолепной и прекрасной жене Фарре, которая последние четыре года притворялась, что слушает мою болтовню о статусе, за то, что позволяла мне неделями пропадать в дальних странах, где я проводил исследования и писал книгу, и за то, что прочла минимум 11 страниц. Я люблю тебя!

Примечания

1

В Великобритании – номер вызова экстренных служб. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

2

Иглмен Д. Инкогнито. Тайная жизнь мозга. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019.

3

Газзанига М. Кто за главного? Свобода воли с точки зрения нейробиологии. М: АСТ, Corpus, 2017.

4

Иглмен Д. Инкогнито. Тайная жизнь мозга..

5

Иглмен Д. Инкогнито. Тайная жизнь мозга.

6

Там же.

7

Фрит К. Мозг и душа. Как нервная деятельность формирует наш внутренний мир. М.:Астрель, 2010.

8

Там же.

9

Элизабет Тейлор (1932–2011) – англо-американская актриса театра и кино, трижды удостоена премии «Оскар».

10

Дэн Куэйл (р. 1947) – американский политик, вице-президент США в администрации Джорджа Буша – старшего.

11

Пакман – герой одноименной аркадной видеоигры 1980 года, существо, которое передвигается по лабиринту, поедая точки и бонусы и избегая столкновения с призраками.

12

Ямс – клубневая культура, произрастает в основном в тропиках и субтропиках.

13

Пляж в пригороде Сиднея, особенно популярный у серферов.

14

Фокс К. Парадоксальные англичане. 2460 фактов. М.: Рипол-Классик, 2017.

15

Иди Амин (1925–2003) – президент Уганды в 1971–1979 годах, развернувший в стране массовые репрессии и организовавший военное вторжение в Танзанию.

16

Эдвард Уилсон. Хозяева Земли. Социальное завоевание планеты человечеством / Пер. с англ. Н. Ленцман. СПб.: Питер, 2014.

17

Джозеф Хайнрих, на которого ссылается автор, понимает «эффект Пэрис Хилтон» как известность того или иного персонажа, обусловленную тем, что он/она уже известен/известна.

18

В оригинале автор упоминает сокращение «dis’ed», образованное от «disrespected», то есть «проявил неуважение». В хип-хоп-среде (в том числе русскоязычной) «дисс» означает выпад в сторону оппонента, часто в форме песни или куплета, наполненных оскорблениями и злыми шутками над рэпером-соперником.

19

Опус Деи (лат. Opus Dei) – основанная в 1928 году организация, в 1982 году получившая статус персональной прелатуры папы римского. За счет элементов секретности (например, условия о неразглашении членства в организации) обрела культовый статус у любителей конспирологических теорий.

20

Гленн Бекк (р. 1964) – американский тележурналист консервативных взглядов, ведущий персонального шоу на Premiere Radio Networks.

21

Мо Фара (р. 1983) – британский легкоатлет, бегун на средние и длинные дистанции, четырехкратный олимпийский чемпион.

22

Instagram и Facebook принадлежат компании Meta, которая признана экстремистской в РФ.

23

От англ. shred – кромсать.

24

Вождество (англ. chiefdom) – в антропологической науке территория, включающая в себя несколько деревень или общин, объединенных под властью вождя.

25

Австралийская сеть супермаркетов.

26

«О всех созданиях, прекрасных и разумных», Сесил Ф. Александр, 1848.

27

Соединенные провинции Агра и Ауд – административная единица в Британской Индии и Индийском союзе, с образованием Республики Индия в 1950 году носит название штата Уттар-Прадеш.

28

Харари Ю. Н. Sapiens. Краткая история человечества. М.: Синдбад, 2016.

29

Там же.

30

Амигдала, миндалевидное тело (лат. corpus amygdaloideum) – области мозга, отвечающие за формирование эмоций, в частности страха.

31

В случае с подростками Сторр имеет в виду именно группу ровесников, но английский термин peer group может быть прочитан также как группа людей с одинаковыми релевантными характеристиками.

32

Старший партнер в американских и британских юрфирмах принимает полноправное участие в бизнесе компании и в распределении прибыли.

33

Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях (The Federal Emergency Management Agency, FEMA) – подразделение Министерства внутренней безопасности США, занимающееся координацией действий по ликвидации последствий катастроф, с которыми не способны справиться местные власти.

34

Моральные факты (англ. moral facts) – понятие из словаря морального реализма, подразумевающее онтологическую, безотносительную сущность того или иного морального суждения. Например, если «врать нехорошо», то нехорошо всегда и везде, это не является предметом дискуссии и конвенций, и т. д.

35

Американский психиатр, один из пионеров в области исследований абьюза по отношению к детям.

36

Кейтлин «Ки» Макфарлейн (р. 1947) – американская социальная работница, особенно заметная в поле борьбы с абьюзом по отношению к детям. Методы проведения Макфарлейн интервью с детьми остаются предметом спора.

37

Сэлли Лоуэнталь (р. 1935), более известная как Сэлли Джесси Рафаэль, – телеведущая, прославившаяся ток-шоу Sally, выходившим с октября 1983-го по май 2002 года.

38

Херальдо Ривера (р. 1943) – американский юрист и тележурналист, чье авторское ток-шоу выходило на американском кабельном телевидении с 1987 по 1998 год.

39

Американский растворимый прохладительный напиток со столетней историей. В 1978 году бренд попал в центр трагического происшествия: 918 последователей нью-эйдж гуру Джима Джонса отравились смешанным с цианистым калием Kool-Aid в Джимстауне, Гайана. Отсюда пошло выражение drinking the Kool-Aid, что значит слепо и фанатично следовать за идеей.

40

Золотые ворота (англ. Golden Gate) – висячий мост через одноименный пролив, соединяющий Сан-Франциско с пригородами, популярное место для самоубийств.

41

Сокращенно от «трансэксклюзивные радикальные феминистки» (trans-exclusionary radical feminist, TERF) – пейоративный термин, под которым объединяют представительниц феминизма, выступающих против права трансженщин посещать женские общественные туалеты и в более широком ключе отрицающих идентичность трансженщин.

42

В англоязычном варианте gammon – дословно речь идет о куске ветчины красного оттенка, в британском сленге используется как пейоратив для обозначения простоватых ура-патриотов.

43

В оригинале Karen (Карен – женское имя) – грубый пейоратив, обозначающий белую женщину средних лет, которая вечно устраивает скандалы и требует к себе повышенного внимания, часто апеллируя к высшим инстанциям и обрушивая свой гнев на тех, кто слабее ее.

44

СЖВ – изобретенный в США пейоратив, сокращение от social justice warriors: воины социальной справедливости.

45

Внутригрупповой фаворитизм – социально-психологический феномен, выражающийся в тенденции каким-либо образом содействовать членам собственной группы в противовес членам другой группы.

46

Слезы белой женщины (англ. white women’s tears) – идиоматическое определение того, как в ответ на высказанную представителями других рас критику их некорректного поведения белокожие женщины демонстрируют защитное эмоциональное поведение, интерпретируя произошедшее как личную нападку.

47

Белая хрупкость, или хрупкость белых (англ. white fragility), – термин, используемый критическими теоретиками, чтобы обозначить «состояние, в котором даже минимальный расовый стресс становится невыносимым, провоцируя череду защитных реакций. Эти реакции включают в себя внешнее проявление таких эмоций, как гнев, страх и чувство вины, а также такие формы поведения, как споры, молчание и уход от стрессовой ситуации».

48

Деплатформинг (англ. de-platforming) – запрет высказываться на цифровой платформе или офлайн-мероприятии.

49

Подробнее об этой трагической истории Сторр пишет в седьмой главе книги «Селфи».

50

Организация признана террористической и запрещена на территории РФ.

51

Моббинг (англ. mobbing) – целенаправленное коллективное насилие, преимущественно в интернете.

52

Сленг «Метаморфоз человеческого индивида» был сильно вдохновлен популярной научной фантастикой и уфологией того времени, Ти и До были поклонниками «Звездных войн» и «Звездного пути», что отразилось в повседневном языке их культа.

53

Еще одна отсылка к «Звездному пути», в котором на разведывательные миссии на другие планеты отправлялись небольшие команды хорошо подготовленных специалистов. Heaven’s Gate Away Team также можно прочитать и как «гостевая команда „Небесных врат“» (в футболе и в других видах командного спорта используются термины «away team» и «home team», первое означает команду на выезде), что в сочетании со спортивными штанами и кроссовками выглядит вполне уместным даже при заказе в ресторане.

54

Макиавелли Н.. Государь. М.: Планета, 1990.

55

Hope и Make America Great Again – предвыборные лозунги Барака Обамы (2008) и Дональда Трампа (2016) соответственно.

56

Примерно 400 миллиардов долларов. – Прим. пер.

57

В переводе М. Фромана.

58

Робинсон Д. Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты. М.: АСТ, 2012.

59

Кристофер Рен (1632–1723) – английский архитектор и математик. Перестраивал исторический центр Лондона после великого пожара 1666 года.

60

Роберт Бойль (1627–1691) – английский философ ирландского происхождения, физик, химик и богослов. Один из основателей Лондонского королевского общества.

61

Уильям Петти (1623–1687) – английский статистик и экономист, один из основоположников классической политэкономии.

62

Роберт Гук (1635–1703) – английский естествоиспытатель и изобретатель. Открыл ряд классических законов физики.

63

Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997.

64

«Greed is good» – фраза персонажа Гордона Гекко из фильма «Уолл-стрит» 1987 года, ставшая своего рода лозунгом эпохи.

65

В этом эссе, начинающемся со слов «Английская аристократия может быть на грани исчезновения, но это единственная оставшаяся аристократия в мире», Нэнси Митфорд ссылается на исследование лингвиста Алана Росса, который, собственно, и ввел термин U как сокращение от upper class. Росс писал, что потомственные аристократы позволяют себе более старомодные и даже просторечные выражения, чем стремящийся за модой средний класс, в чьей речи чаще встречаются неологизмы и заимствования из других языков. Росс приводил пример: nana («бабуля», non-U) и granny («бабушка» U).

66

Слово dinner, которое может переводиться как «обед» (если встречается в текстах до XX века), и как «ужин», в английском языке исторически имеет значение как основной прием пищи, что отражало различия в образе жизни крестьян и рабочего класса, встающих рано утром, и аристократии. На рабочем севере Англии еще встречается использование слова dinner в значении обеда, а ужин там называют словом tea («чай»).

67

Построена на деньги учителя французского языка Марка Энтони Порни, жившего во второй половине XVIII века, и названа в его честь.

68

Редкая разновидность игры с мячом. Примечательна своими правилами: игра проводится раз в год на чрезвычайно узкой и длинной площадке (5 на 11 метров) вдоль стены, построенной в 1717 году. Одну из команд представляют собственно те, кого называют Oppidian, другую – Collegers, те, кто получают королевскую стипендию и живут в Итоне. Как правило, матчи заканчиваются ничьей: в последний раз официальный гол в итонском пристенке был забит в 1909 году.

69

В Америке наоборот.

70

До депортаций индийцев диктатором Иди Амином в 1972-м в Уганде проживало около 80 тысяч индийцев, что составляло около процента населения страны. Исторически индийцы составляют наиболее богатую часть общества, являясь одними из крупнейших налогоплательщиков страны по сравнению с другими этническими группами. На индийцев приходится 65 % налогов Уганды, чем воспользовался в 1971 году Иди Амин, обрушив на них индофобские обвинения в заговоре против угандийцев.

71

Alt-right, или Alternative Right (альтернативные правые), – собирательное название для новых правых политических и идеологических движений, опирающихся на националистические и консервативные идеи. Представители альтернативных правых в основном сосредоточены в США, где они поддерживали Дональда Трампа на американских выборах 2016 года.

72

The Proud Boys – ультраправая эксклюзивно мужская организация, созданная в 2016 году. Наиболее громким случаем политического насилия с ее участием стал наезд на толпу митингующих в Шарлотсвилле, в ходе которого пострадало 19 человек.

73

Габитус (здесь) – система прочных приобретенных предрасположенностей, которые в дальнейшем используются как исходные установки индивидов, порождающие конкретные социальные практики.

74

Движение чаепития – консервативно-либертарианское политическое движение в США, названное в честь «Бостонского чаепития» 1773 года, акции протеста американских колонистов против британского правительства. Движение выросло из протестов против реформы здравоохранения США в 2008 году и практически стихло к сегодняшнему дню, хотя соображение, что государство не должно взыскивать налоги без обеспечения в ответ парламентского представительства, популярно в стране до сих пор, равно как и другие постулаты Движения чаепития.

75

Открытый рынок характеризуется отсутствием тарифов, налогов, лицензионных требований, субсидий, объединения в профсоюзы и любых других правил или практик, которые мешают деятельности свободного рынка.

76

Ямайское блюдо, популярное и за пределами страны.

77

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. М.: Вагриус, 1999.

78

Пауперизация (англ. pauper – нищий) – в марсистской терминологии неизбежное обнищание пролетариата в результате действия объективных экономических законов капитализма.

79

Процитировано по собранию сочинений Ленина, т. 37. ТОВАРИЩИ-РАБОЧИЕ! ИДЕМ В ПОСЛЕДНИЙ, РЕШИТЕЛЬНЫЙ БОЙ! URL: https://leninism.su/works/76-tom-37/1351-tovarishhi-rabochie-idem-v-poslednij-reshitelnyj-boj.html

Content

Уилл Сторр
Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга

1. Жизнь Бена Ганна – обычная и загробная

2. Сходиться с другими и обходить их

3. Воображаемый мир символов

4. Воображаемый мир правил

5. Три игры

6. Игры престижа

7. Игры доминирования

8. Униженный амбициозный мужчина. Самая смертельная игра

9. Изменить правила, заменить игрока

10. Игровой автомат статуса

11. Изъян

12. Всеобщее предубеждение

13. Жить иллюзиями

14. Порабощение, революция, цивилизация

15. Становясь игроком

16. Верить в иллюзию

17. Золотая лихорадка

18. Игры в войну

19. Тирания кузенов

20. Жертвы, воины, ведьмы

21. Заблудившиеся в иллюзиях

22. Генераторы статуса

23. Аннигиляция, часть вторая

24. Дорога из ада

25. Неолиберальное «я»

26. Справедливость, несправедливость

27. Конфликт иллюзий

28. Притча о коммунизме

29. Семь правил игры в статус

Пояснения к методологии

Благодарности

Примечания