Андрей Васильевич Андреев

Грезы президента. Из личных дневников академика С. И. Вавилова

© А. В. Андреев, 2022

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2022

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

Я из Достоевского или Hofmann’a, а об этом никто не подозревает.

С. И. Вавилов

Предисловие

Несколько улиц Вавилова в разных городах, несколько институтов его имени – вот, пожалуй, максимум того, что может знать о Сергее Ивановиче Вавилове нынешний среднеобразованный обыватель. Люди постарше связывают фамилию Вавилова в первую очередь с трагической историей его старшего брата Николая (1887–1943), выдающегося биолога, павшего жертвой сталинских репрессий, – у Сергея Вавилова в этой истории роль второго плана. Специалисты знают о значительном вкладе С. И. Вавилова как научного администратора в становление науки в СССР. Он был первым физиком – президентом Академии наук, руководил несколькими ведущими физическими институтами, наладил производство отечественных люминесцентных ламп. Можно узнать, что он был главным редактором Большой советской энциклопедии, первым председателем Всесоюзного общества «Знание», автором научно-популярных книг и историком физики. Хорошим физиком-оптиком, наконец.

Но научный администратор (чиновник, «сталинский бюрократ») – это все-таки не слишком интересно, таких было много. Научные достижения Вавилова-физика тоже не на слуху. П. Л. Капица (1894–1984) в письме к Э. Резерфорду (1871–1937) писал иронично о Вавилове-ученом в начале 1936 г.: «…работы его относятся к флуоресценции жидкостей. Знаете, такого сорта есть работы, когда вы пропускаете пучок света через сосуд, наполненный жидкостью, и наблюдаете свет по перпендикулярному направлению. Стоит один раз сделать аппаратуру, и вы можете играть всю жизнь, меняя жидкости, число которых огромно, можете также менять спектры первичного пучка. Комбинаций, таким образом, будет столько, что научный сотрудник всю свою жизнь будет при деле, испытывая при этом чувство удовлетворения от сознания того, что он занят научной работой. Ничего иного он никогда не сделал» ([Капица, 1989], с. 64–65).

В 1958 г. за открытое в ходе таких «игр» излучение Вавилова – Черенкова была тем не менее присуждена Нобелевская премия по физике (сам Вавилов до этого дня не дожил, а премия посмертно не вручается). Излучение Вавилова – Черенкова нашло широчайшее применение в физике. Но чаще всего оно называется – без упоминания Вавилова – просто «черенковским» по имени аспиранта, заметившего свечение.

Что же касается скучного образа Вавилова-администратора, то тут все еще более запутанно, чем с его вкладом в физику. С одной стороны, его пятилетнее руководство академией пришлось на годы, когда отечественная наука начинала свой самый бурный количественный рывок за всю историю: именно при Вавилове-президенте статус ученого в глазах обывателя взлетел до невиданных высот – «академик» стало звучать чуть ли не как «генерал». При Вавилове резко повысился достаток научных работников, было начато масштабное строительство десятков новых институтских зданий (яркий пример – университетский комплекс в Москве на Ленинских горах). С другой стороны, по сравнению с учеными-администраторами Курчатовым и Королевым фигура Вавилова в общественном сознании отнюдь не кажется такой уж крупной. Ему была отведена скорее роль свадебного генерала от науки на всевозможных торжественных мероприятиях вроде юбилея Пушкина или Сталина. Создание ядерного оружия в годы, когда Вавилов стоял во главе советской науки, было лишь косвенно связано с деятельностью Вавилова на посту президента АН СССР: военно-промышленный комплекс жил тогда своей практически автономной жизнью. В то же время физики, начинавшие свой путь при Вавилове (многие из которых стали выдающимися учеными), единодушны в оценке Вавилова как идеального научного администратора. Академик и нобелевский лауреат И. М. Франк (1908–1990) писал о своем учителе: «Подвиг, совершенный им за пять с небольшим лет его пребывания на посту президента, велик, сделанное им так прекрасно и обширно, что будущие поколения будут вспоминать о нем с глубочайшим уважением и благодарностью» ([Франк, 1991], с. 49). Вавилов поддерживал и инициировал передовые направления исследований, неочевидные по своей скорой «народно-хозяйственной» отдаче, обеспечил подбор талантливых кадров и продвижение молодежи, предоставлял ученым практически полную свободу научной работы. Ко всему этому, судя по многочисленным опубликованным за более чем полвека, прошедшие с его смерти, воспоминаниям, полным искренней теплоты, он еще и человеком был хорошим… при этом подписывавшим статьи «Великий корифей науки (И. В. Сталин)» и «Научный гений Сталина» и произносившим соответствующие речи на торжественных мероприятиях. Вавилов возглавлял Академию наук в годы разгрома генетики и аналогичных погромов в других естественных и гуманитарных науках. Именно на вторую половину сороковых пришлись позорные идеологические кампании против низкопоклонства перед Западом, борьба с безродными космополитами, отстаивание отечественного приоритета в изобретении паровоза и открытии Ломоносовым великого закона Ломоносова.

В итоге образ орденоносца, четырежды лауреата Сталинской премии академика С. И. Вавилова получается крайне противоречивым. Оценки его деятельности располагаются в диапазоне от восторженных (или просто одобрительных – таких подавляющее большинство) до резко негативных (например, у Солженицына в «Архипелаге ГУЛАГ»). В книге «Герои, злодеи, конформисты отечественной науки» Вавилов и вовсе назван «выдающимся, героическим конформистом» ([Шноль, 2010], с. 13).

После недавней публикации дневников Вавилова ситуация запутывается окончательно. Становятся известными детали его самобытной личной философии: острый интерес к проблемам сознания, веры, теме смерти, другим вопросам, о которых вообще не подобало бы задумываться председателю Всесоюзного общества «Знание». «Нужно величайшее открытие какой-то мировой души, бога, чтобы поддерживать жизнь в таких, как я». «Стоял на трибуне и думал о сознании. Сон без сознания. Смерть без сознания. У шестимесячного Сережи почти еще не проснувшееся сознание. Люди слишком мало об этом думают». О желании умереть академик Вавилов пишет в дневниках более 150 раз. И неоднократно всерьез опасается, что сходит с ума. Хотя бы потому, что думает и пишет обо всем этом.

Именно такие необычные фрагменты из дневников Вавилова – странные философские прозрения, переживания, фантазии, мечты, сновидения – и отобраны в эту книгу.

Текст состоит из двух частей. Вторая часть целиком посвящена философским взглядам Вавилова, первая более биографична. Три раздела первой части хронологически определяются сохранившимися дневниками (1909–1916, 1917–1938, 1939–1951) и предваряются тремя краткими очерками важнейших событий жизни Вавилова. В отдельные главы первой части выделены также некоторые дополнительные темы («Мечты Вавилова», «Поэзия Вавилова», его общественно-политические взгляды и т. п.).

1909–1916

Краткая биография[1]. 1891–1916

Сергей Иванович Вавилов родился и вырос в обеспеченной семье в Москве, в районе Пресня (дома, принадлежавшие в разное время Вавиловым, не сохранились). Отец Иван Ильич Вавилов (1863–1928), из крестьян, был купцом первой гильдии, соучредителем торговой фирмы «Удалов, Ипатьев, Вавилов», связанной с Трехгорной мануфактурой Прохоровых – старейшим московским текстильным предприятием. С 1918 г. был в эмиграции, вернулся в 1928 г., но через две недели умер (сердце). Мать Александра Михайловна (1868–1938) – дочь резчика и гравера при той же Трехгорной мануфактуре. Старшая сестра С. И. Вавилова Александра (1886–1940) стала врачом-бактериологом. Старший брат Николай (1887–1943) окончил Московский сельскохозяйственный институт, стал всемирно признанным ботаником-генетиком. Младшая сестра Лидия (1893–1914), микробиолог, трагически погибла в 1914 г. Младший брат Илья (1898–1905) умер в семилетнем возрасте. Были также умершие очень рано и не упомянутые в дневниках сестра и брат Екатерина и Василий.

Учился С. И. Вавилов в Коммерческом училище, одном из лучших московских средних учебных заведений, в котором большое внимание уделялось естественным наукам и иностранным языкам. Отличником он не был, но с ранних лет явно тянулся к культуре, много читал (и на всю жизнь полюбил букинистические лавки), в старших классах был лидером в интеллектуальном «кружке» одноклассников, писал стихи и философские трактаты. Целью училища было готовить будущих коммерсантов, но Сергей (как и учившийся там же старший брат Николай) по этому пути изначально идти не собирался. Важную роль в жизни Вавилова сыграл преподаватель рисования И. Е. Евсеев (1865 – после 1947): по всей видимости, под его влиянием Вавилов чрезвычайно серьезно увлекся искусством, в дневниках поездок в Италию (молодой Вавилов побывал там трижды и буквально влюбился в эту страну) многие десятки страниц посвящены живописи и архитектуре. Но не меньшее место в жизни подростка-Вавилова изначально занимала наука: вначале в виде мальчишеских опытов («кухонная» химия, эксперименты с электричеством и т. п.), затем как серьезная цель жизни – Вавилов решил поступать на физико-математический факультет университета. Для этого пришлось выучить и экстерном сдать латынь, которую не преподавали в Коммерческом училище. С сентября 1909 г. Вавилов – студент физико-математического факультета Московского университета.

Уже на втором курсе, в 1911 г., Вавилову удается попасть в знаменитую лабораторию П. Н. Лебедева (1866–1912). К сожалению, последовавший буквально через пару месяцев вынужденный уход Лебедева из университета (вместе с группой других преподавателей – в знак протеста против антилиберальной деятельности ректора), а затем и смерть в марте 1912 г. не дали Вавилову в полной мере стать учеником этого выдающегося физика. Научное руководство Вавиловым перешло к младшему коллеге и ученику Лебедева П. П. Лазареву (1878–1942), в то время изучавшему процессы фотохимического выцветания красителей. Это определило будущий научный путь Вавилова – как физика-оптика, специалиста по люминесценции: выцветанию красителей была посвящена его первая научная публикация (1914). В мае 1914 г. Вавилов окончил университет с дипломом первой степени и получил предложение остаться на кафедре физики «для подготовки к профессорскому званию» (аналог современной аспирантуры). Вавилов не принял это предложение и был призван в армию.

Призванные после получения высшего образования становились «вольноопределяющимися» – несли военную службу на льготных условиях (сокращенный срок службы, право жить на собственные средства вне казарм, особенности в форме одежды). В июне 1914 г. Вавилов прибыл в Любуцкий лагерь 25-го саперного батальона 6-й саперной бригады Московского военного округа, а уже 1 августа началась война.

На фронте Вавилов находился все четыре года войны, лишь изредка приезжая в отпуск домой, сначала в саперных частях, занимавшихся – порой в опасной близости от мест боевых действий – строительством дорог и мостов («военно-дорожный отряд», «в. д. о.»), затем, с июня 1916 г., после прохождения курсов в Минске, в радиочастях (до августа 1916 г. – в радиоподразделении гвардейской кавалерийской дивизии). Он был последовательно рядовым, ефрейтором, младшим и старшим унтер-офицером, прапорщиком. Вместе с войсками побывал в Галиции, Белоруссии, Польше, Литве. Незадолго до конца войны на два дня попал в плен к немцам, бежал и в феврале 1918 г. окончательно вернулся домой (эти эпизоды биографии Вавилова в сохранившихся дневниках, к сожалению, не отражены: последняя запись датируется 28 декабря 1916 г.).

Такова вкратце внешняя сторона жизни Вавилова до 1917 г. «Внутренняя» ее сторона – то, о чем 18–25-летний Сергей Вавилов, пока еще не президент Академии наук и даже, по сути, еще не физик, размышлял, тревожился, мечтал, – подробно описана на страницах нескольких потрепанных блокнотов и тетрадей.

Планы, цели и мечты (1909–1916)

Выдуманный мир, которого пока что нет, но который вполне может появиться в будущем, – мир жизненных целей. Некоторые дневниковые записи (часто 1 января или в день рождения) Вавилов посвящал планам и мечтам.

«Со вчерашнего дня мне пошел 20-й год. ‹…›[2] В прошлом году я пожелал себе жития на сто лет и университета. От первого, конечно, и теперь не откажусь, второе достигнуто, и теперь я желаю себе только одного, прямолинейности трамвая и скорости автомобиля на пути к науке» (13 марта 1910).

«На очереди три большие задачи 1) физика, 2) языки и 3) освобождение от всякого рода белиберды. Надо только всем существом почувствовать необходимость» (16 мая 1911).

«…я желаю счастья, воли и покоя. Сбросить все третье – вот задача на этот год. Сбросить все лишнее – усложняющее, упростить жизнь, сделать ее целой и красивой – вот и все» (1 января 1913).

«Чего я сейчас хочу? 1) Покончить скорее с моей комической работой в лаборатории. Только теперь разглядел я всю ее чепуху. 2) Найти какой-нибудь хороший исход в военной службе (а я бы, право, хотел послужить). 3) Счастья. Das ist alles[3]» (7 декабря 1913).

«Физика, милая физика, как далека ты от меня сейчас. Но, что сделать? Делай что возможно, но не упускай ее – вот первая и главная задача. // Война… а я не воин, но и тут делай хотя бы что-нибудь нужное. А остальное – ну, это просто поставить себя в условия сносной жизни, добиться хотя бы белых погон [прапорщика]» (1 января 1915).

Планы, цели, мечты, желания фиксировались в дневнике настолько часто, что сами по себе могут использоваться для периодизации жизни Вавилова.

Вначале он мечтает покончить со школой и поступить в университет. «Мелькнула сегодня в голове мысль о школе ‹…› какая же радость, что через 5 месяцев – jamais, jamais[4]. Вон из этой выгребной ямы купеческих нечистот» (2 января 1909).

Поступив в университет, Вавилов мечтает стать настоящим ученым: «Когда наука станет для меня обыденщиной, только тогда я буду доволен» (27 января 1910); «Я погружаюсь в нирвану: в старину, в искусство, а нужна наука, она единая. Я люблю ее, все остальное сор и мишура перед нею, я молюсь ей, но не вхожу в нее. „Доколь же, доколь“. О, явись sancta „vis motricis impressa“[5], помоги inertiae[6]» (16 февраля 1911); «Наука, как цель жизни ‹…› Наука серьезна, наконец нашел я это слово, и право же всерьез собираюсь я „для науки „жизни“ не пощадить“» (23 июня 1912); «Здесь, около могилы Галилея, почти клянусь делать только дело и серьезное, т. е. науку. Пусть ничего не выйдет, но будет удовлетворение» (17 июля 1913); «На свете лучшее – физика. Физика – это наука, и наука – это физика. Все остальные – с математики, астрономии до зоологии и ботаники – только ее прислужники. В физике нет ни капли служебности. Сама в себе. Быть физиком и даже таким плохим, как я, – уже счастье. Быть физиком – это значит хоть час в день чувствовать себя хорошо. С какою гордостью говорю я, что я физик» (12 октября 1913).

Стать наконец настоящим ученым Вавилову мешают две вещи: лень и неправильные, по его мнению, прежние увлечения.

Для достижения цели нужно напряженно работать! Вавилов постоянно пишет, как он хочет наконец начать делать дело, трудиться «как каменщик» (7 сентября 1910). Это одно из главных его желаний в первые пару лет обучения в университете. «…сидеть бы, да дело делать» (7 июля 1909). «Все мои дневники заполнены воздыханиями о работе, но ее не было, потому что не было необходимости, потому что ее загораживала ложно-работа – школа. Теперь свободен, мне только одно и можно и должно работать» (10 сентября 1909). «…мне необходимо делать, трудиться, заниматься как лошади» (18 октября 1909). «…дело не идет; математика плохо усваивается, и вместо вычислений начинаешь чертить карикатуры, бродишь без толку, а самому хочется работать. Это состояние самый опасный враг мой… Почему я всегда хочу работать, творю из работы бога? Сам не знаю почему. В работе я чувствую себя здоровым, свежим, без нее я делаюсь меланхоликом» (9 января 1910). «Мне надо, необходимо, неизбежно делать. Но я… могу помечтать, могу чуть-чуть поработать, стряпать планы, читать газеты, но мало, слишком мало дела…» (1 февраля 1910). «Нужно или еще ускорить шаг раза в три, чтобы хоть чего-нибудь достигнуть, или опять heu mihi[7] обратиться вспять. Завожу старую волынку: дай, мол, попробую первого» (20 февраля 1910). «Каждый день я собираюсь начинать, откладываю на другой день и не делаю ничего. Что делать? Не что, а просто „делать“, в этом и ответ» (26 апреля 1911).

На пути к поставленной цели стать настоящим физиком Вавилова постоянно отвлекали его неправильные увлечения – литература, поэзия, искусство. Подросток Вавилов, судя по всему, считал себя «гуманитарием» и даже, более того, философом. В интеллектуальном кружке одноклассников «диапазон вопросов был громадный: философия, литература, искусство и политика (правда, в очень умеренном виде). Но вывозить приходилось мне» ([Франк, 1991], с. 117–118). Также Вавилов с подлинной страстностью относился к живописи и архитектуре, занимался, как он сам выражается, «вопросами искусства»: «…вот уже три года, как я более или менее сильно занимаюсь этими вопросами, и главным, конечно, о сущности искусства» (12 января 1909). Многие и многие страницы дневников посвящены описанию увиденных в Италии картин, мыслям о любимых художниках (Леонардо да Винчи, Джорджоне, Пьеро делла Франческа и др.). Также Вавилов очень много читал. В дневнике часто цитируются Пушкин, Тютчев, Фет, Баратынский. Любимые писатели Вавилова – Гоголь, Гофман, Достоевский, Франс. Неоднократно упоминаются Д. С. Мережковский (1866–1941), В. С. Соловьев (1853–1900), В. В. Розанов (1856–1919). Наконец, Вавилов не только читает, но и сам пишет – стихи (подборка стихов Вавилова приведена в конце первого раздела). Он часто ходит в театр, на концерты. Именно с этой всей «белибердой» Вавилов и вступает в борьбу на пути в «настоящую науку». «Как бы хорошо сейчас освободиться от лишнего груза, приставшего за 20 лет бытия, и оставить только физику» (5 июня 1911). «Надо бросить под печку поэзию, а браться за науку» (4 сентября 1911). «…пора бы мне, может, и плюнуть совсем на картины… и даже на Италию и заняться физикой. Там единственно несомненное, важное, серьезное и святое, и интересное» (30 июня 1913). «…плюнуть на искусство и уйти совсем в науку» (14 июля 1913). «К черту искусство и прочее» (25 июля 1913). Единственное отвлечение от науки, которым Вавилов не готов пожертвовать, – книги. На фронте он порой буквально изводится без нового чтения, мучительно ждет посылок из дому с книгами (и с шоколадом). Часто пишет примерно так: «Думаю о прошлом, мечтаю о будущем, о Москве, матери, о книгах. А настоящее sei sie verfluchkt[8]» (29 ноября 1914). «Думаю только о себе, Лиде (сестре. – А. А.), матери, книгах и о конце» (30 ноября 1914). Еще примерно в десятке записей военной поры Вавилов мечтает буквально через запятую о родном доме и о книгах. И примерно столько же – об уютной лаборатории с библиотекой. «Вот попаду снова к себе, „к книгам милым“ моим – тогда все пойму и оценю, а сейчас я все время живу как оглушенный» (30 июня 1915). «…больше, чем когда-либо, хочется бежать домой к книгам, в лабораторию и забыться» (18 июля 1915). «Скорее бы хотя бы самообман книг, старых запыленных книг» (21 октября 1915). «Поскорее бы к книжкам и опомниться» (16 декабря 1915).

Многие зафиксированные в дневнике желания, планы и мечты Вавилова не особо интересны: путешествовать, изучить иностранные языки, сдать экзамены и т. п. В армии Вавилову хочется домой (около двух десятков записей), поехать в отпуск, он мечтает перевестись в другую часть (с десяток записей) или получить звание прапорщика. Также он, разумеется, мечтает о победе, скором конце войны.

Его прежние, «довоенные» мечты приобретают на фронте новый облик. Собираясь в армию, еще не зная о будущей войне, Вавилов довольно наивно планирует (16 июня 1914) продолжать заниматься наукой: «Буду заниматься физикой ‹…› а на сон грядущий читать романы. Завел себе толстые тетради 1) для выписок, 2) для кратких рефератов, 3) для физических соображений. // Это 3-е главное дело, ибо безусловно необходимо найти собственную (т. е. независимо от П. П. [Лазарева]) тему работы. Меня все время влечет проблема гравитации… Это бесспорно наиболее ценное в физике» (16 июня 1914). Далее на протяжении всех лет войны примерно в десятке записей он действительно упоминает Gravitationsproblem (как предпочитает ее называть), 27 октября 1915 г. обещает решению этой проблемы посвятить жизнь. «От тоски (иногда раздирающей) спасаюсь у физики, начинаю опять обдумывать разные проекты, как бы экспериментально зацепить „Grav[itation] problem“» (30 октября 1915). Фронтовая реальность вносит коррективы, Вавилову приходится мечтать уже не о занятии столь утонченными темами, а вообще хоть о какой-то физике. «Следовало бы физику не забывать и хотя бы мечтать физически. ‹…› Господи, дай скорее вернуться к физике! (до того скверно, что плачу, когда пишу эти строки)» (29 сентября 1914). Десятки раз Вавилов буквально грезит о науке. «…в сладком сумраке рентгеновского кабинета как хорошо бы делать рентгенограммы и копаться в загадке вещества…» (12 октября 1914). «Оживляешься ведь, в сущности, единственно надеждой на конец. Как одеревенеет за эти ½ года моя физика, бедная физика, попробую хоть помечтать о фотохимии и Gravity Problem etc.» (4 ноября 1914). Он сам называет это ощущение «тоской по физике» (6 декабря 1914). «…перед глазами опять Москва, книги и физика» (25 марта 1915). Летом 1915 г. Вавилов пишет в армии и отсылает в Москву короткую заметку (к сожалению, концептуально неверную) о методической ошибке в знаменитом опыте Майкельсона, давшем толчок возникновению теории относительности, ее публикуют в «Вестнике опытной физики и элементарной математики». В мае 1916 г. Вавилов добивается перевода на радиотелеграфные курсы и затем в соответствующие подразделения армии и гвардии, начинает увлеченно работать со сложным радиооборудованием (в 1919 г. он даже публикует научную статью по итогам этого эпизода своей жизни), и острая тоска по физике немного стихает.

Однако описанная «тоска по науке» проявляется также еще и в более сложном и интересном комплексе образов. Можно обозначить его вслед за самим Вавиловым словами dumpfes Mauerloch. «Verfluchtes dumpfes Mauerloch» – это описание чернокнижником Фаустом своей тесной захламленной лаборатории в трагедии И. В. Гете «Фауст» (сцена 1), дословно – «проклятая скучная дыра в стене». Вавилов использует это немецкое выражение для обозначения лаборатории и, шире, своего идеала занятий наукой. «В эти тяжкие минуты погрузиться бы в океан книг, замкнуться в свой dumpfes Mauerloch, корпеть над Gravitation’s Problem» (10 июня 1915). Перед войной Вавилов трижды пишет о своем разочаровании в лабораторной работе, наступившем после смерти П. Н. Лебедева, например так (26 апреля 1913): «Еще одно страшное желание приходится выговаривать, надо постараться покончить с лабораторией». Но образ не конкретной московской людной лаборатории, а лаборатории абстрактной, обобщенной, становится одним из навязчивых образов в его армейских мечтаниях о занятиях наукой. «Запереться бы от всяких газет и войны в лаборатории с библиотекой» (1 октября 1914). «Mauerloch с книгами и лабораторией лучше всякого мира» (8 октября 1914). «Суждено или нет мне то, о чем мечтаю, – тишь лаборатории и библиотеки» (18 марта 1915). К этому образу дополнительным штрихом неожиданно становится лес и монастырская келья. «Мне только два пути спасения „in Museum“[9] и „в лесу“» (20 апреля 1916). Еще до армии Вавилов дважды пишет: «…я всерьез иногда думаю о монастыре. ‹…› Книги, келья и лес – больше ничего не надо» (15 июля 1913), «…высшим счастьем теперь кажется уйти в лес. ‹…› Но в лес я хочу с книгами. ‹…› Ах, книги, лаборатория и лес – вот и paradiso ritrovato[10]» (28 января 1914). Этот образ сохраняется и в последующие годы. «Смотрю на леса на горизонте, синие и дикие. Хорошо бы убежать в эту дичь и чащи и поселиться где-нибудь под землей, под мхом и корнями, зажать уши, не слушать выстрелов, не говорить о безнадежной войне, читать, работать в лаборатории и в конце концов так умереть» (27 августа 1915).

Стремление к уединению, поиск «блаженного одиночества» (по-немецки «seliger Einsamkeit», как в 1915–1916 гг. предпочитает писать Вавилов) – одно из самых частых – наряду с мечтами о науке – состояний Вавилова, фиксируемых им в дневниках 1909–1916 гг. Во многом это объясняется спецификой армейской службы: Вавилов вынужден постоянно находиться среди чужих ему людей – «За день изредка выдаются минуты, когда остаюсь один, в тишине, эти минуты считаю блаженными. Но они так коротки и их так мало. Одинок изредка на улице…» (6 марта 1915), «…ни минуты блаженного покоя» (23 ноября 1915) – таких записей очень много. Однако дело не только в специфике армейской обстановки. Во-первых, схожие записи Вавилов делал и до армии, в школьные и в студенческие годы (пусть и реже, и обычно в оправдание своего безделья: мол, мешают работать, «исчезает „мудрое одиночество“» – 16 февраля 1911 г.), тяга к уединению была присуща ему уже тогда: «…приятно бы полежать неделю в больнице…» (20 февраля 1914). А во-вторых – тут можно вспомнить воображаемую желанную келью-лабораторию, – такое стремление к уединению было вызвано отнюдь не бытовыми причинами. Оно отражает важную общую особенность мировоззрения Вавилова. 22 апреля 1910 г. он делает замечательную запись: «Читал сегодня шлиссельбургские письма Морозова и, ей Богу, позавидовал его участи. Оно, конечно, на 25 лет, это уже слишком, нет, а так годика 3–4 быть заключенным, для меня было бы прямо счастьем. ‹…› Да, ей Богу, мне страстно хотелось бы быть заключенным или, вернее, отъединенным». 8 ноября 1914 г. похожая запись, более лаконичная: «Пойду в монахи и буду мечтать». Об этой особенности мировоззрения – индивидуализме, философской сфокусированности Вавилова на собственном «я» – подробно речь еще пойдет позже. Пока же, чуть забегая вперед, можно привести запись, показывающую, что сам Вавилов понимает эту свою особенность – во всей ее сложности и противоречивости. «Самое сладкое и самое ужасное в жизни – Einsamkeit. В эти дни, часы и минуты человек себе хозяин и творец своей жизни. Все чужое, подневольное простительно, но если Einsamkeit стала скукой – это преступление. Перед кем? Бог знает. Но на душе тягость страшная. Если не вынесешь Einsamkeit, тогда беги, хватайся за первую зацепку, чтобы тебя закрутило, завертело, чтобы ты себя забыл. Но если Einsamkeit – творчество, тогда это достигнутое счастье, и единственное счастье на земле» (13 июня 1916).

Желания Вавилова относительно его места в социуме также противоречивы. Презрение к обществу или показное безразличие чередуется с обидами на него. «Хочу я быть профессором, но и то вовсе ни для развития наук, ни для собственной славы, ни для просвещения юных умов. Так, одно возможное слово – так. Как? не знаю сам» (23 сентября 1909). «…как я желал бы сделаться определенным лицом на мирской ярмарке, все равно кем, только бы не сумасшедшим» (12 декабря 1911). «Говорю прямо, я хочу быть eigenartig[11], да не только хочу, а просто другого исхода не вижу; по временам затертый в среде засаленных пятаков чувствую себя ужасно» (21 октября 1911). «Почувствовать себя человеком среди людей и в пафосе кричать: // Vivat academia // Vivant professore[12] // так непонятно мне иногда. Но сегодня этот пафос у меня есть, и я с радостью сливаюсь с общим хором и кричу: „Gaudeamus“» (12 января 1912). «Весь ужас в одиночестве. Или, опять не так, если бы одиночества этого не было бы, не было бы и человека, а была бы просто пространственно-временная частица общей машины. Ведь к чему стремишься? 1) Быть со всеми, 2) быть первым. Все вещи неприятные» (26 декабря 1912). «…я ничего не хочу, никем быть не желаю, я желаю счастья, воли и покоя. Сбросить все третье – вот задача на этот год. Сбросить все лишнее – усложняющее, упростить жизнь, сделать ее целой и красивой – вот и все. ‹…› Простота, ясность, равнодушие, воля и покой. И пусть год будет самоценным – не для других, а для себя. Пусть каждый день будет как последний. ‹…› Улучшить самого себя – остальное приложится» (1 января 1913).

На примере смены желаний и мечтаний Вавилова относительно окружающих людей можно впервые заметить то, на что еще не раз придется обращать внимание: Вавилов постоянно противоречит сам себе. Описанный выше гимн «блаженному одиночеству» никак не вяжется с его мечтой наконец найти друга: «Не появляется „истинного друга“, моей заветной мечты» (16 февраля 1911), «Мое самое заветное желание найти „alter ego“» (2 августа 1913). Призывая себя «плюнуть на искусство», в другой раз он пишет: «Ай-ай, как хорошо будет после войны и службы заняться Пьеро, Греко и прочей ерундой» (29 сентября 1914).

Противоречивы и желания Вавилова в связи с войной. Вначале он и вовсе пытается «найти какой-нибудь хороший исход в военной службе» (7 декабря 1913). На протяжении всех дневников периода Первой мировой он неоднократно фантазирует о кардинальных стратегических переменах в войне, наступлениях, победах (признается в записи от 28 октября 1915 г., что, собираясь в армию летом 1914 г., купил путеводитель по Германии и до сих пор его с собой возит – надеется, что пригодится). Иногда скатывается до ура-патриотических пассажей. В середине – конце 1915 г. Вавилов даже задумывается, не лучше ли на линии огня, чем в относительно безопасных инженерных частях: «Однообразие начинает тяготить, попасть бы хоть под огонь и немного разогреться» (29 июня 1915), «…чувствую себя неловко, совестно и хочется в пехоту» (25 ноября 1915). Он хочет или «службы в пехоте, или selige Einsamkeit[13]» (28 ноября 1915). Но чаще всего Вавилов все-таки хочет просто прекращения войны. «Молю Бога об окончании войны» (23 ноября 1914). Он несколько раз загадывает даты, когда война кончится. И просто мечтает оказаться вне этого ужаса: «Читать мешают. Плакать нельзя. Бежать, бежать. Когда же я спасусь, и спасусь ли» (25 ноября 1914).

В дневник Вавилов записывает не только свои стихи, но и творческие планы. 16 февраля 1911 г. он признается, что мечтает написать своего собственного «Фауста». По всей видимости, это первое (если не считать неоднозначной записи от 11 января того же года) упоминание о так и не написанном произведении, которое он называл «Фауст и Леонардо» (или «Леонардо и Фауст»): «От скуки хочу спасаться творчеством, а не написать ли моего Фауста. Вот я куда гну, хотя, конечно, из этого ничего не выйдет» (28 мая 1915), «Мелькнуло желание (старое) написать „Леонардо и Фауст“» (16 ноября 1916) – начиная с 1939 г. этот воображаемый трактат будет упоминаться неоднократно. Изредка упоминает Вавилов и другие свои литературные планы, в крайне широком диапазоне: «…в Италии должна создаться теперешняя моя философия, научный эстетизм» (15 июня 1912) – «…следовало бы написать оду картошке и проклятым вшам. Может быть, и займусь» (5 ноября 1914).

Особый интерес представляют записанные в дневнике желания и мечты, относящиеся не к обстоятельствам происходящего вокруг Вавилова (учеба – наука, военный быт и т. п.), а к его внутренним переживаниям и исканиям.

Разбираясь в самом себе, он, например, писал, что нужно «голову в порядок привести, а то от сумбурных мыслей чуть с ума не схожу» (7 июля 1909). «Надо научиться управлять настроением ‹…› Мне теперь нужно глубокое спокойствие, равнодушие и Selbstregulierung[14]» (16 августа 1913). Неоднократно Вавилов признавался, что жаждет каких-то неконкретизируемых перемен: «Я жду все перелома ‹…› во мне энергии порядочно, но вся она в мелочах, в сотне разных видов и толку, эффекта от нее весьма мало; так вот превратить все эти энергии в одну определенную, научную, сделаться машиной экономной, в этом и весь перелом» (19 ноября 1911). 28 октября 1916 г. Вавилов отмечает: «Появилась у меня очень скверная философия. Все равно, всё пустяки, и все равно придется умереть. ‹…› С ней надо бороться, побороть ее и создать хотя бы что-нибудь святое в жизни».

Сам процесс мечтания также зачастую вполне осознан Вавиловым: «…хотелось уединиться, подумать, помечтать, почитать» (7 июля 1909), «…могу опять медлительно думать и мечтать» (11 ноября 1915). Порой он прямо мечтает мечтать: «Посидеть бы и помечтать» (11 октября 1914), «…устал, остался 1 час бодрствования, были бы книги или газеты, улегся бы, и начал читать и мечтать» (1 июня 1915), «Ищу опять покоя и медлительной мечтательности» (2 марта 1916).

Также часто Вавилов мечтает заснуть. «Хорошо бы заснуть недели на 2, проснуться и посмотреть „цо новéго“[15]. Возможно все. Получать новости такими „двухнедельными квантами“ было бы хорошо и совсем нескучно» (1 октября 1914). «…заснуть месяца на 2» (6 июня 1915). «Заснуть бы месяца на три» (22 августа 1915). «…хочется заснуть и ни о чем не думать» (14 августа 1915). «Ах, скорее бы домой, успокоиться, уснуть» (17 ноября 1914).

Вавилов очень любил «философствовать» (его собственное выражение). И само по себе это занятие то и дело становилось объектом его желаний. Вначале в основном с отрицательным знаком (он относил его к уже упоминавшейся «белиберде», с которой нужно бороться на пути в физики). «Я все время (вот уж года 3) философствовал, все мое дьявольское „ни туда, ни сюда“ – именно отражение этого» (16 февраля 1909). Тем не менее Вавилов продолжал много «философствовать» в дневнике и иногда прямо признаваясь в сохранившейся любви к этому занятию: «Слава Богу, опять я остался один с собою самим. Пофилософствуем» (8 июля 1913), «Хорошо бы пространственно изолироваться, освободиться от „патрулей“ и всласть, на свободе, пофилософствовать» (29 сентября 1914).

Фрагменты дневников 1909–1916 гг

Сохранившиеся ранние дневники начинаются с января 1909 г. Сам Вавилов упоминает, что вел дневники «лет с 15» (1 января 1946), и цитирует свои записи 1905 г. (в 1910 г. – то есть тогда дневники 1905–1908 гг. еще существовали; что затем с ними произошло, неизвестно). Армейские дневники по мере заполнения тетрадей отвозились (и отправлялись почтой) в Москву. Дневники 1917–1920 гг. (если такие были) утрачены. Тетради оставались во время блокады в Ленинграде и уцелели (хотя часть вещей из квартиры Вавиловых пропала). Кем-то – возможно, самим Вавиловым – в них вырваны отдельные страницы, вырезаны лезвием некоторые фразы, сделаны незначительные поздние исправления.

Есть несколько записей о цели, смысле ведения дневника. Вначале Вавилов занимается этим «просто так». «Ну вот пишу я сейчас дневник ‹…› думаю, философствую, разрешаю проблемы, вековечные – все, что „культурному“ „hom’у sapiens’у“ делать полагается…» (17 июля 1909). «…пишу я, но почему, зачем? Не в силу какого-нибудь внутреннего побуждения, а так просто, потому что многие „умные“ люди свои дневники пишут, для того чтобы оставить нашим-то (черт бы их побрал) потомкам память о себе» (27 июля 1909). В армии для ведения дневника появляются дополнительные основания: «Собственно, своей-то жизни и не осталось, вот разве этот дневник да письма» (12 октября 1914); «…писание дневника поднимало на небеса в глазах солдат» (26 декабря 1914). Вавилов увлеченно фиксирует происходящее вокруг, с интересом описывает свои военные приключения, иногда даже делает зарисовки. Но хотя еще до войны, 1 января 1914 г., отмечает: «В дневнике хочу писать много фактического» – все равно и в армии продолжает так же «философствовать», как и до этого. Сам себя одергивает – «…в дневник русско-немецкой войны, пожалуй, и не место писать комментарий к Фаусту» (19 октября 1914) – но вновь и вновь сбивается на мировоззренческие рассуждения и самоанализ и вынужден признать: «…дневник мой – сплошное созерцание…» (3 января 1916). 25 мая 1916 г. Вавилов пишет: «Благодарю Бога за то, что веду дневник. Каждый день, на сон грядущий можно опомниться, умерить восторги и укротить печали. ‹…› становится ясно и спокойно на душе».

Как и положено в настоящем дневнике, адресат записей – сам Вавилов. Иногда даже явно: «Addio, my dear[16] Сергей Иванович» (4 июня 1909). «Опять я принялся за дневник. ‹…› Опять письма к самому себе» (14/1 апреля 1920). Неизбежную при этом путаницу (сам факт писания предполагает какого-то другого читателя – «Писать ‹…› ведь это-то уж, конечно, для других и только изредка для „другого“ себя, т. е. как воспоминание», 6 августа 1912) – Вавилов понимает, пытается разрешить противоречие введением воображаемого «другого я», но не очень успешно. «Вы не думайте (т. е. кто такое вы, ну вы стены, я сам, другие, ведь нельзя же самому писать и слушать, ну вы та часть меня, которая слушает, что ли), да вы не думайте, что…» (1 февраля 1910), «Для кого я это все записываю, не знаю. Пожалуй, только для себя. „Потомкам“, конечно, будет скучно читать эти „страдания молодого Вертера“…» (17 ноября 1916).

1909

9 января 1909

Сегодня с попом вел ожесточенный спор, целый час; глупый, бесцельный, как всегда. Ведь все равно доказать ему ничего нельзя, так как ведь представить только его положение: раз ему доказано, значит, рясу долой, само собой, хоть иезуитством, да выезжать. Я – конечно, другое дело, мне переменить мысль стоит не большого. Весь сыр-бор загорелся из-за классного сочинения, писанного пред Рождеством на тему о «Логике и чуде». Для меня всегда противной казалась «научная» религия с «гипотезами», «теориями», «проблемами», «доказательствами» и прочим в кавычках, ведь это ворона в павлиньих перьях, нечто жалкое, безобразное. А тут еще как на грех чудо стали доказывать (!!!), ну не абсурд ли это, не глупость.

12 января 1909

Вчера был на концерте, на «Аиде», читал Белинского, сегодня читал Маковского, Чуковского и Мережковского – целиком искусство. Само собой, и голова все время занята была вопросами искусства. В самом деле, вот уже три года, как я более или менее сильно занимаюсь этими вопросами, и главным, конечно, о сущности искусства ‹…› …понятие формы слишком условно, ведь, в конце концов, и разум только комбинация представлений и чувств; т. е. содержание – комбинация формы. Надо над этим подумать.

24 января 1909

…у меня получается странное, безобразное противоречие, отсутствие и жизни, и дела, какое-то своего рода небытие, выражающееся в тоске, хандре, скуке.

28 января 1909

…делать ничего не хочется, апатия. Со мной такие штуки часто бывают; переходишь в какую-то нирвану, но ужасно противную.

8 февраля 1909

Наиболее сильное impression[17] за все время это «Записки из подполья»; странно как-то совпали они с моими мыслями за это время, и глубоко, думаю, понял я их. Ни в одном произведении Достоевского не казался он мне таким великим знатоком homo sapiens’a, как здесь.

16 февраля 1909

Как-то тут лежал на постели и думал, философствовал, и вдруг в голове, как молния, мелькнула мысль такого рода: «Что же это ты, брат, беллетристику-то разводишь, доказываешь необходимость изучения науки, а сам к истинной-то науке и не подступал». В самом деле, сколько ни читал я книг научных – все это были широкие обобщения, выводы, а самой науки не было. Я довольно усердно работал над оправданием, обоснованием науки, не зная ее самоё. Я ругался с философией и литературой, а сам ¾ из того, что читал, кажется, посвятил этим двум областям. Отсюда, с одной стороны, отрицание литературы и философии в теории и довольно хорошее изучение их на практике и утверждение науки в теории с полным почти незнанием ее на практике. Я все время (вот уж года 3) философствовал, все мое дьявольское «ни туда ни сюда» – именно отражение этого. Довольно-с, конечно, философии и литературе оставить место, но обратно одну ¼, а науке ¾. Думаю, что я нашел истинный путь. Надо подумать о практическом разрешении.

21 марта 1909

Прочел сейчас с десяток юбилейных газет, и за двумя-тремя исключениями «смех сквозь невидимые миру слезы» и «все эти Чичиковы и городничие живут среди нас». Глупость и тупость ‹…› Да черт с ними со всеми общественными идеями Гоголя, не за них люблю я его, сотворили по образу и по подобию своему чучело, наклеили ярлык с надписью «Гоголь» и давай своей же глупости венки возлагать. И как глубоко приходится рыться, чтобы, наконец, за слоем пыли увидеть Гоголя – Гоголя смехотворца. В этом весь он. Этот смех без слез, а просто смех, и без «сатиры». Это блаженство, нирвана малоросса – его счастье.

5 мая 1909

Странный перелом начинаю я замечать в своем сознании. Появляется какая-то неустойчивость, я начинаю критически относиться ко всему, у меня теперь нет никакого базиса, я не могу ни на чем остановиться. Задумаю разрешить какой-нибудь вопрос, а по дороге встречаю сотни новых, ранее и не возникавших проблем… получается какой-то сумбур, что-то безрезультатное совершенно… Где искать выхода, пока не знаю, а критицизм все растет и растет.

22 мая 1909

Все горит, ничего не осталось, ни одной прицепки, все обратилось в пар неуловимый, и я как будто жить перестал. Куда исчезает и наука, и искусство, и личность, и безличность и все. Черт знает что такое, что будет, не знаю.

10 июня 1909

…по моему мнению, истинное спасение человека в теоретизме, в удалении от практики или, скорее, в полном разделении практики и теории. Пора объясниться, а посему с завтрашнего дня начнем нечто вроде философского трактата[18], а пока – опять расслабляюсь.

8 июля 1909

Что же это такое. Я запутался совершенно. Дикие страсти с одной и бесконечный спутанный клубок мыслей с другой стороны. Не на чем остановиться, всюду пропасти, провалы. Книжки прочесть не могу, от того, что каждое слово, фраза вызывает целую чреду диких мыслей-призраков. Пью валерьянку, думаю успокоиться, но ничего не выходит. Я все прежнее оставил, разрушил, в новом не разобрался, не имею этого нового, а вижу настоящую жизнь кругом, вижу свои гадости, и положительно с ума схожу, ни на чем не могу сосредоточиться, все тает, исчезает.

13 июля 1909

Университет… наука, но, Боже мой, от всякой науки я отстал, занимаюсь какой-то философской метафизикой, истинно научной книжки года два в руки не брал, и боюсь, прямо боюсь науки, науки-работы; я работать не могу, мысли разбегаются, начинаю философствовать, все обсуждать ex ovo[19] и далее, я уж беллетристику-то и то с трудом читаю, на каждом слове, фразе, запятой мысли, чудные, тяжелые, неповоротливые, возьмусь за тригонометрию, задумаюсь о поэзии, о Достоевском и черт знает о чем, читаю Достоевского – думаю о тригонометрии, теории познания и пр. Сижу, откинувшись на стуле, лежит передо мною книга, а мысли мои где-то далеко, далеко гуляют. Как-то в начале года писал я в шутку, «между небом и землею я повис»[20], но теперь я ясно вижу, что это не шутка, а истинное горе мое.

Я ушел от мира по направлению к мысли, книгам, науке… но, но я слишком поспешил, мне мир нужен, но я от мира отстал, и мир от меня, и я мечтаю, думаю о мире и не могу подойти к науке, к теории. Я еще не окончательно насытился миром, чтобы порвать с ним, я позабыл о возможности согласия мира и теории и не то, что погибаю, но болен серьезно ‹…› А между тем мир отошел от меня; на меня смотрят или как на чудака, или как дурака, много о себе мнящего ‹…› меня волнуют другие мысли, которых никому не понять, которые я сам едва чувствую. И вот в эти-то мгновения, когда я людям далек, а науки не знаю и чужд ей – я одинок совершенно, души нет живой, которая откликнулась бы мне, и в эти-то минуты я хочу разорвать это одиночество, но не могу… Кто будет моим другом, моим вторым «Я» – только представителем мира. ‹…› Борис [Васильев] – да если бы он был тем, что он есть, он мог бы, он самый истинный «человек», пожалуй, которого я знаю. Это милый, умный и, главное, воспринимающий настроения души человек. Но и он далеко, и я не знаю путей к нему, особенно после того. Что же мне делать, реву и взываю я? Быть может, там, в Университете, найду я душу, приобщившись к которой найду я пути к миру и восприму силы, нужные для науки. Может, может, я сойдусь с Б., но пока, пока ничего нет и нудно и странно мое висение между небом и землей.

17 июля 1909

Может быть, я просто странный человек, не то что сумасшедший, а с ума сходящий.

30 июля 1909

…все время голову ломал, ломал до боли физической… и почти до сумасшествия, и над чем, сам не знаю. ‹…› я почти что с ума сходил, не мог ни на чем остановиться, все исчезало, все плыло, и я чувствовал, как жизнь у меня из-под ног уходит. Мне горе, что не только я в целом, но и моя психика сама по себе раздвоилась. ‹…› я не могу ни на что смотреть, потому что у меня в психологическом смысле в глазах двоится, и, что главное, двоится так, что в мухе вижу я и муху, и слона. Уж право, не с ума ли я схожу? Одна надежда, что, кажется, сумасшедшие не сознают своего сумасхождения.

7 августа 1909

Идеал отдыха для меня – это лежание в жаркий день, в тени, под деревом на сене с «Тремя Мушкетерами».

24 августа 1909

…я распадаюсь, растворяюсь, исчезаю, остаются только обрывки мои.

27 августа 1909

Я утвердил все и все отверг ‹…› Все игра, и даже мысль об этой игре – игра, и жизнь игра, и игра – жизнь. Игра и жизнь – стороны одной медали, но стороны разные, и вся задача человека в том, чтобы или на жизнь смотреть, как на игру, или на игру, как на жизнь, достигнуть покоя, нирваны. И вот в этом-то последнем, в созерцании науки-игры как жизни, как всего, я вижу спасение свое. Буду играть, но не думать, что играю. Эта та же прекрасная, единственно, мне кажется, верная мысль, которую я высказал еще довольно давно в этом дневнике в стихах:

Да, в жизни умереть

Вне ж жизни бурно жить

Вот цель моя, вот все мое стремленье.

23 сентября 1909

Буду я ученым, буду, как и теперь, всем недоволен, умру, быть может, совсем, а может, и нет, и на этот счет у меня есть сомнения. ‹…› В конце концов, кем не кем, а как-нибудь жить придется, а потому пустим свою ладью по тому течению, которое первое ее подхватило. ‹…› пусть нашим девизом будет

Вниз по матушке по Волге

без руля и без ветрил.

Амен.

18 октября 1909

…не то чтобы я упал откуда-нибудь или вообще чем-либо переменился; переменилось меня окружающее. Как будто бы стоял я уже на самой верхушке горы и надо мною были только облака, остальное все расстилалось под мною. Да, со мной ничего не сделалось, но облака-то вдруг растаяли, и я увидел над собой высокие непроходимые кручи, в сравнении с которыми высота, на которой я нахожусь, казалась смешной. Вот тут и надо представить соединение в одном лице еще не ушедшей психологии владыки, а с другой вновь появившейся психологии младшего дворника. Я чувствую, что мне необходимо делать, трудиться, заниматься как лошади.

20 октября 1909

…только теперь понимаю истинный смысл трагедии человеческой, заключающейся в том, что «там лучше, где нас нет». Я понял, что источник человеческого пессимизма совсем не в невозможности достижения чего-либо, а в том, что достигнутое теряет свое значение. ‹…› Ничего не достигать, а только стремиться, вот, как видимо, основное правило счастливого скептицизма. Достигнутая цель – источник всякой тоски, меланхолии и т. п. Всегда там лучше, где нас нет…

7 ноября 1909

Если угодно, то, что называется психикой, сознанием, если и существует, то не живет, и вот почему. Настоящего в психике нет, она вся в будущем или прошедшем. ‹…› категории времени в жизни (вернее, в существовании) нет, нет момента, есть понятие пространственное, понятие настоящего. Между тем сознание внепространственно, но целиком, функционально обусловлено временем. Скажу более, время есть функция сознания, психики, не в том смысле, что сознание выдумало время, а в том, что сознание и время почти тождество. Вообще, думается мне, исследование понятия времени и пространства по отношению к сознанию может многое объяснить.

11 ноября 1909

Мы живем только во сне, когда мы не мечтаем или, вернее, когда наши мечты осуществлены, и (особенность сна) о новых вещах мы не мечтаем. Пожалуй, верно, по общепринятому пониманию, что жизнь есть сон, а сон есть жизнь. Нирвана – не смерть, не покой, она жизнь, жизнь без стремления, жизнь an und für sich[21]. И о если бы было возможно совместить жизнь с нежизнью, если бы можно было жизнь – проспать.

26 ноября 1909

…хочешь поднять голову хоть на микрон выше самого себя, а падаешь вниз. Нельзя, я человек, я камень; вся моя псевдопсихика одно недоразумение; но и эти рассуждения тоже чепуха, только самомнение черт знает, да что черт, бог, никто, слов, слов, нет, понимаешь ли, слов нет. Зеркало не истина[22], а зеркало, отражение, психика – только зеркало, которое можно разбить, а истина. Да нет слов.

20 декабря 1909

…утомительная трата времени, хождения по комнате, разговоры, «собрания», играние одним пальцем на пианино, чаи и прочее… Вот это самое ужасное. Чувствуешь, что ничего не делаешь, чувствуешь, что устаешь, и главное чувствуешь себя виноватым, кругом виноватым… И вот из комбинации-то этих 3-х чувств и слагается то отврараратительное[23] настроение. А тут еще иногда принимаешься за дело, за милую, хорошую математику и ничего не выходит, начинаешь рисовать, есть яблоки, ходить сверху вниз, снизу вверх… Мерзость.

25 декабря 1909

Чувство целый день евшего и евшего без перестановы шоколад, конфеты, чувство приторности, боли в зубах, боли в голове, пустота в голове – вот и все впечатления праздника. Я знаю, праздник нужен, в каком угодно смысле слова. Праздник по существу своему нечто высокое, праздника нет у животных. Праздник – это род жизни вне жизни; праздник вовсе не праздность. Праздник, если угодно, цель жизни и сам в то же время жизнь… Но… но, в праздник важнее всего сознание праздника, без этого же сознания он только праздность, отдых или проще ничегонеделание… И это все понимают. Я сам помню лет 6–7 назад, какая разница была в настроении в воскресенье и в царский день, когда не учился. Воскресенье – это праздник, а царский день так что-то такое, когда можно больше поспать, полениться… Потом, помню я, как постепенно исчезало у меня личное сознание праздника, как чего-то религиозного, но… другие сознавали праздник, и это выражалось во всем, и во мне, и я все же праздновал, а не сидел у праздника… Теперь и во мне и во всех праздник, душа праздника испарилась, остались только конфеты, конфеты, конфеты, визитеры, поросята, гуси, чистка дома… а посмотришь [ – ] те же хмурые физиономии. Да, праздник вымирает, он уж и теперь труп… А прежде, как хорошо, но и как грустно вспомнить прошлое, веру, счастье, елку, радостные лица, все это в тумане, все это такая радость. Где же это все. Что со мной; что со всеми. Что случилось?

1910

1 января 1910

Я начинал прошлый год убаюкивающим стихотворением Тютчева… В этих словах я видел выражение всех моих помыслов и желаний, и я искренно просил:

…Дай вкусить уничтоженья

С миром дремлющим смешай.

Я желал только покоя, мне хотелось мечтать, философствовать и, ничего не делая, думать о нирване. Теперь не то… Я также ищу спасенья от «жизни» в кавычках, но я спасаюсь от нирваны, потому что это только оборотная сторона той же «жизни», та же жизнь, но с обратным знаком. Я не хочу и не могу не «жить», но жить я должен, и потому:

Да в «жизни» умереть

Вне ж «жизни» бурно жить

Вот цель моя, вот все мое стремленье.

Этой настоящей жизни, жизни вне «жизни», я достигну наукой.

19 января 1910

«Da mihi punctum et terram movebo»[24], а punctum[25] – то и нет; просто дело в том, что ведь «я» – то сам тоже terra[26], которую надо будет movere[27], но увы и ах, выше себя не прыгнешь, а проблема барона Мюнх[г]аузена неразрешима. Relativität-prinzip[28] вот α и ω.

7 февраля 1910

Ем, пью, лежу на диване, безобразничаю, играю на рояле, читаю газеты, журналы… когда же тут наукой заниматься. Посидишь, посидишь над аналитической геометрией, а потом дай-де лягу на минутку отдохнуть. Проходит минутка, потом другая, а там глядь для ровного счета и все ¼ часа, время идти за газетами, сбегаешь, принесли какую-нибудь ерунду, пока ее читаешь подоспевает ужин, там чай, а там уж 10 ч. и о, ужас, от аналитической геометрии одно воспоминание остается, надо по настоящему отдыхать. Берешься за беллетристику… Впрочем, благодарение Богу, начинаю я от всяких историй литератур, критик, философий и прочей дилетантской мерзости отставать, слава Богу перестаю понемножку быть «общеобразовательным», «миросозерцателем» u. s. w.[29]

20 февраля 1910

Я вот теперь ускорил шаг к науке; и, кажется, должен был быть довольным, цель исполнена; но heu mihi[30] пошел-то я пошел, но слишком быстро пришел к скату горы, откуда стала видна вся даль и недосягаемость конечной цели, и вместо радости вышло горе. Да, heu mihi.

4 марта 1910

Вот что только меня тяготит: ни мгновения я не помню, когда бы я был доволен, или, вернее, не то, что доволен настоящим, а когда бы мне не хотелось будущего.

13 марта 1910

Со вчерашнего дня мне пошел 20-й год. Sans doute[31] я пока еще иду в гору и даже очень круто поднимаюсь. До 10 лет, до поступления в школу я был ребенком, ребенком трусливым, одиноким, мистиком, мечтавшим, мечтавшим и мечтавшим до 15 лет, я был учеником и опять мистиком, мечтавшим об алхимии, чудесах, колдунах, любившим играть в магию, много и без толку читавшим и глубоко верующим. С 1905 г. я стал себя понимать, сначала грубо и странно; я сделался поэтом, философом, миросозерцателем и… я стал выделяться. Я узнал, точнее, перечувствовал, и пессимизм, и оптимизм, и радость, и отчаяние, и научную религию, моим первым учителем была книга Мечникова. Но я никогда чуть-чуть глубоко не интересовался чужой современной жизнью, хотя кругом все и кипело. И революция была только толчком, переломившим меня в отношении миросозерцательном. Я никогда не хотел быть ни социалистом, ни кадетом, ни чем другим, я всегда бежал внешней жизни. Я всегда любил историю, вернее историю культуры, внешности, любил искусство, любил науку, жизни я никогда не любил, я жил или прошлым, или красивым, или абстрактным. Но вот новая эпоха начинается, эпоха отпадения от миросозерцательности, эпоха чистой науки и искусства. Равнодушно спокойно и красиво прожить жизнью ученого – вот mon idée fixe[32] теперь. Итак, я теперь в начале новой ступени моей жизни. Лестница, по которой я иду, – крута, но без излома. От мистицизма, заполненного жизнью, через псевдонауку, миросозерцательство я поднимаюсь к чистой абстрактной науке, и не хочу я идти по другой дороге, не прельщает меня ничто другое, и своей дорогой я доволен вполне. Но одно дело дорога, а другое идущий по ней. Вот собой-то я и недоволен, слишком медленно иду я, слишком близко еще, под ногами разные эмпириокритицизмы, энергетизмы, дарвинизмы, и слишком высоко еще кристально чистая наука.

8 апреля 1910

Ничего я не люблю, ничего не ненавижу. И это, ей Богу, не слова, это факт, мне иногда страшно за самого [себя] становится ‹…›

Я люблю историю, книги, картины потому, что это красиво. Мой эстетизм – это единственно возможное отношение человека с атрофированной социальной стороной к жизни. У меня нет этики, религии, истинной страсти потому, что я не совсем человек, как все человеки; у меня есть эстетика, потому что я еще не совсем «не человек».

18 апреля 1910

Сегодня Пасха, дворники пьяные, колокола звонят, а мне ужасно не по себе. Почему? Точно не знаю. Я было начал заниматься, как следует на Страстной [неделе], да тут подвернулся Иван Евсеич. Я люблю и любил красоту страстных служб, но, ей Богу же, ложиться в 5 ч. утра, целый день стоять на ногах, слушать какие-то идиотские «непорочны» – это скверно: а они-то у меня все время отнимали; придешь домой весь разбитый, зеваешь, спишь, только и можно что «Войну и мир» читать, а уж куда тут до математики.

10 мая 1910

Мне скучно, бес.

Что делать, Фауст?

Таков вам положен предел,

Его ж никто не преступает.

Вся тварь разумная скучает:

Иной от лени, тот от дел;

Кто верит, кто утратил веру;

Тот насладиться не успел,

Тот насладился через меру,

И всяк зевает, да живет –

И всех вас гроб, зевая, ждет.

Зевай и ты.

31 мая 1910

Нашел в одном старом дневнике, кажется, 1905 года, даже что-то в таком роде: «Вот уж четыре месяца, как я не верю в Бога». С одной стороны, c’est ridicule[33], а с другой c’est tres interessant[34], да и не то что interessant, а так как-то ощутительно чувствуешь какую-то идейную лучинку, действительное «миросозерцательство». Да, mon Dieu[35], как это смешно и как это романтично. Ах, как я здорово когда-то доказывал небытие Бога арифметической прогрессией, какой я был «жрец науки» и как глубоко я верил, что «царство науки не знает предела, всюду следы ее вечных побед». 1) Бога нет. 2) Цели жизни нет. 3) Произошли люди от обезьяны и 4) Все подчиняется физико-химическим законам, а потому да здравствует наука. Ах, как это просто, ну, конечно, это не важно, и – глупо. Ну, да и после не умнее. Прочел Ибсена, Мережковского и… Америку опять открыл – все дело в личности, hier ist die Hund begraben[36]; личность – это религия, пессимизм, «дисгармонии», а потому долой личность; а тут еще на грех Мах подвернулся, ну и поехало, долой личность, хочу с космосом слиться, «всё во мне и я во всем» – а ведь это все в прошлом году, следовательно, недавно. Да, да глупо, но несомненно горячо. Maintenant tout est calme[37]. Всякое миросозерцательство исчезло, т. е. не «миросозерцание» исчезло (оно, хочешь не хочешь, существует), а именно миросозерцательство, горячность, вера в истину. Я стал эстетиком, а это миросозерцание как таковое contradictio in adjecto[38] и resume потому-то кажется и не пишется искренно, но, может, и не оттого, может, и ошибаюсь, Ich kenne nichts[39], и мой девиз

Ihr durchstudiert das gross und kleine Welt

Um es am Ende gehn zu lassen

Wie’s Gott gefällt[40].

Впрочем, это вовсе не значит, что я в науке отчаялся; вовсе я не отчаялся и верю ей матушке по-прежнему, если не больше. Просто именно мне в ней и нравится это «gehn zu lassen, wie’s Gott gefällt». Ох, боюсь я знания истины vérité[41], heilige Wahrheit usw[42], боюсь превращения я музыки Божьей в шарманку. Да-с, и в науке, до поры до времени, я пока эстетик, и вся моя холодность-то теперешняя, не миросозерцательство, есть просто почва научная, на которой nous reservons toujours l’ esperance[43] возрастут не одни плевелы, а и плоды полезные, если и не для других, т. е. minimum, pour moi[44]. Теперь время летнее, надо сеять озимые, а я еще не начинал, дай Бог начать.

9 июня 1910

[Когда-то] начал я писать и написал самое мое пока обширное творение «О цели жизни и об оправдании жизни». Творение отчасти глуповатое, отчасти невежественное, но все же для меня-то чрезвычайно ценное, именно оно помогло мне освободиться от самого же себя; оно дало мне случай ясно, твердо высказать все, что в голове философского было, и тогда-то только увидел я глупость, чепуху многого и сумел ото всего этого освободиться. «Трактат» этот был своего рода кровопусканием.

12 июня 1910

…если бы, положим, сегодня был мой последний день, и, положим, я бы давно примирился со смертью, не отчаивался бы, а только бы желал все, что по моему вкусу лучшее в жизни взять напоследок, как можно в большом количестве; ну pour moi, le mieux c’est la science, l’ esprit, en un mot esprit[45], так я бы этот последний день прожил бы действительно со славой. И вот если бы chaque jour etait pour soi[46] (повторяю, опять это не то, что «для каждого дня довольно своей заботы»), тогда бы был рай земной, parole d’ honneur[47]. Да-с, а я, да и все и последний-то день считают не последним; все как будто бы стремится к чему-то, а в результате к 0 «абсолютному». Дурачье, и я дурак, первый, физически жизнь – течение, но психически, сознательно, жизнь топтание. Думают (и думаю) топчемся, топчемся, пока без толку, но все это подготовка к будущему танцу изящному и грациозному, воображайте, воображайте o homines stultissimae[48]; топчетесь вы, а в конце от усталости подохните. Танцевать, так танцуйте сейчас, и, ей Богу, если бы вы всю жизнь танцевали и умирать-то было бы приятно, по крайней мере avec l’ honneur[49].

27 июля 1910

…за своим столом, с своими книгами, в своей кровати, я наслаждаюсь и отдыхаю.

4 августа 1910

Я в Пизанском соборе; несутся торжественно-тоскливые звуки органа; со стен смотрят века… Но ни на что я не смотрю, ничего не слышу… Мое внимание, моя мысль, я весь устремлены на паникадило, паникадило Галилея… Здесь для меня прошлое, будущее, здесь для меня олицетворение единой загадки моей жизни – науки; все – и стены, и люди, и орган, и паникадило, и истлевшие кости Галилея во Флоренции поют мне великие, загадочные слова Мефистофеля:

Ihr durchstudiert das[50] gross und kleine Welt

Um es am Ende gehn zu lassen

Wie’s Gott gefällt[51].

Где наука? В этом ли паникадиле, или в черепе Галилея… но (перефразирую)

Великий череп… ныне прах

И им замазывают щели.

Наука тот призрак, который влечет меня, по отношению к которому весь мир кажется декорацией, где ты? Спряталась ли ты в Пизанской Галилеевой башне, или засела в колбах алхимиков в Нюрнберге, или почиваешь в книгах… Мир идет своей чредою, люди учатся, создаются новые университеты, музеи, печатаются книги… наука живет. Но где же она? Наука не проявление жизни; не могу я науки ставить рядом с искусством или техникою; наука не отдел; она все или ничто; наука заключает в себе жизнь. Заключает ли жизнь в себе науку? Вот вопрос. Паникадила и черепа, и книга, конечно, в жизни. Но в черепах ли наука или паникадилах? Наука – психического происхождения и, как всякая мысль, с одной стороны в черепе, а с другой нет. Вот род ответа. Но и это не так. Дело в том, что науку в уме заключать нельзя, можно заключать знание, но не науку. Говорят, наука отражение мира. Нет, зеркало, но не отражение; зеркало может и отражать, а может и не отражать. Если наука может, она все-таки наука; алхимия столь же наука, как и химия; да, несомненно, дело в зеркале, а не в отражении. Однако что же это за зеркало, где наука?

8 августа 1910

…я хотел тени жизни – науку. Я приучил свои глаза и в искусстве не видеть жизни истории, а только красоту. ‹…› …да и смотрел ли я, не знаю? Я прилаживал все к моей мечте – вот что было для меня главное.

15 августа 1910

…очень часто сны мои переносят меня куда-нибудь во Флоренцию или Мюнхен, минутами мне начинает казаться странным, что я слышу русскую речь.

21 сентября 1910

Не хочет ли кто взять труда

Внушить им Оптики законы?

Пожалуйте ко мне сюда

Лаланды, Эйлеры, Невтоны –

Скажите им, коль вам досуг,

Как солнце движется в эфире,

Как луч его дробится в мире,

А я пойду соснуть на луг[52].

А что, право, не «пойти ли соснуть на луг», ведь мое единственное спокойное состояние, равновесие – это сон. Не соснуть ли? А?

30 сентября 1910

Было время, когда можно было лежать на постели, играть на пианино, философствовать. Теперь я уже не лежу, на пианино не играю, а работаю, работаю сильно, но в том-то и беда, что когда я на постели-то лежал, я чувствовал себя более работающим, чем теперь. Были плоды, теперь их нет.

21 ноября 1910

Был сегодня в астрономической обсерватории, странное и интересное впечатление. ‹…› Недаром звездам молились, мы и теперь им молимся, астрономия столь же наука, сколько богослужение; и право же в обсерватории чувствовалось, как в храме ‹…› Физики и математики могло бы и не быть, астрономия же неизбежна. ‹…› Все науки в конце концов служат только астрономии…

12 декабря 1910

Я не могу себе вообразить Фауста в пиджаке, в зеленом с крапинками галстуке, обремененного супругой и чадами, имеющего и любящего лошадей, читающего газеты, ходящего в театр и т. д. Между тем современные Фаусты именно таковы, современный Фауст похож на всякого, теперь всякий сойдет за Фауста, или, точнее, никого нельзя принять за Фауста. ‹…› теперь не только все могут быть Фаустами, но и все на деле Фаусты. Хоть на грош да Фауст, хоть дурак и жулик, но Faust; фаустовство теперь подешевело, его продают оптом и в розницу; дешево и крепко.

18 декабря 1910

…в 9-й симфонии я первый раз понял силу музыки, силу непобедимую, силу неотвратимую. О чем говорит 9-я симфония? О победе над собою и о радости всех; симфония в конце концов только иллюстрация к «Lied der Freude»[53] Шиллера, в которую она в конце концов и прорывается: «Seid umschlungen Millionen»[54]; в конце концов, это скучно. Ведь сто или тысячу раз слышал я это предложение «umschlingen»[55]; ведь это вода; Шиллер написал это стихами, какой-нибудь Сен-Симон научным трактатом… и, в конце концов, скучно; но вот написал Beethoven и я тоже готов кричать:

Seid umschlungen Millionen.

Здесь такая радость, такой порыв, сознание исчезает, слышишь музыку и понимаешь и сам кричишь:

Душу Божьего творения

Радость вечная поит

Тайной силою брожения

Кубок жизни пламенит

Травку выманила к свету

В солнце хаос развила

И в пространствах, звездочету

Неподвластных разлила

Почему же музыка так сильна? Почему ничто не сильнее ее? В конце концов, музыка упражнение в арифметике, но почему 2 × 2 = 4 скучно, а музыка сильна? Пока не знаю.

1911

1 января 1911

«Von Buch zu Buch, von Blatt zu Blatt»[56] этими строками начинаю я новый год, здесь заключены все мои желания и стремления; большего я не хочу. ‹…› Зачем разводить новые виноградники и делать новое вино, когда подвалы ломятся от накопленных веками сосудов с благовонными тончайшими вековыми винами; библиотеки полны, они необъятны, необъятнее, чем сама жизнь; зачем я стану тянуть противное, мутное, не перебродившее сусло, когда я хозяин несметного богатства.

12 января 1911

Мы имеем великого исторического Фауста, Леонардо да Винчи, вот с кого надо писать Фауста. Ученый и художник, всегда зеркало и никогда жизнь.

20 января 1911

Да наука, в конце концов, какой-то неуловимый призрак. Ведь вот (возвращаюсь опять к «зеркалу») вопрос-то: я спрашивал прежде, что такое наука, зеркало или отражение в нем, а теперь я сомневаюсь, что без отражения-то возможно это самое зеркало, или нет. В остальном параллель можно провести очень широко и глубоко: ложная наука – кривое зеркало, гипотезы – разные полировки зеркала и т. д. Но вот в вопросе-то, существует ли это зеркало без изображения, в нем и закавычка.

16 февраля 1911

…исчезает «мудрое одиночество». Ужасно и то, что наряду с этим исчезновением одиночества не появляется «истинного друга», моей заветной мечты.

…я теряю голову, не знаю, что делать: мечтаю о Берлине, о писании «Фауста», строю замки воздушные et non plus ultra[57]. ‹…› Я погружаюсь в нирвану: в старину, в искусство, а нужна наука, она единая. Я люблю ее, все остальное сор и мишура перед нею, я молюсь ей, но не вхожу в нее. «Доколь же, доколь». О, явись sancta «vis motricis impressa»[58], помоги inertiae[59].

4 марта 1911

Я пока еще ничто, а ношу форму чего-то; быть ничем я могу, а казаться – не в силах. Но я не ворона в павлиньих перьях, а скорее павлинье чучело, дожидающееся павлиньей души.

13 марта 1911

Вчера мне исполнилось 20 лет. Треть жизни, по крайней мере, прожита. До поставленной мною цели – «ученого» в эти 20 лет я еще далеко не достиг, все еще в тумане и иногда бывают даже сомнения, достигну ли когда-нибудь. ‹…› В сущности, я всегда был частью поэтом, мечтателем, философом или ученым. Это я помню отлично. Теперь задача в том, чтоб сделаться ученым всецело, всецело уйти в область «зеркальности».

3 апреля 1911

Всех смертных ждет судьба одна:

Всех чередом поглотит Лета

И философа болтуна

И длинноусого корнета

И в молдованке шалуна

И в рубище Анахорета

Познай же цену срочных дней

Лови пролетное мгновенье!

Исчезнет жизни сновиденье

Кто был счастливей, был умней[60]

26 апреля 1911

Да наука ли мой Бог, не слишком ли моя любовь к ней платонична. ‹…› К черту все эти романы и искусства, это яд, медленный, но страшный. Ведь надо же опомниться… ‹…› Когда же, наконец, придет день избавления, я сделаюсь физиком и умным.

15 июля 1911

Лицо Джиаконды[61] – лицо идеального ученого; это такое безбрежное спокойствие духа. Такой ум и бодрость, о которых можно только мечтать. ‹…› Джиаконда – это дух истинной науки, и я стоял перед ней и думал о себе, мечтал, раскаивался, строил планы.

11 августа 1911

Джиаконда высшее счастье человеческое, нирвана, наука, спокойствие, равнодушие и размышление.

12 декабря 1911

Мне нужно поступательное прямолинейное движение, а я как белка в колесе прыгаю, кружусь, описываю замысловатые вензеля и на том же месте. И главное никто этого не знает, я один, один во всей вселенной; я всегда кажусь, одним – ученым, другим – простаком, третьим – нулем, а я ведь ни то, ни третье и не другое. Я очень сложен, но zu meinem grössten Bedauern[62] замкнутая кривая. Я из Достоевского или Hofmann’a, а об этом никто не подозревает. Стою я сейчас, без надежды, без тоски и в бессилии – шепчу:

Как ни живи, жизнь проживется,

Как ткань ни тки, нить оборвется.

«Пифагор говорил, что свет сей так как некоторая ярмонка, на которую съезжаются трех родов люди: одни для покупки, другие для продажи, а третьи, чтобы посмотреть что делается на ярмонке, и последние называл он Философами и счастливейшими от других. Может быть что в те времена не было такого множества воров и мошенников, сколько оных ныне находится; всеконечно бы Пифагор и об них что-нибудь прибавил» (Смеющийся Демокрит). Так вот, я ни купец, ни покупатель, ни зритель, ни вор на этой ярмарке, а просто какой-то и Missgeburt[63] и сумасшедший, который неизвестно зачем ворует, продает и покупает и на все это любуется; он убогий купец, плохой покупатель, кривой зритель и глупый вор. Ах, как я желал бы сделаться определенным лицом на мирской ярмарке, все равно кем, только бы не сумасшедшим.

1912

1 марта 1912

Лебедев умер. ‹…› Ужас на сердце, тоска и тайна смерти перед глазами. Вот он, вытянувшись спокойно, в своей черной бархатной тужурке и в туфлях. Где же душа, душа великого физика… ‹…› Смерть, ладан, свечи и физик среди этого. О, насмешка и ужас. Наука, где же ты, что ты. Не наука мир объемлет, а мир ее. Нет ужаса ужаснее смерти ученого и поэта. В мире зеркальности в отражение врывается отражаемое, и зеркало разбито. После смерти Илюши эта вторая, производящая во мне ужас и бунт. После первой я очутился вне религии, после этой может[64]

30 апреля 1912

…в голове какая-то безусловная апатия, на романы и то не хватает… только спать.

16 июня 1912

Чудная мистическая тишина стен Колизея, освещенных луною, наводила на историко-эстетические мечтания и соображения. Ясное бледное небо с Большой Медведицей говорило опять больше о науке, но вносило тот оттенок историзма, философии и эстетизма, который свойственен астрономии.

20 июня 1912

Рим есть мечта. Блаженства созерцательной жизни, науки и эстетической этики, где же ее оценить как не в Риме.

23 июня 1912

Далеко-далеко где-то Москва, мои книжные шкафы, все, что в голове, представляется туманным и далеким, а здесь свободная голова и никого вокруг, я один. Как редко дается такое счастье. Здесь в одиночестве чувствую себя другим…

26 июня 1912

[море, около Ливорно] Дни и годы могу смотреть на небо, удивляясь, восхищаясь, находя пищу уму и сердцу. Вечные отвлеченные и такие конкретные огни. Каким трепетом и восторгом одновременно проникаешься при взгляде на небо.

3 июля 1912

[Венеция: ] Не город, а сон и сказка.

10 июля 1912

Италия и прочее – только внешнее, только декорация, а суть – наука.

6 августа 1912

Из области Gedanken – Experimente[65]. Предположу, что я помещен в абсолютно замкнутую изолированную систему, т. е. исключено всякое общение с другими системами, но в систему включены все «блага культуры», т. е. книги, картины, музыка, инструменты и прочее. Спрашивается, за что первое я схвачусь, что начну делать и буду делать. Система пусть замкнута абсолютно, т. е. все, что я делаю, остается в настоящем и в будущем только для меня. Одним словом, solo ipso sum[66]. Эксперимент очень интересный в смысле понимания себя самого, себя, очищенного от прочего. Писать бы я, конечно, ничего не стал, смешно, право, ведь это-то уж, конечно, для других и только изредка для «другого» себя, т. е. как воспоминание. Читать бы я стал, но кого, конечно, не Voigt’a или Plan[c]k’а, а Дюма, Пушкина, Гете, критиков, эстетов и газеты (я газеты читаю именно как «Дюма», а вовсе не из-за любопытства), одним словом, я стал бы эстетом… Но это не главное, совсем не главное, главное в том, что это опостылело бы довольно скоро, и, безусловно, я взялся бы за науку, и только, конечно, за физику и математику. Почему? Ну, тут уж, кажется, область биологии, которую я недолюбливаю[67], почему? да потому что математика и физика – эстетический труд, а труд (вот тут-то именно и есть биология) conditio sine qua non est[68]. Между прочим, я сейчас еще не решил, стал бы я ломать стенки своей замкнутой системы, если бы к тому представлялась возможность, может быть – и не стал бы, а может, сломав и осмотревшись вокруг, опять бы починил.

13 августа 1912

…видел странный сон, произведший на меня впечатление самое гнетущее. На моих руках умирал брат, определенно до последнего[69]

2 октября 1912

С каждым мигом я для себя все более и более и проясняюсь, и… ужасаюсь. Какая-то сплошная неспособность, никакого сопротивления вынести не могу. Порою признаюсь себе в самой ужасной вещи, а не ошибся ли я, сделавшись физиком. Это правда, физику я люблю, для меня это безусловная prima res[70], но ведь Пушкина-то можно любить, а Пушкиным не быть, любить же физику значит быть физиком. Для меня сейчас все пути закрыты, сопротивляться я не смогу, и остается одно – «Италия». Кроме этой собственной неудачи и неспособности, какой-то кошмарный фатализм целесообразных случайностей. По всему фронту я терплю сейчас поражение, и главное – никаких надежд, а если что и есть, так только возможность красиво и приятно забыться. Может быть, и этого довольно, не знаю.

4 декабря 1912

3 дня вот уже я в довольно взволнованном состоянии; купил на Сухаревой[71] настоящую итальянскую sessacento[72], картина школы Леонардо, некоторые детали написаны превосходно; в состоянии картина очень печальном; антикварий, у которого я покупал картину, находил в ней только хорошим раму. Но я доволен, какой-то новый аромат в окружающей обстановке, что-то совсем живое. Италия и шестнадцатый век теперь со мною. Бог ее знает, может по этому полотну прошлась кисть и самого «maestro», ведь духом-то Леонардо она полна.

31 декабря 1912

Я пережил свои желанья,

Я разлюбил свои мечты.

В этом году у меня ничего катастрофического не случилось, все «текло» – но все же вернее всего это был год отчаянья, каждый день приходилось «переживать свои желанья» и прощаться с мечтами… ‹…› Ведь весь этот год, по крайней мере с 1-го июня по 31 декабря – полон Италией, эстетизм вошел во все поры души моей ‹…› И это было хорошо – Италия меня спасала, была той подушкой, на которую я всегда благополучно сваливался после всякого рода крушений. ‹…› Теперь второе – наука. И в нее я тоже вошел, и ей тоже полно мое существование – но все-таки, кажется, я не ученый. Впрочем, что же, ведь «как ни живи – жизнь проживется» – а в общем схема жизни моей прекрасна, искусство – как этика, а наука – как суть. Но пишу-то я пока что не о деле. А дело в том, что я – почти больной человек, я, как уже писал, немножко из Гофмана, Достоевского и Розанова… ‹…› В общем настроение и прочее у меня сейчас таково, что вот я сейчас думал, а что, если я в 12 часов ночи «покончу жизнь свою», так это мне страшным и ужасным не показалось.

1913

23 января 1913

Поразительная вещь, все наши физики (впрочем, может они не физики) – эстеты, скрытые ли, явные ли, но эстеты безусловные. П. Н. Лебедев был музыкантом, любил Италию etc. П. П. Лазарев под шумок читает стихи и романы. [А. К.] Тимирязев в этом отношении более чем подозрительный – и музыка, и картины, и романы, и философия etc. Даже честный Порт и то почитатель Венер. К. А. [Леонтьев?] скрипач etc. Низшая братия, Селяновы, Павловы, Молодый, я – эстеты безусловные. Это более чем правило, это прямо закон. Не то обратная сторона медали, не то необходимая принадлежность лицевой стороны. Наука и искусство (очень редко + философия и прочая дрянь, это очень важно).

9 февраля 1913

Тишина и одиночество. Во всяком одиночестве есть доля скуки, печали и благородства. Именно одиночество-то и есть признак благородства: «Ты царь – живи один». Быть одним это высшее благородство и высшая печаль. У меня друзей, кроме книг, нет, все мои «дружбы» формальны, т. е. просто как-то скользят. По себе я человека не нахожу, да думаю, и не найду.

28 марта 1913

Я, кажется, больной человек, не способный ни к чему целому и, главное, в разладе с роком. Я человек судьбы. В свое «нутро» мне порой страшно заглянуть, такая там каша и неразбериха. Сознаю себя какими-то клочками и урывками. Судьба могла бы меня двинуть вверх, я сам не могу; а судьба, как нарочно, иной раз и в пропасть толкает. Весна, а у меня сейчас самое осеннее настроение ‹…› Что будет со мной 28-го марта через 3 года? Кем я буду, я не знаю. Рельсы судьба из-под ног у меня вырвала и куда иду, не знаю. Одно утешение, открываю Александра Сергеевича и убаюкиваюсь.

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись!

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

23 июня 1913

Я всегда играю роль и не знаю даже, бываю ли я вообще когда-нибудь самим собою. С другой стороны, это самое играние для меня в высокой степени утомительно. Когда я остаюсь один – я блаженствую.

26 июня 1913

К кладбищам у меня удивительная привязанность. Воздух на кладбищах насыщен какой-то чудной элегической философией. Кладбища всегда красивы, и у гробового входа природа всегда сияет вечной красотой.

30 июня 1913

…пора бы мне, может, и плюнуть совсем на картины… и даже на Италию и заняться физикой. Там единственно несомненное, важное, серьезное и святое, и интересное.

‹…› Я сам никогда не скучаю. Я не знаю, как жить без книги, но я не знаю и скуки.

4 июля 1913

Venezia. Опять я в этом диковинном городе парадоксов. В прошлом году она была прямо логической основой моему эстетизму. Раз есть такое место на земле, чистый эстетизм возможен и мне нужен. «Теперь уж я не тот», но чудо вновь покоряет, вновь грация и лень Венеции протягивает за мною свою руку. Даже в дождь Piazza[73] как в сказке. Какое-то заколдованное место. Роскошная, сладкая, нахальная и красивая Венеция.

7 июля 1913

Скорее всего, несмотря на всю мою антипатию к философии, я философ. ‹…›

Венеция прелестна, только порой трупным запахом несет.

В сущности говоря, я рад, что наслаждение искусством отравляется для меня тоской по науке, это начало преодоления «эстетизма».

14 июля 1913

Чужая жизнь для меня малоинтересна, как география и социология. Мне интересно только искусство. В этом вся трагедия. Мое путешествие, это новая и солидная зарядка «эстетизмом» на год. Эстетизм – это яд моей науки. Я думаю, что теперешнее путешествие последнее эстетическое. Это похороны моего эстетизма. Я не отказываюсь от него, как от морали и философии, но отрекаюсь как от специальности.

15 июля 1913

Мое место спасения – Италия, – кажется, отошла на второе место, и я всерьез иногда думаю о монастыре. Ведь это тоже Элизиум и Нирвана (глухой монастырь). Книги, келья и лес – больше ничего не надо.

‹…› Пожалуй, правда «La Primavera»[74] полное олицетворение «грациозной, манящей Флоренции». ‹…› Здесь dolce far niente[75], элегия и безрезультатность. От этой картины надо бежать – она-то и есть тот эстетизм, который большой враг мой.

В картине надо отрезать всю правую часть, безобразную по сложности (кроме амура). Тогда настоящее «небытие».

‹…› Мне надо по приезде в Москву сделать очень трудное – забыть или свести до минимума всякую поэзию и искусство, читать 1 газету, научные журналы и… учиться. Концерты тоже к черту. Туда же и библиоманию. Стать самим собою и делать дело. Как это просто и как это трудно. Я себе даже не представляю, чтобы я не купил, если бы видел 1-е издание Фауста, или подобное. Мне не нужно, но я куплю. Я желал бы остаться без денег.

16 июля 1913

И любовь к Италии штамп, и от него я, дай Бог, освобожусь. Впрочем, купил книгу о Piero della Francesca, которой буду, конечно, заниматься. «Две души во мне живут». ‹…› Элегическое настроение – лучшее в мире, это лучше радости.

19 июля 1913

…боюсь, что Италия встанет опять передо мною «прибежищем» и единственной надеждой. Это страшно, потому что убаюкивает. ‹…› …я понял всю глубину и пользу такого странствования, но одиночество мне многое и раскрыло, многое я в себе понял в первый раз. Мое путешествие было отчасти бегство, бегство от узла всяких сложностей в Москве.

31 июля 1913

На сон грядущий, возьму себе за правило читать часа 1½ про всяких Piero и Giorgione…

3 августа 1913

Читаю много, можно сказать все время, кроме сна, читаю. Читаю за чаем и обедом, в трамвае, мой отдых – чтение, лежа…

8 августа 1913

Мое самое заветное желание найти «alter ego», меня бы понявшего в корень и полюбившего; мне недостает зеркала, а потому я себя и не вижу; все-таки единственные друзья мои на свете – книги, о них надо бы и написать, посвятить им оду. Без них – жизнь была бы пуста и суха и жестка, как жестянка.

13 августа 1913

Я, пожалуй, счастлив в одном отношении: я никогда не скучаю, когда в одиночестве, потому что всегда «занят»; скучаю только с другими.

13 сентября 1913

[Записано по-немецки; перевод: ] И снова тот же вопрос: «Что же я собой представляю?» Как я теперь вижу, я – очень сложная смесь черт матери и отца. Моей матери я обязан всем, что в моей натуре иррационально, поэтично и мистично. Моя мать, безусловно, умная женщина, одаренная – к счастью или к несчастью – некоторыми особенностями, говоря в общем смысле – к полному самозабвению. Вся ее жизнь в нас (детях) и в воспоминании об умершем брате. Ее отец, как и ее братья, были вполне одарены талантами (живопись), и в ее понимании это было нечто выдающееся. Моей матери я обязан также многими своими недостатками – слабоволием, особой замечательной логикой и т. д. Мой отец, как и его родственники, умные, сильные, но грубые крестьяне-купцы. Все мои внутренние борения – от этой отцовской силы. Но грубость, моя замкнутость и невозможность быть вполне откровенным унаследованы ныне от отца. Я полагаю, что материнские свойства во мне перевешивают. Возможно, в этом заключены также вечные внутренние противоречия во мне, мои «две души» – в этом большое отличие от детерминизма матери и отца. Все это так, и, тем не менее, я есть я – ни отец, ни мать. В общем мой характер мне совсем не нравится. Я по характеру фаталист. Судьба и внешние обстоятельства играют в моей внутренней жизни огромную роль. Моя кончина должна быть совершенно трагической. Я не могу далее следовать по жизни по общепринятым правилам. Кем я буду? Этого я не знаю, все зависит от моей трагической судьбы. В лучшем случае я стану очень плохим профессором физики. В худшем же, если к внутренней катастрофе присоединится внешняя, я стану бродягой или монахом (последнее вероятнее всего, это лучший способ ухода из мира и, кроме того, ведь я безусловно склонен к религии. Это я точно знаю, и я в прямом смысле, а не просто эстетически «православный»). Наконец, третья возможность – что вся моя жизнь останется столь же неопределенной, как и сейчас смесь плохого физика и плохого эстета.

29 октября 1913

[Записано по-итальянски; перевод: ] Думаю даже всерьез о смерти как об истинном выходе из положения.

21 ноября 1913

Хороших моментов совершенно не испытываю, даже сны отвратительны.

7 декабря 1913

Я или больной, или совсем несчастный человек; а главное я solo. Ведь существо, с которым у меня невидимые духовные связи, только мать. Она одна. Писать о том, что я сейчас думаю, не могу, слов нет, не выговоришь какие-то кошмарные кругозоры, откуда и «все» [ – ] и Бог, и мир [ – ] кажутся только esempio[76].

Сочельник

Сегодня ночью самые несчастные люди всякие атеисты, эстеты и прочие, люди, оставшиеся без праздника. Они чувствуют необходимость праздника, гадкость своей пустоты – но не могут. Правда, из-за одного сочельника сложно сделаться мистиком и поэтом. Я не атеист и, слава Богу, не эстет ‹…› Я каждую минуту могу сделаться самым религиозным человеком, ханжой ‹…›

Я ведь, в сущности, совсем не пессимист. В мире прекрасного много. Недоволен я собой, но и об этом говорить сейчас не хочу.

Физика, в сущности, самая настоящая метафизика – потому что она имеет дело с фактом, с индивидуальным. Ни дифференциальные уравнения вроде Maxwell’ овских, ни модели от метафизики не свободны, не свободна и математика от определенной логики. Поэтому религиозной метафизики бояться не нужно. И слава Богу, что еще не потеряна возможность быть метафизиком.

31 декабря 1913

Большая часть времени была занята лабораторной работой – этим истинным несчастием, мне ниспосланным. Теперь я ее кончаю и оживаю. Я нервничал и мечтал, мечтал об Италии – как символе красоты и эстетики. ‹…› Затем идет путешествие – глубокое и полезное, духовная баня, в которой я омылся от эстетизма и очутился в августе лицом к лицу с физикой и жизнью. Заодно, благодарю Бога, я понял, что я все-таки физик и что это лучшее, что я мог бы сделать. Этим годом кончается мое спокойное житие…

1914

1 января 1914

Я смирился. Не предъявляю к себе ультиматумов, а только задаю вопрос: «Сохраню ль к судьбе презренье?» Моя судьба печальна, и единственно возможное к ней отношение – презрительное. Надо сохранить непреклонно и терпенье гордой юности моей (ведь я еще юн) и остаться на холодно спокойном Олимпе физики. 1914 год для меня безусловно год судьбы. Я в открытом море и открыт всем ветрам. ‹…› Я хочу работать и мечтать. И это все есть в физике. Итак, от фанфар солипсизма и эстетизма я прихожу только к желанию покоя и работы.

28 января 1914

…высшим счастьем теперь кажется уйти в лес. ‹…› Но в лес я хочу с книгами. ‹…› Ах, книги, лаборатория и лес – вот и paradiso ritrovato[77]. А ведь ничего этого не будет. Я обречен so zu sagen[78]. В лучшем случае лет через 10 буду «professore»[79] и при том, что, несомненно, самый mittellmässiger[80]. Если уж и теперь questo idele mi sembra di essere così triste, cosa dirò io dopo dieci anni. Mi resta di pregare Iddio o dare mi uno vero talento o davvero fuggire in un bosco[81]. ‹…› Но все это не так печально. Надеюсь на судьбу, на ее забористые подъемы и провалы.

20 февраля 1914

…приятно бы полежать неделю в больнице…

12 марта 1914

Мне сегодня 23 года, и любопытно бы было погадать хоть на кофейной гуще о будущем, потому что, когда это будущее станет настоящим, едва ли оно будет интересным. Ведь вот в 1909 году 12-го марта мечтал я об Университете. Мечта исполнилась, я его собираюсь кончать. Но, Боже мой, как же это пусто и глупо. «Сердце будущим живет, что пройдет, то будет мило». А настоящее всегда дрянь, per sempre caro amico![82]

30 марта 1914

Чудеса! Почти всю мою туманную «философию» последних дней нашел в стихах, напечатанных сегодня в «Русском слове». Стихи прекрасны, давно я таких не читал, главное искренны и не декадентские. Впрочем, начинаются стихи не совсем ясно:

Жизнь – без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами – сумрак неминучий

Иль ясность Божьего лица.

Первые 2 строки – положение, из которого единственный вывод 3-я строчка. 4-я же только «нас возвышающий обман». Между тем именно из этой четвертой строчки все и строится. Стихи надо бы начать просто:

Над нами сумрак неминучий.

Иль ясность Божьего лица[83].

28 мая 1914

Стою на обрыве. Положим, если буду служить [в армии,] 1 ½ года пройдут. Ну, а дальше. Дороги для меня другой, кроме научной, нет. Сегодня я, конечно, просто физиологически радуюсь, но на самом-то деле ведь сегодня у меня бенефис «науки». Если я буду ученым, я буду, вероятно, плохим. Я знаю, во мне «что-то» есть, но что я и сам не знаю. Надо одуматься, много из прежнего бросить, многое новое начать. А главное – искать точки опоры. Осталось maximum жить 50 лет, minimum, быть может, очень немного. Как же прожить эти годы? Подумаю, отдохну и приведусь в порядок. Устал я. Да надо бы написать хоть два слова об университете. Когда[-то] я писал о нем, что это только проходной двор к науке. Больше и теперь ничего не скажу. Все было мертво, внешне и невесело. Конечно, Kommerzschule[84] было сквернее, но это живое учреждение, а университет – мумия. Тем не менее точки опоры придется искать в нем же.

9 июня 1914

[Записано по-немецки; перевод: ] Путешествие по Волге – почти идеальное путешествие, пожалуй, самое спокойное в мире. С длинным и хорошим (интересным) романом, в спокойном состоянии духа и с деньгами в кармане чувствуешь себя на пароходе как в нирване ‹…› Чайки – вот простой и глубокий предмет для спокойного философствования, однообразные берега не раздражают глаз.

16 июня 1914

Oggi fu stato «sui generis» ultimo esame di stato[85], был медицинский осмотр, и теперь я – новобранец. Осматривали почти как лошадей, в чем мать родила, пятки, зубы и прочее. Весу во мне нашли 4 п[уда] 15,5 ф[унта], росту 2 ар[шина] 8,3 в[ершка], в груди 20,7, это все мои «лошадиные» стати, записываю их для памяти. Я, впрочем, против «лошадности» ничего не имею. Я знаю, что я очень и очень мало «лошадь». Мускулы слабы, без книг жить не могу, но немножко и «олошадиться» полезно. Кстати о книжках, книжках старых, о новых не говорю, слишком они не книжны, «авторами» пахнет. А вот о старых. Если бы не было книг – жить почти не стоило бы. Книга лучше музыки, живописи, любви, гастрономии и вообще жизни.

‹…›

[В армии] Буду заниматься физикой ‹…› а на сон грядущий читать романы. Завел себе толстые тетради 1) для выписок, 2) для кратких рефератов, 3) для физических соображений.

‹…› Mich lockt immer das Gravitationsproblem… Das ist streitlos der erste Preis in der Physik[86].

26 июня 1914

Я прожил почти месяц самой настоящей «жизнью», т. е. спал, кушал, лечился от запора, ходил по гостям, ездил то на Волгу, то в «Дубровицы», почитывал Казанову, моментально забывая о прочитанном, и в конце концов прихожу в ужас. ‹…› А что, если мне нельзя будет взяться за физику, Боже мой, повеситься можно, потому что в таком случае l’ morir non duole[87]. Нужен Бог. Нужна физика. Нужно здоровье и благодушие.

Попробую взять с собою в лагерь и книги, и чернила, и бумагу. Ведь я все-таки еще неполный физик, характера не хватает. ‹…› Воля у Пушкина – свобода. И теперь уж я с пушкинской фразой не во всем согласен. Покой и воля, как замена счастья, годны только на короткое время. Вообще же к покою и воле нужно прибавить «творчество». Тогда, кажется, полное счастье.

29 июля 1914

Главное, для чего хотелось бы остаться жить после войны, – это видеть ее результаты. Они должны быть ошеломляющие. Даже наука, даже физика будет иная. Хотя бы одним глазом посмотреть.

3 августа 1914

Вчера в первый раз был в карауле. В сущности, это приятное занятие, стоять и философствовать. Я стерег платформы с обозом роты. Философствовал и сочинял стихи, впрочем, ничего не выходит.

8 августа 1914

…сегодня будет затмение. К черту всякую войну, займемся физикой и астрономией. Как божественно-прекрасна и строго-холодна кажется из этого чердака, где я здесь пишу, – наука. Мир и благоволение, «зеркальное» существование – где вы. Я сейчас веду тоже не человеческое существование, а только какое-то воображаемо-бесцельное.

10 августа 1914

Спал я в сарае на соломе прекрасно, пил молоко, чай и пр.

12 августа 1914

Дубовые, вязовые и липовые леса по дорогам великолепны, таинственны, «эпичны». К коренастому дубу, раскинувшемуся гигантским грибом, к зеленой лужайке подошел бы какой-нибудь Илья Муромец и серый волк. Впрочем, и солдаты не звучат диссонансом. Ведь тоже поэзия и фантастика. ‹…› …почти полное отсутствие религиозности. Вздумал в Жданном зайти в церковь. Солдаты только подсмеивались. Положим, у меня самого «религия» какая-то странная, но об этом в свободное время. ‹…› Разбежались по избам. Попали к поляку, молодому, добродушному гробовщику. Выспались на сене хорошо, т. е. «как убитые». ‹…› Клонило ко сну страшно. Оставалось единственное средство. Стал философствовать и плести вирши. С винтовкой на коленях, наверху связки сена глядим на Млечный Путь, на далекие раскаленные звезды, было сладко и утешительно. Убьют, и это чепуха.

17 августа 1914

Спал на сырой земле, обосрала лошадь.

19 августа 1914

Во мраке сосен и елок ‹…› вдруг раздался залп. Острый, сухой. Так резанул мозг и слух. Словно неожиданно свалился в бездну. До того это было inaspettato[88]. Все сразу струсили – и люди, и лошади. Лошади рванули; люди побежали в сторону. Меня свалило повозкой, я выронил винтовку, фуражку потерял. Люди, лошади, повозки бежали по мне, а сзади трещали винтовки. Поднялся и задал стрекача. Около меня один упал – кажется, убит; другого ранило в висок, третьего в ногу, убита лошадь. Меня спасла, кажется, только повозка, вовремя своротившая меня. О чем я думал, когда бежал, без оружия, очумев. Немножко о смерти. Так вот она, так просто и скоро. ‹…› Впрочем, при всем ужасе было и смешно, я могу оставаться ein bis[s]chen[89] объективным в самых ужасных моментах. Смотрел на себя à vol d’ oiseau[90] и посмеивался: «Ну, и стрекача же ты, брат, задаешь». Через минуту я опомнился, сошлось человек 10 в лесу…

20 августа 1914

Иногда в халупе над постелью часть стены выклеена обоями. В одной халупе на этих обоях «вся Москва» – Кремль, извозчики, трамваи. Помечтал.

23 августа 1914

Дым, смешиваясь с туманом, зловещим покровом расстилался над селом, иногда выползали и огненные языки. Было жутко. Улеглись в сенном сарае ‹…› Не успели забыться – ружейный выстрел. Жуть ночи, близость разъездов и просонье – и опять тревога, и почти ужас. ‹…› Кругом пленные, раненые. Зловеще пылают костры. Хаты опустели – впечатление, словно от картины Греко «Толедо».

Немой ужас. Спал в офицерской квартире, около телефона.

25 августа 1914

Прочитал, что в немецкой армии убит профессор Бедекер из Jena’ы. Ну, вот оно началось. В бестелесную «зеркальность» науки sine ira[91] ворвалась война. Мечта разбита.

26 августа 1914

…размечтаешься о Москве. Спокойный старый диван, scrivania[92], у которой знаком каждый ящик и выгиб, шкаф с «физикой», красный кожаный корешок Gauss’а, пергамент Boyle’я, Baltimore Lectures, в углу спряталась Джоконда. (Нет, для этого стихи нужны.) Над диваном классически недвижна scuola [di] Atene[93]. Тепло, спокойно.

Хорошо бы сейчас забыть обо всем – думать только о прошлом.

27 августа 1914

…на соломе спать довольно грустно. ‹…› По-прежнему картошка с салом, чай и дремание под деревом.

28 августа 1914

Спали до 7, до обеда валялся на лугу, читал старый № Исторического Вестника, кто-то взял его в библиотеке холмской казармы. Приятно держать и читать книгу, снова человеком делаешься!

30 августа 1914

Слава Богу, в голове начинают шевелиться мысли о физике, фотохимии etc.

Ihr naht euch wieder, schwankende Gestalten,

Die früh sich einst dem trüben Blick gezeigt.

Versuch ich wohl, euch diesmal festzuhalten?[94]

1 сентября 1914

…я очень часто вижу «эстетические» сны, то посещаю картинные галереи, то обсуждаю планы декорировки какого-то дворца.

3 сентября 1914

…глину размыло страшно. Идти почти невозможно, вот бы Данте в какой-нибудь круг поместить такой трэк для грешников. ‹…› …приходилось было спать на мокрой, промозглой земле… ‹…› Ночью натащили соломы, спать расположились под повозкой. Ночь теплая, и спать было хорошо. ‹…› …как просто, красиво и erwartungsvoll[95] было мое прошлогоднее внедрение в Италию. С Rucksach’ом[96] на спине, в котором лежал шоколад и белье, да Moeller van den Bruck, спустился я со сказочной серебряно-голубой Maloj’и с могилой Сегантини в зеленые равнины Италии. Почти с восторгом переступал я границу буржуазно-отельной Швейцарии и таинственно-святой Италии. Какой мир был на душе, почти плакал от радости.

4 сентября 1914

Спалось хорошо, потому что снаружи было ненастно, дождливо, а под шинелью и тепло, и «почти дома». Под одеялом, закрывшись с головой, всегда чувствуешь себя с самим собою.

7 сентября 1914

Дрых под шинелью часов 10, до 8 ч. утра. Сны самые противные, военные, батареи, наводки etc.

8 сентября 1914

Природа занимается опровержением военного солипсизма.

Идем темным печальным осенним лесом. На ветвях пышная, мрачная, траурная одежда. Последние минуты лета. Маслята, поганки, белянки, рыжики, как первые признаки тления, появились на свежем трупе природы. Ни одному опенку, ни одной сыроежке нет дела до войны. В темных закоулках листвы скапливается дождь и холодным противным душем окачивает всякого дерзнувшего продраться в лесных недрах. В лесу сыро, мрачно, жутко – похоронно. Но вдруг облака рассеялись, блеснуло солнце, листва просвечивает изумрудом, капли блестят бриллиантами, лес смотрит уютно, хотя пахнет осенью и смертью. Небу, лесу, всей природе все равно до бесовни людей (даже не людей, а армейцев). Какой уж тут солипсизм…

‹…›

В смраде дыма из печки, портянок, лампы «с нафтой» заснул на диване. Спал часов 8 довольно спокойно.

‹…›

Ох, записался я, время вечернее, надо ужинать, спать, дел миллион, а писать еще много есть о чем…

9 сентября 1914

Спал в разграбленном стодоле. Холодище. Ночью занимаешься только подтыканием шинели. ‹…› Бродим по остаткам былого уюта. Особенно грустно и занимательно среди книг; вот рассыпана чья-то библиотека, т. е. не библиотека, а шкаф: детские атласы, энциклопедический словарь – хлам и мебель, но вот из какого-то подвала выглядывает груда фолиантов, старые, старые еврейские книги, по шрифту, переплетам, бумаге, семнадцатый, восемнадцатый век: видно священные книги с комментариями на широких полях; в угловатых, задумчивых еврейских иероглифах и талмуд угадываешь, и каббалу. Тут и Фауст чудится, и Агриппа, и дряхлый еврейский раввин с таинственными пейсами, ермолкой.

Фолианты – мокнут, тайна извлечена. Библиофильское сердце дрожит, хочется плакать, захватил бы все да сунул все в шкаф, черт с ними, что иероглифы непонятны, сколько мысли и пота таится за ними. Опять вспомнил свои шкафы – утешение и почти смысл жизни. Библия, Леонардо, Пушкин, Гете, Баратынский, Фет, Тютчев, Казанова. Заплачешь, как вспомнишь, а впрочем, и порадуешься, как подумаешь, что, может быть, опять увидишь.

Зачем пить неперебродившее сусло жизни, когда в погребах библиотек неисчерпаемые запасы вин самых тончайших – это я писал давно, а теперь вновь пишу и в новой обстановке.

11 сентября 1914

Право не знаю, умею ли я еще курить. Но дымлю с удовольствием. Думается и мечтается легко, своего рода подмазка ‹…› Вши всех донимают, перед сном единственное занятие всех – охота за вшами. Впрочем, вру, сейчас только занимались ловлей сверчков, нарушающих сон солдатский. Охота удачная, остался, кажется, один, да и то какой-то худосочный – еле слышно!

15 сентября 1914

За окном свищет целая буря, с вихрем и дождем, на улицу выйти страшно, хорошо еще, что сейчас предстоит завернуться в шинель и спать (хотя нет еще и 8 часов). ‹…› Семен, лежа на соломе, рассказывает страшные вещи про духов. Обстановка самая подходящая. Догорает свечка, за окном вой ветра, бьет рама, словно кто в окно стучится. Хорошо сейчас в натопленной халупе. Лохматый черт с рожищами страшнее австрийца.

Когда мне было лет 12, читал польские сказки. Больные и страшные.

16 сентября 1914

А надо бы опомниться. Сегодня иду по лесу, увидал свою тень в фуражке с винтовкой, и страшно стало, да что это за маскарад, словно попом или кучером одели. Себя в чужой шкуре почувствовал. И в сущности, ведь до сих пор я этого не постиг – как это я солдат.

18 сентября 1914

Следовало бы описать время до войны. Сознаюсь, первые моменты хотел войны. Было страшно, а ну Россия откажется, все стушуется, сойдет на нет, останется тоскливый Любуцкий лагерь или еще больше тоскливая Старица. Хотелось этого необыкновенного и «телескопически» красивого – войны. ‹…› Теперь это все также ступилось и стушевалось.

19 сентября 1914

(второй час ночи) В это время я в Москве обыкновенно ложился спать, теперь встаю, tempora mutantur[97].

21 сентября 1914

Университетский значок тут немного помогает. Один российский воин спрашивал даже, не австрийский ли это орден у меня. Из палаццо, конечно, пришлось опять переселиться в халупу. К вечеру она переполнилась до крайних пределов, я спал почти под скамейкой.

‹…› Занимаюсь изготовлением шахмат из австрийских и русских пуль, гильз и монет. Беру патент!

Хотел было пофилософствовать, да собираются спать…

29 сентября 1914

Хорошо бы пространственно изолироваться, освободиться от «патрулей» и всласть, на свободе, пофилософствовать.

‹…› Следовало бы физику не забывать и хотя бы мечтать физически. ‹…› физике не изменю, это то единственное стекло, через которое на мир можно смотреть совершенно спокойно и эстетически безгрешно.

Господи, дай скорее вернуться к физике! (До того скверно, что плачу, когда пишу эти строки.)

‹…› Ай-ай, как хорошо будет после войны и службы заняться Пьеро, Греко и прочей ерундой.

1 октября 1914

Запереться бы от всяких газет и войны в лаборатории с библиотекой, и, кажется, Бог знает, что натворил бы. Черт с ними и с Вильгельмами, и с артиллерией, и с кавалерией – только бы лабораторию, библиотеку и поменьше внешнего шума.

‹…› Хорошо бы заснуть недели на 2, проснуться и посмотреть «цо новéго»[98]. Возможно все. Получать новости такими «двухнедельными квантами» было бы хорошо и совсем нескучно.

3 октября 1914

…настоящая радость, получил из дома 2 посылки, монпансье, печенье, шоколад, консервы, белье – как из рога изобилия. Почти плакал, разрезая частые швы заботливо закрытой посылки, перебирая шоколад, белье, все эти портянки, теплые вещи. Мать – милая. Одно и самое святое и дорогое там, всегда в мыслях со мною. Таинственная сила связует и физиологически, и психологически нас (да разве можно говорить тут о «нас», когда тут одно, безо всяких швов и границ).

А как тает эйнемовский шоколад на языке, как изысканно-тонко печенье – словно опять из ада в рай попал…

5 октября 1914

…бесконечные поиски халуп, тяжелый сон… ‹…› Ночь совсем ясная, темная, осенняя с голубыми таинственными звездами. Еле плетусь, кажется, пошел четвертый десяток верст. Взглянул, чтобы рассеяться и утешиться, на Большую Медведицу. Боже, что там такое. Комета! Сердце встрепенулось. Туманное ядро и фосфорический хвост. ‹…› Комета сейчас, как-то страшно и странно. Какой нелепой случайностью или божественным умыслом занесло ее сейчас на наш северный небосклон. Смотришь на комету, и жутко становится… Так это серьезно, за войну и земля, и небо. ‹…› Когда смотришь ночью на эту безграничность и хаос, на пылающие и отражающие комки вещества, вращающиеся в какой-то первозданной неощутимой среде эфира, каждый раз стоишь потрясенный, очарованный и непонимающий.

‹…› Ночь ужасная, спал в кузнице, все время ворочаясь от блох ‹…› ударялся о наковальню, тиски, дрог от холода и, главное, вжимался от ужасных выстрелов. Черт их знает, почему немцы ударяли всю ночь и так близко, и так страшно, что порой казалось, что разорвалось над крышей. Похоже по-прежнему на гром, но только на страшный, над самой головой, от которого под одеяло прятался. Впрочем, к середке ночи попривык, «Eppur si scopa»[99] – помирать так помирать.

‹…› Дай Боже сегодня выспаться.

6 октября 1914

Пишу сейчас в обстановке совсем эпически-идиллической. Сижу на пне, столом служит сруб колодца, направо помещичий пруд, солдаты и паны удят рыбу, моют белье, за прудом панский сад с нищенским беленьким барским домом, сад весь желтый, по дорожкам, усыпанным «багряным убором», ходишь словно по ковру. Впереди на поле работает локомобиль и далеко-далеко рокочут пушки. Это опять далекая гроза, вносящая что-то пикантно-пряное в общую идиллическую обстановку. Октябрьская идиллия вместо кислой похоронной осенней элегии – это почти неожиданно. Где-то совсем далеко жужжит несносная немецкая муха-аэроплан. Встал сегодня в 7 часов (т. е. спал больше 10)…

8 октября 1914

…сегодня занялся Фаустом и смакую каждую строчку. Кажется, «Фауста», как Пушкина, мне хватит на всю жизнь.

‹…› О, с каким бы наслаждением покинул бы я эту полную жизнь, куда воля рока кинула и завертела, ведь это же моя теперешняя мечта и рай:

Verfluchtes dumpfes Mauerloch

Wo selbst das liebe Himmelslicht

Trüb’ durch gemahlte Scheiben bricht.

Beschränkt mit diesem Bücherhauf,

Den Würme nagen, Staub bedeckt,

Den, bis an’s hohe Gewölb’ hinauf,

Ein angeraucht Papier umsteckt;

Mit Gläsern, Büchsen rings umstellt,

Mit Instrumenten vollgepfropft,

Urväter Hausrath drein gestopft –

Das ist deine Welt! das heißt eine Welt![100]

Книги, инструменты, конечно – мир. Flich! Auf! Hinaus![101] Только наоборот ins Dumpfe Mauerloch[102]. Не знаю, может быть, вообще говоря, жить – познавать. Но хочу и верю, что «в знаньи жизни нет», но что Mauerloch с книгами и лабораторией лучше всякого мира.

10 октября 1914

Из перевязочного пункта переселились в помещение бывшей почты, спал в какой-то не то колыбели, не то качалке. ‹…› …в позу Ленского не становлюсь.

Паду ли я стрелой пронзенный

Иль мимо пролетит она

Все благо, бдения и сна

Приходит час определенный

Неужели завтра или сегодня определен мне этот час, не дай Боже!

11 октября 1914

…зашел на почту 14-го корпуса. Боже, как забилось сердце, она помещается в физическом институте[103]. ‹…› …глядя на институт, на кирпичную физическую лабораторию – хотелось плакать. Скорее бы конец и опять за работу. В сравнении с физикой – все чепуха ‹…›

Посидеть бы тут, да помечтать…

13 октября 1914

Чудные минуты провел я сегодня в этом парке, подобное было, как помню, в прошлом году в флорентинском giardino [di] Boboli[104]. Там чаровала тишина полноты. Лавры, кипарисы, Аполлоны, Адонисы, плеск фонтанов и флорентинское солнце, в восторге почти целовал землю. То и другое – нирвана, Элизиум, но Элизиум лета и осени. Оба момента прекрасны и обоим хочется крикнуть «Verweile doch, du bist so schön»[105]. В этом желтом парке с храмами, со <нрзб> далекой Вислой с грохотом артиллерии вдали – поэзия смерти и кладбища. Хорошо умирать там, в классическом саду среди бессмертных лавров и кипарисов, бессменной глубокой синевы неба и снежной белизны «героев и богов» – было бессмертие – Элизиум. Роскошь и классицизм Италии и тонкая печаль и тление Польши, но тут и там дрожит одна струна покоя, мира и почти счастья.

На минуту удалиться в этот элегический Элизиум, и становится почти хорошо…

18 октября 1914

Ночи ужасные, длятся более полсуток – свечей мало. Спасенья нет, нужно ложиться на грязную солому, покрытую грязной палаткой, закрываться грязной шинелью, чесаться, вертеться и ждать блаженной минуты – когда заснешь.

21 октября 1914

Сейчас наелись и напились и минут через 15 пора спать. Ночь чудесная, «прозрачно небо, звезды блещут, своей дремоты превозмочь не хочет воздух». Все пропитано голубым лунным туманом. Киваю знакомым в мировом пространстве, комета померкла в лунном блеске – и следа не видно. А война идет, безудержная, непонятная, а впрочем, скучная и однообразная.

27 октября 1914

…спать мешают вши и блохи… ‹…› Даже и не мечтается, даже о прошлом думать не хочется.

28 октября 1914

Вчера залегли не было еще 7 часов; в халупах около 15 человек, с половину – обозные жулики, циники, единственное спасение от которых укрыться с головой шинелью и заснуть – авось хоть что-нибудь из «того» мира приснится. Кое-что и снится, но все такое кошмарно-глупое. ‹…› …попади я сейчас домой, в свою постель, вымывшись и с чистым бельем – провалялся бы и 24 часа.

30 октября 1914

Теперь другие дни – другие сны.

31 октября 1914

Иногда хочется встряхнуться и спугнуть сон, очутиться вновь на Пресне в своих низких, уютных комнатах. И военная служба, и война и та среда, в которой я сейчас живу, – так неожиданно нелепы, что только во сне и могут присниться. ‹…› Во сне только иногда приходишь в нормальное состояние. Сегодня, например, видел себя на Никольской у Шибанова, покупал или приторговывал[ся] к описанию какого-то монастыря, прекрасное издание в солидной кожаной папке, с фотографиями, планами etc.

Книги, милые книги, сколько вас там у меня и как хорошо и спокойно там среди вашего кладбища. Здесь мусолю рекламовского Гете да газеты, да и за то благодарю Создателя. Во сне постоянно снятся книж[ные] картины. Просыпаешься – поет петух, кусают блохи.

1 ноября 1914

Сегодня, слава Богу, во сне грезил о каких-то тангенсах и формулах капиллярности.

4 ноября 1914

Настроение самое невеселое. «Себя» не чувствую, делается все как-то механически, ем, сплю, хожу, ни мысли живой в голове, ни мечты, только иногда воспоминания. Оживляешься ведь, в сущности, единственно надеждой на конец. Как одеревенеет за эти ½ года моя физика, бедная физика, попробую хоть помечтать о фотохимии и Gravity Problem[106] etc.

5 ноября 1914

…следовало бы написать оду картошке и проклятым вшам. Может быть, и займусь.

9 ноября 1914

Сижу печальный, весь съежившись в халупе. За окном поля, мороз, близко грохочут пушки, на небе краснеют остатки зари. Все притупилось, ем, пью, от усталости сплю, смотрю на газеты. Все это ненужно, чужое, внешнее, пустое, а в голове только о своих, о Лиде узнать. Так коротко и просто. Лида умерла, и жизнь такая сложная, многоцветная рушится, как под ударом шрапнели. ‹…› Нет выхода, плачу. На что обречен я теперь. Всякий смысл войны, интерес к ней пропал. Убежал бы сейчас домой, к матери, стал бы ее утешать и от нее имел утешение.

Третья такая жестокая смерть – Илюша, Лебедев, Лида. И эта последняя самая ужасная. В результате первой религиозный кризис, вторая – крушение многих, многих надежд, и смерть Лиды, наверное, разовьется в полное превращение самого себя и может быть обратный религиозный кризис. Что же теперь делать? Только ждать, пока все забудется и покроется противной паутиной забот и тревог.

10 ноября 1914

Тихий, далекий монастырь, со старой церковью, кладбищем, белой теплой кельей и книгами – вот теперь спасенье и надежда.

Пусть шумит там за стенами «тьма нищих истин», а здесь в стенах мерцание восковых свечей, блеск риз, заунывное пение, тишина и мир. Кельи – «наш возвышающий обман», потому-то все равно «Все случайный, странный лепет, миг игры безумных сил»[107].

‹…› только под шинелью – с самим собой. Солдатчина – возвращение в детство. Ничего не знаю, хожу, кушаю, сплю, а там кто-то «взрослые» обо всем заботятся.

11 ноября 1914

…спал скверно, сегодня болит голова и мысли самые невеселые. Механически иной раз скажешь: «Хорошо бы в Москву» – а как подумаешь, какая там тоска и ужас, становишься совсем грустным.

‹…› Куда-нибудь во Фьезоле, к элегическим кипарисам, под ясное небо, потопить мысли и грусть в тихой музыке природы и монастырского покоя. Другого исхода нет. Разве только наука. Но опять тихая, монастырская, без сплетен и интриг. Ах, как глупы эти выстрелы, война, пленные. К чему, для чего-то всем чуждого и ненужного.

12 ноября 1914

Во сне опять книги, Никольская, антикварии – «страна блаженной грусти».

16 ноября 1914

Редко во сне я вижу маму.

17 ноября 1914

Зашел в русскую церковь. Сегодня воскресенье. Так слезы и потекли градом. Пение, ладан, чтение дьякона, возгласы священника, а в общем такой уют – который и нужен моей измученной душе. Ах, скорее бы домой, успокоиться, уснуть.

18 ноября 1914

Все снились обозы какие-то и прочие мерзости. Хотелось увидеть дом, мать, Лиду.

21 ноября 1914

Ужасно, что и во сне не спасешься от солдатчины, обозов и пр[очей] сволочи. Сегодня к тому же приснилась, не знаю почему, торжественная церемония по случаю вступления немцев в Москву, носили на катафалке труп какого-то старца в лавровом венце и прочее. Сижу в халупе, пищат рахитики Янеки и Стаси. Ах, как грустно, Боже мой.

Bist du aus einem Traum erwacht und hat

Der schöne Trug auf einmal dich verlassen?

Hat dich nach einem Tag der höchsten Lust

Ein Schlaf gebändigt, hält und ängstet nun

Mit schweren Fesseln deine Seele? Ja,

Du wachst und träumst[108].

22 ноября 1914

…сохранить мечты и идти, идти. Или упасть, плакать, молить. Я ничего не знаю, будь как будет.

25 ноября 1914

Когда-то я мечтал о тюрьме, заперли бы на 1–2 года в светлую комнату одного с книгами, бумагой, чернилами и, конечно, всем прочим. Но такая тюрьма, без стенок, без книг, с чужими и совсем чуждыми людьми. ‹…› Читать мешают. Плакать нельзя. Бежать, бежать. Когда же я спасусь, и спасусь ли.

29 ноября 1914

«Carpe diem, quam minimum credula postero»[109]. До чего нелепыми кажутся сейчас эти горацианские строки. Carpe diem[110]! Нет, топить его, топить в реке забвения. Чем скорее, незаметнее проходит день, тяжелый, нудный, начинающийся на соломе, соломой кончающийся, – тем лучше. Quam minimum credula postero[111]. Только ему и верю, только на него и надеюсь, только им и живу. Думаю о прошлом, мечтаю о будущем, о Москве, матери, о книгах. А настоящее sei sie verfluchkt[112].

30 ноября 1914

Думаю только о себе, Лиде, матери, книгах и о конце. ‹…› …ложимся в 8, встаем в 8. 12 часов приходится вытягивать. Сон скверный, сны нелегкие. Забыться нацело не удается. Боже, пошли какой-нибудь исход!

4 декабря 1914

…в Москву еще сильнее захотелось. ‹…› В темноте дымлю папиросы, согревает и развлекает. А мысли, их нет, одна тоска и мечты.

6 декабря 1914

…тоска по дому, по матери, по физике, по Москве, по всему прошлому. ‹…› Далеко слышны выстрелы, сижу в халупе, поедаюсь вшами, иногда возьмусь за Фауста. Нашел одно развлечение, начинаю курить. Вьется дымок, перед глазами затуманивается, думается и мечтается легче.

8 декабря 1914

Итак, «фронт передвинулся». Чудища корпусов со всякими обозами, транспортами, лазаретами, почтой, телеграфными ротами, артиллерией перешли на другое место. ‹…› 25-й корпус стал здесь, все деревни кругом заняты бесчисленными щупальцами неповоротливого спрута. И наша щупальца – телеграфная рота – тоже знает свое место. Как ненужная соринка, пятно на этой щупальце сижу и я, и двигаюсь вместе со спрутом, спрут меня волокет, ему до меня нет дела и мне до него. Таких спрутов, кажется, до пятидесяти, и все они органы одного колоссального ихтиозавра армии. Земля вертится, летит Солнечная система, вселенная «катится». А мне, пылинке и соринке, дело только до самого себя, до семьи и до книг.

9 декабря 1914

Настроения, пока занят, – никакого, когда мечтаю – тоска и безнадежность.

10 декабря 1914

Сны короткие, но странные, сегодня видел падение австрийского аэроплана (великолепно и детально). Ну, хотя бы что-нибудь хорошее, необычное, неожиданное случилось сегодня!

11 декабря 1914

Часа через 2 завалюсь на скамейку, опять пойдут сны нелегкие (сегодня, например, видел, как писал в классе у Н. И. Виноградова сочинение на тему «София» – недоумевая, что надо писать).

13 декабря 1914

Вчера лежал на своей скамейке, ворочался от вшей и думал об этом. А что, если бы завтра произвели [в прапорщики], многое бы изменилось, стал бы хлопотать, поздоровел, заговорил бы другим языком. Мечтал, детализировал, провалялся так почти до часу. Интересно, что сегодня все-таки что-то повернулось в моей «карьере», принес писарь от батальона бумажку с «формой» подписки о непринадлежности к тайным обществам, написанную архи-эзоповским языком. Переписал и подписал. Писаря уверенно говорят, что это к «производству». ‹…› Все-таки это что-то вроде чуда: вчерашние мечты и сегодняшняя «бумажка».

30 декабря 1914

В сущности, ведь это почти счастье. Сижу сейчас один в комнате, курю, передо мной лежит только что прочитанный Ponson du Terrail. Счастье? Нет. Это пустые страницы моей жизни, маскарад. ‹…› «Я жить хочу». Пусть это будет жизнь скверная и печальная, какой она и была, – но вместо жизни пустое место. Не надо!

1915

1 января 1915

Новый год… чего хочется и что случится? Весь год «закован», только за его гранью кончится маскарад военной службы. Желанья сужены, простора нет, а хочется вложить и в этот промежуток времени живое, свое. Физика, милая физика, как далека ты от меня сейчас. Но, что сделать? Делай что возможно, но не упускай ее – вот первая и главная задача.

‹…›

Грустно. Сладко и грустно – «и некому руки подать». Один я, совсем один. Там в роте чувствовались еще «живые души» кругом, а здесь совсем один. Грустно, и даже о прошлом думаю с грустью.

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть,

Я ищу свободы и покоя;

Я б хотел забыться и заснуть.

‹…›

Кем я буду, что начну, и как все сложится. Но любопытно бы заглянуть в далекое будущее. Судьба моя, по началу судя, должна быть интересной. Я по-прежнему и на войну, на все эти обозы и аэропланы смотрю как на эпизод моей, личной жизни, смотрю солипсически. «The time is out of joints»[113], поэтому жизнь призрачная, именно призрачная, это не я, а кто-то иной ходит в военной шинели, хотя со всей моей неуклюжестью, неловкостью и вечным насморком. Война… а я не воин. Это так, но разве все эти серые шинели прикрывают воинов, разве не живет под ними, прозябая, душа рабочих, булочников, адвокатов. И это так, но у них и в шинели голос звучит звонко, они живут, а я только призрак в шинели. Есть, кажется, здесь и другие такие призраки. Разве это не призрак или, по меньшей мере, не карикатура, проф[ессор] Аничков, седой, лысый, с огромным брюхом в форме прапорщика и в роли дежурного офицера штаба. Раньше у меня была жизнь «зеркальная», теперь – призрачная – the time is out of joints.

3 января 1915

…покуриваю, читаю газеты, а иногда философствую. Сегодня поднял зачем-то на стол тяжелую свинцовую пепельницу. О, как она тяжела, как тянет ее к себе земля. Тянет… Gravitation’s problem[114]! Стало грустно. Как она близка мне, эта загадка. Таинственная, неуловимая и всюду ощутимая сила тяжести. Сила, которой в конце концов движется все. ‹…› Ей уж давно в душе посвятил свою жизнь. Всякие Ausbleichverfahren[115] только ступени к самостоятельной работе. Если буду жив, буду работать, буду искать, хотя [бы] одного эксперимента, хотя бы малейшей зацепки, за которую зацепилась бы вся гомерическая современная физика. Сейчас я без рук, без книг, без лаборатории. Остается область фантазии посленьютоновского периода. Эта тяжелая пепельница в ресторации – какой она укор. Сидеть бы дома, читать все эти сногсшибательные сверхнатуральные тевтонские умствования релятивистов, искать жемчужные зерна в куче навоза. Ну что же буду фантазировать. Но все же буду, хотя все эти фантазии должны не выходить из пределов, данных электронами и квантами. Свободно было Лесажу, а теперь, Боже мой, какие проволочные заграждения, фугасы и волчьи ямы квантов и электронов готовятся для всякой фантазии. Попытаться решать Gravitationsproblem с точки зрения наивного реализма – только наивное занятие.

4 января 1915

Мир – основа, на которой ведутся хитросплетения надежды всех, панов, солдат, генералов. Здешние «поганенькие» (другого слова не подыщу) телеграммки. Каждый день огромными буквами печатают всякие предсказания и слухи о мире. То m-me Тэб[116], то какой-то старичок, то еще монах XVI века… и все иногда с усмешкой, а иногда без нее читают. Мир и война стали мистическими, чем-то независимым ни от стратегии, ни от погоды, ни от прочего. Просто где-то в какой-то загадочной книге записаны начала и концы, описаны все перипетии, все мелочи войны, а мы… мы только актеры, разыгрывающие давно написанную небесами пьесу, импровизации нет, всякий жест, слово – есть в этой пьесе. Даже у нас наверху, в комнате Чебышев вызывает духов и спрашивает о мире! Мир осенью… Я когда-то в Прадле в отчаяньи гадал на пятиалтынном и получал мир между Рождеством и Пасхой. И почему не гадать. ‹…› Все это пишу не в суд и не в осуждение. Сам я всегда любил таинственность, чудесное, мрак, любил с тех пор, как себя помню. Я физик – всегда был фантастом и метафизиком. Вспомнить только мои детские «заветы» с Богом, алхимию и всякую чертовщину. Не прочь даже в физику допустить метафизику. Когда у нас поднимался треногий стол на две ножки, думал о связи всего этого столоверчения и столоподнимания с gravitation’s problem. В самом деле, «духи», поднимая столы, преодолевают силу тяжести. Вот, право, уж не тут ли искомая зацепка, не в спиритических ли экспериментах. Перед самим собою извиняюсь за эту чепуху.

5 января 1915

А я человек – только книжный. Книги как книги, как предмет – это и все. Как без этого смог бы жить – не знаю. Я человек одиночества, в одиночестве я почти всегда испытываю то элегически-спокойное настроение, лучше которого я ничего не знаю.

10 января 1915

Сегодня в кофейне с верхнего этажа услышал звуки рояля. В кофейне я один, тишина. Вдруг вспомнил Лиду. Как скоро о ней забыл, первое потрясение, первый ужас стали такой ровной, едва заметной элегией. Но она укоренилась и уже неизлечима. Кто видел или узнал смерть, тому три пути, глубочайшее отчаяние, религия и… творчество.

14 января 1915

О чем прошу Бога? Прежде всего, о научном вдохновении. Боже, если бы оно было и если бы появилась та петелька, за которую бы захлестнулся крючок моих физических знаний и фантазий, – я бы забыл все и был счастлив.

19 января 1915

Нигде не нахожу блаженной Einsamkeit[117], всюду не один, всюду тревожат чужие глаза, чужие или чуждые разговоры. Прежде, там, в халупах, с солдатами было лучше – среди людей был один со своими мечтами и тоской.

24 января 1915

Фауста кончил и вчера отнес к переплетчику, отдал переплести в кожаный переплет, вплетая белые листы. Странная книга! Я буду всегда читать ее, вечно приходить в негодование от длиннот 2-й части и восхищаться отдельными фразами и словами. Вторая часть от первой до последней сцены символична, и в этом ее главный недостаток. Первая часть, наоборот, в самых фантастических сценах реальна.

27 января 1915

…с каким бы наслаждением заснул, чтобы проснуться 1 января 1916 года и начать вшиске[118] di nuovo[119].

Во сне опять шрапнели, фугасные бомбы, аэропланы. Боже, что же делать, чтобы опять почувствовать в себе человека?

19 февраля 1915

Война совсем похожа на шахматную игру. Игроки – штаб, пешки, короли, туры – солдаты, офицеры e tutti quanti[120]. Вся Россия, Москва, дом – зрители. Ну а кто же я? Просто пылинка, приставшая к одной из пешек, с ней я двигаюсь, торжествую или погибаю – но в игре я бесполезен. Положим, эта пылинка с ушами и глазами, она все видит и все понимает…

11 марта 1915

Весна все переменила, и глаза и уши стали другими. Хочется бежать без шинели, гулять и дышать весной. Ни о чем не могу думать, ничего не могу делать, весна все заслонила. И ничего не страшно.

Все благо! Бдения и сна

Приходит час определенный.

Люди другие мне не нужны, я один, один с весною.

Чирикают птицы, гулко стучат лошадиные копыта, и вокруг все смеется, все голоса веселы, ярко блестят на солнце кресты собора и костела. Хорошо, Боже, как хорош мир, вся природа поет «Te deum laudamus»[121].

12 марта 1915

25-я весна для меня сегодня начинается. Прожил такую уйму лет, а позади, в сущности, ничего, так, парение надо всем, наслаждение всем, чувствую себя все-таки мальчишкой. Жизнь впереди, жизнь светлая, интересная. Какой веселый день, отворил дверь на балкон. Весна, звенят колокола костела, сегодня польское Благовещение, кругом города холмы, покрытые лесами, чувствуется, с набухающими почками. Что-то предпасхальное чувствуется. Прекрасный день, первый день моего нового года. Я молод, весна, впереди не потеряны надежды, а на земле и на небе так много интересного. Никогда я не буду филистером, никогда не буду мещанином. Жизнь моя, может, будет сумрачна, но она всегда будет интересна.

Ну, положительно все лица смеются, на всех балконах паны и паненки. В первый раз я понял все чудо весны. Весна это чудо, все люди вдруг стали другими. Будь я Фауст, я бы воскликнул сейчас весне «Verweile doch, du bist so schön»[122], и Мефистофель мог бы меня сцапать.

18 марта 1915

Я не узнаю себя, ни в зеркале, ни in me[123]. Какое-то «потустороннее существование», какая-то тень вместо живого человека. ‹…› И голова не работает, и во сне снятся неизбежные цеппелины с бомбами. ‹…› Как это отвратительно, чувствовать себя «живым трупом». А это так. Суждено или нет мне то, о чем мечтаю, – тишь лаборатории и библиотеки. Мне большего не нужно. Читаю опять Фауста…

20 марта 1915

Романтическая ночь. Не знаю почему, под впечатлением ли Плащаницы и «гробиков» или заунывного пиликания на скрипке, но вдруг решили с Чебышевым идти на кладбище. Наняли извозчика, захватили револьвер. Извозчик – пан молчаливый и, видимо, виды видавший. Кладбище в ½ версты за городом, на Моравицком шоссе. Остановили у кладбища, калитка не заперта. Вошли. Тихо. Небо ясное, сравнительно светло. Бредем по дорожкам мимо памятников. Кладбище богатое, памятники тяжеловесные, темными таинственными дырами зияют открытые двери склепов. Это самое страшное. Идем так сладко и жутко. Ночная весенняя свежесть. Тихие звезды, жуть кладбища и на душе элегия. Что-то простучало, не то сторож, не то мертвец своими костями. Страшно. Побродили, вернулись к пану, опять по шоссе в Кельцы, слезли у костела, зашли туда, посмотрели еще раз на бутафорский «гробик» после настоящих мертвецов и вернулись домой.

Так минорно прошла Великая Пятница и мои именины. Церковь, кладбище ночью и грусть. Ничего радостного и ничего потрясающе печального.

25 марта 1915

…сейчас один, да вот еще на полу растянулся Шайтан, но от его присутствия еще тише. Дверь на балкон открыта. Тепло, небо затянуто, но спокойно и не хмуро. Только в такой тишине немножко начинаю узнавать себя, Кельцы расплываются и перед глазами опять Москва, книги и физика. Физика… неужели мне удастся вновь стать физиком?

Хорошо бы отгородиться от всяких случайностей и в мирной лабораторной тиши прожить spatio breve[124]. А сейчас кругом только сон.

Я давно бросил всякое Weltan[s]chauung[125]. Когда-то так наивно писал длинное рассуждение под титулом «Мое миросозерцание», где доходил от α до ω. А теперь мир для меня сумбурная мозаика, в которой я различаю миллионы кусочков, иногда несказанно прекрасных, иногда отвратительных, но целого, той картины, в которую складываются эти кусочки, не вижу, да и не хочу видеть. Я физик, физику люблю больше всего на свете, за ее ясность, глубину и в то же время вечную загадку. Но у меня нет физического миросозерцания. Для меня физика отчасти только modus vivendi et non plus ultra[126]. Я совсем не эстет, одной внешности не люблю и не понимаю. И что я такое. Пожалуй, правда, что я чудак.

19 апреля 1915

Вчера ночью вышел на балкон и сидел с полчаса, глядя на звезды. Ведь это сыпь вселенной. ‹…› Внизу на костеле уныло звонят часы, шумят колеса, гремят пушки – и какая это пыль в сравнении с той небесной пылью, засорившей вселенскую пустоту.

Я окончательно потерял самого себя.

20 апреля 1915

Опять спасаюсь у неба, выхожу на балкон и смотрю на это безмерное «все». Ради этого всего и живу. Но, вдруг, опять становится жутко и как-то невольно слагаются две строки из несуществующего стихотворения:

«Зачем же небо без границ,

И где же ты, Творец?»

Это уж жуть вселенская – от которой спасенья нет. Да, как-то все жутко – кругом. ‹…› Так все, и небо, и люди, и письма, и сам себе – все внушает жуть и страх. Куда спастись? В физику, в науку – по-прежнему. Остальное все преходяще и минутно.

23 апреля 1915

…обед, синематограф «Чары»… и спать.

25 апреля 1915

Первый раз за 10 месяцев испытываю вновь радость одиночества – опять один с самим собою…

26 апреля 1915

…вышел сейчас в сад перед домом. Атласное небо, а на нем переливаются звездные алмазы, мощные силуэты каштанов, а ночь полна звуками. Неутомимо трещат лягушки, из деревни шумит буйная полька с бубном и гармоникой. Вот все замолкло и совсем издалека слышны выстрелы – здесь в таком глубоком тылу это куда более жутко, чем там – прежде. Гудит паровоз, с востока ползет туча. В старом доме освещены окна. Какой уют, мир и тихое биенье жизни. Пейзаж почти трагический. Эти глухие удары пушек сразу меняют картину. Да, здесь слышна трагедия. Но, Боже мой, какая красота во всем. Небо со своими вечными загадками, старая усадьба с дряхлыми сединами и молодость и лихость польки. Пробыть 5 минут в этой насыщенной красотой атмосфере – почти счастье и Бог послал мне его. Я готов жить только для этих ночей, только для этой блаженной и божественной красоты. Все сразу становится таинственным, а для тайны стоит жить.

29 апреля 1915

Ночью было жутко. В комнате совершенно темно, окна закрыты ставнями. Мыши скребутся повсюду, чуть ли даже не в матрасе… ‹…› Где же «я», я-настоящий. Осталась чужая оболочка. Действую как чужой, даже думаю как чужой.

12 мая 1915

«The time is out of joints»[127], и я на все согласен. Дом, Москва даже не снятся, да и о книгах и физике забываю. Стал «сам не свой». Еду по полю на лошадке, любуюсь ландшафтами, чувствую себя офицером и даже забыл о маскараде. Я сейчас вроде заигравшегося актера не различаю, где сон, где явь.

18 мая 1915

Лес стал таинственным и грустным, здесь витала смерть и, кажется, еще будет витать. Это не настроение кладбища, настроение элегическое, но мирное и успокаивающее. Скорее это впечатление раскрытой могилы, которая вот-вот проглотит гроб. Это уж не элегия, а ужас.

21 мая 1915

Деревня и деревенская природа. Существует ведь природа и не деревенская – ночное небо и море. Это природа поэтов и философов. А вот природа деревенская: березовые и сосновые лесочки, река, коровы, розовые закаты, рожь, васильки. Василек ведь самый народный цветок – это не то что ландыш или фиалка – это прелестный плебей. Деревенская природа – это сами мужики и бабы, безропотно умирающие и родящие. Две «природы» – первая более бездушная, космическая стихийная, вторая очеловеченная, одушевленная, идиллическая. Но обе – природа, уже потому, что существуют не для того, чтобы смотреть, а если и смотрят, то для того, чтобы существовать. Все живущее, все сущее – актеры в драме, предначертанной Богом. Зритель этой драмы – Бог. Актеры в массе не знающие, забывшие, что они актеры, актеры – гениальные, перевоплотившиеся. Но среди них мы, я и другие – «городские», актеры прескверные, актеры в то же время зрители. Играет и смотрит, как сам, как другие играют. Да это так, в нас – искра Божества. Но, Боже! актеры мы отвратительные, зрители, достойные сожаления, – видим изнанки декораций, бутафорию и ложь – но сущности драмы не видим, не понимаем. Природа, деревня – как они счастливы! Счастье – результат оценки своего существования, измеряется оно какой-то таинственной дробью. У деревни числитель мал, но и знаменатель тоже, у нас числитель велик, но чем он больше, тем непропорциональней растет знаменатель. Знаменатель этот – кажется, как раз функция «созерцания» – зрительства. Деревня живет своей незатейливой, но полной жизнью – порой посмотрит, но на кого? На Него, на Божественного Зрителя драмы. Она знает, что Он есть, что Он смотрит[,] и вдохновляется еще больше, «играет» еще лучше. Мы – актеры-зрители, мы смотрим больше на сцену, а не на Зрителя. Мы плохие актеры, плохие зрители. Впрочем, «опроститься» уже невозможно – это значит, при том же неимоверном знаменателе получить ничтожного числителя. Дробь становится изчезающе малой. «Zwei Seele»[128] – это души актера и зрителя, живущие в нас. Но все-таки я – зритель и любуюсь чудной игрой природы. Какая радость погружаться в этот стройный и простой мир. По-прежнему останавливаю свою лошадь среди леса и смотрю, слушаю и немею. Мы – зрители плохие, стараемся найти изнанку декораций и бутафории (наука), но иногда просыпается истинный – божественный – зритель. И стоишь очарованный, и смотришь, смотришь.

28 мая 1915

От скуки хочу спасаться творчеством, а не написать ли моего Фауста. Вот я куда гну, хотя, конечно, из этого ничего не выйдет.

29 мая 1915

…все казалось очень просто. 1½ года военной службы – 1½ года вынужденного почивания от дел. За это время все передумаю, разработаю планы, приготовил даже толстую записную книжку для этих «планов». А потом пойдет физика, и так ad finem[129]. Но военная служба оказалась не почиванием от дел, а совершенно новым, грозным делом. Померкла и физика, и дом, и книги. Попал в какой-то иной мир, странных измерений. ‹…› Потом, быть может, скоро, все пройдет – я проснусь и, наверное, найдусь, попаду в какую-нибудь колею, и пошла писать губерния.

1 июня 1915

…думаю о тех радостях и бедах, которые могут быть на меня сегодня ниспосланы с небеси. Радости по восходящей степени: 1) получение посылки с книгами и писем, 2) известие об обратном переводе в тел[еграфную] роту, 3) моя статья о П[ринципе] О[тносительности] будет помещена в Ж. Ф. Х. О.[130], 4) Glänzender Schlag[131], какое-нибудь этакое стратегическое сальто-мортале с нашей стороны, перевертывающее всю войну, 5) Вдруг да мне мелькнет Lösung der Grav[itation’s] Problem[132] – это, конечно, самая большая радость. Весьма могут приключиться и вещи с обратным знаком – беды: 1) скверное письмо из дома, 2) скверное письмо от Поройкова, 3) –˝– от Лазарева, 4) Glänz[ender] Schlag, но только с другой стороны, 5) убеждение, что я ни к черту не пригоден и никогда ничего не разрешу. ‹…› …устал, остался 1 час бодрствования, были бы книги или газеты, улегся бы, и начал читать и мечтать.

2 июня 1915

Утром. Сегодня ночью чуть не змарл[133], меня неделю мучит какой-то противный кашель, как только я займу горизонтальное положение. Вчера спокойно заснул, во сне, конечно, всякая чертовщина, в конце концов мне начало казаться, что я – фронт, в плече у меня Праснышский район, одновременно я главнокомандующий и рыцарь ордена какого-то Чернаго Креста. И вот чувствую, что со всех сторон лезут враги, задыхаюсь, просыпаюсь, смотрю, со мною черт знает что делается. Левое плечо страшно болит, ломит, в сердце какие-то уколы и спазмы, душит кашель, но кашлянуть боюсь, как бы не оборвать натянутых струн сердца. Стал лежать без движения, озноб, бросает и в холод, и в жар. Ну, caro amico la commedia si finisce[134]. И удивительно, вполне спокоен. За время войны родилось настоящее хладнокровие. Лежал, лежал, незаметно заснул, проснулся в 9-м часу утра, остался один кашель. Страшен сон, да милостив Бог. Вот сейчас, утром, умирать не хочется.

5 июня 1915

…кругом так тихо, по дорогам скачут зайчата, подъехал сегодня к одному, сжался косоглазый, дрожит, постоял над ним с минуту. Милый, людям беда пришла, хуже, чем вам, косоглазым. А солнце горделиво посматривает, как земля описывает вокруг него свой рабский эллипс. Ему все равно, и люди, и немцы, и косоглазые – чужие, его паразиты и рабы.

6 июня 1915

Днем ‹…› ночная «утрировка» кажется непонятной, а как стемнеет, останешься один, без книг, в разговоре с самим собою, ничего не видно, от свечки еще больше теней, опять «фронт» чувствуешь, как свое тело, как тогда во сне. ‹…›

…заснуть месяца на 2 и проснуться в кризис.

10 июня 1915

В эти тяжкие минуты погрузиться бы в океан книг, замкнуться в свой dumpfes Mauerloch, корпеть над Gravitation’s Problem.

13 июня 1915

То, о чем я пишу в дневнике, для меня, в сущности, «все». Это книги, которые я читаю, вести, мечты, окружающая обстановка. ‹…› А все-таки чудно, сижу я сейчас где-то под Радомом, чиню дорогу, а от скуки спасаюсь Фаустом. Я вполне серьезно иной раз думаю, а вдруг как-нибудь, заснув в халупе, я проснусь у себя наверху, на Пресне, надо мною Мадонна, рядом из комнаты выглядывают книги. Просыпаюсь, протираю глаза, вспоминаю, что мне сегодня надо ехать в Любуцкий лагерь, а все это – от лагеря до Сички, было сном. Ей Богу, это возможно, может быть, я и дневник-то во сне пишу. Хорошо бы было это или нет? Нет, Gott sei dank[135], за то, что это была явь. ‹…› amico Faust[136] по-прежнему выручает, странная книга, она как калейдоскоп, сколько ни верти, все новые картины и мысли.

14 июня 1915

Сидел сейчас на опушке соснового леса и мечтал, из-за сосновых колонн выглядывает оранжевая луна, словно на декорации из «Руслана и Людмилы». По лесу стоят обозы, «страха ради аэропланска». Солдаты играют на жалейках, поют, ночь прелестна. ‹…› От скуки смертной спасает по-прежнему Фауст.

15 июня 1915

…ходят паненки толпами, будь я более энергичным можно бы иметь einen Abenteur[137].

16 июня 1915

Ах, как желал бы я сейчас смотреть на все «des point de vue de Sirius»[138].

22 июня 1915

Читаю сейчас «Первые люди на Луне» Уэллса. Дразнит меня судьба, зашел в Радоме в магазин, купил там первопопавшуюся книжку, а в ней оказывается Gravitationsproblem[139], и притом так лукаво, заманчиво изложенная. Положим, в книжонке много чепухи – но не она важна, а импульс.

Вышел в поле – звездное небо, дразнит и упрекает той же Gravitation’s problem. Тихо, тишина мертвая, страшнее самой ужасной канонады.

28 июня 1915

Ж. Верн прочитан и снова Фауст в руках. Чувствую себя сейчас как-то тоскливо, снова затосковал по милой физике.

29 июня 1915

Вчера с вечера и по сю пору владеет мною какая-то хандра, однообразие начинает тяготить, попасть бы хоть под огонь и немного разогреться. ‹…› Войны хотелось, и было бы страшно досадно, если бы ее предотвратили. Я фаталист, был им и остаюсь. Война эта – моя. Благодарю Бога, что вместо кукольной комедии мне пришлось участвовать в великом деле. Итак, собственно сегодня – год моей службы. ‹…› Я буду всегда мечтателем, полуученым, полупоэтом…

30 июня 1915

Вот и конец этой книжке. Еще прошло полгода, странные, не яркие, бескрасочные, война все время была далеко и впечатления от нее поверхностно-газетные. Что я делал? Плыл по воле волн, из тел[еграфной] роты занесло в этот вонючий военно-дорожный отряд, с которым и блуждаю из халуп к помещику, от помещика к попу. Я все еще в тумане и не очнулся с 29 июня 1914 года, да и не могу очнуться. Вот попаду снова к себе, «к книгам милым моим» – тогда все пойму и оценю, а сейчас я все время живу как оглушенный и не ясно себе самого себя представляю. Верст на 500 радиусом отсюда – меня никто не знает. Solus sum[140]. Там, в тел[еграфной] роте, были милые люди, которые меня наконец начали понимать, здесь все чужое и холодное. Физика – далеко от меня. За эти полгода думал немного о Gr[avitation’s] prob[lem], написал заметку о прин[ципе] отн[осительности], но до сих пор никакого ответа не имею. Пробовал читать физ[ические] книги – из рук валятся. Один Фауст со мной и его я действительно читаю сейчас так, как никогда уже больше не буду читать. Эти полгода – сонный туман, Бог знает, когда он прояснится. Писал я тут, что видел, чувствовал, слыхал и думал. О многом, конечно, не написал, но все-таки писал одну правду.

6 июля 1915

Я весь in Gedanken[141], в мечтах и мыслях. Правда, мысли эти о мире, и нельзя думать и мечтать о «ничто», о новом своем мире без времени и пространства, без материи и энергии, но все-таки думаю и мечтаю не о себе, а о мире.

10 июля 1915

На закате вышел в поле. Огромное оранжевое солнце медленно и величественно тонет за горизонтом, а с востока поднимается бледная как мертвец, с припухлою щекой, луна. Жизнь и мечта, созерцание, зеркальность. Я человек лунного света, ночи, звездного неба и не люблю обманчивого, гремящего золотого дня.

11 июля 1915

Год тому назад, 11 июля, в воскресенье сидели мы мирно по палаткам, кушали мороженое и побаивались Турчина. Но вот какой-то писарь занес весть, что лагерь не сегодня завтра снимается – идем усмирять забастовщиков. Газет не видали уже две недели. К обеду дело выяснилось, готовится мобилизация, в собрании 17[-го] батальона разыскали «Русск[ое] слово» со всякими ультиматумами, и сразу все стало ясно. Война. Загремели оркестры, солдаты и офицеры заходили петухами. Было жутко, но страшно хотелось войны, было бы страшно досадно, если дипломатам удалось бы погасить пожар. Но повторяю, было жутко, немцев я знал и немцев боялся. К вечеру сняли палатки, уложили багаж и спали на койках под открытым небом.

12 июля 1915

…хочется спать.

16 июля 1915

Ввалился в первопопавшуюся комнату, где ночевали какие-то интендантские чиновники-гуртовщики и разлегся на полу, один чиновник сжалился и дал подушку. ‹…› Сегодня ночевал в «дамской» на ст[анции] Леопольдув…

23 июля 1915

Мне почему-то не хочется пробуждать «самого себя», не хочу думать об отпуске. Живу призрачным военным миражом, и 25-й корпус, и телеграфная рота «höchste Dasein»[142] этого миража.

25 июля 1915

…равнодушно смотрю на поля. Земля кажется плоской желто-зеленой тарелкой, по которой движется всякая мелюзга, люди, лошади, собаки, сверху тарелка плотно прикрыта полоскательницей датского фарфора с бледными, нежными голубыми колерами. Не думается ни о чем.

29 июля 1915

На горизонте опять пожары, говорят, горит Седлец. А последние летние ночи так глубоки, задумчивы, прохладны и прелестны, небо смотрит с вечным своим равнодушием на земные дрязги и совершает свою vorgeschriebene Reise[143].

От надвигающегося государственного ужаса ждешь спасения intro se[144], в звездах, но стыдно. Война обесценила жизнь и «я» и вознесла что-то новое, странное и, пожалуй, чужое. Война ведь наивна, детски наивна в самых глубоких стратег[ических] маневрах, но она сильна, Боже, как сильна. И что я могу сделать. Я стою и смотрю, как бушует это дикое, нелепое море, как ломает нежность души и всего святого, сам уношусь этим морем и бессилен. К чему я человек, к чему я русский, отчего я не одна чистая, кристаллизованная душа, холодная как лед, далекая и бесстрастная, как небо. Издалека гремят пушки, давят душу, заковывают ее в неразрывные узы. Что произошло, что случилось?

2 августа 1915

Читаю всякую ерунду, на своих сожителей смотрю волком. Я сам похож на философствующего медвежонка, Шиховский – на гадюку, а Оранский на молочного поросенка.

3 августа 1915

Сейчас хочется бежать куда-нибудь далеко, далеко, забыть о людях, о родине, о том, что я человек, и перейти в мир иной, мир науки, мир звезд.

4 августа 1915

Трагедии, комедии, пейзажи – но все только кинематограф. Посмотрел и проехал мимо, осадка почти никакого.

5 августа 1915

Дикие пошли места, поля без единой души человеческой, болота, а на горизонте Беловежская пуща. Мужики и бабы какие-то сказочные, пестрые, стилизованные. У баб на головах красные чепчики, одежды пестрые и яркие. Все какое-то допотопное, берендеевское. Халупы, т. е. избы с петушками, а внутри больше бани, чем избы. Сейчас живем, например, в большой избе с огромной печью-лежанкой, со скамьями кругом, того и гляди Баба-Яга откуда-нибудь вылезет. Дикое, сказочное место – все словно выходец с того света. И вот среди этих урочищ, архаических мужиков появилось чудище войны. Диссонанс страшный.

10 августа 1915

Просыпаюсь, Господи, какая белиберда, какая-то грязная комнатенка в доме учителя. В школе на стене какая-то приторная немецкая олеография Schutzengel’ я[145], я в Беловежской пуще, за горизонтом грохот пушек, который я спросонья принял за топот лошадей на конюшне…

12 августа 1915

Одно, или умереть, или уйти в себя, к книгам, а здесь, на военной службе, сейчас невыносимо, и грустно, и стыдно.

14 августа 1915

…хочется заснуть и ни о чем не думать.

18 августа 1915

Весело и приятно быть архитектором и инженером, смотреть, как из-под рук сотни людей под ударами топоров возникает всякая дрянь – мосты etc.

19 августа 1915

Я – это вовсе не я, я ступенька длиннейшей лестницы, которая тянется Бог знает откуда и куда, и каждая трава, лошадь опять только ступенька, а эти сизые камни, что помнят они? Principium individuationis[146] – принцип сохранения особи – после принципа сохранения энергии самый страшный, самый таинственный принцип. Природа мыслима, возможна только дискретная – это так, но к чему это железное сохранение индивидуума, его неразрушимость – к чему эта косность в природе. А живое неразрушимо так же, как и мертвое. Все живое от живого. Глядя на серо-зеленый, безразличный, первобытный пейзаж, стало страшно за «я», за его бесцельность, живешь не ты, а другое, а что, Бог знает.

20 августа 1915

…вспоминаю Коммерческое. Боже, как это уже далеко, далекие, далекие ступеньки лестницы, по которым когда-то взбирался сюда, и это странное полуфантастическое житие в белорусской халупе.

21 августа 1915

Война – чудовищная колесница, запряженная апокалипсическими ихтиозаврами, фантастическая, нелепая, неведомо откуда взявшаяся и теперь носящаяся по лицу земли по полям, лесам, дворцам, монастырям, халупам, все давящая, сжигающая на своей безумной дороге. Все равно чугунному колесу, что раздавлено, булыжник или череп Кюри[147]. Она летит, совершая кем-то предписанный путь, и горе подвернувшемуся. Армия, я – невольные седоки этой колесницы, нам иногда кепско[148] – страшно сидеть в этом вихре, многие уже вылетели из него туда в Лету, страшно смотреть на родную растоптанную землю; но я только смотрю на это безумие, меня не топчут, вернее, я топчу, есть, правда, кое-кто в сторонке, с ужасом глядящий на мимо пролетающую телегу, но погодите, и до вас черед придет. Теперь мы поняли безумие войны, полчища нищих, бездомных, калек… только армия, избранная, она одна живет сносно. Но мне в глубине души уже и за Москву страшно, страшно за себя, за свое. Нет спасения, и даже к книгам, к созерцанию загорожена дорога. Впрочем, если есть смерть – на свете все возможно и все равно, это надо помнить.

25 августа 1915

Война заволокла все дали, и прошедшее и будущее в тумане, забыл и думать, особенно теперь, мокрою осенью, когда надеяться не на что. От себя видишь на ½ шага. Война отрезала от меня физику, весь мой modus vivendi[149], а будущее кажется таким хаотическим, безалаберным, что о нем думать не хочется. Нет рельс, по которым сразу бы могла покатиться жизнь. Ее поневоле придется начинать сначала, искать направление и фундамент. Эта безалаберность и хаос пугают. Каждый день живешь как последний, ко всему готов, ничем не удивишь, ничем не испугаешь. Смерть Лиды, несчастная война, а мы холодны и безразличны, как камни. Попаду ли в пехоту и буду убит – все равно. Не то чтобы я был настолько угнетен и подавлен, нет, просто война, эти бесконечные скитания ко всему приучили и страшно огрубили. Армия – страшная машина, душа человеческая леденеет и становится камнем. Пожалуй, еще армия делает мужиком, таким же простым и непосредственным во всех отношениях. «С природой одною он жизнью дышал» – для меня лично в этом самое страшное, я не дышу, а задыхаюсь. Поскорее бы прорвать эти несносные военные облака и снова попасть в искусственность книг и московских сплетен.

26 августа 1915

…кругом мерзкая, грязная осень и хочется плакать.

27 августа 1915

Смотрю на леса на горизонте, синие и дикие. Хорошо бы убежать в эту дичь и чащи и поселиться где-нибудь под землей, под мхом и корнями, зажать уши, не слушать выстрелов, не говорить о безнадежной войне, читать, работать в лаборатории и в конце концов так умереть.

28 августа 1915

Все кругом об одном, только об одном, и облака, и солнце. И опять один и тот же несносный ответ: «Все минутное, земное разлетается как дым». Бревно истлевает, солдат умрет, солнце погаснет и рассыпется, облака растают, атом разлетится вдребезги, на всякие α и β частицы. Нет спасенья. Разлетятся государства, земля. ‹…› А пока живу. По случаю ясной погоды загудел и над Кабаками немецкий авиатор. Шиховский сидит и смакует свои визиты в публичные дома, я одним ухом слушаю, а сам сижу или лежу с «Войной и Миром».

30 августа 1915

Осталось ли что-нибудь «важное» в жизни, исполнение или отказ от чего было бы «ныне отпущаеши»? Осматриваюсь – нет. Мать, честь родины, книги, физика, искусство – вот они приманки жизни, но per dir la verita[150] все это мимолетно, «ныне отпущаеши» уже сказано и мне, настоящему мне, положительно все равно, жить или умирать. В жизни важным кажется, может быть, только религия, не Бог, а религия. Быть религиозным – значит убедиться в сохранении, вечности, неразрушимости себя. Бог еще не религия. А я еще не религиозен, потому все равно. Кругом смерть, холера. Беженцы мрут как мухи. В лесах показались кресты, но уж не над солдатами, а над бедными мужиками и бабами. Холера появилась, кажется, и в роте.

31 августа 1915

Чудесен этот последний августовский день. Утром такой холод, что кутаешься в одеяло и еле-еле хватает решимости – встать. Все потонуло в белом блестящем тумане – за туманом теплое солнце. Поехал на рекогносцировку. Туман растаял, стало тепло, скинул шинель в повозку. Природа какая-то тихая, элегически-грустная стала. Ельник, дуб, зеленые лужайки, паутина засохшего, умирающего леса, рябина такая ядреная и яркая, как деревенская девка, а там вдали синеют по холмам сосновые леса с красными пятнами угасающих лиственников. Грустно, но приятно – смерть, но тихая, мирная безболезненная, почти сон.

3 сентября 1915

Настроение очень плохое, ничего не хочется, никаких желаний и на все положительно наплевать, жить, умереть от холеры, от бомбы – ganz egal[151], абсолютно никакой приманки не остается.

4 сентября 1915

Странные, таинственные осенние дни. Лихорадочное, чахоточное солнце, минут на 5 проглядывающее из-за темных, вихревых облаков, ветер, как молотком ударяющий в спину, дождь резкий и острый, как топор, радуги вспыхивают и погасают, еловый лес шумит и воет, березы шелестят, побуревшие, с желтыми серьгами. Природа медленно, медленно засыпает и скоро юркнет под белое пуховое одеяло. В воздухе какая-то острота и элегия. Едешь верхом по лесу, того и гляди скажешь: «Verweile doch, du bist so schön»[152].

Ночью почти не спал, кусали вши и блохи, встал в 6 часов утра и целый день торчал на мосту под дождем и градом, кажется, простудился и сейчас чувствую первые сладкие шаги лихорадочного озноба, хочется под одеяло.

5 сентября 1915

Настроение печальное, плакать хочется, и осень, и это непрерывное отступление.

7 сентября 1915

Боже мой, как тоскливо и невесело все это. Мы вдруг, мы – не только военные, но вся Русь, все эти мужики, бабы, попы и помещики – сказали на все «наплевать» и танцуем danse macabre[153]. Надежда потеряна всеми, и вот единственное желание и стремление как-нибудь скрасить свои последние денечки: «Carpe diem, quam minimum credula postero»[154]. У беженцев какой-то отчаянный вид людей, махнувших на все рукой, у солдат и офицеров из глаз так и смотрит грабеж и мародерство. Начинается Декамерон, пир во время чумы. Отнимаются руки, разуверился во всем, книга выпадает, глаза слипаются «to die – to dream»[155]. ‹…› …глаза по-прежнему слипаются, остается лечь спать. Небо чистое, луна сияет ярко и холодно.

15 сентября 1915

Ни о чем думать не хочется, смотрю и любуюсь нежным утром. Бледное голубое эмалевое небо с еще розовыми облачками, легкий туман, металлическая лента Немана, бледно-зеленые отшлифованные холмы. Опять то же впечатление, словно ходишь по фарфоровому блюду, накрытому фарфоровой чашкой.

16 сентября 1915

…слышен грохот, по небу на горизонте, кажется, прополз Цеппелин, словно ветхозаветный ихтиозавр.

17 сентября 1915

…эти месяцы скитаний после, когда пройдут годы, покажутся самыми красивыми, самыми счастливыми и романтичными в жизни.

24 сентября 1915

Сейчас 8 ч. вечера, а жалею, что не десять, лег бы и заснул, не потому, что устал и спать хочется – но такое мерзкое, тоскливое настроение.

25 сентября 1915

Едешь лесами, то темные неизменные ели, то шелестит румяными листьями осина, осенний лес грустен an und für sich[156], и самое радостное настроение мигом улетучивается, и делаешься печальным и задумчивым.

28 сентября 1915

Небо – словно фейерверк, но застывший и холодный. Посмотришь на эти холодные искры, рассыпанные по пути неведомой ракетой, и скорее в избу греться, к печке. ‹…› Поставить бы сейчас на всем крест и вдруг очутиться в лаборатории, с книгами, с физикой. С ней и умереть можно. Не хочется умирать дураком в военно-дорожном отряде.

30 сентября 1915

Четверть года еще. Что случилось, что изменилось? Я тот же. И хотя сделано 600 верст «прямо на восток», больше правдоподобия в том, что земля из-под меня уходила, а я стоял как столб и смотрел. Да, смотреть, вот она моя α и ω, и, вероятно, на всю жизнь. ‹…› Автоматически хожу на работу, в свободные минуты убиваю время чтением разных «Münchausen’ов», «Войны и мира», «Графини де Монсоро»… и смотрю. Даже по небу скатываются звезды, а я недвижим. Есть такие деревья, на других листва медленно буреет, рдеет, желтеет и медленно опадает – они умирают или засыпают, а эти зеленеют до самого конца: пронесется осенний вихрь, и сразу все осыплет, таков, кажется, и я. Жизнь без перемены, монотонная, а потом смерть. Смотрю на войну…

1 октября 1915

Смотреть, быть зеркалом, это моя участь, мой заколдованный круг, из которого я выйду, кажется, только умерев. ‹…› Я сейчас странно грустен. Это не скука, это настоящая грусть. Живу в дикой заплесневелой деревне. Кругом болота да лес, ничего не знаю, на столе случайные безразличные книги, и на войне я совсем не воин. Дни стоят блестящие, кристаллические, классическая, прозрачная осень. Скоро и, наверное, сразу снег. Снег – не саван, а пуховое одеяло, и вовсе не о смерти говорят эти утренние холодное солнце, опадающие листья, а только о сне. Тянет под одеяло, на печку, к камину, к хорошим книгам. ‹…› На душе тоже осень, усталость, и хочется спать.

2 октября 1915

Хорошо только после морозного двора залезть на печку, курить и мечтать.

3 октября 1915

Луна замерзла на небе, словно кусок мрамора, а звезды – разлетевшиеся во все стороны холодные мраморные осколки. Стою на берегу, у моста развели огромный костер, красный, жгучий, теплый словно кровь, летят веселые искры, эти звезды костра, тепло, мирно, и я не знаю, что же лучше – этот красный пылающий костер или голубой холодный фейерверк неба. Между ними моя душа. Простор, бездушие, математика неба и уют, тепло, мечтательность костра. С тем и другим душа замкнута, только для себя, но небо шепчет о вселенной, а костер о земле. Холодно, зима не за горами, и впору думать о кострах и печке, понемножку у меня и начинается «философия печки». На миру холодно, спасайся у печки, с книгами, да вот еще смотри через окошко или около костра на небо, и будет хорошо, и смерть не покажется страшной.

7 октября 1915

…сегодня как-то особенно грустно, плакать хочется.

9 октября 1915

Сегодня на мост пришел подивиться столетний старичок, бритый, седой, корявый, как эти урочища. Поляк из шляхты, которая здесь повсюду. ‹…› Старичок трагический, бормочет о смерти… ‹…› «Великая смута, последнее время», раньше черти людей учили, теперь люди чертей, аэропланы – чертовщина.

‹…›

Я сейчас страшно грустен, меланхолически гляжу на красные и синие языки в печке и мурлычу «Per morire siamo creati»[157] и все люди кажутся только morituri[158]. Да о чем же, как не о смерти, надо и можно думать в эти холодные октябрьские дни, небо бело, как саван, природа окостенела, а за горизонтом ревут «тяжелые».

14 октября 1915

К вечеру река розовеет, зеленеет и похожа на море. Совсем почти стемнело, на берегу ничего не видно, но вода еще блестит и белеет. У самого берега вдруг по воде проползла фигура лошади вверх ногами, самой лошади не видно, а отражение ее еще прогуливается по воде. Смешно и фантастично, словно из Hoffman’a: у него есть человек, неспособный отражаться в зеркале, а тут, наоборот, зеркало отражает то, чего нет. ‹…› Солнце заходит мягкое, почти сентиментально-розовое, а не кровавое или огненное. Вообще все кругом сентиментально-просто, солнце, мальчишки, солдаты. В деревне хорошо умирать, словно засыпаешь.

15 октября 1915

Я несусь по воле волн, и не хватает смелости взяться за руль и весла. И так было всегда, в моей жизни не было резких толчков и поворотов, а всегда выносило по линии наименьшего сопротивления, даже в мелочах. Сейчас меня угнетает мое пребывание в военно-дорожном отряде, которое впоследствии, после войны может показаться смешным. Но я жду, осмеливаюсь только на то, чтобы сунуть руку в ящик с шахматами и загадать: если белая фигура – буду до 1-го января опять в телеграфной роте. Фигура белая. Жизнь до того однообразна, без приключений, что, право, кажется, что меня и нет. На работе, дома с случайными книжками (например, сейчас «Le comte de Monte-Cristo»[159]), обеды, сон. Хочется личной, моей перемены. А сейчас грустно и однообразно.

20 октября 1915

Жить, чтобы не умереть, жить по инстинкту я не хочу, не могу, да и жизнь поставила меня в такие условия, что я могу жить иначе. Жить tra Bacco ed Amore[160], пожалуй, можно, но для этого нужно иметь особый темперамент. Жить-смотреть, вот что я могу, чего я хочу и что я делаю. Мир, жизнь, пьеса, а я зритель, посмотрел, надел шубу, шапку и калоши и ушел-умер. Смерть для «смотрящего» очень проста. И я смотрю, оттого, наверное, я скучен и несносен для других, какая-то ходячая фотографическая камера и записная книжка, не человек, а пустое место.

‹…›

Жизнь монотонна, но совсем не скучна, то читаю Monte Cricto, то газеты, то пишу письмо, а то курю и мечтаю.

21 октября 1915

…меня носит как щепку по разбушевавшемуся морю войны, и заносит в такие лужи и трясины, как это тыловое инженерство, и нет сил плыть не по течению. Физика моя, вот кого я сейчас вспомнил, у нее одна надежда, одно спасение, новые силы. Война пройдет, и я, кажется, не умру на войне. Куда подует ветер после и куда меня понесет. Мой ветер – несчастливый, и я боюсь беды – покоя, линии наименьшего сопротивления. Предстоит еще жить, а в глубине души непоколебимое убеждение, что все бесценно, что все пустяки, таким, как я, не стоило родиться, на свете мы лишние люди, мешаем другим и сами не живем.

В комнате тихо, только шум в ушах, да часы тикают, лампа еле светит, и хочется заплакать. Скорее бы хотя бы самообман книг, старых запыленных книг, лаборатории, картин. Умереть нельзя, а вдруг ошибаюсь, но если жить, то в тумане, в одиночестве.

22 октября 1915

Началась настоящая осень: тяжелый душный туман, дождь, болота размякли, в такую погоду хорошо работать за письменным столом, а не у моста. Сегодня я спокойнее, и вчерашнее настроение самоубийцы кажется мне понятным, но не необходимым.

24 октября 1915

Я сейчас стараюсь думать о многом, но в голове одно, почему другим дано жить, а мне только смотреть. Я завидую, мне тоже хочется жить, но ничего не выходит. Был Фалькевич, едет в Минск, вертится, прыгает, поет, день с учительницей, день с дьячихой, «Gradita è la vita tra Bacco ed Amore»[161]. А мне завидно и хочется плакать. Сейчас лампа моя погасла, нет керосина, зажег свечку, за окном воет ветер и страшно тоскливо. Днем метель, на мосту словно в холодном аду.

Мое домоседство, созерцательство было хорошо там, в Москве, с книгами, с Сухаревой, лабораторией, тихими людьми, а здесь на войне, в водовороте я смотрю и кажусь себе уродом.

28 октября 1915

Сую руку в коробку с папиросами и загадываю чет – перемена. Чет!

Хочется мне жизни, нового, света и огня, а тут скучное, покойное болото.

31 октября 1915

Дорога длинная и ночная, в лесах и болотах чудится всякая чертовщина, и, ей Богу, жаль, что ее, кажется, нет da vero[162]. Куда бы веселее, загадочнее, чудеснее стало в мире [при наличии] хотя бы самого завалящего лешего.

1 ноября 1915

На сон грядущий собираюсь читать «Les mystères des bois» Ponson du Terrail[163].

2 ноября 1915

День сегодня чудесный. Малиновый закат, тонкие полосатые облака вытянулись словно струны, синие хвои, нежная зелень озимых, черный бархат пахоты и тепло, словно в апреле. Ни о чем не думаешь, только дышишь да смотришь. На земле рай все-таки возможен.

3 ноября 1915

Слава Богу, я опять стал физиком. Сегодня весь вечер просидел, переворачивая так и этак Ньютоновские законы. В общем, в этой классической механике столько фантастики и метафизики, что голова начинает кружиться. Я стремлюсь сейчас точно определить понятие массы и из ньютонианских рамок – ни шагу, но это не так-то легко. Работа только начата, но, кажется, кое-что удается постигнуть. Физика вытеснила все сейчас из головы, и я с трудом представляю, что я на войне, где-то в Клетно, в грязной халупе и, если бы сейчас вошел какой-нибудь писарь или каптенармус, способен был бы крикнуть: «Nolli tangere circulos meos»[164].

Физика моя, а я-то тебя забыл и с ужасом оглядываюсь сейчас на пробежавшие полтора года. Я сейчас словно заглянул в телескоп, на минуту оторвавшись от рассматривания под микроскопом всяких микробов и вибрионов.

7 ноября 1915

…шахматы, коньяк и опять два битых часа о женщинах и браке. Хотел заняться 3-м законом Ньютона, но не было времени. А сейчас уже час ночи, пора и спать.

11 ноября 1915

…не было, кажется, ни минуты блаженной «Einsamkeit»[165].

15 ноября 1915

Я – только наедине с самим собою, а вдвоем, втроем я Бог знает что.

17 ноября 1915

…не знаю покоя, и тоска. Мне нужна наука, с нею одной совесть чиста. Мороз, природа, искусство, даже это кажется бессовестным. Какой-то категорический императив, сидит и пилит, и пилит.

Война поневоле замерзла, а мне сейчас нужны «покой и воля», печка и наука.

21 ноября 1915

Лихорадит, болит голова, на ноге нарыв и хочется спать.

26 ноября 1915

Собралось много хороших книг, и, если бы теперь покой, чистую теплую халупу и одиночество, можно бы было и умерить угрызения совести.

11 декабря 1915

…пора спать.

15 декабря 1915

…брожу и мечтаю – и так весь день ‹…› надо спать.

16 декабря 1915

Поскорее бы к книжкам и опомниться.

19 декабря 1915

…спать хочется.

20 декабря 1915

Спасение опять только в книгах и одиночестве. Эти навязшие слова – они все-таки одни, а без них болото, в котором лучше утонуть.

21 декабря 1915

…спасение только под одеялом.

1916

1 января 1916

…хочется спать.

2 января 1916

Странный сон: заграничное путешествие, какие-то генералы, причем у одного на чистых погонах 6 звездочек (это может быть от старки, выпитой вчера у Вендорфа), государь, говорящий речь, и Лебедев, ясно видел его глубокие, большие, светлые, удивительные глаза и бархатную куртку. Военщина, война и физика, а может быть ни то, ни другое и ни третье – а люди. ‹…› …хочется спать.

3 января 1916

Сейчас на мне погоны и я плыву по течению. В жизни я всегда был таким же, т. е. в конце концов – мистиком malgre moi[166], послушным внутренним, странным, инстинктивным порывам. Мир научил только скрываться, прятать ото всех самого себя и внешне приспособляться, чтобы не походить на выходца von Jeneseits[167].

5 января 1916

Нехотя и лениво опускается за снежные холмы огненное теплое солнце, и на востоке показалась таинственная темно-фиолетовая полоса, и выплыла холодная, прелестная, всегда печальная луна. Сумеречная зимняя прозрачность. Вечные полюсы кроваво-огненного солнца, всегда волнующегося, живущего, и спокойной, созерцающей луны. Полюсы жизни, полюса мира. Жизнь и созерцание. Ясное, горящее денное и темное, таинственное ночное.

Ночь – она моя, со своей зеркальной луной, звездами, мраком и тайной, а день – я его люблю, но в нем чужой. Стою на снежном поле и не знаю, какому Богу поклониться – огненному ли горящему, пьяному западу, или бледному призрачному, синему востоку, или нет – знаю – востоку.

13 января 1916

Одного боюсь, как бы эта поездка [в Москву] не оказалась просто этапным пунктом моей военной одиссеи ‹…› Узнаю ли я Итаку и осталась ли она для меня Итакой? Я ведь приезжаю совсем другим. Страшно.

14 января 1916

Ничего не понимаю, голова кружится, словно только что проснулся.

15 января 1916

То же самое. Словно проснулся. Протер глаза, вспомнил, и все пошло по старому, инстинктивно привычные движения и жесты до самых мелочей. Дома все застыло и только еще мрачнее тень печали и какого-то рока. Лида умерла. Тишь в доме, никого, кроме матери, бедной, тоскующей. Книги на привычных местах, по-прежнему ходят старые часы. И вот проснулся, о старом напоминают только погоны. Сразу тучи «безрельсности» – куда идти, надо что-нибудь начинать.

Посмотрел сегодня свой дневник за первые дни и месяцы войны. Удивительно бодрый. Сейчас совсем не то. Но это пробуждение, отсутствие всякой удивленности, как будто бы действительно the time was out of joints[168] и полтора года на самом деле прошли в один миг – вот что самое фантастическое. Или я болен? Опять хочу одного – опомниться.

20 января 1916

2 часа ночи, сижу в своей уютной комнате и думаю о Москве и о войне. Два сна, и я ни там, ни здесь. Какой-то сомнамбулизм.

27 января 1916

Я сейчас стараюсь наметить рельсы, по которым надо покатиться после войны. Трудно, обстановка печальная, и иногда проскальзывает даже отчаянная мысль остаться на военной службе. Хожу, нащупываю. Был у Лазарева – больной человек, в Мертвом переулке. Опять попал в «dumpfes Mauerloch»[169], но там хорошо, и стариной пахнет, и милое вспоминается. Рельсы мои – физика. Вот оно настоящее и «для себя» и «для других», и смерть не страшна.

Смирились вы, моей весны

Высокопарные мечтанья.

Я мечтаю теперь только о «modus vivendi»[170], тихом и мирном.

9 февраля 1916

Хочется перемены, удара, свежего воздуха или даже катастрофы. ‹…› …оледенел и жизнь не хуже и не лучше смерти. Бога нужно.

16 февраля 1916

Целый день смотрел на небо. День сияющий, морозный и ветреный. С раннего утра на небе немцы, которых встречают по-богатому и щедро угощают. За каждым тянется цепочка белых шрапнельных барашков, стреляют очередями и несколькими батареями сразу, бедный немец поворачивает восвояси. А ночью столько звезд и так они блестящи, что по телу мурашки от восторга бегают. Но это не все. Пошли сегодня в 9-м часу вечера по обыкновению к сестрам, дорога идет высоко и хорошо виден весь западный горизонт. На северо-западе заметили поразительно яркую звезду красноватого цвета, низко над горизонтом. Звезда была так ярка, что ясно отражалась на снегу, и такой странной яркости я еще никогда не видал. Сестер не нашли, остался только уполномоченный барон Пурвитц (или что-то в этом роде), славный полустаричок. Пошли с ним смотреть звезду. Ахает. Я высказываю предположение, что это Венера или Марс, но едва ли так, наверное, очередной немецкий фокус. Смотрели минут десять, звезда начала как будто гаснуть, уменьшаться, вокруг нее (книзу) разлилось белое бледное широкое сияние, и она скрылась. Нашло облако? Надо бы посмотреть в астрономический календарь. Странна только эта сверхъестественная яркость и то, что звезда прямо с немецкой стороны, там, где ежеминутно вспыхивают их ракеты. Пошли к уполномоченному и часа 2 толковали о знамениях небесных, о том, как хорошо бы инсценировать перед немцами какое-нибудь «знамение» и подействовать на остатки немецкой Abergläubigkeit[171].

На земле интересного немного…

24 февраля 1916

Слежу за собой. Да, созерцание есть, но творчества нет, и похож я на ту же адскую машину, которую вечно набивают порохом, но которой никогда не суждено взорваться.

26 февраля 1916

Вся жизнь в тумане, и никогда не суждено увидеть самого себя и все ясно. Знать и не верить, знать и верить, не знать и верить, не знать и не верить – вот они умозрительные человеческие комбинации, и какую из них выбирать? Может быть, знание – нелепая вера, а вера – инстинктивное истинное знание, симптом существования: «Credo ergo sum»[172], но знание – прелестная игра (или не знание, а познавание), а человеку только и осталось одно – играть. Животные и отчасти мужики живут и, конечно, верят, уже потому, что живут, ну а мы – alli[173] – играем. Творчество – игра. Но кроме творчества и жизни есть еще – созерцание. Первые активны, второе – пассивно an und für sich[174], это нирвана полная, более страшная, чем смерть, отрицание себя самого, solo impsum non sum[175]. Мне, кажется, не дано ни то, ни другое, ни третье, мечусь в треугольнике и ищу положение равновесия.

2 марта 1916

Ищу опять покоя и медлительной мечтательности.

5 марта 1916

Вчера к вечеру находился в ужасно скептической прострации. На все положительно наплевать и сам не знаю почему. С тем и улегся спать. Сегодня настроен бодро, хочется за физику приняться.

6 марта 1916

На работу не ездил. Есть тут очень поэтическое местечко, Задвеевское кладбище, недалеко от церкви на высоком, крутом, круглом холме, заросшем можжевельником, корявыми соснами и жесткой травой, серые камни, позеленевшие деревянные кресты и весенняя тишина. Утром прошел туда, помечтал. Ну и больше за день, кажется, ничего.

7 марта 1916

Когда же, однако, начнут? Словно сидишь в зрительном зале и зеваешь, ожидая начала все откладываемого представления. А все-таки хороша эта vita rusticana[176], и сейчас как-то malgre moi[177] обзываешь «Москву» – verfluchtes, dumpfes Mauerloch[178]. Весна, ничего не поделаешь, весной все люди немножко иные.

Вечером одолела тоска и духота, пошли на кладбище и просидели на могилах с полчаса.

16 марта 1916

Пробую читать Ньютона, и нужно бы приступать со страхом Божиим. Здесь завязаны все начала и концы физики. Надо подумать о «силах».

17 марта 1916

Дни чудесные, а на душе бледно, и все проходит мимо безразлично. Есть три хорошие вещи на белом свете: 1) быть одному, покойным, с книгами и карандашом, 2) смотреть молча на мир (тоже Einsamkeit[179]), 3) жизнь крутящаяся, разнообразная, где и ты действующее лицо. Сейчас ни того, ни другого, ни третьего. ‹…› Читаю Ньютона и играю в шахматы.

18 марта 1916

Ньютон закован в броню слов «сила» и «масса» – а расковать необходимо, иначе шага не ступишь. Ночью и философствую над Ньютоном, а выйдешь на крыльцо, на небе живые Principia[180], уже совсем достоверные, но еще более загадочные.

Безмолвной тайной мир сжимая,

Сине-серебряная ночь,

Склонясь, как мать глухонемая,

Чему-то учит землю-дочь.

И смотрит дочь, не понимая.

21 марта 1916

Вчерашние именины мои прошли скучно ‹…› пили, ели, играли в шахматы и надоели друг другу. Именины справляла только весна да играющее солнце. Становится безысходно тоскливо, не ждешь ничего нового, волнующего. Впереди и сзади скука. Ни личной, ни чужой пертурбации. Как будто все хорошо, работа сейчас веселая, весна вовсю, a taedium vitae[181]. ‹…› тоска прямо раздирает.

6 апреля 1916

Боже мой, пустота, пустотища какая! Не голова, а Торричеллева пустота. Вот теперь, наконец, почувствовал, что война стала самыми плохими буднями. Пусть sub specie aeternitatis[182] эта драма, но актер, играющий 50 лет, потерял вкус и ощущение драматичности этой драмы. ‹…›

По-прежнему лихорадит, апатия, и ничто абсолютно не манит. Не хочется ни домой, никуда. Хуже смерти.

9 апреля 1916

На воздушном океане,

Без руля и без ветрил

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил

…………………………

Ты о них лишь вспомяни,

Будь к земному без участья

И беспечен, как они.

Увы, я знаю теперь это «безучастье», это – живая смерть – ни радость, ни печаль, но хуже печали. Теряется смысл «individuationis»[183], и, оставаясь индивидуумом, не хочешь этого. Настоящая смерть, кто ее знает – может быть это внематериальная жизнь, может быть это то радостное творчество и созерцание, которое знает Бог. Но смерть живая – это движение malgre moi[184], сознание этого движения и бессмысленности его.

А такую живую смерть я сейчас переживаю. Светит солнце, появились цветы, птицы голосят повсюду, и все готовятся к Пасхе, а у меня taedium vitae[185]. Трудно жить без религии – связи с кем-то. Я в науке ищу только этой связи, и не дай Боже, если все окажется 2 × 2 = 4, бессмысленное, но нерушимое.

10 апреля 1916

Начал читать книгу Eddington «The Structure of the Universe»[186].

11 апреля 1916

Пишу сейчас (утром), на столе букет свежих лютиков и книжка Eddington’а. Для меня это α и ω, остальное суета.

12 апреля 1916

Почти весь день дома, за Eddington’ом, которого сейчас кончаю. Увы!

«Зачем же небо без границ,

И где же Ты, Творец?»

Вселенную поняли, ограничили, но за нею новые вселенные, новые спирали, и в мире становится душно, все растяжимо и все безгранично.

22 апреля 1916

Философствую, чтобы убить скуку.

26 апреля 1916

…война, вначале такая пафотическая и бурная, стала самым скучным делом, не то что безнадежным, но именно скучным. Зевают люди, зевает небо, и в конце концов всем хочется не видеть и не слышать. Миру нужен Бог. Не Дьявол антитеза Бога, а Скука. Богу не скучно, потому что Он Творец и Творчество – единственное спасение.

27 апреля 1916

На войне совесть чиста, и, ей Богу, все мы чисты душою и сердцем… ‹…› Мир – конец этому раю, и, пожалуй, «хорошо умереть на войне». Все «дело военное» – такие пустяки и игрушки, и даже смерть – игрушка. Люди вместо того, чтобы жить, – стали играть «в солдатики», это и есть всесветная война. А занятная игра – творчество, т. е. счастье. И едва ли люди забудут после войны об этом временном всеобщем счастье – войне.

28 апреля 1916

Скачу на белой, опытной, резвой кобыле. Дорога красивая. Леса, холмы, деревни. На обратном пути дождь и буря. Несусь галопом, почти закрыв глаза. Острый ветер пахнет сиренью и новыми листьями березы – «дыхание весны». Купаюсь в теплом дожде и «лечу, лечу стрелой», забыв обо всем и понимая только, что это – счастье.

3 мая 1916

Сирень – целая философия. Она, между прочим, безусловно меланхолична и своим запахом, и фиолетово-зеленым световым сочетанием. В ней сразу и радость о новой весне, и плач о ее финале.

14 мая 1916

Пошли на еврейское кладбище. Торчат, как в огороде, надгробные доски, довольно неприличной формы. Бог их знает, может быть наивны и глупы все эти надписи и орнаменты, но смотришь на странные иероглифы и символику и чувствуешь что-то тайное, заповедное, библейское. Странные орнаменты: сломленное дерево, над ним пять зеленых птиц с длинными клювами – видимо, плачут о погибшем пристанище. Иногда так: мертвая большая птица лежит лапами кверху, над нею птенцы – и не то клюют ее, не то оплакивают. Встречаются какие-то рогатые птицы – но вообще птицы и деревья чаще всего. Могилы налезают одна на другую, неряшливые, бездна майских жуков, облепивших все кусты. И хотя светит солнце и играет на мягкой густой зелени, почему-то жутко на этом кладбище и совсем нет приятной элегии христианского кладбища. Здесь пахнет трупами и моргом. Выходим в лес, ложимся на спину. Летит аэроплан, на западе горошиной синеет колбаса [дирижабля], в Молодечно ухают по немецким авиаторам, шумит поезд и автомобиль. Тепло, светло и зелено.

27 мая 1916

Ночь не спал… ‹…› …во мне сейчас разность потенциалов невероятная – ясно хотя бы по тому, что, занимаясь динамо-машинами, вдруг оторвался и начал писать «апокалиптические» соображения. Впрочем, гроза небесная через ½ часа кончится, гроза земная, по сегодняшним газетам судя, уменьшается в амплитуде, а гроза моя кончится «тихим разрядом».

Беда или счастье человека в том, что он вполне определенная функция многих переменных

Y=φ(x, y…u)

и из этой оболочки, φ – не вылезешь. Сознание – расщепление всего на все и меня. Неужели и «горнее» Божеское сознание такое же, или там одно только я, но нет «всего», остального, есть субъект, но нет объекта? И может быть вывод совершенно аналогичный «Cogito – ergo sum» – «Est mundus – ergo Deus»[187]. Бог может быть только «миром» – иначе это еще одно лишнее «я», начальство, генерал, которому все завидуют, из страха гнут затылки и в кармане сучат кулаки.

2 июня 1916

Все-таки я еще не могу постигнуть, что это все? Чепуха, игрушки, интермедия перед началом «жизни». Ведь все вышло, как нарочно. Кончил я университет и остановился на распутье, беспомощным. И вдруг – чудовищные рельсы войны, по которым я безвольно покатился, и качусь уже 2 года. Вот мне сейчас и кажется, что все эти переходы из батальона в в. д. о.[188], из в. д. о. в радиотелеграф – «прыжки в вагоне». Как будто и существенно – а на самом деле вспомнишь – ну через год, через ½ года – поезд придет на конечную станцию – и попросят выйти и все эти заботы о вагонном комфорте окажутся ужасной чепухой и детской забавой. Добросовестно работать на войне для родины? Я – исполняю приказания, но я совсем не делец и практиком не могу быть органически. Если в жизни мне не будет случайных поддержек – вероятно, погибну. ‹…› Так вот и смотрю теперь на все свои приключения, как на шутку, дни проходят. Курсы, обеды, газеты, начал читать роман Белого «Петербург».

3 июня 1916

Жизнь вовсе не математическая кривая без начала и конца, а отрезок, странный отрезок кривой. Эти две точки «extremum» рождение и смерть можно пройти по кратчайшему расстоянию – прямой – такова, кажется, жизнь животных. Но люди творят чудеса, и иногда этот жалкий отрезок успевает подняться у какого-нибудь Леонардо или Наполеона чуть ли не до бесконечности. Вот в этих-то изгибах отрезка – судьба и жизнь человека – и задача – обмануть судьбу и удлинить хоть вверх, хоть вниз диковинными петлями линию жизни. Идеал человека

рождение

δ∫f (t)dt = 0

смерть

условие максимума «площади». Вот я и смотрю теперь на свое подневольное «Vergnügungsreise»[189] в экспрессе войны. Пожалуй, это счастье, и не будь войны жизнь прошла бы хуже. Но увы – поезд с закрытыми наглухо окнами, едва-едва колышется, шумит, и только «на станциях» толчки заметны немного. В «купе» как дома, те же книга и скука – и пусть несусь я в том универсальном поступательном движении, но «моего» «относительного» движения не заметно.

Курсы, газеты, кофейня. Белый Андрей, тучи, жидовский дом и двор – вот и все. Мне не бури и грозы нужно, а «чистой совести».

6 июня 1916

…не везет нашей компании в 8 человек, как утопленникам. Выехали из Минска грузовиком, по дороге встретили попа и 4-х покойников. В результате станционные двуколки заблудились…

7 июня 1916

Сумбурное, бессонное житье продолжается. ‹…› Дождь, холод, мачта [антенны] воет, поет и стонет. ‹…› надо же хотя бы час поспать.

9 июня 1916

А правда, есть что-то экстатическое в этом сплошном бессоньи (сплю по 2–3 часа), лихорадочной безумной погоде и вечном напряжении. Воет, поет, стонет флейта антенной мачты, стучит мотор и электромагнитный призрак реет в пространстве. Может быть, эти дни выкуют из меня нового человека, здесь опять совсем рядом со столькими загадками и ребусами.

Ледяной ветер, рваные тучи то рассеются, то вновь соберутся и сеют холодным, острым дождем. На солнце ежеминутно вспыхивают радуги, яркие, плотные, широкие, почти телесные и «рядом» – вот одна оперлась концом о какую-то халупу. Электромагнитный мост. Кажется, я снова стану физиком и чувствую опять пафос науки. Война, Бог с ней – тут живая явь науки.

13 июня 1916

Самое сладкое и самое ужасное в жизни – Einsamkeit[190]. В эти дни, часы и минуты человек себе хозяин и творец своей жизни. Все чужое, подневольное простительно, но если Einsamkeit стала скукой – это преступление. Перед кем? Бог знает. Но на душе тягость страшная. Если не вынесешь Einsamkeit, тогда беги, хватайся за первую зацепку, чтобы тебя закрутило, завертело, чтобы ты себя забыл. Но если Einsamkeit – творчество, тогда это достигнутое счастье, и единственное счастье на земле.

Сегодня до обеда был «экзамен» [на радиокурсах], потом я стал совершенно свободен и вот тут-то услышал Скуку. Стало завидно чужому движению, всякое вдохновение исчезло, и я один среди жидовской комнаты с голыми голубыми масляными стенами. В такие минуты жизни цена грош. Но что делать? Вдохновение от Бога, а зацепиться за чужую жизнь я не умею, вот и смотрю сейчас на часы, скоро ли 12 и я со спокойной совестью могу лечь спать. Впрочем… может быть, против этой taedium vitae[191] нужна просто oleum ricini[192]? Увы, физики не отделишь от метафизики, и человек не лучше кошки. Читаю издерганную истерику Андрея Белого. Достоевский был гениальным психопатом эпилептиком, Белый – эпилептик идиот. Здесь и сходство и differentia specifica[193]. Брался за Ньютона и принцип относительности. Но голова пуста и тяжела.

25 июня 1916

Я словно попал в заброшенную библиотеку с почтенными поседевшими книгами. Бросаюсь от одного к другому, оживлен, жить интересно. Не люди, не обстановка, не война – это все чепуха, а вот [радио]станции, ведущие к физике, к ее самым страшным безднам. Смотрю на звезды, которые глядят сейчас ко мне в окно. Да, станция та же звезда и светит чуть не на весь мир – звезда и глаз. Не замечаю людей, здешней организационной белиберды, разных гоголевских типов, вроде полковника Погуляя, и готов не обедать, не спать. Ночь сейчас просиживаю, разбирая станцию Marconi, сложную и странную.

26 июня 1916

Часа в 4 утра налетели немецкие аэропланы. Грохот, свист бомб и снарядов. Пиииии… жжж… бах etc. Я держусь страусовской тактики, повернулся на другой бок и заснул. Если суждено быть исковерканным, то лучше уж во сне.

27 июня 1916

…смотрю на небо (оно стало опять ясным) и думаю, завтра разбудят в 4 часа утра.

Война с тех пор, как вожусь с конденсаторами, трансформаторами, двигателями, стала совсем далекой, не моим делом. И совесть – чистая. Ни перед Богом, ни перед собой, ни перед людьми не грешен.

30 июня 1916

На вокзале распростился, пообедал, уселся в вагон, идущий на Полоцк, и начал засыпать.

Вдруг… ббааах, потом хляс… хляс… хляс и опять ббаах и где-то совсем близко. Два прапорщика и капитан, сидевшие в купе, полезли под лавки, начали креститься и шептать: «Цеппелин».

15 июля 1916

Ночевали под вишней и открытым небом и проснулись с первыми аэропланами.

17 июля 1916

…есть небо с звездами, есть физика, и здесь есть милая станция, на которую все «прочие» смотрят как осел на фортепиано.

19 июля 1916

Живу в стодоле с компанией веселых ординарцев, сплю на соломе и опять вспоминаю веселые холмские дни.

23 июля 1916

Спал на соломе в веселой компании ординарцев в халупе без окон и дверей.

29 июля 1916

Кругом рыщут собаки и питаются мертвыми немцами, сегодня утром в блиндаж к Назарову черный паршивый пес притащил немецкую обглоданную руку. Кругом попахивает мертвецами.

16 августа 1916

За дневник берусь по привычке, писать-то собственно не о чем. Погода антиаэропланная, а потому сегодня даже проспал и проснулся в 10-м часу.

19 августа 1916

Пора спать.

25 августа 1916

Милый друг, иль ты не видишь,

Что все видимое нами

Только призрак, только тени

От незримого очами.

а имя этому незримому: «все равно». Ничто – «все равно». За мною, за нами – все равно. Есть мир, нет мира, равновесие несокрушимого «все равно» остается. И может быть, Бог и есть это вековечное все равно.

27 августа 1916

Чудесная синяя ночь. Вспомнил Беловежскую пущу, в темную прозрачную немую ночь шли мы диковинной чащей.

29 августа 1916

Проснулся в 6-м часу утра от буханья рвущихся бомб.

31 августа 1916

Сидя у этапного солдата-парикмахера, философствую о тщете жизни людской. Подсчитываю: 1/50 жизни человек проводит за бритьем – horribile dictu[194]! Итак, в сумме 0,3 жизни – спанье, 0,1 – насыщение желудка, 0,1 – умывание, одевание и пр., 0,1 – всякая дрянь вроде бритья, 0,1 – газеты, итого: 0,7 жизни совсем зря, остаются несчастные 0,3, которые к тому же ежеминутно могут быть ликвидированы какой-нибудь сумасшедшей аэропланной бомбой. Ergo[195], смерть – совсем пустяки. А тут еще «мне скучно, бес», и несчастные 0,3 становятся совсем нелепыми.

Летают и жужжат мухи, мыши скребутся за стеной, и кажется это страшной нелепостью.

4 сентября 1916

Из жизни, вероятно, ничего не выйдет (надо мною несомненная и вездесущая fatalité[196]), но пусть каждый день кажется, что что-нибудь да выходит, а après nous le déluge[197]. ‹…› Живи так, чтобы совесть была чиста, жизнь интересна и трепетна каждое мгновение, и хотя бы иногда имей творческое вдохновение.

7 сентября 1916

Время идет – вот что все-таки самое страшное, даже смерть не так страшна, она вне времени и мгновенна.

Если бы не было дела, сидел бы за книгами, а если бы их не было, повесился или стал бы думать об отпуске и конце войны.

18 сентября 1916

…устал и лег спать.

19 сентября 1916

2-й час ночи, а я философствую и пачкаю бумагу.

30 сентября 1916

Чувствую себя ходячей канцелярской машиной, все атрофировалось, ни о чем, кроме «дела» не думаю, даже во сне кажутся какие-то слежечные телеграммки. Для чего, Бог знает, лишь бы что-нибудь делать. На свете скучно быть и Богом и человеком, и чем угодно, небытие кажется какой-то утонченной экзотикой. Но ведь должен же быть автор, режиссер, «воротила» этой глупейшей драмы! Ужасна эта «бесценность» всего sub specie aeternitatis[198], безумное «все равно», все – равно нулю – и эта хрипящая лампа и пушки за горизонтом.

Ночное одиночество в огромной комнате, милой, уютной, но похожей и на гроб, да впрочем, гроб проще и мудрее всего, вот уж где воистину «sapientia aedificavit sibi domus»[199].

2 октября 1916

Ночь как в мае. Тепло, звезды. С моего балкона под ногами расстилается город, ночью кажущийся огромным. Грохот, движение, а в голове прежняя дичь, отчего это все на миг не остановится и не подумает, для какого это все черта! Не остановится! Жить надо. Самоубийство… но заживут черви, атомы, электроны и новое движение ad infinitum[200]. Кончить движения нельзя… ‹…›

Умирать не страшно, но, увы, совсем умереть нельзя.

28 октября 1916

Появилась у меня очень скверная философия. Все равно, всё пустяки, и все равно придется умереть. Заглушаю ее работой, книгами, шахматами, но в «пустые» минуты она страшна. Философия пушкинского Мефистофеля. С ней надо бороться, побороть ее и создать хотя бы что-нибудь святое в жизни ‹…›

Снятся какие-то странные сны, то увидишь Блинова, как живого, то сегодня что-то во вкусе Гофмана с какими-то таинственными незнакомцами и чертовщиной.

А кругом, говорю, скука, немного разогреваются водкой. Нет, человеку нужна религия и творчество, без этого жить не стоит.

4 ноября 1916

Петухи поют в ночи. Вспомнил – ночевку в какой-то халупе под Краковом на мешке с картошкой и петуха под печкой.

‹…› Сейчас – тоска, будни, проблематичные надежды на победу. За войну я вырос и стал совсем, совсем иным, а главное сейчас – веры ни во что [нет], все стало призрачным и пустым, даже физика кажется занятной, но пустячной, как шахматы.

‹…› Меня спасает вдохновение, хотя бы и мизерное, книги, созерцание и вообще старые, милые вещи.

15 ноября 1916

…Жизнь надо прожить «играючи», чтобы смерть не торчала над каждым шагом и не светила жутким маяком. Уже вообще «жить» трудно, а играть большинству и совсем не под силу. Но почему все-таки люди живут? Неужели нет этого истинного, ясного как 2 × 2, для кого каждый шаг человека и людей истинно нужен.

Ну а, впрочем, об этом думать не стоит! Если есть – слава Богу, нет – жизнь сама собой кончится, а пока «играю», ничего не выигрываю, но дни проходят.

Я люблю то, около чего нет живых людей: физику и старину. Вне людей все-таки не так страшно, т. е. не страшно (глупое слово), но не так тоскливо, скучно и безнадежно.

16 ноября 1916

Старина, Сухарева Башня, Италия – опять о них вспоминаю, и это самое сладкое, что осталось. Почему? Ясно себе отчета не даю. Не люблю живой красоты, а мертвые, старые, книги, камни и картины хранят какую-то вековечную тайну. Тайна только и влечет к жизни. Сфинкс потому и манит, что тайна, не будет ее, станет голым и пустым. Почему сейчас манит физика – да потому, что она стала метафизикой и впереди неизведанные просторы и дебри. И для меня тайна – высшая ценность и оценка на свете. Потому люблю Леонардо и всякую даже наивную чертовщину. Как это сказать яснее и как понять?

Красота, старина, наука, религия – общее у них тайна.

‹…›

Тайна видна всем и манит всех. Мужик живет, потому что у него поп – тайна, жена – тайна, земля – тайна, я – потому что у меня есть физика и метафизика и старина – три тайны. Воевать потому можно, что она тайна, безмерная и с неисчерпаемыми возможностями, да и умереть-то не так плохо только потому, что за ней тайна. И все живут, влекомые тайной «будущего» – а прошедшее, может быть, еще таинственнее и темнее.

Написал все это потому, что мелькнуло желание (старое) написать «Леонардо и Фауст». Никогда я их не напишу, а влечет к ним это живительное дыхание тайны.

17 ноября 1916

Старое, но сейчас вспомнилось новым и живым:

Когда я буду погибать

И жизни путь к разверстой бездне

Меня манить и увлекать

Начнет и говорить «исчезни».

Тогда живою пеленой

Ты ниспади передо мной,

Италия, о, край родной!

А сейчас эта бездна зияет «и страшно, и скучно» и, того гляди, полетишь в нее стремглав. Все черно. Свинец судьбы над Россией, а может быть, только надо мною, и спасение пока одно – дурманящий, сладкий туман Италии. ‹…›

Для кого я это все записываю, не знаю. Пожалуй, только для себя. «Потомкам», конечно, будет скучно читать эти «страдания молодого Вертера», и лучше бы оставить им пикантную летопись с анекдотами и сплетнями «наших дней», с описанием луцких обитателей и обитательниц, но писать эпически не умею, хотя и хотел бы.

4 декабря 1916

Положим, сейчас не четвертое, а пятое – я на дежурстве в штабе Армии. Сижу здесь с 9 часов утра, впрочем, спал часа 3. ‹…› Если бы жизнь была бы такой же нудной и томительной, как это «бдение», когда так и тянет на подушку, – хорошо было бы умирать. Вообще эта аналогия бдения и сна, жизни и смерти, пожалуй, глубже, чем она кажется. Только неужели в смерти так же мало метафизики, как во сне?

Москва, 18 декабря 1916

Сегодня воскресенье. Я целый день дома – один, да мать. Не ладно. Такая неотвратимая тяжелая атмосфера грусти, что хочется бежать. Над нашим домом Рок. И все другие печали – война, хаос в России, физика отходят на второй план, становятся только фоном. Жалко матери, жаль и отца. Они одни – в пустыне. Дом огромный и смотрит гробом. Я начинаю сам себе завидовать, я – будущий, мирный, себе настоящему. Сейчас у меня на плечах погоны, а поэтому жизнь проста, свободна и есть постоянное оправдание. А тогда, после мира, кем я стану и кем могу стать? Такая муть, такой омут впереди, что смерть кажется блаженным избавлением. Кроме матери – я без людей. Страшно жить на свете одному.

А жить надо! Спасение в работе и творчестве, без них я обречен на погибель. Да еще нужнее Бог. Если бы Он был со мною, я простил бы эти роковые удары, этот ужас, а без Него все страшно, дико и каждое слово звучит заведомой ложью.

20 декабря 1916

Нет бодрости, и осталось одно: лишь бы жизнь прожить. Боже, дай этой животворной бодрости.

28 декабря 1916

С радостью кончаю эту книжку, может быть, горе и ужас пройдут с нею. 4 надежды[201]

‹…› …зались». А спасение отсюда только – Бог. Милая моя физика показалась только хитроумной игрушкой. Буду искать Бога, буду надеяться на победу, на то, что дому, матери будет хорошо, и стану делать свое прежнее дело. Вот последнее слово.

Стихи С. И. Вавилова 1909–1916 гг

В дневниках 1909–1916 гг. Вавилов записывал стихотворения собственного сочинения. Всего их около ста двадцати.

Стихотворения эти в большинстве своем плохие, некоторые просто графоманские (впрочем, иногда Вавилов сам это понимает и отмечает), но есть несколько вполне качественных – выразительных и интересных (порой это даже не целое стихотворение, а строфа или несколько строк).

Здесь приводятся 51 из них – как лучших, так и худших – в хронологическом порядке. Всюду сохранена авторская орфография и пунктуация.

1909

1 января 1909

Тихо тикают часы,

Равномерно отмечая

И минуты и часы,

Ничего не пропуская

Календарь за ними вслед

Лист за листом опадает,

Дни, недели, толпы лет

Равнодушно пропускает

Вы часы, ты календарь

В вашем время ведь владеньи

Переменой вы своей

Знаменуете движенье

Время – жизни яркий знак,

Время – символ обновленья

Без него – покой и мрак

С ним-же вечное движенье

Пусть быстрее оно течет

Год за годом отмечает

К смерти всех нас приближает,

Но мир двигает вперед!

2 февраля 1909

Между небом и землею

Я повис.

И не знаю вверх лететь мне

Или вниз

Наверху теорий царство,

Знанья рай

А внизу искусства с жизнью

Славный край

Да уж снизу улетел я

Далеко

И упасть туда опять мне

Нелегко

И хоть вижу я науки

Блеск и свет

Но и с нею сильной связи

Также нет

А меж тем своей усладой

Жизнь манит

Но сияние науки

Мой магнит.

Меж наукою и жизнью

Я повис

И не знаю вверх лететь мне

Или вниз

19 февраля 1909

Все как будто бы сон, небылица,

Помертвелые, бледные лица

В этом шуме, свистках и звонках

Смотрит грозным видением страх

Эти улицы, люди, трамваи

Телефоны, театры, дома

Все вы жалко-ничтожные сваи

Над нирваной, где царствует тьма

Все вы умысел глупо-забавный

Сумасшедший, горя[ч]ечный бред

Но смеяся царит он Державный

Он Нирвана, он грозное нет

Жизнь вымысел пустой

Забудем обо всем,

Забудем о себе

И крикнем миру «стой!»

1 марта 1909

Зевается

И хочется спать

‹…›

Ни о чем я не мыслю, не чувствую

Кругом ничего

И как будто-то бы в жизни отсутствую

И живет кто-то другой, вместо меня

Он сидит и пишет эту бес[с]мыслицу

Меня же нет

Я не знаю где я, да и живу ли я

Потому что меня нет

И во сне ли я наяву ли я

Не знаю каков ответ

Все и будущее и прошедшее

И настоящее исчезло вдруг

Все печально грустное и ушедшее

И бессмыслия жалкий стук.

‹…›

11 марта 1909

Что ни день, что ни мгновенье

Все далей я от жизни удаляюсь

Она – мечта и точно сновиденье…

В нежизни ж я живым являюсь

Да, в жизни умереть

Вне ж жизни бурно жить

Вот цель моя, вот все мое стремленье

Я в нем найду источник вдохновенья

Без жизни радость жизни буду пить

Соединю я личность, с безличностью в одном

В уме, и в отрицании моем[202].

21 марта 1909

Истинному Гоголю

Дремлет как вечная тайна

В лунном сиянье Украйна

Как изумруд – небосвод

Смотрится в зеркало вод

Чудится сон упоенья

Счастие самозабвенья

Жизнь великая

Жизнь столикая

Счастьем бурная

Нет желания

Нет страдания

Высь лазурная

В жизнь – все смотрится

Ты ж – в нее.

3 мая 1909

‹…›

Смерть, свечи, попы – все это так условно

А для меня условность теперь ничто

и Жизнь, и смерть стоят почти ровно

‹…›

7 мая 1909

Наше время переходное

Мы пришли на острие

Все усилия бесплодные

И тоска, небытие

Да к чему-то мы готовимся

А пока… пока гнием

И уныло все поем,

Что к чему-то мы готовимся,

Но, что есть, то есть и истина

А что будет то мечта[203] –

Вы почтенные прокисли все

Идиотство – вот черта

В существе вашем единая

Вся ж мечта и поступь львиная

Глупость ваша только лишь

Не прикроешься, шалишь

‹…›

21 июля 1909

Увы мне, увы мне

Во власти

Я страсти

Она меня мучит

И истине учит

Что я лишь – мечта

Что разум – мгновенье

Что страсть – сновиденье

Что жизнь вся – пуста

Я – камень понявший

Я звон – услыхавший

Себя самого

И камнем лечу Я

И звоном звучу Я

И мысля, и чуя

Но силы лишен Я

Те звуки направить

Тот камень заставить

Лететь перестать

Я колокол бьющий

Чужою рукою

Себе не дающий

Безмыслья покоя

Я слышу, я знаю

Но сил не имея

В тоске изнываю

А звуки[204] все сею.

3 августа 1909

Дача – Дождик. Дождик – дача.

Скука, холод, неудача

Мысль замерзла. Странно грустно

Что хочу писать – лишь устно

Могу выразить – Чернила

Вражья сила соблазнила

И пишу – что не хочу

И хоть грустно – хохочу

Если ж весело – я плачу

Черт понес меня на дачу

Для чего пишу, не знаю

Только рифмы подбираю

Вот страницу отстрочил

И довольно – я почил

Я хочу ложиться спать

Направляюсь на кровать

16 сентября 1909

‹…›

Ты человек ничто в бесконечном

Но бесконечный пред всяким ничто

Ты – что зовется в мире конечным

Но ни ничто, никогда ни ничто

‹…›

Горе и ужас, знание вкусившим,

Пред бесконечным мы только ничто

Но в осмысленьи безумном забывши

Что пред ничем мы великое «что».

10 октября 1909

Все глубже, все острее входит яд

Уж мысли мало правды говорят

Уж даже в отрицание я веру потерял

И чем-то странно, странно-страшным стал

Нигде, ни в чем не вижу ничего

Забыл я все, не знаю своего

Я стал мертвец, я мертвым камнем стал

Но камнем понимающим, что мертв

Я живо понял смерть свою

О жизни, как мертвец пою

А в смерти я живу, живу.

24 октября 1909

Нет зацепок

Мир так гладок

Он так крепок

Он так гадок,

Говорю не понимая

Потому что мир – я тоже

Моя жалоба немая

Отблеск гадкого того же

Проклиная, проклинаю

Я проклятие свое же

Принимая, принимаю

Я проклятие все то же

Неизбежно, неизбежно

Мне, вращаясь в диком круге

Бунтовать, причем мятежно

От себя бежать в испуге

От себя бежать в себя же

Что же хуже, что же гаже.

4 ноября 1909

Зубы болят; голова не в порядке

Надо писать, а о чем? Темы нет

Время летит, уж ноябрь, скоро святки

Кончится год. А итог? Винегрет

Мысли запутались, да и не хочется

Стройности, ясности, все чепуха

Все, как в мятель, полоумное носится

Все, как загнившая грязь, шелуха

Зубы болят; вот конец и начало

В этом мне все, иль сознанье всего

О если б всюду, как тень не торчало

Грозное око «я» моего.

1910

1 февраля 1910

О луна

Из окна

На тебя я гляжу

За полетом твоим

Я страдая слежу

Я лишь только взглянул

Серп твой вдруг потонул

И скрываясь она

Вся насмешкой полна

Зашептала вдруг мне

Позабудь о луне

И часы и луна

Ерунда лишь одна

И разгадку тая

«Сила все ж ведь твоя»

Говорила луна

Вся насмешкой полна

9 февраля 1910

Плачь! Ори! Кричи! Визжи!

Череп об стол размозжи

«Две души во мне живут»

И на части меня рвут

И не борятся оне

Обе точно, как во сне

Вместе, рядом, бок о бок

И не знаются, о Бог!

Может даже третья есть

Но довольно пары несть

Вот вопрос: душа какая,

От которой дурака я

Здесь ломаю из себя

Если б в бой вступили души

Превратились бы все в туши

Или в трупики верней

Жить бы было бы складнее

Воцарилась бы едина

И себя-то я скотина

Почитал за господина

Над собой самим

Ах над собой самим

26 февраля 1910

Однажды, с «Бранда» кажется вернувшись

Разделся я, и лег спокойно спать

И в миг заснул, в подушку весь уткнувшись

Но… это присказка, не лучше ль уж начать…

Итак… вдруг очутился я пред телескопом

Он бесконечно все светила приближал

И удивлялся я, в восторге весь дрожал

Все было близко, как под микроскопом

Я все кругом забыл, мой глаз слился с стеклом

Я о себе забыл, забыл, что я смотрел

(N. B.) Чепуху свою, я, конечно, сознаю

Забыл о времени грядущем и былом

Вне времени, в пространстве я летел

Иль нет, передо мною все кругом летело

Я ж растерял себя, глаза свои и тело

Растаял я, и уж смотрел ни я

Бездушная была субстанция моя

А нет! Все видел Я

Все видела субстанция моя

И все лишь врал и вру, скажу уж не тая

И не хочу все врать, Я Я, Я Я

31 июля 1910

Снова август, дождик, тучи

Рим, Равенна… далеко

Предо мною книжек кучи

Так уютно и легко

Снова будут снег и вьюги

Снова будет бодрый труд

Не мечтаю я об юге

Веселей за книжкой тут

В книге счастье, в жизни – горе

Для чего же в горе жить

И не лучше ль в книжном море

Жизнь живую утопить.

26 сентября 1910

Попытаемся воскреснуть

Хоть пришлось бы даже треснуть

Для того

В жизни двух путей мне нету

Иль к науке, или в Лету

Улететь

Стать собой давно уж надо

Хоть пришлось б все силы ада

Вызывать

1911

20 февраля 1911

Как ни живи – жизнь проживется

Как ткань ни тки – нить оборвется

–

Жизнь себе строю, ломаю, борюся

Жизни одной, а не смерти боюся

–

Смерть окончанье – жизнь есть работа

Смерть беззаботность – жизнь есть забота

–

Я архитектор? Иль кирпичи я

Повар иль блин у вселенской печи я

–

Если я – блин, до меня мне нет дел.

Если я – повар, чтоб блин не сгорел

Я наблюдаю

1912

12 января 1912

Жизнь и наука! Это так тонко

Есть между ними друзья перепонка

Но на сегодня ее разорвем

Жизнь и науку в бокале сольем

Пенятся пусть и, волнуясь, клокочат

Юность смеется, юность хохочет

Пьет и смеется, смеется и пьет

Жизни в науке дорогу дает.

16 июля 1912

О пойми, что все проходит,

Что прошедшее – исчезло,

Настоящее – лишь призрак,

А грядущее – исчезнет.

Посмотри и ты увидишь,

Что прошедшее лишь в книгах

Настоящее в картинах

В переливах звуков чудных

И что вечное – наука

Позабудь юдоль земную,

Заведи библиотеку,

И поставь на полках длинных

Томы Пушкина и Гете

Галилея и Ньютона,

Перелистывай альбомы

Наслаждайся Леонардо

Ботичелли иль Джорджоне

Или Гаусса раскрой ты

И гармонии науки

Насладишься дивным строем

Позабудь, что есть другие,

Позабудь, что мир вертится,

Что умрешь ты неизбежно.

Сон и явь пусть незаметно

Чередуются друг с другом

1913

12 марта 1913

Года идут… И с ужасом гляжу

На то, что пройдено и что пройти осталось

И с трепетом слежу, чтоб не распалась

Мечтаний ткань, которую вяжу.

28 марта 1913

Я ни философ, ни поэт

Я ни ученый, ни художник

Во всех ремеслах я сапожник

И мне на свете клетки нет.

24 июня 1913

В глубине в неясном шуме

Буйный Рейн ворчит

Свод небес, как ночь угрюмый

Бурей мне грозит

Но иду я твердым шагом

Выше, к небесам

И кудесникам и магам

Воли не отдам.

Из-за туч сияет утро

Весело глядит

Как осколок перламутра

Облако летит

Восхищен природой дикой,

Я вперед иду

Объедаюсь земляникой

Ничего не жду

20 июля 1913

Вирши

Исчезнул сон Италии небесной

По Австрии пивной я в поезде тащусь

И до России дикой, но прелестной

Надеюсь уж во вторник я домчусь

22 июля 1913

Почтенный Пьеро и Джорджоне

Поклон последний шлю я вам

Мой вояж к былым богам

Надеюсь были похороны

_____________

Вы призраки только и намеки…

Я покидаю вас друзья,

Прошли все ваши дни и сроки

Заря иного бытия

Поездка длинная моя

28 сентября 1913

Физик я в литературе

А в науке я пиит

Искони видно лежит

Эта блажь в моей натуре.

1914

3 августа 1914

Смерчем войны оторвав от тихого мира былого

Грозно метнула судьба в путь неизвестный меня

Прежде спокойно и мирно текла моя жизнь,

приближаясь

К вечной Нирване конца, к миру, покою и сну

Ныне не знаю куда устремляется бурным потоком

Жизни волна и куда вынесет вскоре

Смерти я не боюсь, неизбежность страха не стоит

12 августа 1914

Большой Медведицы алмазный ковш повис

И Млечный путь таинственно струится

По-прежнему Вселенная катится

Неведомо куда в сияньи звездных риз

Пылающего солнца отраженье,

Дневной обман сияющих небес

Пред истиною ночи вдруг исчез,

Как светлое, но ложное виденье.

‹…›

14 сентября 1914

Конечно, лет через пятьсот

Придет профессор-археолог,

За ним студентов хоровод

И рой курсисток богомолок.

И эту тихую страну

Исколесят они, изроют

И древность, верно, не одну

В земле копаяся, откроют.

16 сентября 1914

Memento mori

Кресты печальные среди полей печальных

Тенями черными вы стали у дорог.

Какой таинственный храните вы порог

Тоски, рыдания и песен погребальных

Не над могилами охраною вы стали

Не смерть таят болота и песок.

5 ноября 1914

Десять дней в проклятой деревушке

Я живу в халупе смрадной и сырой,

Десять дней унылой чередой

Мимо тянутся полки, обозы, пушки.

Кржиж в грязи осенней потонул

Семь халуп насупились угрюмо

В голове одна другой печальней дума

Лег, закрылся бы шинелью, да заснул

День за днем, как сон бессмысленно-туманный

Без следа уходит в мрак времен.

…………………………………………………

Там далеко пушек рев и лес знамен,

Суд вершит судьба таинственный и странный.

О когда ж свершится приговор

И самим собою я проснуся

Прежней жизни потянувшись улыбнуся

И с судьбой начнется прежний тихий спор.

9 ноября 1914

Сил таинственных стеченье

Закрутило жизнь мою.

Веру в цель и назначенье

Безнадежный отдаю

Жизни шум, природы трепет

Бег сияющих светил

Все случайный, странный лепет,

Миг игры безумных сил.

Тихо жди прикосновенья

Сокрушающей руки

И спускайся по теченью

В смерть впадающей реки.

1915

25 марта 1915

Ночью

В час ночной, когда туман блестящий

Улетает с солнцем до утра.

Посмотри на небо, смертный, зрящий

Мир глазам открылся настоящий

Сдернут свод лазурнаго шатра

Шар земной ничтожный и презренный

Неизменный совершает путь

К цели странной, вечно-сокровенной

И оков таинственных вселенной

Не дано судьбою разомкнуть

Что свершается, должно было свершиться

Книг судеб заполнены листы

Перевертывай суровые страницы

И оставь безбрежные мечты

Не напрасно ль к неизбежному стремиться.

25 апреля 1915

Южно-зеленые каштаны

И пряный аромат весны

О вы обманчивые сны

И мимолетные дурманы

–

Здесь в старом доме жуть и тишь

И одиночество так нежно

Весь мир раскинулся безбрежно

А ты мечтаешь и паришь

–

Лети, пока выносят крылья

А крылья сломлены – умри

Стой у божественной двери

И Бог простит твое бессилье

27 мая 1915

Май на исходе. Весны побледнели цветущие ризы.

Пыльно и жарко, спастись в поле песчаном нельзя

Тщетны мольбы беспощадно горящему солнцу

Путь предначертанный свой мерно свершает оно.

Пушек не слышно давно, и пушки и люди уснули

Летней истомой объят Пан одурманенный спит.

Мысли немеют, забыл и о грустно-тревожном прошедшем

В будущем нету мечты, а настоящее – сон.

24 июня 1915

В моей халупе одинокой

Сижу и коротаю день,

Газет читаю дребедень,

И скуки лень каменно[о]кой

Свою раскидывает тень

В окно июньская истома

Вливает душную волну,

Зовет к томительному сну

И оглушительного грома

Не дожидаясь, я зевну

Иванов день горит и пышет

И тишь на небе и земле

А в золотисто-жаркой мгле

Земля беременная дышит,

Забыв о добром и о зле

Но ночь придет и жутью странной

Заговорите вы поля

И ты зловещая земля

Перед вселенною безгранной

Застынешь в страхе и моля

7 августа 1915

Осень

Как грязная сырая парусина

Повисли облака над вымокшей землей

Поля закутались туманной пеленой

И сеется дождя гнилая паутина

И словно по сырому полотну

Колотит кто-то бешено рукою

Прислушаешься к пушечному вою

И станет буднично и тянешься ко сну

Природа и война, судьбы моей извивы

Однообразно все и скучно и умрет,

О поскорей бы смерти страшный лед

Сковал ручей живой и прихотливый

13 августа 1915

В Беловежской пуще

Плачьте зубры и олени,

Смерть безумная идет

Ваши сладостные сени,

Изумрудных просек тени

Беспощадная сметет.

Нет спасенья! Там за чащей

Воет, мечется война

Нет у вас мечей и пращей

Нет у вас стрелы звенящей

Пуща ты покорена.

О, зеленая твердыня,

Древний, дивный, мирный храм

Наблюдатель твой отныне

Обречет тебя – святыню

В дар иным, своим богам

Твой защитник и хранитель

Изнемог и пал от ран

Близок злобный победитель

Он идет в твою обитель

И уходит рать славян.

–

О наивная природа

Для чего ты отдала

Силу всю и всю свободу

Человеку на угоду

И себя же обрекла

23 сентября 1915

‹…›

Угрюмых елей вечное молчанье,

Седой туман нетронутых болот…

Ты смерти слышишь ли тревожное дыханье

Давно она тебя, давно к себе зовет

–

Осенний лес, о нежное кладбище

И смерть, и жизнь ты тайно помирил:

Весь мир прелестное, но тесное жилище,

И умерев, ты узы лишь разбил

5 октября 1915

Луна холодная, как лед

И звезды инеем сверкают,

Дремота странная витает

Зима железная идет

И сон, и смерть, и мир несет

4 ноября 1915

Жуть ночная. Тише! Тише!

Петухи поют к беде,

Тени черные везде

Слышишь, как скребутся мыши?

Вьюга серая пришла

В саван мягкий, в саван белый

Мир, как труп захолоделый

С плачем, визгом облекла

Шопот, шелест, ропот, стоны

………………………………

У истопленной пещи,

У мерцающей свечи

Критикую я Ньютона

Жизнь иль смерть, не все ль равно

Мир таинственен, как прежде

Мудрецу, или невежде

Бога узрить – не дано.

31 декабря 1915

Сомкнулся вновь таинственный овал,

Железную и рабскую кривую

Вновь шар земной вкруг солнца начертал

И новую страницу прочитал

Я книг судеб печально-огневую

1916

18 марта 1916

Безмолвной тайной мир сжимая,

Сине-серебряная ночь,

Склонясь, как мать глухонемая

Чему-то учит землю-дочь.

И смотрит дочь, не понимая.

1 мая 1916

О если б прочитать из Голубиной Книги

Грядущего нелепую игру,

Проинтегрировать увертливые миги

И крикнуть времени решительное «тпру»,

Тогда бы бросил я страницы эти,

Как старые листки календаря.

Не философствовал ни о каком предмете

И знал, что 1-го случится Января

-

И стало б тошно жить на белом свете.

12 июня 1916

Рукою пьяной типограф

Без толку на доске и складу,

Набор, раскиданный собрав,

Вдруг напечатал Илиаду

Я от судьбы того же жду,

Слепа она, пьяна, небрежна

Смотрю на жизнь я безмятежно

И ожидаю ерунду.

Sub specie aeternitatis[205]

И все и вся глупейший нуль

Нам жизнь дана зачем-то gratis[206]

И все равно: живу, умру ль.

И если Господу угодно,

Чтоб был я тем-то или тем

Сыграю перед вся и всем

Роль честно я и благородно

И, как нанявшийся актер

Играть так буду я ad finem[207]

Пока не загасят костер

И я, как пепел не остыну

17 ноября 1916

Старое[208], но сейчас вспомнилось новым и живым:

Когда я буду погибать

И жизни путь к разверстой бездне

Меня манить и увлекать

Начнет и говорить «исчезни».

Тогда живою пеленой

Ты ниспади передо мной,

Италия, о, край родной!

1917–1938

Краткая биография. Продолжение. 1917–1938

В феврале 1918 г. Вавилов возвращается из армии в Москву и начинает, как мечтал, заниматься физикой – в лаборатории, организованной его прежним научным руководителем, учеником великого П. Н. Лебедева, П. П. Лазаревым. Лаборатория эта была прямой наследницей бывшей Лебедевской лаборатории. Лазарев, избранный еще в марте 1917 г. академиком, развернул при советской власти активную научно-организационную деятельность. Он занимался материальной помощью ученым, создал при Наркомздраве рентгеновскую лабораторию (в которой, в частности, делали рентген В. И. Ленину (1870–1924) после покушения на него Фанни Каплан (1890–1918)[209]), основал выдающийся журнал «Успехи физических наук», организовал картографирование региона Курской магнитной аномалии. Помимо прочего, Лазарев также преподавал в Московском высшем техническом училище и взял Вавилова туда на работу ассистентом. Позднее Вавилов начал преподавать в МВТУ самостоятельно, а со временем стал там профессором по кафедрам физики и теоретической светотехники, проработав в МВТУ до 1927 г.

Роль Лазарева в судьбе Вавилова огромна: выбрав ранее под влиянием Лазарева своей научной специальностью именно оптику, Вавилов, благодаря Лазареву же, в послереволюционном хаосе вновь стал физиком. При этом сам Вавилов к Лазареву относился очень неоднозначно, чаще негативно. Вот несколько цитат из дневника 1913–1916 гг. «П. П. [Лазарев] – это, кажется, одно недоразумение, он не физик, не врач, а просто неведомо что» (26 апреля 1913). «Никак я не могу решить, кто же П. П. В нем есть несомненная „талантливость“ (отдельные слова и мысли), но и много самой печальной дряни» (31 июля 1913). «…необходимо будет освободиться от П. П. и начать работать либо за границей либо в другом городе» (8 января 1914). «…наконец все раскусили, что такое П. П. // 1) Это, безусловно, не физик ‹…› 2) Это отвратительный, бесхарактерно-самодержавный человек. ‹…› это что-то неврастеническое, несчастное, а иногда и противное. // ‹…› у меня останется очень скверный паспорт – моя работа, в которой выражается благодарность и проч. (вообще каждения) meinem hochverehrten Lehrer Herrn Prof. P. Lasareff![210]» (7 марта 1914). «Был у Лазарева – больной человек…» (27 января 1916). «Судьба устроила очень нелепо, под фирмою Лебедева кинувши меня в объятия П. П. Лазарева. Скверная история» (11 августа 1916). «Получил сегодня письмо от Лазарева. Пишет, что представил меня кандидатом на премию Мошнина. Подкладка этого представления довольно ясна, но перспектива в будущем заниматься физикой в стиле П. П. незавидная» (13 октября 1916). «Лазарев устроил мне золотую медаль [Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии]. Скверно, это ко многому обязывает» (28 октября 1916). «Два дня подряд видался с Лазаревым. Берет отчаяние. Больной, больной человек и наша московская физика разрушена» (15 декабря 1916).

Помимо преподавания в МВТУ, Вавилов также сразу устроился на работу и в Московский университет: сначала рядовым преподавателем в общем физическом практикуме, затем, после сдачи магистерских экзаменов весной 1919 г. и утверждения приват-доцентом, начал читать лекционные курсы по фотохимии, позднее по абсорбции и дисперсии света.

С осени 1920 по 1929 г. Вавилов преподавал физику еще и в Зоотехническом институте, со временем став там заведующим кафедрой физики. Именно в Московском высшем зоотехническом институте Вавилов получил звание профессора – уже в 1920 г.

В феврале 1920 г. в образованном из рентгеновской лаборатории Лазарева Институте биологической физики Наркомздрава Вавилов занял свой первый в жизни административный пост – заведующего отделом физической оптики. Там в следующие несколько лет были выполнены и все экспериментальные работы Вавилова.

Многолетняя послереволюционная разруха, невозможность приобретать современное оборудование вынуждали обходиться минимумом возможного. «Сергея Ивановича часто можно было встретить в мастерской за токарным станком, где он вытачивал нужные ему детали» (воспоминания П. А. Ребиндера, [Франк, 1991], с. 202). Хотя работа в нескольких местах и приносила какой-то заработок (имея и свои минусы – например, необходимость при неработающем общественном транспорте регулярно ходить пешком из конца в конец города), общая бытовая ситуация была очень тяжелой. После отъезда в 1918 г. отца за границу семья Вавиловых (мать, сестра Александра с двумя детьми и Сергей) была вынуждена «уплотниться» во флигель, в их большом доме разместили детский сад. Тем не менее с тяжелыми бытовыми условиями – инфляция, карточки на продукты, очереди, голод, острая нехватка дров зимой – как-то справлялись, в меру возможностей семье помогал и брат Николай, к тому времени уже именитый биолог.

25 июня 1920 г. Вавилов женился. В 1918 г. он снял комнату в Еропкинском переулке на Пречистенке у В. А. Веснина (1882–1950; в 1937–1949 гг. председатель Союза архитекторов СССР, в 1936–1949 гг. президент Академии архитектуры СССР). Ольга Михайловна Багриновская (1894–1978) была младшей сестрой жены хозяина квартиры. Она происходила из большой московской интеллигентной – «гуманитарно-артистической» – семьи. До 1916 г. училась в консерватории (вокал), затем добровольно ушла на фронт и провела там более двух лет, работая в отряде детской помощи (спасение детей, потерявших своих родителей в районах военных действий). Встретив однажды нового жильца, Ольга поинтересовалась, нет ли у него книги поэта Баратынского. «Иногда мы вместе выходили из дома, но никогда не видела С. Ив. без книг. Из его карманов и портфеля всегда выглядывали книги, и моим спасением в то трудное время были поэты. Их „четки мудрости златой“ говорили словами Пушкина, Тютчева, Блока. Оказалось, что С. Ив. обладатель обширной „Пушкинианы“, собрания русских поэтов. Думаю, с того и началось наше душевное общение», – писала в воспоминаниях О. М. Вавилова-Багриновская ([Вавилова, 2004], с. 42).

8 июля 1921 г. у Вавиловых родился сын Виктор.

Первую собственную экспериментальную работу Вавилов сделал в 1920 г. – провел серию опытов по проверке оптического закона Бугера. В частности, для экстремально малых интенсивностей света Вавилов впервые применил «метод гашения по порогу зрения» и, соответственно, крайне чувствительный «прибор», который он будет еще неоднократно использовать в других схожих экспериментах – собственный глаз. Очевидная причина этого – недоступность в те годы другого оборудования; но верно также и то, что глаз и в самом деле является одним из наиболее чувствительных в природе фоторецепторов, так что опыты Вавилова вполне корректны. Отголоски такого минималистского подхода – использования собственного глаза в качестве датчика – будут заметны и спустя много лет. Так, вспоминая скепсис Вавилова, уже ставшего директором Оптического института, по отношению к некоторым технически громоздким опытам его подчиненных, физик П. П. Феофилов писал, что Вавилов вовсе не был противником сложной экспериментальной техники – «он просто не любил ее» ([Франк, 1991], с. 236).

Вавилов доложил о своих результатах на I съезде Российской ассоциации физиков и опубликовал статью. Но как он ошибся в статье лета 1915 г. о неправильности лежащего в основе теории относительности опыта Майкельсона, так и теперь он сделал на основе своих опытов ошибочное утверждение о неверности «гипотезы „световых квантов“» ([Левшин, 2003], с. 92).

В том же 1920 г. Вавилов продолжил свои исследования люминесценции, начатые еще в дипломной работе (и, в свою очередь, продолжающие тематику исследований П. П. Лазарева 1912 г.), и к середине двадцатых опубликовал по этой теме несколько новых интересных результатов. В частности, в 1924 г. он установил, что у многих красителей энергетический выход люминесценции может быть в десятки раз больше, чем предполагалось до этого. К концу двадцатых он достоверно установил зависимость энергетического выхода люминесценции от длины волны возбуждающего света (эта зависимость среди специалистов получила название закона Вавилова). Были начаты важные исследования поляризации люминесцентного излучения. В будущем именно люминесценция станет узкой специальностью Вавилова-оптика.

Помимо собственных экспериментальных исследований, Вавилов активно занимался реферированием статей, рецензированием и переводом книг[211], писал статьи для различных появлявшихся энциклопедий и т. п. – за год у него выходил десяток-другой публикаций (только для первого издания Большой советской энциклопедии в 1926–1947 гг. С. И. Вавиловым было написано более 60 статей).

В двадцатых годах Вавилов также начал писать научно-популярные книги: «Действия света» [Вавилов, 1922], «Солнечный свет и жизнь Земли» [Вавилов, 1925], «Глаз и солнце» [Вавилов, 1927]. Книга «Глаз и солнце» переиздавалась затем еще многократно (о ней чуть позже речь пойдет подробнее).

В январе 1926 г. Вавилов был направлен в полугодовую научную командировку в Германию, в физический институт Берлинского университета в лабораторию П. Прингсгейма (1881–1964) – известного специалиста в области люминесценции. Там Вавилов выполнил важную работу по изучению поляризационных свойств длительного свечения сахарных леденцов разного цвета. Регулярно посещая институтский коллоквиум, Вавилов видел великих физиков: М. Планка (1858–1947), М. Лауэ (1879–1960), В. Нернста (1864–1941), А. Эйнштейна (1879–1955). С Нернстом и Эйнштейном ему даже удалось немного пообщаться. В письме своему коллеге В. Л. Левшину (1896–1969) из Германии Вавилов делится впечатлением от лекции Эйнштейна ([Левшин, 1987], с. 139): «Читал он в Большой аудитории популярную лекцию об относительности. Читал он великолепно. Вид – жирного кота с толстыми руками и маленькими глазками. Сегодня меня Эйнштейну представили, и я имел счастье провожать его по Фридрихштрассе». После Берлина некоторое время Вавилов провел в Геттингене, где встречался с Д. Франком (1882–1964), М. Борном (1882–1970) и другими известными физиками.

Уже с начала двадцатых годов Вавилов включился в некоторые «внутрицеховые» конфликты московских физиков. Есть три причины, по которым на этой теме не стоит подробно останавливаться. Во-первых, по немногим сохранившимся в архивах коллективным письмам-жалобам и воззваниям к руководству с подписью Вавилова невозможно определить, насколько важна именно его роль – по сравнению с ролью других подписавших – в том или ином конфликте. Во-вторых, само содержание жалоб и воззваний, равно как и персональный состав групп физиков, участвовавших в конфликтах, постоянно менялись: эти группы и конфликты не были постоянны ни по признаку лояльности к новой власти, ни по признаку научной заслуженности и талантливости, ни по признаку принятия/непринятия новейших открытий физики. В-третьих, тщательное разъяснение малопонятной сейчас терминологии («предметные комиссии», «выборы действительных членов института», «лабораторно-бригадная проработка» и т. п.) и прочих нюансов перманентного административного переустройства высшего образования и науки, бурно проходившего в двадцатых годах, заняло бы несколько страниц. Но если попытаться максимально коротко[212] изложить всю череду конфликтов двадцатых, в которых в той или иной степени участвовал Вавилов, может получиться следующая крайне упрощенная история. В Московском университете у руководства физическими исследованиями оказалась группа А. К. Тимирязева (1880–1955; ученик П. Н. Лебедева; сын знаменитого биолога Тимирязева, его так и называли – «сын памятника»). А. К. Тимирязев, член партии с 1922 г., трижды упомянутый самим Лениным в статье «О значении воинствующего материализма», не принимал теорию относительности, а также противился привлечению на работу в университет физиков не из его круга, в том числе выдающихся (Л. И. Мандельштам, 1879–1944). Против всего этого восстала другая группа физиков, в том числе социально активная университетская молодежь. С середины двадцатых в МГУ все же были взяты на работу некоторые неприятные Тимирязеву талантливые физики – Л. И. Мандельштам, И. Е. Тамм (1895–1971), Г. С. Ландсберг (1890–1957), – но только в 1930 г., после проверки комиссией Рабоче-крестьянской инспекции, Тимирязева удалось окончательно отстранить от руководства. В ходе этой долгой эпопеи в жизни Вавилова произошли четыре важных события: он лучше узнал многих выдающихся впоследствии физиков, стал защитником теории относительности, перешел на работу в МГУ, создал себе имя социально активного и лояльного к властям молодого ученого. В 1929 г. Вавилова избирают заведующим кафедрой общей физики Московского университета, он становится также действительным членом Научно-исследовательского института физики при МГУ. Вавилов сразу уходит при этом и из лазаревского Института физики и биофизики, и из Зоотехнического института – университет становится основным местом его работы. В 1930 г. в университетской газете «За пролетарские кадры» было опубликовано сообщение (с портретом): «Сергей Иванович Вавилов – первый ударник-профессор на физическом отделении».

В двадцатых годах формируются еще две грани канонического облика Вавилова из его грядущих биографий: защитника теории относительности и специалиста по Ньютону. После своей неудачной попытки опровержения опыта Майкельсона Вавилов примкнул к сторонникам теории относительности[213], активно защищал ее от нападок и наконец в 1927 г. написал выдающуюся работу «Экспериментальные основания теории относительности» (издана в 1928 г.). Эта книга ознаменовала конец этапа, когда против теории относительности могли выступать настоящие физики – дальше нападать на Эйнштейна стало прерогативой откровенных маргиналов и отдельных философов, и то уже не против самой теории, а против ее философских трактовок и использования в идеологических целях. Одной из особенностей книги стал подбор в качестве эпиграфов к каждой главе ярких и хорошо подходящих по смыслу цитат из Ньютона. Это удалось Вавилову потому, что именно в то же время он работал над переводом «Оптики» Ньютона – ранее не переводившаяся на русский язык книга с комментариями Вавилова вышла в 1927 г.; в том же году Вавилов опубликовал еще две статьи о Ньютоне, уверенно входя в не слишком широкий круг отечественных знатоков его творчества.

Примерно в те же годы, когда Вавилов становится профессором-ударником, государство на фоне «великого перелома» в политике (сворачивания НЭПа) и в рамках культурной революции принимается за Академию наук. После изменений устава, принуждения к выбору в состав академии членов партии (количество академиков по уставу в 1929 г. было резко увеличено – с 47 до 90 человек), неоднократных переподчинений разным госструктурам Академия наук СССР к концу тридцатых годов постепенно превращается из подобия научного клуба в подобие «министерства науки», призванного отвечать за все фундаментальные исследования в стране и получившего во владение определенную материальную базу (некоторые институты) и властные полномочия. С. И. Вавилов попал в одну из первых волн расширения и «осовечивания» академии: в 1931 г. он становится членом-корреспондентом, в 1932 г. – академиком. Избрание академиком, пожалуй, первый эпизод в карьере Вавилова, остающийся до конца так и не объясненным историками. В цитировавшемся ранее письме к Э. Резерфорду П. Л. Капица пишет и об избрании Вавилова академиком: «Я никогда не мог понять, почему Вавилов оказался в Академии. И хотя с физиками у нас бедновато, но есть здесь такие люди, как Скобельцын, Фок и другие, которые в тысячу раз лучше Вавилова. Разгадка, я думаю, в том, что Вавилов – человек с очень тонкими манерами, он знает, что и когда надо сказать, чтобы было приятно всем» ([Капица, 1989], с. 65). Несомненно, Вавилов был общественно активным и лояльным к власти молодым профессором, но он и в самом деле был такой не один среди физиков. Возможно, сыграла роль слава его брата Николая, биолога, достигшая зенита как раз в конце двадцатых – начале тридцатых годов. Есть конспирологическая версия (см.: [Kojevnikov, 1996]) о дележке вакантных мест для «своих людей» между уже существовавшими на тот момент четырьмя академиками-физиками – Вавилов оказался компромиссной фигурой и был по разным причинам мил как минимум троим из них (П. П. Лазареву, Д. С. Рождественскому и Л. И. Мандельштаму). Возможно, сработали все эти причины. Особенно в сочетании с такой чертой характера Вавилова, отмечаемой во многих воспоминаниях, как его внешняя доброжелательность ко всем окружающим[214], и с тем, что сам Вавилов вряд ли стремился стать академиком.

Большую роль в жизни Вавилова сыграл Дмитрий Сергеевич Рождественский (1876–1940). Оптик, еще до Первой мировой войны получивший определенную европейскую известность, академик с 1929 г., он был инициатором создания в 1918 г. Оптического института в Петрограде. К 1932 г. в Государственном оптическом институте (ГОИ) работало уже более 150 человек. Особенностью этого института было тесное сотрудничество с оборонной промышленностью (бинокли, артиллерийские прицелы, впоследствии приборы ночного видения и т. п.) при сохранении высокого уровня чисто академических, фундаментальных оптических исследований. Рождественский пригласил в институт многих талантливых физиков. К сожалению, со временем научный баланс покачнулся, прикладные темы стали теснить фундаментальные, и в 1932 г. не согласный с этим Рождественский, возглавлявший институт с самого его основания, был вынужден уйти с должности директора. Однако он предложил на должность заместителя директора по науке кандидатуру молодого академика С. И. Вавилова, в результате чего институт, по воспоминаниям многих работавших в нем тогда физиков, был фактически спасен: пока Вавилов отвечал за научную сторону работы института (1932–1945), разумное сочетание фундаментальных и прикладных исследований не было нарушено.

В сентябре 1932 г. Вавилов переехал из Москвы в Ленинград, получив наконец отдельную квартиру – на Биржевой линии, рядом с ГОИ.

Не прекращая исследований по люминесценции, Вавилов в ГОИ в 1932 г. вновь принимается за усовершенствование опробованного им в 1920 г. «метода гашения по порогу зрения» с целью фиксации глазом квантовых флуктуаций. Эти и другие подобные опыты по изучению флуктуаций света малых интенсивностей – о них еще будет рассказано чуть подробнее – продолжались до 1941 г. Обобщенный итог данной серии экспериментов Вавилов формулировал в нескольких научно-популярных и философских публикациях как доказательство того, что фотоны можно увидеть собственными глазами.

В те годы в Ленинграде существовал небольшой Физико-математический институт Академии наук. В 1932 г. Вавилов был назначен директором физического отдела этого института (во всем физическом отделе было меньше двух десятков человек). Весной 1934 г. Физико-математический институт был разделен на два – Математический и Физический. Когда летом 1934 г. вся Академия наук официально переехала в Москву, оба этих института переехали вместе с ней. Физический институт занял здание на Миусской площади, построенное еще в 1912–1916 гг. для лаборатории так и не успевшего там поработать любимого учителя Вавилова – Лебедева. Это было то самое здание, где Вавилов работал все двадцатые годы – именно в нем располагался возглавлявшийся до 1931 г. П. П. Лазаревым Институт физики и биофизики[215]. 18 декабря 1934 г. Физическому институту АН СССР (ФИАН) было присвоено имя П. Н. Лебедева. Вопреки естественным ожиданиям, тот факт, что назначенный директором ФИАНа Вавилов был физиком-оптиком, не повлиял на общую тематику исследований. Более того, Вавилов постарался сделать ФИАН максимально многопрофильным институтом: было создано девять лабораторий, в которые были приглашены талантливые физики (в том числе из МГУ) – лаборатория физики колебаний (ее возглавил Л. И. Мандельштам), физической оптики (Г. С. Ландсберг), теоретической физики (И. Е. Тамм) и др. Известно высказывание академика А. Н. Крылова (1863–1945): «Да, Сергей Иванович замечательный человек. Он организовал институт и не побоялся пригласить туда физиков сильнее себя» ([Фейнберг, 1990], с. 35). Сам Вавилов возглавил небольшую лабораторию люминесценции, которой руководил до последних дней жизни. Несмотря на кажущуюся в те годы малоперспективность для народного хозяйства и на то, что уже существовал отдельный Радиевый институт, Вавилов создал в ФИАНе также лабораторию атомного ядра (Д. В. Скобельцын, 1892–1990) и приложил большие усилия для развития этого направления физики [Визгин, 2002]. То, что ФИАН вскоре стал институтом мирового уровня – общепризнанная заслуга Вавилова. В воспоминаниях П. А. Черенков (1904–1990) прямо утверждал: «Я хотел бы подчеркнуть, что все главнейшие достижения института и его современное значение как одного из ведущих институтов страны, несомненно, обязаны широте профиля, предопределенной еще С. И. Вавиловым» ([Франк, 1991], с. 219). «…за 19 лет директорства Сергея Ивановича в два гигантских скачка институт и по числу сотрудников, и по площади помещений вырос в 50–100 раз» (воспоминания Е. Л. Фейнберга, [Франк, 1991], с. 280). При этом физики ФИАНа всегда отзывались о Вавилове как об идеальном администраторе, заботившемся об институте и не вмешивавшемся в исследования лабораторий. Даже начавшаяся в годы первых пятилеток кампания за плановость научных исследований, которую администратор Вавилов обязан был проводить, не нанесла особого ущерба.

В ФИАНе же было сделано главное научное – нобелевского уровня – открытие с участием Вавилова. Осенью 1933 г. было впервые зафиксировано, а в 1937 г. объяснено так называемое «излучение Вавилова – Черенкова» (или просто «черенковское излучение»).

Ко всем описанным занятиям Вавилова в начале тридцатых годов добавилось еще одно: написание философских статей. В 1933 г. он публикует первую из них «Старая и новая физика» [Вавилов, 1933] в сборнике «Памяти Карла Маркса» под редакцией Н. И. Бухарина и А. М. Деборина. Вавилов пишет в ней о важности изучения истории науки, о смене нескольких познавательных методик, о диалектическом восприятии кажущихся противоречий современной физики – сторонясь политики и идеологии. Следующая статья 1934 г. «Ленин и физика» также посвящена философии естествознания.

В мае – июле 1935 г. Вавилов совершает поездку по оптическим лабораториям и заводам Европы – посещает Варшаву, Вену, Милан, Рим, Флоренцию, Геную, Париж, Брюссель, Гент, Брюгге, Берлин.

Помимо всех уже перечисленных прямых административных обязанностей, Вавилов в тридцатые годы постепенно «обрастает» многочисленными дополнительными. С 1933 г. и до конца жизни Вавилов – председатель Комиссии АН СССР по изданию научно-популярной литературы. В 1933–1937 гг. – председатель Комиссии по изучению стратосферы при Президиуме Академии наук. В 1934–1935 гг. – заведующий секцией физики и математики Института истории науки и техники АН СССР и член ученого совета этого института. В 1935–1938 гг. – заместитель председателя физической группы отделения математических и естественных наук академии. С 1933 г. – член редколлегии журнала «Доклады АН СССР». С 1935 г. – председатель редколлегии журнала «Природа». Входил в Комитет АН СССР по подготовке кадров (1932), в Комиссию АН СССР по техническому снабжению (1937), Комиссию АН СССР по изучению спектров редких земель (1936), Комиссию по распространению радиоволн (1938), был членом Астрономического совета академии (1937) и Совета редакции словаря современного русского литературного языка (1938). С 1938 г. Вавилов – председатель Комиссии АН СССР по истории академии и председатель Комиссии АН СССР по атомному ядру.

В 1935 г. он становится еще и членом Ленинградского Совета депутатов трудящихся, а с 1938 г. – депутатом Верховного Совета РСФСР.

«Две души во мне живут…»

Карьерный рост Вавилова в самые «людоедские» годы советской истории заставляет предположить, что он поддерживал все происходившее в стране. Это не так. Он был «политически пассивен» и – кроме согласия занимать административные должности и публичного одобрения заботы социалистического государства о науке – не позволял себе в этот период ничего предосудительного.

К середине тридцатых Вавилов, помимо того что руководил двумя институтами, входил уже в добрый десяток комиссий, комитетов, советов и редколлегий. Однако такой административной карьеры сам он, похоже, не хотел. В сохранившемся в архиве Академии наук черновике письма середины тридцатых годов в Президиум академии [Ф. 596. Оп. 2. Д. 1а] Вавилов, приводя подробный почасовой расчет своей нагрузки, требует либо а) освободить его от семи из этих многочисленных должностей (в том числе от руководства ФИАНом), либо б) освободить от работы в Оптическом институте (ни то ни другое сделано не было). Также известны следующие слова основателя ГОИ академика Д. С. Рождественского о Вавилове: «Сергей Иванович! – со смешком сказал Дмитрий Сергеевич. – Знаете, он носит в кармане готовое заявление об уходе: оно подписано, нет только даты. Если наступит момент, когда от него потребуют согласие на что-либо совсем неподходящее, он его вытащит. Но решить, наступил ли такой момент, он никак не может» ([Фриш, 2009], c. 126).

В начале тридцатых годов кроме статей для энциклопедий, научно-популярных книжек по оптике, рецензий и переводов профессор-ударник и молодой академик начинает публиковать статьи на общественно-политическую тематику (первая – в газете «Известия», 1933, № 3 (3 января) – «За качественный рост науки»). Тема борьбы за теорию относительности сменяется более понятными начальству темами, вроде уникальной при социализме возможности планирования научных исследований. (В то же время, одобряя с трибун планирование в науке, Вавилов часто цитировал среди коллег строки из стихотворения А. К. Толстого: «Всход наук не в нашей власти, мы их зерна только сеем».) Еще одной темой, которая не вызывала внутреннего отторжения у Вавилова и при этом явно пришлась по душе начальству, была тема подтверждения современной физикой мудрых пророчеств классиков диалектического материализма. Вавилов не кривил душой – он и вправду видел в загадках физики особую философскую глубину (об этом речь еще будет идти особо), а также задолго до революции с интересом прочел книгу никому тогда еще не известного Ленина на схожие темы – «Материализм и эмпириокритицизм».

В своих статьях и речах Вавилов, в отличие от многих других выдающихся деятелей культуры тех лет, никогда не призывал раздавить троцкистско-зиновьевских гадов или очистить науку от вредителей. Вот самые звонкие, самые политизированные заголовки его статей тридцатых годов в газетах и журналах: «Свободное развитие науки и техники возможно только в Советском Союзе», «Поразительные подвиги» (о спасении челюскинцев), «Наша армия – наша гордость», «Маршал индустрии социализма» (о Серго Орджоникидзе), «Торжество диалектико-материалистического учения» (достижения советской физики), «Рыцари большевистской науки» (приветствие папанинцам), «Fascists Show Cannibalistic Nature» («Фашисты показывают свою природу людоедов», Moscow News). Раза в два больше им написано статей формата «Достижения науки – на фабрики и заводы» или и вовсе о расширении производства оптического стекла и о покорении стратосферы.

Тем не менее подобных статей в библиографии Вавилова с каждым годом становилось все больше.

Как такое могло произойти? Если он не стремился к административной карьере, почему не ограничился научными публикациями, а соглашался писать подобные статьи и произносить аналогичные торжественные речи? Почему просто не затаился в темноте оптической лаборатории – в вожделенной «dumpfes Mauerloch»?

«Физик я в литературе, а в науке я пиит»

Вавилов-подросток писал и зачитывал на заседаниях интеллектуального кружка одноклассников «рефераты о Толстом, Гоголе, Тютчеве, Махе, о декадентах, о самоубийствах как общественном явлении. Я писал, читал и говорил, остальные слушали» ([Франк, 1991], с. 117–118; об этом же в дневнике запись от 10 января 1909 г.). На протяжении многих лет Вавилов предпринимал попытки освободиться – при помощи «кристально-чистой науки» – от всей этой гуманитарной «белиберды». Не получилось. «Физик я в литературе, // А в науке я пиит. // Искони, видно, лежит // Эта блажь в моей натуре» (28 сентября 1913). «Я буду всегда мечтателем, полуученым, полупоэтом…» (29 июня 1915).

Издавать свои стихи Вавилов, видимо, не пытался, зато в 1914 и 1916 гг. в «Известиях Общества преподавателей графических искусств» физик Вавилов опубликовал обзорные искусствоведческие статьи об итальянских городах Вероне и Ареццо. Вот для примера отрывок из второй статьи, о творчестве любимого художника Вавилова Пьеро делла Франческа (ок. 1420–1492): «Первое впечатление, сразу поражающее и покоряющее зрителя, – необычайная прозрачность, чувство настоящего света ‹…› Наиболее известная и прославленная фреска ареццкого цикла – „Видение царя Константина“. Эта небольшая по размерам композиция является, кажется, первым решением проблемы света в истории живописи. Царь Константин спит под сводом высокого шатра; рядом, облокотившись рукою на постель, дремлет молодой паж; по сторонам фигуры часовых, с копьями и щитами. Взят начальный момент видения: ангел, внезапно озаривший всю группу небесным таинственным светом, еще не замечен, и надо всем прежний сон и безмолвие ночи. Именно этот контраст живого, трепетного света и сонного покоя и тишины особенно примечателен. ‹…› Счастлив тот, кто завернул случайно в Ареццо или поверил словам и увидел чудо церкви св. Франциска. Сейчас там тихо, и редко forestiere[216] беспокоит сонливых монахов. Пьеро еще таится от мира. // Покинув францисканскую церковь, выходишь на солнечные, сонные улицы Ареццо и бродишь по городу…» (цит. по: [Франк, 1991], с. 137–139).

Дневники Вавилова полны рассуждениями на общечеловеческие темы: мыслями об искусстве, музыке, культурологическими и философскими набросками… Иногда встречаются целые литературоведческие мини-эссе (например[217], о Гоголе, о Ж. Верне или об А. Франсе). В двадцатых годах Вавилов – оптик-экспериментатор и профессор Зоотехнического института – в научно-популярной книге «Глаз и солнце» цитирует Пушкина, Фета, Тютчева, Есенина, Толстого. Открывается книга эпиграфом из Гете.

«„Две души во мне живут“ // И на части меня рвут» – писал Вавилов в стихотворении 9 февраля 1910 г. Можно сказать, что одна из этих гетевских «двух душ» («Zwei Seelen» – часто используемое Вавиловым выражение из второй сцены I части «Фауста») – душа гуманитария. По всей видимости, именно этой душе Вавилов и обязан своим постепенным превращением в видного советского общественного деятеля.

Одна из ярчайших примет «гуманитарности» Вавилова – его интерес к «Фаусту» Гете. Молодой Вавилов десятки раз выписывает в дневник пространные отрывки на немецком языке из этой поэмы[218]. Общее количество упоминаний Фауста в дневниках, цитат из различных произведений о нем – более трехсот. Гете упоминается более 130 раз (только Пушкин чаще). В январе 1910 г. Вавилов сам пытался переводить «Фауста». 18 декабря 1910 г. он записал, потрясенный услышанной Девятой симфонией Бетховена: «…истинно рад, рад так же, как был рад, прочитав „Фауста“. Такой музыки я еще никогда не слышал». Пространные (некоторые – в тысячу и более слов) литературоведческие рассуждения о «Фаусте» сделаны в дневнике 12 января 1911 г., 8 октября 1914 г., 24 января 1915 г., 22 марта 1915 г. (короткие – намного чаще). 5 октября 1914 г. Вавилов записал в армейском дневнике: «…с посылками мне прислали Goethe, дешевого, Reclam’ского[219] – но как я доволен. Faust у меня в кармане, всякую минуту могу на все плюнуть, вынуть и начать божественные строки. Да черт с ними, тевтонами, славянами, аэропланами и осадными орудиями, если тут есть Faust, тончайшая квинтэссенция всего этого, α и ω времен прошлых и будущих». 23 января 1915 г. Вавилов отнес «Фауста» к переплетчику, «отдал переплести в кожаный переплет, вплетая белые листы»[220]. Само увлечение Фаустом – «которого необходимо „пить по капле“» (1 ноября 1914) – тема многих дневниковых записей. «Фауста я читаю, но уже теперь собираюсь опять перечитывать, до того в нем много загадок, вопросов и поэзии» (19 января 1915). 14 марта 1915 г. Вавилов делает запись, озаглавленную «„Плод пиитического рвенья“ – посвящение к комментариям (предполагаемым) к Фаусту»[221]:

Давно, давно прочел я в первый раз

Великой книги вещие страницы,

То был сухой, небрежный пересказ

С поблекшими гравюрами Зейдлица

Где дух творения почти угас

Меня смущал строй непонятных слов

И лабиринт несвязных приключений

Не понял я таинственных основ

Не прозревал тебя безмерный гений

И был хулить великое готов

Но годы шли упрямой чередой

Я многое забыл и много бросил

Лишь Фауст ты был верный спутник мой

И без тебя, я как ладья без весел

Весь мир грозит нежданною бедой

Заветный том везде теперь со мной

Как Библии священные скрижали

Люблю его читать порой ночной

Когда все стоны жизни замолчали

И наступает царственный покой

Но странных чар постигнуть я не мог

Меня к поэме чудной приковавших

Твой Фауст Гете – хилый полубог

На жизнь познанье дерзко поменявший

Был не понятен, чужд мне и далек

Преданье полюбил я с давних пор

О Фаусте ученом, в мрачной келье

Вступающем с чертями в разговор,

На Мефистофеле, то адское ущелье

То звездный прорезающем простор

Мой Фауст был суровый, дивный маг

Средь фолиантов и тиши лабораторной

Изведавший вселенной свет и мрак,

Науки путь оставивший просторный

И сделавший в неведомое шаг

Мой Фауст был познанья раб и жрец

А дьявол лишь орудие познанья

Ужасен Фауста трагический конец

Но он небес получит оправданье

И мученика солнечный венец

Мечтатель твой – тоскующий поэт

Скучающий и ждущий наслаждений

Освободив его от уз прожитых лет

Его ты бросил в хаос приключений

И для него угас науки вечный свет

Но я твою поэму полюбил,

Задумчивость ее, дыханье тайны

И буйную игру стихийных сил

Где неизбежно все и все случайно

В мгновеньи вечность ты отобразил

Я полюбил гармонию стихов

И мудрости алмазные кристаллы

И Фауста вновь перечитывать готов

Всю жизнь мою, как Библию сначала

Как откровение он вечно нов

Гремит над миром бурная гроза

Но буйным смерчем в бурю завлеченный

К тебе, как прежде, устремив глаза

В тоске стою коленопреклоненный

И падает печальная слеза

Германии седая старина

Угрюмый Нюренберг и вечный Гете

Ученых чудаков наивная страна

Я не забыл вас. Вновь вернется лето

И успокоится свирепая война

1 июля 1915 г.: «На столе у меня по-прежнему „Faust“ – мой „вечный спутник“». Подводя итоги года, 31 декабря 1915 г. Вавилов пишет: «Основная книга за весь год – Фауст, ей начинал, ей и кончаю. И это predestinée[222] – Фауст зеркало моей души, и читая его, понимаю себя».

15 июля 1913 г. Вавилов, в очередной раз собираясь «забыть или свести до минимума всякую поэзию и искусство», тут же признает, как это будет трудно сделать: «Я себе даже не представляю, чтобы я не купил, если бы видел, 1-е издание Фауста». В итоге в домашней библиотеке Вавилова к концу жизни скопилось больше 40 томов разных изданий «Фауста» и книг о нем ([Келер, 1975], с. 187).

Полтора десятка раз Вавилов цитирует в дневниках по разным поводам знаменитую фразу из «Фауста» «Verweile doch, du bist so schön» («Остановись, мгновенье, ты прекрасно»). Уже упоминавшаяся фраза «Ах, две души живут в груди моей» («Zwei Seele wohnen, ach! in meiner Brust») многократно употребляется Вавиловым в ранних дневниках в связи с внутренними метаниями – выбором между «гуманитарным» и «естественно-научным» мировоззрением. Четырежды Вавилов цитирует в дневнике «великие, загадочные слова Мефистофеля» (4 августа 1910): «Ihr durchstudiert die gross und kleine Welt, // Um es am Ende gehen zu lassen, // Wie’s Gott gefällt»[223]. Эти же строки Вавилов приводит и в своей первой философской статье (1933).

После искусствоведческих статей – научно-популярные книжки, статьи в энциклопедиях, затем статьи по истории науки и по философии. С точки зрения чистой, рафинированной лабораторной науки от перевода антикварной, экзотической в квантовую эпоху «Оптики» Ньютона (1927) до статьи «Диалектика световых явлений» в журнале «Под знаменем марксизма» [Вавилов, 1934а] дистанция примерно такая же, как – дальше – от этой философской статьи до приветствия папанинцам «Рыцари большевистской науки» в «Таганрогской правде» (1938).

Призрак коммунизма

В любом случае, какой бы ни была истинная причина публицистической активности Вавилова – сокровенный «гуманитарный зуд» или статус «профессора-ударника» (скорее всего, и то и другое) – ничего противного своим убеждениям он в газетных статьях не писал.

В 1930-х гг. он вполне искренне и доверчиво одобрял самый передовой коммунистический режим. Более того, даже очевидная недемократичность строя не была для Вавилова чем-то ужасным: уже в ранних дневниках были записи совершенно антилиберальные по своему духу.

Впрочем, как и во многих других вопросах (отношении к религии, например, о чем речь пойдет особо), позиция Вавилова тут неустойчива, колебания точки зрения многократно зафиксированы им «собственноручно».

Автобиографические заметки Вавилова, которые он начал незадолго до смерти, очень похожи по тональности на дневниковые записи, но, вероятнее всего, писались с оглядкой на возможность публикации, не совсем «для себя». Вот фрагменты из этих заметок, касающиеся политических взглядов Вавилова (цит. по: [Франк, 1991], с. 119–121).

«За Манежем ездят казаки с нагайками. У губернаторского дома на Тверской демонстрации, какие-то девицы на извозчиках с красными бантами. Мне 14 лет, вместо понимания какое-то расплывчатое пятно. В школе игра в революционеров. Я пишу устав какого-то кружка и „стряпаю“, ничего не понимая, статью о социализме ‹…› Дома сестры играли на рояле „Вы жертвою пали“. Потом много раз ходил на Ваганьково на могилу Баумана (это недалеко от родных), уносил с венков ленточки и цветочки» (8 января 1951). «Пресню стали обстреливать шрапнелью. Мама вышла на крыльцо, и осколок шрапнели свалился около нее. Этот осколок хранится у меня до сих пор в Ленинграде. ‹…› Помню, прятали раненых и у нас дома и в соседних домах. Прятали брошюры и прокламации. По домам ходили с обысками. ‹…› Вот сейчас, в процессе писания, стараюсь восстановить в памяти прошлое. Ясны, отчетливы картины. Вижу, как живых, и баррикады, и рабочих с пулеметными лентами, и граждан в шубах, поневоле оказавшихся „у праздника“. Но мое собственное отношение было неясно. Левый, строил баррикады, рвал царские портреты, прятал прокламации, но все это было еще детской игрой» (9 января 1951). «Как себя помню (с 5-ти лет, с „ходынки“), всегда чувствовал себя „левым“, „демократом“, „за народ“. ‹…› Но моя левизна и демократизм не переходили в политику, в ее жесткость и даже жестокость (объективную необходимость этого я всегда сознавал, но от мыслей к делу перейти не мог). Теперь это называют „мягкотелостью“. Из нее и проистекает моя органическая беспартийность. Революция 1905 г. меня испугала. Я бросился в науку, в философию, в искусство. В таком виде и подошел к 1917 г.» (10 января 1951).

Фраза «Революция 1905 г. меня испугала» очень точна. Вот несколько последовательных записей из дневников 1909–1912 гг., показывающих, насколько сильным был «откат» Вавилова:

22 февраля 1909

На днях пришлось не то что спорить, а скорее ругаться с отцом и Дубининым (дубина подлинный) относительно социализма. Вышло очень глупо, я стоял за социализм, между тем как в сущности противник его; меня возбуждали эти глупые возражения, я горячился, и в конце концов казалось, что я сам социалист. Пора выяснить свой взгляд на эту штуку, и в сущности не на нее одну, а вообще на вопросы общественно-экономические. Пока в общем мои взгляды таковы! Государство есть бессознательное общение людей для достижения некоторых целей; потому бессознательное, что всякое государство с точки зрения самой обычной логики – хаос нелепостей и несправедливостей; всякое условие его найдет себе противников в среде членов его, и только некоторое инстинктивное выработанное наследственностью чувство удерживает членов. Раз же к государству начинаешь относиться сознательно, оно рассыпается, гибнет – чему пример всякая революция государства, скажу более, какого бы то ни было согласного общения при сознательности не может быть только потому, что и у самых умных, нравственных, идеальных членов общества всегда возникает спор о справедливости или несправедливости данной нормы; а раз норма оспаривается, она не осуществляется. Общество же без нормы немыслимо. Итак, общество основано на социальной бессознательности, и мы при наших общественных идеалах не должны никогда не оставлять без внимания этого основного условия. Конечно, деспотия одной личности – крайнее проявление этой бессознательности, но и социализм – общение совершенно сознательно немыслимо. Как-никак, а мы должны всегда оставаться на середке, конечно, не октябристской, но, быть может, кадетской или какой-либо другой. Впрочем, никаких партий я хорошо не знаю, никаким не сочувствую, и только потому, что вообще не чувствую в себе больших общественных симпатий.

13 марта 1910

Я никогда не хотел быть ни социалистом, ни кадетом, ни чем другим, я всегда бежал внешней жизни.

4 мая 1910

За последнее время я начинаю видеть в себе новые черты. ‹…› Я начинаю отворачиваться и от кем-то «превостро» облаянного слюнявым гуманизма, либерализма и прочего снятого молока. Мне, ей Богу, начинают нравиться Пуришкевичи, Меньшиковы (серьезно). В области духовной или уж вполне «умная» наука, или же вполне «эстетическое» искусство. Слава Богу, освобождаюсь от тины, топящей[,] от сероты и грязи, от снятого молока. Перехожу в область жития своего, где мне нет дела до 8-часового рабочего дня, до Гучкова или Милюкова, а только до себя.

2 октября 1912

Кого мне больше себя сейчас жалко, так это России, все завесы спали с глаз моих, и ничего, кроме какого-то гноящегося студня, я сейчас не вижу. Ни одного бодрого, прямого энергичного лица, все какое-то кривое, мягкое, склизлое, грязное. Счастья нигде нет. Забываются музыкой, водкой, развратом. В сущности, если угодно, не страна, а целая философия, философия безнадежности, отчаянья и полнейшего скептицизма. Абсолютно ни одной талантливой черты. Что-то уж безусловно иррациональное, которое «аршином общим не измерить». Ни в какое возрождение России я не верю, сгниет, растащат немцы, если, конечно, не появится Петра Великого в 5-й степени.

В декабре 1910 г. Вавилов дважды сравнивает социал-демократов с Фаустом, по всей видимости имея в виду продажу души дьяволу: «…для меня Фауст – социал-демократ или кадет или еще кто, только грустная картина» (12 декабря 1910), «…к настоящему Фаусту подходят ну хотя бы теперешние „сознательные“ рабочие. Вот Фауст, вот верные фотографии истинного Фауста, разошедшиеся в миллиардах экземпляров, и ставшие пошлостью пошлостей» (26 декабря 1910).

21 ноября 1912 г. Вавилов описывает свой разговор с П. П. Лазаревым, касавшийся, в частности, известного события 1911 г. – ухода группы прогрессивных профессоров из университета в знак протеста против царской политики. Оказывается, они оба осуждали эту политическую демонстрацию: «Я воспрянул и немного ожил, услышал от него сегодня, что „глупее и бесцельнее студенческих забастовок придумать что-либо трудно, что уход профессоров из Университета тоже глупость, что Лебедев уходить не хотел, что он ушел только вслед за Лебедевым“, наконец-то искренние, хорошие слова».

Во фронтовых дневниках Первой мировой Вавилов часто делает понятные в военной обстановке патриотические записи, вообще много рассуждает о России (всего около сотни раз), иногда с подлинным душевным надрывом («Россия, бедная, милая Россия» – 9 сентября 1915 г., «Россия, Россия моя, а с нею мать, я и все – на краю гибели. Боже, дай победу, нужна она всему» – 28 декабря 1916 г.). Порой эти записи даже граничат с шовинизмом: например, несколько раз Вавилов с отвращением пишет о «торжествующей немецкой свинье». Вот яркий пример злободневно-политического рассуждения Вавилова тех лет: «В газетах пестрят какие-то иксы „темной силы“. Получается картина феерическая и нелепая. Совиное гнездо из Александры Федоровны, Фредерикса, Распутина, Питирима и Штюрмера во главе угла – главная пружина „рока“ России, да это мыслимо только в распаленном русском воображении. Это из Достоевского и страшных сказок. Сзади совы и колдуны, впереди ощетинившаяся свинья, а здесь наивная простецкая и милая армия, которая не печется о многом и смотрит на все просто. Я уже это говорил – в армии праведники и младенцы. Дай, Господи, войны до конца дней в таком случае. Умереть суждено всякому, но лучше умереть честно и просто. Россия, Россия моя. Ее сейчас так жалко, так она загнила и так близка к смерти. // Ужас в том – что все раскрыто слишком поздно и вместо благоделаной спасительницы лихорадка войны для России стала похожа на предсмертную агонию. Нас спасет только чудо, Николай Чудотворец с Богородицей. // У меня недавно была своя личная тоска и безнадежность. Теперь – Россия» (26 ноября 1916). (Впрочем, как обычно, в других записях тех же лет Вавилова можно найти и мысли, противоречащие образу такого уж ультрапатриота: «…дни за днями – жизнь для других. Для кого? Ни для кого, и для России. А жизнь одна – для себя, для Бога, для всего и отнюдь не для фантастической „России“» – 6 апреля 1916 г.; и немец Гете по-прежнему кумир Вавилова.)

Не менее интересны в дневниках военного периода записи Вавилова о социализме.

5 июня 1915

С тыла лезут ужасающие вести о беспорядках и бунтах, армия повыветрилась, стала почти сплошь ополченской, нет овса, винтовок. Боже, спаси, не то мы погибнем. О, с каким бешеным злорадством застрелил бы я сейчас бунтовщика-пролетария.

7 июня 1915

…война для России – тяжелая операция, в результате которой может быть воскресение организма, революция была жестокая инфекционная болезнь – сифилис России. Война в случае ее удачи сделает Россию совсем молодой и аристократичной, война была необходима России. Война приведет Россию к «просвещенному абсолютизму», α и ω политической мудрости. Но от войны Россия может и умереть.

18 сентября 1915

В России, говорят, опять появились liberté, egalité[224] и прочее, бастуют, пишут прокламации, требуют нового правительства, и это мещанская, филистерская междоусобная война готова задавить и погасить настоящую, романтическую, иррациональную войну, не людей, а народов. Итак, спасения нет нигде, здесь военная vita rusticana[225], там дома революция…

К сожалению, об этапах и причинах произошедшей в последующие 15 лет обратной эволюции Вавилова – от желания застрелить бунтовщика-пролетария до восхваления преимуществ социализма профессором-ударником – никаких документальных свидетельств нет. Можно предположить, что в этой трансформации сыграло роль окружение Вавилова. Вокруг было много людей, искренне поддерживавших советскую власть, в том числе близких (брат Николай). Абсолютно социально пассивных, «кабинетных», «не от мира сего» ученых в ту пору было немного – Вавилова окружали научные сотрудники и куда более активные, чем он сам, вполне себе «комиссарского» типа.

В любом случае в дневниках трехмесячной зарубежной поездки 1935 года внутренняя, непоказная советскость академика Вавилова уже несомненна. В разговоре с неким итальянским коллегой, отметившим сходство фашистского и советского режимов, Вавилову «пришлось указать, что differenza[226] в том классе, на котором стоит режим» (10 июня 1935). 15 июня впечатление от римской бедноты, «юродивых, уродов» неожиданно завершается выводом: «Италия, как и весь капиталистический мир, живет на вулкане». 21 июня Вавилов пишет о Милане: «Большие буржуи куда-то попрятались, а мелочь ходит напуганная и невеселая. Настоящая, перспективная жизнь советских городов выступает на таком фоне особенно резко. Здесь явная агония капитализма, какими бы муссолиниевскими допингами его ни поддерживали». Во Франции тоже капитализм обречен: «Замечательны парижские настроения. Интеллигенция готовится к коммунизму» (9 июля 1935). «Несомненно, что Париж – перед революцией. Это чувствуется, главным образом, в тревоге буржуазии. Народа здесь в центре не видно или не слышно, или он попросту начинает танцевать как будто бы ни в чем не бывало. Революция предопределена безысходностью, находящей вопиющее выражение в идиотском „кризисе“, и советским примером. Дело не в наших индустриальных успехах и не в наших громадных недостатках, а в том, что в самом деле привилегированных у нас не осталось, что у нас деньги просто несерьезный вопрос, что у нас безбрежное море впереди веселой работы» (13 июля 1935).

Нельзя отвергать версию, что Вавилов опасался, не прочтут ли в ГПУ эту тетрадку с записями о заграничной поездке (этот дневник и вправду совершенно не похож ни на «ранние», ни на «поздние» – сух и в целом странно безличен), но и более поздние записи из явно личного дневника 1940 г. говорят о принятии Вавиловым коммунистической идеологии. 17 марта 1940 г. Вавилов записал в дневнике: «Пускай люди ошибаются, но что-то они делают. На тысячелетия остаются Парфеноны, железные дороги и радио меняют жизнь, ленинская[227] воля и напор изменила совсем жизнь многих десятков миллионов». Это не из газетной статьи, это из дневника – между понравившейся цитатой из А. Франса и очередными признаниями в любви к прекрасному Питеру (так Вавилов часто называл Ленинград). 19 марта 1940 г. Вавилов пишет (брат Николай будет арестован еще только через полгода, в августе): «О если бы не гримасы, Лысенки и прочая дрянь, можно бы мир действительно повернуть. Революция-то на самом деле сделана, и в железных она руках, и стоит она прочно-препрочно. Но вот культурный гений нужен. Гете, Леонардо, Ньютоны. Нужней всего вдохнуть благородную душу в это всемогущее тело». 12 апреля 1940 г.: «Смотрю газеты, слежу за развертывающейся мировой драмой [войны]. Ясно, что конец буржуазного мира. В этом огне сгорит и Гитлер, и Чемберлен и прочие. Победит коммунизм». 14 июля 1940 г., после падения Франции: «Quatorze Juillet…[228] Такого не было 150 лет. „Nous Petain, marechal de France“![229] Во что все выльется? Немецкий разгром 1918 г., казалось, вел мир к социализму. Через 22 года – фашистская Европа. И каковы наши русские судьбы? Удастся ли устоять? Все неясно. Несомненно одно: неустойчивость фашистских систем и их временность. Коммунизм должен победить, но как и в каких условиях?»

Вавилов совершенно определенно был одурманен успехами дружной семьи народов СССР в индустриализации и преобразовании общества. Он и в самом деле видел, что «призрак [коммунизма] ходит по Европе» (9 июля 1935).

Записи 1917–1938 гг

Двадцатые – тридцатые годы – важнейший период жизни С. И. Вавилова: он становится профессором, академиком, крупным руководителем. К сожалению, именно эти два важнейших десятилетия в жизни Вавилова практически не отражены в сохранившихся дневниках – в сумме за 20 лет описано меньше полугода жизни.

В 1936 и 1937 гг. сделаны всего две и три записи соответственно, во время пребывания в санатории – это не настоящие «дневниковые» записи, а скорее наброски к неким серьезным, развитым в поздних дневниках, философским темам.

Чуть раньше, в мае – июле 1935 г., во время поездки по европейским институтам Вавилов вновь, как делал это в молодости, вел настоящий подробный дневник путешествия, однако тон этого дневника сугубо «научно-бытовой»: подробные описания лабораторного оборудования, встреч с физиками, научных разговоров, лишь изредка впечатления от некоторых городов, музеев, картин. Среди более чем 70 пространных записей встречается буквально несколько фраз, которые напоминают прежний дневник – говорят хоть что-то о внутреннем мире, переживаниях Вавилова:

31 мая 1935

…рано улегся спать, а кругом Италия после военной пелены прекрасная, но что-то могильно грустная.

20 июня 1935

Под окном, как 25 лет тому назад, [песня] «La donna é mobile». Если бы скинуть эти 25 лет, а может быть, лучше, что они уже прожиты.

20 июня 1935

[В Риме] легче умирать, чем где-либо, непрерывная вековая линия так ясна.

23 июня 1935

Леонардо – воплощенная человеческая трагедия, все может и не видит смысла в доведении до конца. Наиболее совершенное живое, кончающее именно поэтому самоубийством.

21 июля 1935

Брюгге совсем сказка, я не ожидал, что он так уютен, что в нем так много подлинной старины, зелени, каналов. Здесь можно красиво умереть.

Намного интереснее неудачная попытка вновь начать вести дневник, которую Вавилов предпринял весной 1920 г. Всего шесть записей с апреля по июнь. Но сделаны они влюбленным Вавиловым.

14/1 апреля 1920

Опять я принялся за дневник. На это есть причины. Хотя можно ли и стоит ли об этом писать? И для кого? Опять письма к самому себе. Дело в том, что я, кажется, собираюсь выскочить из Spiegel-Existenz’а[230]. Для меня совершенно неиспытанные ощущения, четвертое измерение – хотя для других и всех заштампованные и старые, как люди, слова. Вот и написать их не хочется, или храбрости не хватает. И не полетит [ли] к черту все остальное и не начать ли бороться, пока еще [есть] время?

Сестра больна – не знаю, еще в живых ли? И физика моя.

Весна. Закружилась моя несчастная голова, и нет уже прежней ледяной вершины. Вот почему и писать начал. Во мне – революция.

17/4 апреля 1920

Из стадии воображения все это пока еще не выходит.

Но зато и воображение-то стало совсем новым, мне незнакомым, молоденьким и наивным. Пожалуй, жить проще и веселее стало. Но vivremo vedremo[231], от этого веселья до сугубой меланхолии очень недалеко, и во всяком случае все не от меня зависит.

Старый мой демон – объективизм в самые хорошие, плохие, трогательные и отвратительные минуты остался и лукаво с ядовитой улыбкой на меня посматривает, ну да пускай его смотрит. Живет-то не он, а «я», совсем не объективный.

Прежний вопрос остался, не начать ли бороться. Нет, пожалуй, лучше быть побежденным. И опять лукавая fatality[232] выглянула – сегодня на коллоквиуме в речи П. П. [Лазарева] о Helmholtz’е. Но главное – пока все только воображение и, может быть, пустые мечты.

24/11 апреля 1920

Все это очень тонко и, в конце концов, malgré moi[233]. Не знаешь, верный шаг делаешь или споткнешься. Бессознательное лукавство и дипломатия. И по-прежнему нет уверенности, ее даже меньше прежнего. Но из колеи я выбит. Может быть, это к добру.

Сегодня весьма циничная (с моей стороны) беседа с Предводителевым о моем Standpunkt’е[234], или моей лестнице, по которой очень умело поднимаюсь и опускаюсь, смотря по обстоятельствам. Да, я без точки опоры, но вот это, это новое тянет безудержно помимо всех ступенек и лесенок.

Когда-то ждал я всяких Wendepunkt’ов[235] смертей и воскресений… теперь жизнь всюду одинакова, но новое тянет и, главное, malgré moi. В этом, может быть, и спасение. Т. е. какое уж тут спасение?

26/13 апреля 1920

Печально. Я да мать, и тишина в доме. Она не может без меня, я без нее. А в голове у меня хаос, и тянет меня совсем к новому. Да, вот теперь-то развалилось наше старое пресненское житие. Ходит старушка да плачет, что у нее зеркало [разбилось], да третьегодняшняя просфора лопнула, не к добру, примета нехорошая. На это похоже. – А рядом в детском саду голосят «Сами набьем мы патроны, к ружьям привинтим штыки».

У гробового входа

младая будет жизнь играть

и равнодушная природа

красою вечною сиять[236].

Нехорошая только эта молодая жизнь, бездушная, не люди, а камни, кирпичи для будущего коллектива.

Что же осталось? Физика (но это игрушка), да это новое еще, только начинающееся (а может быть, и оканчивающееся), да, пожалуй, еще «охота к перемене мест» без смысла, но и без ос[та]новки. Ну а еще мыло с веревкой? Бог?

9 мая н[ового] с[тиля] 1920, воскресенье

Началось с Нескучного сада, потерянного Einstein’а, моей чудной пробной лекции, а кончилось нелепой акустической какофонией за Пресненской заставой. Вот уже 6 часов рвутся снаряды где-то на Хорошевских складах[237]. Почему? Бог весть. Старое впечатление ураганного огня, но бессмысленного, самопроизвольного. На Пресне это третье событие на моей памяти. Сначала Ходынка, потом декабрь 1905 г., а вот теперь эта какофония. События пошли резче, и я чувствую себя способным [соверш]ить Salti mortali[238].

8 июня н[ового] с[тиля] 1920

Spiegel ist zerbrochen? Oder noch nicht? Was weiss ich heute Morgens ist der fatale Schritt, oder wieder Halbschritt gemacht. Schwindel im Kopfe, noch niemals empfundene Stimmung. Neugeboren oder tot![239]

Последний нынешний денечек

Справляю я с самим собою.

Aber trotzdem möchte ich mit einer Hand an Trümmer meines Spiegels festhalten[240].

А будь что будет, плыви, мой челн, по воле волн. Прыгать в окошко не ст[ану] во всяком случае.

«Роковой шаг», который сделан утром 8 июня, – предложение руки будущей жене Ольге, вот как она сама пишет об этом: «…мы все чаще встречались с С. Ив. Помню, когда уже опушились зеленые московские сады, с бульваров запахло согретой землей, мы решили пойти на Воробьевы горы. Долго бродили по рощам под Москвой. 8 июня все выяснилось между нами и мы стали женихами» ([Вавилова, 2004], с. 44).

Из воспоминаний жены Вавилова

Ольга Михайловна Вавилова оставила воспоминания. Эти воспоминания дважды публиковались: частично они процитированы в биографии Вавилова в серии «Жизнь замечательных людей»[241], частично опубликованы в журнале «Вопросы истории естествознания и техники» при первой сокращенной публикации дневников. Вот некоторые фрагменты из них.

«С каждым разом встречи наши делались оживленнее. В сущности, оба мы были одиноки. Оба мы только что вернулись с фронта и были переполнены впечатлениями войны. Как бывает это, все тяжелое и темное в воспоминаниях отходило как-то вдаль, и делились мы скорее забавными и даже веселыми впечатлениями. Помню, как весело вспоминал С. Ив. свое пребывание в Кельцах, куда он попал со своей частью после тяжелых переходов и боев. С. Ив. с большой симпатией говорил о Польше и поляках. Вспоминал он удивительный эпизод с часами. Воинская часть их двигалась по Волыни, по песчаным местам. С. Ив. ехал верхом, на руке у него были золотые часы на золотой цепочке. Усталый, он почти дремал, покачиваясь в седле, и вдруг часы соскользнули с его руки. Он спешился, пытался найти, но времени не было. Так и двинулся дальше без часов. Пропажа очень огорчила его. Прошло несколько месяцев. Их часть двигалась опять той же дорогой. Вдруг подкова лошади звякнула обо что-то, и что-то блеснуло в песке. И что же? Его часы. Те самые, которые упали с его руки когда-то! // Случай почти невероятный, но тем не менее истинный» ([Вавилова, 2004], с. 43).

«С. Ив. бывал у меня каждый день и приносил мне цветы. Засохшие лепестки роз сохранялись в томике Баратынского» ([Вавилова, 2004], с. 45).

«С. Ив. очень любил архитектуру и говорил, что часто видит музыкальные сны» ([Вавилова, 2004], с. 47).

«Сергей Иванович был среднего роста, в плечах неширок, но прям, что придавало фигуре его подтянутый и бодрый вид. Держался прямо, ходил быстро и легко. ‹…› Был он смугл и сильно загорал летом. Голос очень низкий, очень мягкого звучания. Лицо его, строгое, глубоко серьезное и сосредоточенное, легко и часто раскрывалось в улыбке. Смеяться он мог до слез. Умел и любил шутить и острить. Когда в 1925–1926 годах мы были в Крыму в Мисхоре, наша хозяйка татарка как-то отозвала меня таинственно и, предостерегающе погрозив пальцем, сказала: „Оля! Не верь ему. Он наш!“ То есть что он не русский, а татарин. ‹…› В молодости, когда бывали мы летом в Крыму и мне ужасными усилиями удавалось уговорить его носить белые легкие рубашки и белые брюки, его высокая легкая фигура, его огромные черные глаза на круглой красиво очерченной голове напоминали мне персонажей „небесного воинства“ под святыми стягами и хоругвями на старинных русских иконах. Конечно, к этому воинству духа он и принадлежал, и именно к русскому» ([Келер, 1975], с. 180–181).

«У меня вызывало улыбку его отношение к собственному физическому существу – снисходительно-неприязненное, и я говорила ему, что он вроде Франциска Ассизского: тело свое ощущает как „брата моего осла“. И мне всегда казалось, что он почти бестелесный, так мало в его жизни значила та тягость, которой было для него его физическое существо. Он как бы только терпел его, не испытывая от него никакой радости. После совершенно беспримерного труда он мгновенно погружался в детский спокойный сон и сны видел архитектурные и музыкальные» ([Келер, 1975], с. 181–182).

«…вспоминаю, как самозабвенно, весело и озабоченно устремлялся Сергей Иванович во тьму кромешную оврагов за этими светляками. Густые заросли орешника, пни, гнилушки и коряги. Ветви хватали нас за волосы и били по лицу, и часто мы ползли на четвереньках за этими волшебными зелеными огоньками, притаившимися то ли на земле, то ли на папоротниках, то ли на пне. Во тьме не разберешь. Надо было видеть, с каким счастливым и хитрым видом рассматривал Сергей Иванович дома свою добычу. Потом мы сажали их в траву около дома, и каждый вечер Сергей Иванович осведомлялся, целы ли они, и даже пересчитывал их заботливо. Часть добычи увозилась в Москву» ([Келер, 1975], с. 186).

«Глаз и солнце»

В дневниковой записи от 14 июля 1939 г. Вавилов пишет: «Поразительны сны. В одно мгновение достигается такая глубокая, пронизывающая характеристика предметов, людей, поступков, явлений – которая выше того, что делали Пушкины, Леонардо и Росси в бодрственном состоянии. Очерк человека, его внешности, его психология, архитектура – лучше, чем что-либо я видел на самом деле (например, грандиозное воплощение новогородского стиля). Во сне вскрываются те подсознательные залежи обобщенных наблюдений и выводов, которые так трудно в большинстве случаев извлечь наружу и воплотить словом, мыслью, рисунком в бодрственном состоянии. // Просыпаясь, первый момент, когда иногда еще довольно живо помнишь сон, остаешься потрясенным его талантливостью, искусством схватывать быка за рога. // Помню, когда-то мне приснилось хорошее заглавие для книжки: „Глаз и Солнце“, определившее весь характер книжки».

Книга С. И. Вавилова «Глаз и солнце» (1927) при жизни автора переиздавалась четыре раза (1932, 1938, 1941, 1950), затем была издана еще по меньшей мере восемь раз (до 2016 г.), в том числе на английском. Она считается классикой отечественной научно-популярной литературы.

Вот так книга начинается: «Сопоставление глаза и Солнца так же старо, как и сам человеческий род. Источник такого сопоставления – не наука. И в наше время рядом с наукой, одновременно с картиной явлений, раскрытой и объясненной новым естествознанием, продолжает бытовать мир представлений ребенка и первобытного человека и, намеренно или ненамеренно, подражающий им мир поэтов. В этот мир стоит иногда заглянуть как в один из возможных истоков научных гипотез. Он удивителен и сказочен; в этом мире между явлениями природы смело перекидываются мосты-связи, о которых иной раз наука еще не подозревает. В отдельных случаях эти связи угадываются верно, иногда они в корне ошибочны и просто нелепы, но всегда они заслуживают внимания, так как эти ошибки нередко помогают понять истину. Поэтому и к вопросу о связи глаза и Солнца поучительно подойти сначала с точки зрения детских, первобытных и поэтических представлений» (с. 161)[242].

Вообще в книге проводится довольно стандартный и вполне качественный «ликбез» по основам оптики и физиологии зрения с умеренным акцентом на близкие автору области (флуктуации светового поля, люминесценция). Никакой особой аналогии между глазом и Солнцем, естественно, не обнаруживается (кроме довольно тривиальной казуальной связи – что глаз эволюционно подстроен именно под солнечный свет). Но зато такой заход – через яркую метафору, через «сказочный» мир «детских, первобытных и поэтических представлений» – позволяет сразу увлечь читателя. А также написать о многом, что было интересно самому Вавилову-«гуманитарию».

Вавилов приводит строки из стихотворений Пушкина и Фета, в которых глаза сопоставляются со звездами, а начинает книгу эпиграфом – строками своего любимца Гете: «Будь несолнечен наш глаз – // Кто бы солнцем любовался?»[243] Тютчев и Есенин свидетельствуют у Вавилова о материальности света, который у них льется и брызжет. О том же – эпизод с А. П. Чеховым, который, по воспоминаниям М. Горького, ловил однажды шляпой солнечный луч у себя в саду.

«Играя в прятки, ребенок очень часто решает спрятаться самым неожиданным образом: он зажмуривает глаза или закрывает их руками, будучи уверен, что теперь его никто не увидит» (с. 161).

«Сознание, разумеется, неизбежно приходит в свое время и разбивает сложные узоры детской поэтической „оптики“. Ребенок постепенно все определеннее начинает отличать свои ощущения от внешнего мира, сон резко отделяется от действительности, обманы чувств – от реальности» (с. 164–165).

Демонстрируя эволюцию представлений о свете, С. И. Вавилов умело проходит по истории естествознания от Платона, Эвклида, Птолемея, Дамиана из Ларисы (IV в. н. э.) – считавших лучи света исходящими из глаз – через всю историю научной оптики (корпускулярные воззрения Ньютона, волновая теория Френеля и т. п.) вплоть до квантовой механики с ее вновь вставшей проблемой корпускулярно-волнового дуализма. В этом добротном изложении истории оптики примечательно внимание, уделенное Вавиловым оптическим иллюзиям. Без особой «сюжетной необходимости» в разных главах приведено восемь примеров обманов зрения. Хорошо известных, вроде прямых линий, кажущихся изогнутыми из-за особо заштрихованного фона. Или вот таких, «авторских» (с. 226): «Автору этой книги много раз приходилось переживать весьма грубые пространственные ошибки. Один раз маленькая красная сигнальная жестяная пластинка, висевшая вблизи на трамвайных проводах, показалась красным флагом огромных размеров по той причине, что красная пластинка была мысленно ошибочно отнесена к шпилю на удаленном доме в конце улицы. Другой раз в течение короткого мгновения кошка была видна величиной с корову; показалось, будто эта кошка идет по удаленному забору; на самом деле она шествовала по крыше, около окна, через которое ее было видно».

Интересен следующий отрывок (с. 179–180): «Глаз у большинства людей не отличает поляризованного света от неполяризованного. Примерно 25–30 % людей обладают этим свойством, хотя почти никогда об этом и не подозревают. При наблюдении поверхности, излучающей поляризованный свет, такие люди могут заметить в середине поля зрения полоску слабого желто-лимонного цвета, имеющую вид слегка изогнутого снопа колосьев. Если плоскость поляризации света поворачивается, то одновременно поворачивается и указанная полоска в глазу. При некоторых положениях Солнца на небе свечение неба, возникающее вследствие рассеяния солнечных лучей в атмосфере, оказывается сильно поляризованным, и тогда человек, обладающий названной способностью, видит на фоне неба слабую желтую снопообразную полоску.

Редким примером тонкой наблюдательности великого художника могут служить строки из „Юности“ Л. Н. Толстого, в которых он, по-видимому, совершенно не подозревая физического смысла явления, в 1855 году, в то время, когда и в науке оно было известно немногим (оно впервые описано в 1846 году Гайдингером), с полной ясностью описал желтое поляризационное пятнышко на фоне неба. В XXXII главе „Юности“ можно прочесть такие строки: „…я невольно оставляю книгу и вглядываюсь в растворенную дверь балкона, в кудрявые висячие ветви высоких берез, на которых уже заходит вечерняя тень, и в чистое небо, на котором, как смотришь пристально, вдруг показывается как будто пыльное желтоватое пятнышко и снова исчезает“.

Очень рекомендуем читателю проверить свои глаза и постараться заметить желтую поляризационную полоску на небе. Таким образом можно убедиться, по крайней мере некоторым из читателей, что их глаза обладают свойством, о котором они ранее не знали».

В книге «Глаз и солнце» Вавилов впервые открыто публикует некоторые свои философские рассуждения. «Наши слова „очевидно“, „поживем – увидим“ равносильны тому, что видимость – достоверность. Современный физик убеждает других в реальности атомов тем, что мы наконец увидали пути отдельных атомов, а прежние противники существования атомов постоянно аргументировали тем, что атомов никто не видел. В этом смысле надо понимать изречение Анаксагора: „Зрение есть явление невидимого“, невидимый мир становится реальностью, явлением посредством зрения» (с. 215).

Наконец, Вавилов не мог не уделить в такой книге внимания собственным исследованиям по непосредственному наблюдению глазом квантов света: «Представим себе, что мы смотрим на маленькое, слабо светящееся пятнышко А, яркость которого можно по произволу ослаблять. Предположим, что яркость источника ослаблена до такой степени, что от него в глаз попадает в секунду только небольшое число квантов. Кванты не могут следовать один за другим регулярно, через одинаковые промежутки времени; они будут лететь беспорядочно, иногда в большем числе, иногда в меньшем. Разумеется, и яркий источник света излучает беспорядочный поток квантов, но в этом случае число квантов огромно и процентные случайные отклонения от среднего будут практически незаметными. Точно так же, например, процентные колебания в числе новорожденных за год в большом городе ничтожны, и это число статистик предсказывает с большой точностью, но число рождений в небольшом доме того же города за год будет колебаться в чрезвычайно широких пределах, и предсказания статистика в этом случае, несомненно, окажутся ошибочными.

Таким образом, по законам статистики (если только верна теория квантов) следует ожидать, что при ослаблении источника света, когда за секунду в глаз будет попадать небольшое число квантов, должны возникнуть резкие колебания яркости источника. Если число квантов, попадающих в глаз, будет меньше числа, соответствующего порогу зрительного раздражения, то глаз не ощутит света; наоборот, если число квантов превышает порожное значение, свет будет виден. Следовательно, при постепенном понижении яркости источника должен наступить такой момент, когда источник для глаза должен превратиться из постоянного в мигающий.

Однако в такой простой форме опыт осуществить нельзя и по двум причинам. Во-первых, глазное яблоко, как мы говорили, чрезвычайно подвижно, вследствие чего колебания яркости получаются и при больших интенсивностях. Поэтому глаз следует фиксировать. Это достигается тем, что в стороне от светящейся точки А помещается более яркая (обыкновенно красная) светящаяся точка О, которая и фиксируется глазом. Таким образом, в центре сетчатки получается изображение этой фиксационной точки, а изображение источника А получается в стороне, на постоянном расстоянии от центра.

Далее, глаз обладает свойством сохранять зрительное впечатление; это свойство дало, например, возможность осуществить кино. Но оно же, конечно, будет мешать восприятию быстрых колебаний интенсивности источника света; эти колебания будут сливаться, размываться и усредняться для глаза.

Чтобы обойти это затруднение, можно поступить так. Между глазом и источником помещается диск с одним отверстием. Диск совершает один оборот в секунду, оставляя источник открытым для глаза только во время прохождения отверстия (например, в течение одной десятой секунды). При такой установке глаз видит только короткие вспышки через каждую секунду. Если число квантов во время каждой вспышки будет одно и то же и больше порожного значения, то каждому прохождению отверстия будет соответствовать вспышка. Если же число квантов, излучаемое за время прохождения отверстия, подвергается резким статистическим колебаниям, то, очевидно, не всякому прохождению отверстия будет соответствовать видимая вспышка.

Опыт подтвердил это ожидание. Действительно, при больших интенсивностях фиксированный глаз при каждом прохождении отверстия видит вспышку, но при постепенном ослаблении яркости начинают наблюдаться пропуски, которые становятся тем чаще, чем слабее яркость.

Считая число пропусков и вспышек, по законам статистики можно определить среднее число квантов, излучаемое при таких условиях за одну вспышку. Глаз, таким образом, действительно „воочию“ позволяет убедиться в квантовой, прерывной структуре света. ‹…› Найденная до сих пор у разных наблюдателей предельная чувствительность колеблется в широких пределах от двух до нескольких десятков квантов-фотонов. Отдельные кванты стали в буквальном смысле слова видимыми» (с. 232–234).

Описанные эксперименты проводились С. И. Вавиловым с небольшими вариациями неоднократно вплоть до 1941 г. Для повышения чувствительности глаз должен был на протяжении 30–40 минут адаптироваться – отдыхать от любого светового воздействия. В результате и сам Вавилов, и многие его коллеги и сотрудники на протяжении сотен серий измерений проводили многие и многие часы в абсолютной темноте. «Обычно Сергей Иванович сам принимал участие в работе один или два раза в неделю. Вот он и предложил своим аспирантам воспользоваться этим часом сидения в темноте для еженедельного отчета и обсуждения с ним хода аспирантской работы. Хорошо помню, с каким нетерпением я дожидался очереди „посидеть в темноте“ со своим руководителем» (Н. А. Добротин, [Франк, 1991], с. 253).

Достаточно образно и технически детально эти эксперименты воссозданы в биографии Вавилова ([Келер, 1975], с. 96–106). Там же (с. 103–104), впрочем, сказано: «Не все относились к этим опытам серьезно. Находились люди, которым это представлялось настолько методологически неоправданным, что они острили: – Просидишь столько времени в темноте, не только кванты – самого черта увидишь!»

Вопрос о достоверности данных до сих пор не ясен. Тем не менее буквально тем же примерно тогда же занимались немцы, американцы, голландцы и тоже вроде бы увидели какие-то кванты.

Более интересно, что освоение Вавиловым подобной методики привело к открытию нобелевского уровня.

Излучение Вавилова – Черенкова

В 1958 г. И. Е. Тамму, И. М. Франку и П. А. Черенкову была присуждена Нобелевская премия по физике «за открытие и объяснение эффекта Черенкова» (по положению о премии она не вручается посмертно, только поэтому среди лауреатов нет Вавилова). Открыл эффект аспирант Вавилова (впоследствии академик) Черенков в 1933 г., Тамм и Франк объяснили его в 1937 г.

«Я очень хорошо помню язвительные замечания по поводу того, что в ФИАНе занимаются изучением никому не нужного свечения неизвестно чего под действием γ-лучей», – вспоминал академик И. М. Франк ([Франк, 1991], с. 343).

Открыто новое излучение было способом, схожим с описанным методом наблюдения световых флуктуаций. Вновь требовалась долгая – час-полтора – адаптация глаза к темноте, и многие шутили: «В ФИАНе в темноте изучают призраков» ([Франк, 1991], с. 287). Изучалась сверхслабая люминесценция растворов ураниловых солей под воздействием радиации. «Для защиты наблюдателя от излучения прибор устанавливался на массивном свинцовом блоке, который отделял источник от наблюдателя. Эта защита была необходима также и потому, что под действием излучения радия светилась не только исследуемая жидкость, но и прозрачное вещество, заполняющее глазное яблоко наблюдателя. Перед каждым сеансом измерения наблюдатель должен был „адаптировать глаз на темноту“, для чего необходимо было час-полтора провести в полной темноте. В результате чувствительность глаза возрастала в десятки тысяч раз. ‹…› Все измерения проводились в полной темноте. Наблюдатель не мог даже замерить положение оптического клина, потому что для этого клин надо было осветить, а посторонний свет сразу же сбивал адаптацию (настройку глаза на темноту). Поэтому запись отсчета по клину производилась ассистентом. Предварительно наблюдатель накрывал голову плотной светонепроницаемой тканью, затем ассистент включал освещение и записывал отсчеты по оптическому клину. После этого освещение выключалось, и измерения продолжались. Между отдельными измерениями делались перерывы в 3–5 минут, чтобы избежать утомления глаза. Общая продолжительность измерений в течение дня не превышала 2–2,5 часов. Иначе глаза утомлялись, и появлялись ошибки» ([Болотовский, 2004], с. 118 – в статье приведено подробное описание открытия нового излучения).

Осенью 1933 г. случайно была допущена ошибка – исследовался образец, в котором оказался чистый растворитель, изучаемая соль полностью отсутствовала. Слабое свечение тем не менее все равно отчетливо наблюдалось.

Последовательным перебором облучаемых веществ и другими хорошо известными ему методами Вавилов установил, что речь здесь вообще не идет о люминесценции. Две небольшие заметки об открытом принципиально новом физическом явлении были опубликованы в 1934 г. в «Докладах Академии Наук СССР». В 1937 г. написанная по совету Вавилова на английском заметка Черенкова была опубликована и в американском физическом журнале «Physical review» (прежде будучи отклоненной редакцией лондонского журнала «Nature»). Эффект был очень быстро подтвержден (качество оборудования в зарубежных лабораториях облегчало эксперимент: например, время экспозиции при фотографировании углового распределения излучения составляло 10 секунд вместо трех суток у Черенкова). Во всем мире установилась соответствующая терминология: «черенковское излучение», «свечение Черенкова». Его употреблял и сам Вавилов. Тем не менее после смерти Вавилова в отечественной литературе была принята формулировка: «эффект Вавилова – Черенкова», «излучение Вавилова – Черенкова».

В 1947 г. на Западе было предложено первое практическое применение черенковского излучения для регистрации заряженных частиц. Имея ряд преимуществ перед всеми существовавшими до этого детекторами частиц, «черенковские счетчики» стали быстро технологически развиваться и вскоре использовались уже не только для регистрации факта появления частицы, но и для определения ее скорости, заряда, полной энергии и других характеристик. В настоящее время «черенковские детекторы» (Cherenkov detectors) являются одними из наиболее распространенных приборов в физике элементарных частиц и широко используются на установках всевозможных типов – от любых ускорителей частиц до гигантских, объемом в кубические километры, датчиков нейтринной астрономии и «черенковских телескопов».

1939–1951

Краткая биография. Окончание. 1939–1951

С 1939 г. Вавилов вновь начал вести дневник.

Еще в 1936 г. он завел тетрадь для философских набросков. Поначалу записи были крайне редкими, всего несколько в год, в «формат» дневника эти нерегулярные философские мини-эссе трансформировались постепенно лишь к самому концу тридцатых – началу сороковых. Настоящие регулярные дневниковые записи, как в молодости, Вавилов начал делать, лишь надолго попав с каким-то тяжелым легочным заболеванием[244] в больницу в марте 1940 г.

Двумя годами раньше, в апреле 1938 г., умерла мать Вавилова. В своем «философском» блокноте он сделал отдельную запись о смерти матери, вклеив ее посмертную фотографию: «Матушка умерла в ночь с 4 на 5 апреля, 20 минут первого часа ночи в Кремлевской больнице. Заболела 12 марта. Видел ее совсем в больном, но еще вполне сознательном состоянии 16-го и 17-го марта. Затем Кремлевская больница. Гангрена ноги. Сознание быстро уходящее. Смерть. Открытые, широко открытые в последний раз глаза и последнее дыхание. // Святая, нежная душа» (7 апреля 1938). Эта смерть стала одним из самых значительных событий в личной вселенной Вавилова. О. М. Вавилова вспоминает: «Говоря о матери и вспоминая детство, голос его теплел, и в глазах появлялось что-то светлое. Кончину Ал[ександры] Мих[айловны] он пережил ужасно. Он был безутешен и беспомощен в своем горе, как ребенок. Он захлебывался от слез, вытирал свои глаза пальцами, как бы желая остановить этот страшный поток» ([Вавилова, 2004], с. 46).

3 апреля 1940 г., практически ровно через два года после смерти матери, умерла старшая сестра Вавилова Александра Ивановна.

25 июня 1940 г. покончил с собой пригласивший Вавилова на работу в ГОИ академик Д. С. Рождественский. Через 10 месяцев после смерти жены он привел в порядок все дела (дописал незаконченные статьи, повидался с родственниками, очень подробно расписал в тетради, озаглавленной «Что сделать после моей смерти», какую надгробную плиту поставить на могилу, кому отдать дрова из сарая и т. п.) и застрелился из мелкокалиберной винтовки, подаренной когда-то ему комсомольцами как почетному шефу их стрелкового кружка.

6 августа 1940 г. во время ботанической экспедиции на Западную Украину в город Черновцы был арестован старший брат С. И. Вавилова Николай, академик, всемирно известный биолог. Здесь не место останавливаться на «технических» подробностях того, каким именно образом рвущиеся с начала тридцатых годов к власти Т. Д. Лысенко (1898–1976) и другие подобные персонажи умудрились отправить Н. И. Вавилова в мясорубку шизофренических сталинских репрессий – о трагедии Н. И. Вавилова написано очень много. Дневниковые записи С. И. Вавилова показывают, каким жизненным ударом для него стал арест Николая. О предпринятых для спасения брата действиях С. И. Вавилов в дневнике почти не пишет (а он делал все, что мог, – достоверно известны, например, попытки передать письма в защиту Николая высшему руководству через тогдашнего президента АН СССР В. Л. Комарова и через президента Академии архитектуры, родственника Вавилова, В. А. Веснина – подробнее см. [Вавилов, 2002]), но мысли об ужасе происходящего становятся с этого момента одним из главных мотивов дневника: начиная с августа 1940 г. брат упоминается в записях Вавилова более 200 раз (для сравнения: за все годы до этого – только с десяток упоминаний). Николай Вавилов умер в тюрьме от общего истощения 26 января 1943 г., но родные узнали об этом только спустя полгода. То есть начиная с августа 1940 г., почти целых три года, С. И. Вавилов не знал, жив ли еще вообще его брат.

При этом «извне» жизнь Вавилова выглядела вполне благополучной. Он получал правительственные награды: в 1939 г. – орден Трудового Красного Знамени «за выполнение правительственных заданий и освоение новых образцов вооружения и укрепление боевой мощи Красной Армии и Военно-Морского Флота»; в 1943 г. – орден Ленина «за успешную работу по развитию отечественной оптико-механической промышленности, выполнение заданий правительства по разработке новых образцов оптических приборов и научные достижения в области оптики»; в 1945 г. – второй орден Ленина «за выдающиеся заслуги в развитии науки и техники в связи с 220-летием Академии наук СССР».

Он возглавлял все больше комиссий, советов и тому подобных организаций в Академии наук, помимо того что становился рядовым членом еще большего числа советов, комиссий и комитетов – совета по научной пропаганде и Редакционно-издательского совета АН СССР (с 1940 г.), комиссий по спектроскопии (с 1940 г.), по изучению урана (с 1940 г.) и вирусов (с 1940 г.), комитета по метеоритам (с 1939 г.), входил в ученые советы Института теоретической геофизики (с 1939 г.) и Физико-технического института (с 1940 г.). С 1939 г. Вавилов – заместитель академика-секретаря и член бюро Отделения физико-математических наук. С 1943 г. – заместитель председателя Комиссии по физиологической оптике. С 1944 г. – председатель Комиссии АН СССР по научно-техническому снабжению. С 1939 г. Вавилов был ответственным редактором «Журнала экспериментальной и теоретической физики» и ответственным редактором журнала «Journal of Physics USSR».

Как директор ФИАНа Вавилов активно продолжал развивать институт. В конце 1938 г. по инициативе Вавилова Президиум АН СССР создал при физико-математическом отделении академии постоянную Комиссию по атомному ядру, Вавилов был назначен ее председателем; в 1940 г. в ФИАНе была создана циклотронная бригада, в которую вошли талантливые молодые физики, ставшие впоследствии всемирно признанными авторитетами в этой области. Также Вавилов активно поддерживал работу высокогорных и морских экспедиций по изучению космических лучей.

Продолжая крайне серьезно относиться к своей работе в Оптическом институте, Вавилов по-прежнему вынужден был регулярно курсировать между Москвой и Ленинградом (жена и сын Вавилова после перевода Академии наук в Москву в 1934 г. остались жить в Ленинграде).

С началом Великой Отечественной войны Вавилов как директор ФИАНа и замдиректора по науке ГОИ отвечал за работу этих институтов в эвакуации. Оптический институт был эвакуирован в Йошкар-Олу (столицу Марийской АССР, прежнее название Царевококшайск), ФИАН – под непосредственным руководством Вавилова – в Казань. В результате Вавилову пришлось постоянно переезжать в тяжелейших военных условиях между этими городами, а также Москвой (23 июня 1943 г. С. И. Вавилов был назначен еще и уполномоченным Государственного комитета обороны по развитию и координации научной работы в области инфракрасной техники). Так как более важная для оборонных нужд работа проводилась в ГОИ, Вавилов с семьей поселился в Йошкар-Оле. Из эвакуации ФИАН вернулся в Москву осенью 1943 г., ГОИ в Ленинград в мае 1945 г.

Вавилов в силу перегруженности административными обязанностями уже не имел возможности сам заниматься экспериментальными исследованиями. Тем не менее он находил время для продолжения личной научной работы над некоторыми важными теоретическими проблемами оптики и осуществлял общее руководство целым спектром исследований своих сотрудников, как в ГОИ, так и в ФИАНе – от сугубо академических до имевших вполне ощутимое прикладное значение. Так, например, еще в 1927 г. под руководством Вавилова на светотехническом факультете Высшего технического училища начались работы по созданию промышленных образцов люминесцентных ламп (так называемых «ламп дневного света»). Эти работы продолжались затем в ГОИ и ФИАНе. Перед самой войной на Общем собрании Академии наук Вавилов сделал большой доклад о новых источниках света и продемонстрировал первые образцы люминесцентных ламп. Ранние модели ламп (их производство началось только после войны) были несовершенными, цветопередача была специфической – лица людей, освещенных светом от этих ламп, имели мертвенный сине-зеленый оттенок. В воспоминаниях о Вавилове приводятся его слова: «Представьте, повесят такие лампы на Кузнецком мосту. Люди идут – похожи на мертвецов. А лампы эти вдобавок еще начнут взрываться да вдруг в кого-нибудь угодят. Что тогда будет? Всем достанется на орехи!» ([Франк, 1991], с. 226). В 1944 и 1948 гг. Вавилов, ставший с 1945 г. председателем Комиссии Академии наук СССР по люминесценции, организовал крупные Всесоюзные совещания по люминесценции. К концу сороковых годов большинство проблем было решено, производство ламп дневного света стало постепенно набирать обороты.

Вообще же диапазон прикладных оптических тем, к которым в той или иной степени имел отношение Вавилов, очень широк: от ультрафиолетовой микроскопии до варки оптического стекла.

В 1943 г. Вавилову была присуждена Сталинская премия второй степени за научные работы по физической оптике «Теория концентрационного тушения флуоресценции растворов», «Теория концентрационной деполяризации флуоресценции в растворах» и «Визуальные измерения квантовых флуктуаций». В 1946 г. он получил Сталинскую премию первой степени «за открытие нового вида свечения» (совместно с И. Е. Таммом, И. М. Франком и П. А. Черенковым).

Помимо редактирования книг вроде «Справочника по военной оптике» или двухтомной «Оптики в военном деле» С. И. Вавилов продолжал и литературную работу, причем по темам на границе естествознания и гуманитарных областей. Кроме нескольких статей по истории физики, в 1942 г. в Йошкар-Оле Вавилов написал большую, добротную научную биографию Ньютона, изданную в начале 1943 г. в рамках торжеств к его 300-летнему юбилею. В предисловии ко второму изданию этой книги (1944) Вавилов писал: «Невиданная война заставила ограничить ньютоновские торжества в Англии, США и других странах, как можно судить теперь по дошедшим до нас иностранным журналам. Не появилось ни одной книги, посвященной Ньютону, юбилей был отмечен лишь немногими собраниями и небольшими журнальными и газетными статьями. ‹…› С удовлетворением можно отметить, что на нашей родине, несмотря на напряжение исторических сталинградских дней, решивших ее судьбу, юбилей Ньютона праздновался широко и с большим единодушием. Помимо многочисленных торжественных заседаний в научных институтах, университетах и других учреждениях, по всей стране, в юбилейные дни в СССР было издано пять книг, посвященных Ньютону…» После войны Вавилов также перевел и издал с комментариями «Лекции по оптике» Ньютона (первый перевод с латыни на живой язык, до этого не существовало даже английского перевода)[245].

Назначение Вавилова в июле 1945 г. президентом Академии наук СССР остается одним из самых непонятных эпизодов в истории советской науки. Существуют и подробно изложены в исторических работах несколько убедительных, но противоречивых версий того, почему Сталин остановил свой выбор на Вавилове и почему Вавилов, помня о судьбе брата, от этого предложения не отказался. 17 июля 1945 г. Общее собрание АН СССР почти единогласно (92 голосами из 94[246]) избрало Вавилова новым президентом вместо тяжело болевшего ботаника В. Л. Комарова.

Став президентом Академии наук, Вавилов ушел с должности заместителя директора по науке ГОИ, оставив за собой там лишь заведование небольшой лабораторией люминесценции, но практически все остальные прежние должности остались за ним. К прежним обязанностям скоро стали прибавляться новые. В том же 1945 г. он стал председателем Редакционно-издательского совета АН СССР, председателем Комиссии Академии наук СССР по истории физико-математических наук, главным редактором журнала «Доклады АН СССР», главным редактором издания Академии наук СССР «Материалы к биобиблиографии ученых СССР». В 1946 г. – председателем Совета АН СССР по координации деятельности Академий наук союзных республик.

4 февраля 1946 г. на Кавказе при восхождении на одну из горных вершин трагически погиб старший сын Н. И. Вавилова Олег (физик, с 1941 г. сотрудник ФИАНа, после ареста его отца С. И. Вавилов поддерживал племянника). Эта смерть стала еще одним тяжелым ударом для Вавилова.

В 1946 г. Вавилов был избран почетным членом Академии наук Казахской ССР. В 1947 г. – почетным членом Академии наук Узбекской ССР, почетным членом Болгарской Академии наук, почетным членом Комитета наук Монгольской Народной Республики, членом-корреспондентом Словенской Академии наук и искусств (Любляна, Югославия). В 1948 г. – почетным членом Академии наук Армянской ССР, почетным доктором Пражского университета. В 1949 г. – членом-корреспондентом Индийской Академии наук. В 1950 г. – почетным членом Польской Академии наук и членом-корреспондентом Академии наук ГДР в Берлине.

В 1946 и 1950 гг. Вавилов был избран депутатом Верховного Совета СССР, в 1947 г. – депутатом Московского городского Совета народных депутатов.

В мае – июле 1947 г. якобы по инициативе широких масс творческой интеллигенции было торжественно создано Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний (с 1963 г. – Всесоюзное общество «Знание»; главной задачей общества объявлялась научно-популяризаторская деятельность, хотя в действительности оно занималось политической пропагандой[247]), первым председателем общества был избран Вавилов.

Начавшаяся в 1947 г. государственная кампания против «низкопоклонства перед Западом» ударила по науке вначале в форме обвинений в неправильной практике публикаций: осуждались ученые, отсылавшие свои статьи в иностранные журналы, а также те, кто недостаточно ссылался (особенно в монографиях и учебниках) на русских ученых. По мере перерастания этой кампании в 1948 г. в борьбу с «безродными космополитами», приобретавшую все более отчетливый оттенок ксенофобии, на низовом уровне трудовых коллективов возбудились прежде таившиеся антисемиты. Вавилову довелось стать свидетелем отвратительных нападок одних физиков на других по признаку «нерусскости» фамилий (среди последних оказался скончавшийся в 1944 г. выдающийся физик, академик Л. И. Мандельштам, человек, которого Вавилов любил и крайне уважал).

После августа 1948 г. Вавилову как президенту АН СССР пришлось выполнять постановления партийного руководства по итогам сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина (ВАСХНИЛ), инициированной Т. Д. Лысенко и разгромившей в стране генетику, – закрывать относившиеся к Академии наук лаборатории, увольнять ученых. С декабря 1948 г. по конец марта 1949 г. проводилась в закрытом режиме репетиция аналогичного, инициированного на уровне ЦК ВКП(б), массового погрома в физике под лозунгом борьбы с философско-идеалистическими извращениями в квантовой механике и теории относительности[248]. Будучи назначенным на одну из главных ролей в репетируемом действе, Вавилов в своем большом центральном докладе умудрился свести на нет весь идеологическо-политический порыв мероприятия, свернув, образно выражаясь, с темы «разоблачения вредителей» на тему «повышения надоев». Требования усилить идеологическую составляющую своего доклада он по сути игнорировал, подготовка затянулась, а затем совещание и вовсе как-то незаметно и без объяснений отменилось (скорее всего, под влиянием физиков-ядерщиков, как раз в это время заканчивавших первую отечественную бомбу). Общепринята точка зрения, что без пассивного сопротивления Вавилова такого благополучного финала могло бы и не быть. Ученому совету ФИАНа пришлось, правда, провести в мае 1949 г. специальное заседание, посвященное «космополитическим ошибкам» ряда сотрудников института. Вавилову и тут удалось соблюсти видимость следования в русле общегосударственной кампании, никому при этом не сломав карьеру и жизнь. Летом 1950 г. он как президент Академии наук вынужден был поучаствовать еще и в «Павловской сессии», также проведенной в целях борьбы с влиянием Запада на советскую физиологию и психиатрию.

Еще в юности Вавилов прочитал книгу Вл. Ильина (псевдоним Ленина) «Материализм и эмпириокритицизм», и это позволило ему, став профессором-ударником, не кривя душой писать статьи о вкладе Ленина в физику. Так же повезло Вавилову с Ломоносовым. Вавилов считается одним из крупнейших специалистов по его творчеству: переводил Ломоносова с латыни, инициировал издание его малоизвестных трудов, писал о нем статьи. Причем – это важно отметить – все главное в этой области он успел сделать до того, как Россия была объявлена «родиной слонов» (родиной первого паровоза, первого радио и т. п.), а Ломоносов – величайшим научным гением всех времен. Еще в 1936 г. Вавилов опубликовал работу «Оптические работы и воззрения М. В. Ломоносова», еще в 1940 г., будучи председателем Комиссии АН СССР по истории академии, инициировал издание сборника «Ломоносов» (и был редактором первых двух томов), еще в начале 1945 г., до старта антизападной патриотической истерии в стране, опубликовал несколько юбилейных статей о Ломоносове («Великий русский ученый», «Ломоносов и русская наука» и т. п.). Когда во второй половине сороковых Ломоносова подняли на знамя борьбы с космополитизмом, Вавилов написал всего одну новую статью о нем («Закон Ломоносова»[249], 1949) и в основном участвовал только в организации связанных с Ломоносовым мероприятий (очередное переиздание его трудов, проведение Ломоносовских чтений и конференций, открытие Музея Ломоносова и т. п.).

В декабре 1948 г. Вавилов был назначен главным редактором второго издания Большой советской энциклопедии. Сохранились воспоминания, насколько серьезно он отнесся к этой обязанности: лично читал все статьи, подбирал репродукции (высокий уровень материалов по истории европейского искусства – несомненно, также заслуга С. И. Вавилова). Вавилов успел подготовить к печати первые семь томов из пятидесяти.

Также отмечается, что Вавилов был среди инициаторов начала микрофильмирования литературы в СССР ([Франк, 1991], с. 243).

При всей свалившейся на него «общественной нагрузке», Вавилов писал книги по оптике. В 1949 г. вышла научно-популярная книга «О „теплом“ и „холодном“ свете» [Вавилов, 1949а]. В 1950 г. – монография «Микроструктура света» [Вавилов, 1950].

В сороковых годах Вавилов продолжал писать и философские статьи. Работ, в которых речь не идет в основном о мудрости книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», он написал всего четыре (последняя – «Физика Лукреция» – была опубликована в 1946 г.). Зато на тему «Ленин и физика» Вавилов опубликовал около десяти лишь немного отличающихся названиями статей. Его доклад на Общем собрании Академии наук «Ленин и современная физика» (1944) стал вообще «бестселлером» – был упомянут и процитирован в газете «Правда», издан отдельной брошюрой и тут же полностью перепечатан огромными тиражами (в книге и в пяти журналах). В первой половине 1945 г., вплоть до избрания президентом АН СССР, Вавилов возглавлял сектор философии естествознания в Институте философии АН СССР[250].

Также во второй половине сороковых годов он опубликовал за своей подписью несколько десятков статей вроде «Ученые оправдают доверие товарища Сталина» (1946) или «Наука Сталинской эпохи» (1949) и произнес не поддающееся подсчету количество речей на всевозможных публичных мероприятиях – от встреч с избирателями до торжеств в связи со 150-летием со дня рождения А. С. Пушкина.

В 1945 г. Вавилов был назначен заместителем председателя секции физики, математики и астрономии Комитета по Сталинским премиям, с 1947 г. он стал членом Комитета по Сталинским премиям в области науки и техники, а с 1949 г. – председателем физической секции Комитета по присуждению Сталинских премий. С 1950 г. входил в Президиум Советского комитета защиты мира.

В последние годы Вавилов все чаще болел, все больше времени проводил в санаториях и на даче. Сотрудница лаборатории Вавилова в ФИАНе вспоминает ([Франк, 1991], с. 224): «…в 9 часов 30 минут черный „ЗИС“ подъезжал к подъезду института. Неторопливо, с огромным толстым портфелем в руке, вылезал из машины С. И. Вавилов и медленно поднимался по ступенькам. Здесь обычно его „перехватывал“ Александр Михайлович Роговцев[251], старейший механик института, знавший Сергея Ивановича еще с его студенческих лет. А. М. Роговцев „отбирал“ у Сергея Ивановича портфель, при этом происходил примерно такой диалог на басовых нотах: „Ну, что ты, Михалыч! Я сам“. – „Нет уж, извини, Сергей Иванович, это моя забота“. А. М. Роговцев относил портфель в кабинет С. И. Вавилова на четвертый этаж, а сам Сергей Иванович поднимался по ступенькам наверх, заходя по пути в свою лабораторию. [Примечание редактора. Здесь была небольшая хитрость с нашей стороны. В последние месяцы жизни тяжело больному Сергею Ивановичу было мучительно трудно подниматься по лестнице в зимнем пальто и с тяжелым портфелем. Однако он категорически отказывался от какой-либо помощи с нашей стороны]».

Сердечные приступы стали случаться все чаще, повторялись в присутствии свидетелей, на работе.

25 января 1951 г. Сергей Иванович Вавилов умер от инфаркта. Вскрытие показало, что до этого он перенес их еще восемь или девять.

«Для людей»

О политике в «поздних» дневниках Вавилов писал так же редко, как и в «ранних». Но две общественно значимые темы в записях 1939–1950 гг. все же отчетливо звучат: война и руководство Академией наук.

Переживания Вавилова по поводу поражений первых лет войны, эвакуации, блокады Ленинграда, радость от изменения ситуации и, наконец, победы – совершенно естественны и неоригинальны: те же, что и у всей страны. Единственное, что нужно отметить, – усиление под влиянием мировой войны «общемировой», «геополитической» темы в размышлениях Вавилова. «Что будет с людьми после войны? Постепенное распространение коммунистического строя? Новая война с ракетами и урановыми бомбами?» (21 января 1945). «Коммунизм на всей Евразии в ближайший десяток лет несомненен для меня» (1 февраля 1945). «…в мире ‹…› пошла настоящая буря. Должен он перемениться и стать, вернее всего, коммунистическим» (20 марта 1949). «Ясная победа коммунизма. ‹…› старому миру конец пришел. Непобедимое знамя революции. Начало новой истории для всего мира» (6 ноября 1949). «Сталинский юбилей стал очень внушительным политическим событием. От китайцев до финнов. Это – сила непобедимая. Коммунизм близок к мировой победе» (23 декабря 1949). «Не приходится сомневаться в победе коммунизма всюду в ближайшие годы» (1 января 1950). «Вчера был в Большом театре, траурное ленинское заседание. Сталин. Мао-Цзе-Дун. Красное с золотом. На свете, в сущности, началась мировая революция. Поднялся и побеждает коммунистический восток. Полная глупая растерянность на Западе. Французы по радио пытаются петь toujours l’ amour[252], Америка не знает, что начать. Начало конца. Думаю, что войны не будет, коммунизм победит и без войны» (22 января 1950). «Коммунизм переворачивает мир, и, конечно, лет через 10 на свете будет совсем иное» (29 января 1950). «Весь мир зашевелился и идет volens nolens[253] к коммунизму» (16 апреля 1950). «Призрак коммунизма», который и раньше бродил по Европе перед взором Вавилова, стал с годами еще более ярким и отчетливым.

Всего через два месяца после окончания войны Вавилова зашвырнуло на вершину советской научной иерархии.

4 марта 1911 г. 20-летний Вавилов, философствуя, кто он и кем ему быть, записал: «…я не ворона в павлиньих перьях, а скорее павлинье чучело, дожидающееся павлиньей души». Павлинья душа так и не появилась. В поздних дневниках, в основном после избрания президентом Академии наук, Вавилов больше десяти раз сравнивает себя с «вороной в павлиньих перьях»[254]: «Я совсем перестал быть самим собою. Нет у меня ни самомнения, ни самоуважения, известны мне мои недостатки, знаю, что я совсем по существу не „эминент“[255] – а потому неловко и противно это низкопоклонство. Чувствую себя раскрашенной куклой и вороной в павлиньих перьях» (26 октября 1945), «Президентство свое до сих пор ощущаю как павлинье оперенье, совсем ко мне не пристающее» (1 января 1946). Другое нередкое сравнение – со «свадебным генералом»: «Времяпровождение свадебного и похоронного генерала» (16 декабря 1945), «Из меня делают скверного „свадебного генерала“» (13 января 1946). Очень ярко Вавилов выражает свое отношение к президентству в записи от 30 января 1949 г.: «Как-то странно устроила судьба. Я – философ, мечтатель и на этой горе, где так дует».

При таком отношении к внезапному карьерному взлету требовались какие-то внутренние аргументы для исполнения чуждой духу Вавилова-исследователя, Вавилова-поэта роли государственного деятеля.

Одно из возможных решений этой его личной философской проблемы Вавилов видел в том, чтобы растворить индивидуальное в общественном: «…жить надо „на людях“, для людей, для „человечества“, и вся задача в установлении резонанса между „своим“, между „душой“, стремлениями etc. и общим» (4 апреля 1941); «…необычайно выросла магнетизирующая сила государства: дисциплинированная сотня миллионов. Сознание, поставленное в рамки и на службу» (7 февраля 1943); «За что же цепляться, чтобы жить? Люди, государство, народ. Истина только здесь. // Рациональнее всего военный строй. Личное совсем уходит на задний план» (12 марта 1949); «Железная сосредоточенность и направленность коммунизма преодолевает все. Для спокойной, стройной жизни требуется полный резонанс „я“ и этого потока» (16 апреля 1950); «Революционная буря – это и есть смысл бытия. Нужно попасть в фазу этого вихря. Но так долго, трудно было понять и на каждом шагу дрянь, мелочь, полное противоречие смыслу революции» (24 мая 1950); «…единственный смысл бытия – служба народу, патриотизм. Это существует, это факт, это много выше, чем „я“» (15 декабря 1950). То есть Вавилов искренне, не из карьерных соображений, пытался настроить свое сознание в унисон со звучащим отовсюду тоталитарным маршем.

Если и в конце тридцатых, и в годы войны Вавилов много размышлял о задачах и смысле существования всего человечества, то после завершения войны и назначения его на высокую должность президента Академии философские записи из того же проблемного круга становятся в дневниках более определенными, связанными с родным, конкретным, а не абстрактным государством: «Остались ‹…› мои обязанности перед народом, государством, а „жизни“ просто давно не осталось» (11 июля 1948); «Остающиеся годы жизни надо полностью отдать государству» (1 января 1950).

Сочетание двух мотивов – искренней веры в грядущую победу коммунизма и внезапного обнаружения собственной высокой государственной миссии – привело к тому, что Вавилов легче стал произносить подобающие речи, а также писать (или подписывать) статьи с пассажами, от которых он умудрялся воздерживаться в тридцатых годах. От одобрения заботы государства о науке он постепенно перешел к восхвалению партии и вождя.

Некоторое время существовала даже точка зрения, что «корифеем науки» Сталина начали называть именно с подачи Вавилова – например, об этом вскользь упоминает А. Д. Сахаров (1931–1989) в «Воспоминаниях». Одна из поздних статей Вавилова (в газете Управления пропаганды ЦК ВКП(б) «Культура и жизнь» от 21 декабря 1949 г.) и в самом деле называлась «Великий корифей науки (И. В. Сталин)». Но Вавилов использовал это выражение по отношению к Сталину далеко не первым: как минимум на 10 лет раньше, в ходе торжеств в честь 60-летия отца народов, Сталина уже называли «корифеем науки».

Тем не менее статей Вавилова с восхвалениями вождя немало. Имя Сталина появляется несколько раз даже в заголовках статей Вавилова: впервые в 1946 г. – «Ученые оправдают доверие товарища Сталина» – и еще четырежды в 1949–1950 гг. в ходе торжеств по поводу 70-летия Сталина – «Иосиф Виссарионович Сталин и советская наука», «Научный гений Сталина», «Наука Сталинской эпохи», «Великий корифей науки (И. В. Сталин)». Многословные шаблонные восхваления вождя в этих статьях соответствуют всем канонам эпохи культа личности. Например, в статье «Научный гений Сталина» на 18 страницах товарищ Сталин упоминается 100 раз (то есть 5–6 раз на странице), постоянно цитируются его работы и речи, превозносятся высочайшие личные качества: «…научный гений предугадывания пронизывает всю революционную государственную деятельность И. В. Сталина…», «…глубина сталинского анализа социальных процессов…», «Учение Ленина и Сталина необъятно по своей широте…», «…деятельность И. В. Сталина как великого вождя, ведущего народы к коммунизму, как гениального учителя и ученого…», «Академия Наук СССР гордится тем, что И. В. Сталин входит в ее состав как почетный академик. Избранием И. В. Сталина Академия Наук СССР констатировала необычайное значение вклада, внесенного И. В. Сталиным в сокровищницу передовой науки всего мира. ‹…› …советские ученые почтительно и горячо приветствуют вождя народов, корифея науки, великого Сталина по случаю его 70-летия. Да здравствует величайший человек наших дней, мудрый Сталин!»

В дневниках есть несколько указаний на то, что Вавилов не сам писал подобные тексты: «Митинговая речь, из которой выскоблили все, что в ней своего было» (11 июля 1943), «…подготовка выступлений, газетных статей, которые потом в редакции бреют по общему образцу» (22 мая 1949), «правил корректуру статьи, будто бы написанной мной. Моего там не больше половины» (24 июля 1950)[256].

Тем не менее Вавилов такие речи произносил и такие тексты подписывал и лично правил: сохранились машинописные варианты статей – например, только что цитированной статьи «Научный гений Сталина» – с собственноручными исправлениями Вавилова.

Возможные оправдания общего характера для милых людей, сотрудничавших с фашистами-вишистами-чекистами-…, многократно произнесены, хорошо известны и здесь будут опущены. В случае С. И. Вавилова есть несколько особых, не совсем стандартных оправданий личного характера. Об одном из них – философской потребности в некоем самоуничижении – речь еще пойдет особо. Второе оправдание – изначальный фатализм Вавилова, его самоосознание как «только зрителя», закинутого в поток жизни и с удивлением наблюдающего за всем, что вокруг и внутри происходит. Третье самооправдание – не слишком оригинальное, но зато подтверждаемое многими дневниковыми записями, – что Вавилов просто хотел «как лучше», причем не для себя и близких, а вообще для людей: постоянно раздумывал, как бы принести пользу, «творить нужное людям» (3 июля 1949).

«Нужны силы на помощь людям, родной стороне и после этого умереть» (9 мая 1945). «Надо сосредоточиться и понять, как же на Руси создать большую науку, свою и обгоняющую все» (6 ноября 1945). «…надо сделать то, что в моих очень небольших силах, чтобы упорядочить Академию» (1 января 1946). «Хочется напоследок сделать что-то остающееся для людей» (15 декабря 1946). «Надо делать и сделать возможно больше. В этом единственный смысл оставшейся жизни. Выпрямить Академию, разбудить в ней гений и действительно сделать из нее русскую научную голову» (1 января 1947). «Неужели нельзя вылезти из трясины и последний десяток лет жизни прожить так, что вышел бы настоящий толк для людей» (2 февраля 1947). «…так многое хотелось бы сделать ‹…› для науки, для Академии» (13 апреля 1947). «Хотелось бы сделать что-то очень большое. В этом и смысл бытия, и оправдание. Ведь не для себя же, а для людей этого хочется» (6 апреля 1947). «Остаток жизни хочется прожить для других, для страны, для народа, принести ясную пользу» (14 сентября 1947). «Жизнь для людей, конечно, в этом смысл и другого нет. Человек – один, чепуха ни для чего не нужная» (28 ноября 1948). «Перед смертью хотелось бы сделать что-то большое, нужное людям, такое, что послужило бы основой дальнейшего прогресса» (6 марта 1949). «Хотелось бы, чтобы каждый прожитый час был созидательным, на пользу людей, земли, мира» (17 апреля 1949). «…хочется, чтобы каждый день вносил какой-то кирпич для тех, кто останется жить. ‹…› хочется оставить людям настоящее. В этом единственный смысл и стимул» (22 мая 1949). «Больше, чем когда-либо, ясно, что жить надо для других, для своего общества и жить надо» (8 ноября 1949). «Чувство бессилия, а хотелось бы помочь людям. В этом единственный смысл бытия» (3 апреля 1950). «Хотелось бы подняться, сделать большое-большое для людей…» (24 мая 1950). «…надо работать – для других. В этом единственный смысл» (3 сентября 1950).

В этом контексте интересно изменение отношения Вавилова к финалу гетевского «Фауста». Фауст, согласно представлениям молодого Вавилова, «в конце концов сбивается на ‹…› прорывание каналов и прочую чепуху» (12 января 1911). «Строительно-созидательное» финальное увлечение Фауста воспринималось юношей-Вавиловым крайне иронично. «Фауст кончает свою жизнь, по Гете, совершенно практически, роет каналы (к сожалению, не заводит себе законной Gretchen и не выводит молодых Фаустов). Вывод довольно неостроумный; вся шумиха, все Фаустовское „Streben“[257] могло закончиться на первых же страницах, сбрось Фауст с себя свою докторскую мантию и наймись в землекопы. Не к чему было и Мефистофеля тревожить, все бы обошлось тихо и спокойно» (26 декабря 1910). В годы Первой мировой войны скепсис Вавилова только усилился: «Кончил совсем мещански „жизнью для пользы отечества“ – каналами, кончил по-немецки» (8 октября 1914), «Goethe кончил Фауста почти что военно-дорожным отрядом, а если бы я был Фаустом, я бежал бы в ужасе от этих каналов и дорог домой в „Museum“[258]» (28 ноября 1915), «Фауст нашел выход в том, что стал жить „для других“ (это тоже уже не жизнь)» (22 апреля 1916). Но через 30 лет (вновь перечитывая «Фауста» в 1942–1945 гг.) Вавилов ту же «мещанскую жизнь на пользу отечества» оценивает уже иначе: «Совсем новыми глазами увидал финал „Фауста“ – пятый акт. Здесь мысль и смелость больше всего и сюда придется еще вернуться» (24 января 1945).

Почти комично, что в 1950 г. Вавилов был назначен председателем просуществовавшего всего несколько лет Комитета содействия великим стройкам коммунизма при Президиуме Академии наук СССР, занимавшегося в первую очередь именно вопросами строительства оросительных систем, гидроэлектростанций и других крупных гидротехнических объектов – по сути, тем самым «прорыванием каналов».

Стремление «помочь людям» – несомненно, один из лейтмотивов поздних дневников. Однако для объективности следует подчеркнуть, что и тут – вновь, в который раз – позиция Вавилова более сложна, традиционно противоречива. Все только что процитированные записи о необходимости «работы на пользу и благо людей» (20 ноября 1949), о поиске «резонанса» с обществом похожи на самогипноз, самоуговаривание, мантру, втаскивание себя за волосы в нужное философское состояние. Тема «пользы людям» становится заметной в дневнике лишь после его избрания президентом. До этого подобные записи редки и звучат иначе; так, например, через две недели после ареста брата Вавилов записывает: «Никогда еще не было так грустно и так мучительно. ‹…› Хочется вскочить, протереть глаза и закричать страшным голосом, что я жив еще и могу многое нужное для людей сделать» (20 августа 1940). Поздние записи об этом же появляются чаще, но они более рассудочны. Более того, они разительно отличаются от некоторых других, более спонтанных. В те же годы Вавилов писал, например, и так: «Чувствую общество, вырастающее на трупах и костях людей. ‹…› Манекены с выхолощенными душами» (6 июня 1943); «Люди кругом ‹…› невыносимо скучны и трафаретны, в полном „резонансе“ с жизнью» (7 марта 1948); «Сумею ли выдержать дальше? ‹…› столкновения самолюбий, человеческой подлости, очень мало науки, очень мало глубины, таланта и честности. „Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей“» (26 июня 1949).

Планы, цели и мечты (1939–1951)

Как и в ранних дневниках, в дневниках последних лет жизни Вавилов часто записывал, порой очень подробно, свои планы, цели и мечты. Кроме описанной только что пафосной «пользы людям» он хотел в это же самое время и многого, многого другого.

«…хотелось бы прожить последние годы жизни медленно и мудро. // Жить в обычном смысле слова не умею и никогда не умел. Нужна обстановка для творческого созерцания. Удовлетворенности никогда не будет – но хаос последних лет невыносим. // Чередование работы по физике и „философии“ и немножко тихой жизни со своими – вот что требуется. Но как же это все сделаешь?» (21 июля 1939).

«Именно сейчас, когда все так ясно, когда знаю, что важно, что нет – как бы хорошо спокойно, весело поработать в лаборатории, подойти к природе не через книги, не через вторые руки, а прямо. После войны, если будет хотя бы какая-нибудь уверенность в равновесном житье, надо бросить „сиденье наверху“ и запереться в лабораторию» (4 июля 1944).

«Хочется либо незаметно умереть, либо запереться в лаборатории, сесть за письменный стол – и так до конца» (10 декабря 1944).

«Для того чтобы жить, мне нужно перейти скорее к опыту, в лабораторию, без помощников, лаборантов, с самим собой, без самонадеянности и самолюбия. Напоследок еще раз прикоснуться к природе. Это самое главное и самое интересное» (30 декабря 1944).

«Новой жизни в 1945 г. начинать не собираюсь. Чувствую явную старость. Из мальчишки прямо в старики. Хотелось бы спокойной экспериментальной работы и чего-нибудь нового и хорошего для физики. Это все» (31 декабря 1944).

«Что нужно мне для спокойного существования до конца? 1) Творчество (новые мысли, новые факты, новые формы) 2) Хорошие интересные книги 3) Умные, добрые, честные, нетрусливые люди кругом 4) Свои: Олюшка, Виктор (так мало своего осталось, остальное на кладбище) 5) Уверенность в возможности всегда умереть спокойно, незаметно, через сон. // Сейчас тупик. В голове – пусто, надо искать настоящей работы» (14 января 1945).

«Мечтаю о доме, о семье, об Олюшке, о философском одиночестве, о лаборатории, где никто бы не мешал экспериментировать…» (10 февраля 1945).

«Нужна тишина, спокойствие, мысли, книги, вдохновение и творчество. ‹…› Боже мой, так не хочется жить и хочется смысла» (25 июня 1945).

«Неприятное чувство, что не думаю и не делаю главного. Теперь для Академии, для науки. Каждую минуту чувствую, что делаю мелочи, а не главное. Как преступник. // Надо перестроить жизнь, думы» (13 августа 1945).

«Хочется прожить последние годы тихо, сосредоточенно и с ясной мыслью уйти в небытие» (12 декабря 1948).

«Хочется все проинтегрировать и „понять“. // Сегодня 4 года пребывания на президентском месте. Не думал, что высижу так долго. Хотел уйти в тишину и остаток жизни провести в „медитациях“. Положим, кроме сократовского „знаю, что ничего не знаю“, пожалуй, ни к чему не придешь. Жизнь есть обязанность, поэтому каждый день прожитый и каждый год провожаю с удовольствием: меньше осталось. Может быть, завтра удастся начать отпуск. Хотелось бы тихо поработать» (17 июля 1949).

«Хочется молнии, которая прорезала бы эти сумерки, вновь пробудила жизнь и творчество» (1 апреля 1950).

«С какой бы радостью ушел бы я сейчас в лабораторию и кабинет для выполнения в последние годы своих творческих обязанностей перед людьми» (17 июля 1950).

«Мне бы хотелось напоследок сделать что-нибудь очень нужное и большое для людей. Но сил и способностей нет, а кругом… Хочется уходить из жизни, приведя все в порядок, свои работы, свои обязанности перед страной, перед семьей, свои книги. Этим и намерен заниматься» (31 августа 1950).

«Хочется вырваться из трафарета и каждый день думать по-новому и узнавать новое» (29 декабря 1950).

«Боже мой, как бы хотелось „статистического“ покоя на белом свете и как хочется перед собственным концом понять самое главное» (30 декабря 1950).

«…думы мелкие, неопределенные, а хочется для финала большего: взять и решить фундаментальный вопрос в науке. Всяких вопросов сколько угодно: заряженная и нейтральная масса, тождество атомов, набор элементарных частиц и, наконец, самое больное: психика, но схватиться не могу. С моделями ничего не выходит, математик я никакой. Вот и печально» (6 января 1951).

Иногда о желаниях, целях, мечтах Вавилов пишет совсем кратко, лишь упоминая их. Как и в ранних дневниках, такие записи – за счет своего количества – делают заметными некоторые «сквозные темы», иногда ожидаемые, но порой и крайне необычные.

Желания, связанные с повседневностью, с реальной жизнью, во многом заурядны. Вавилов скучает по родным, переживает, как устроится в жизни взрослеющий сын и т. п. Но есть, разумеется, и несколько необычных «бытовых» тем.

В связи с постоянными переездами Вавилова как руководителя между разными городами в дневниках зафиксирована его «географическая неприкаянность». «Надо, наконец, решать затянувшуюся шестилетнюю задачу, где же мне быть – в Ленинграде или в Москве» (5 августа 1940). «Хочется бежать в Йошкар-Олу…» (17 февраля 1944). «…хочется либо в царевококшайскую глушь, либо в бледно-голубую печальную философию Ленинграда» (29 мая 1944). «Хочется убежать в Йошкар-Олу, к ее лосям и марийцам» (7 октября 1944). «…ужасное чувство отсутствия дома» (21 октября 1944). «По-прежнему не дома. Даже нельзя помечтать о месте для могилы» (3 ноября 1944). «Хочется уехать в последний раз в Йошкар-Олу…» (11 апреля 1945). «…хочется домой…» (16 апреля 1945). «Хочется в Ленинград…» (18 ноября 1945). «…острое чувство петербургской души. ‹…› Не хочется отсюда уезжать в жирную, наглую Москву, бездушную» (28 октября 1945). «Без дома. Дом ни в Москве, ни в Ленинграде» (21 января 1946). «…странное чувство без дома. Ни тут, ни в Москве» (29 марта 1946). «Дома нет. Москва, Ленинград?» (7 июня 1946). «Хочется в Питер» (16 февраля 1947). «Лучше бы в Йошкар-Олу» (20 апреля 1947).

Совершенно особенное место занимает с годами мечта избавиться от горы административных обязанностей. Вавилов все чаще жалуется на усталость, отсутствие сил, нехватку времени, необходимость отдыха. «…как подумаешь об ожидающем колесе в Ленинграде и Москве – оторопь берет. Как изо всего этого выскочить?» (18 августа 1939), «Давно уже жизнь стала „службой“. Лямку тяну и дожидаюсь „отпуска“» (25 марта 1940), «…хотелось бы ‹…› вырваться от телефонных звонков, невыносимых разговоров, зрелища самолюбий и всего прочего» (17 мая 1941), «Настроение ломовой лошади, которую кормят и гоняют на работу. Хочется стать homo sapiens со всеми его требованиями и свойствами» (26 апреля 1942), «Нужен бы ‹…› длительный санаторий вроде Флоренции» (18 октября 1942), «Устал и телом и душой и сейчас нужней всего, пожалуй, был бы недельный отдых. Это совсем невозможно. ‹…› Усталость бесконечная. ‹…› …хочется отдохнуть» (25 декабря 1942), «…сил нет, оскудение, немота, бессилие» (31 декабря 1943), «Хочется покоя, тишины…» (25 марта 1944), «Какая-то ходячая „распределительная доска“. Как же с этим кончить в такой сумасшедшей установке?» (23 июля 1944), «Хотелось бы полного покоя, интересных книг и отдыха» (3 ноября 1944), «Хотелось бы отдыха, небольшой радости, покоя и творческого подъема напоследок» (22 ноября 1944), «Боже мой, прожить бы хотя бы несколько лет в тихом спокойствии» (29 апреля 1945), «Запутался в делах. Необходимо остановиться» (29 июня 1945), «Ищу тишины, отдыха» (27 декабря 1945), «Если бы сейчас спихнуть с себя бесконечную цепь дел, делишек…» (1 января 1946). Начиная с 1946 г. Вавилова преследует «неотвязчивый образ „телефона-автомата“» (он пишет так о себе более 20 раз). «…превращаюсь в живой автомат. ‹…› Боже мой, когда же это кончится и как избежать этой автоматизации?» (22 ноября 1946). «Устал и превратился в очень плохую машину без всего оригинального и только мечтающего о творчестве» (29 декабря 1946). «Летят министры ‹…› дай боже, чтобы и мне слететь. Жить стало бы легче» (1 февраля 1948). «По-прежнему паралич творчества, вернее и точнее, полное отсутствие времени» (25 апреля 1948). «…есть желающие и моей отставки. Молю об этом судьбу. Задушенная жизнь, превращение в автомат» (21 августа 1948). «…усталость, беспомощность и чувство бездарности, а еще больше никчемности» (17 апреля 1949). «Хочется остановиться, отдохнуть, сосредоточиться» (3 июля 1949). «…нет большой мысли, нет творчества. Для этого нужно спокойствие, лаборатория, время» (26 февраля 1950). «Замытарился. Каждый день не меньше 12 часов. Дома ни к чему не способный… ‹…› Как с этим кончить? А кончать надо. Долг человека обязывает» (19 марта 1950). «…больше, чем когда-либо, для работы нужны силы, ум и выдержка» (4 июня 1950). «Отпуск. О нем мечтал весь год» (20 июля 1950).

Очень отчетлива тоска Вавилова по научной работе. Как и в ранних дневниках, Вавилов мечтает заниматься физикой – но если там он только стремился стать ученым, то теперь мечтает к настоящей, живой физике вернуться. «Угнетает, что вот уже лет 14, как перестал сам экспериментировать» (19 апреля 1944). Эта тема звучит уже в самом начале поздних дневников. 1 апреля 1940 г. Вавилов пишет: «Вполне отчетливо и ясно одно. Чтобы спокойно и покойно дожить жизнь, нужна каждый день творческая работа, своя, остающаяся, фиксированная. Нужно выделить хотя бы 1–2 часа каждый день на эксперимент, на писание книг, статей, мемуаров, заметок. Это для меня сейчас очевиднее всяких медицинских рецептов…» Такие записи далее появляются регулярно, становясь все более эмоциональными. «…хотелось бы тихой, покойной жизни с раздумьем, писанием, лабораторией по силам» (17 мая 1941). «Страшно жалко, что за последние годы отстал совсем от эксперимента. Опыт неизмеримо сложнее, умнее и интереснее человеческого ума. Как хорошо бы бросить эти нелепые „директорства“ в Академии и в Оптическом Институте и спокойно сесть в рабочую комнату с лаборантом» (5 июля 1942). «Хочется в лабораторию, к творческому опыту. Искать и находить новое» (14 августа 1942). «…нужно бы все бросить, засесть тихонько в лабораторию» (11 мая 1943). «Кажется, засесть бы тихо в лабораторию, за книги, за рукописи и дожил бы до конца спокойно» (16 ноября 1943). «Тяжелое чувство невозможности экспериментировать. Кажется, что это – единственный путь у меня к жизни. За него хвататься нужно, если вообще еще жить» (3 ноября 1944). «Нет физики и хочется к ней убежать хотя бы на время, прежде чем умереть» (1 апреля 1945). «…так хочется своего, настоящей науки» (29 июля 1945). «…в самые трудные минуты жизни спасался за науку, а теперь все дальше отхожу от нее. Надо как-нибудь спасаться, если хочу жить» (16 ноября 1945). «Хочется ‹…› в кабинет, в лабораторию» (18 ноября 1945). «Хотелось бы хоть час в день – без других, одному сидеть в лаборатории и экспериментировать» (1 января 1946). «Хоть час в день – в лаборатории, думать, писать, читать» (1 января 1947). «…так многое хотелось бы сделать и в лаборатории, и на бумаге…» (13 апреля 1947). «В институте очень хочется экспериментировать, но остаются буквально минуты. Видит око да зуб неймет» (1 февраля 1948). «Хотелось бы в этом году теснее опять подойти к науке, экспериментировать, думать, писать. Это бы вдохнуло опять душу живую в меня» (1 января 1949). «…хотелось бы сосредоточенной работы, сделав которую можно бы спокойно уйти из жизни» (22 марта 1949). «…нужна конкретная работа или детективные романы. Среднее – невыносимо» (14 января 1951).

Довольно часто Вавилов мечтает о новой теме, новой идее в физике: «Для жизни мечтаю о какой-нибудь новой большой научной мысли или находке. Она бы поддержала жизнь и закрыла бы плотной занавеской все остальное. // Нужен большой, особенно большой творческий импульс» (31 декабря 1943). «Оцениваю себя в науке. Совсем мало и слабо. ‹…› Грустно. Хочется сделать больше. Это одно сильное чувство, которое еще осталось» (9 января 1944). «Нужна „великая научная идея“» (6 мая 1945). «Для воскресения нужна бы большая мысль, открытие» (2 декабря 1945). «Не было большой идеи, как у Лобачевского, Менделеева, Дарвина. Сейчас искать эту идею и, главное, ее осуществить? Не поздно ли» (19 июля 1946). «…отсутствие большой идеи. Это угнетает больше всего» (18 декабря 1946). «…люминесценция стала казаться мелочью и я еще не нашел новой нити, нового пути для себя. Но необходимо найти» (1 января 1947). «Хочется новой научной мысли, творчества, еще какого-то окна в вечность. Но [это] только желания» (22 июня 1947). «Для „смысла бытия“ нужна большая мысль» (29 июня 1947). «Нужна большая творческая увлекающая мысль, которая оторвала бы от этой безнадежности» (16 ноября 1947). «…хочется сделать большое в науке на прощанье…» (31 декабря 1947). «Хотелось бы напоследок дать большое и настоящее ‹…› в физике…» (29 февраля 1948). «Хочется большой научной мысли, ее нет» (21 ноября 1948).

Одно из самых часто встречающихся в дневнике слов – творчество. О важности понятия «творчество» в личной философии Вавилова речь еще пойдет особо, здесь же нельзя не упомянуть важнейшую сквозную тему всех поздних дневников – сожаление об отсутствии творчества, мечты о нем (этому посвящены примерно 2/3 от общего числа упоминаний творчества в дневниках). С 1939 по 1945 г. количество таких записей увеличивается с трех до двух десятков в год. В 1946–1947 гг. происходит небольшое уменьшение их количества (18 и 15 в год соответственно), но затем вновь дважды – в 1948 и 1949 гг. – примерно по 30 записей в год и в предсмертном 1950 г., когда Вавилов уже тяжело болел, около 40. Вот некоторые примеры. «…жить хочется, только что-то создавая…» (24 июля 1940). «Спасти может только увлекающая работа, творчество» (14 ноября 1940). «Для жизни нужен творческий импульс. Нет его» (12 марта 1944). «Хочется ‹…› мысли, творчества» (25 марта 1944). «Напоследок хотелось бы тишины, сосредоточенности и творческого вдохновения…» (18 апреля 1944). «Или умирать, или что-то непрерывно создавать. ‹…› Если не умирать, то работать, но интересно и творчески» (8 ноября 1944). «…отсутствие творческих мыслей, а они нужней больше, чем когда-нибудь» (25 августа 1945). «Как я мечтаю о спокойствии, радости и творчестве» (28 октября 1945). «Некоторую радость дало бы хорошее творчество – нет его» (2 апреля 1946). «…так нужен просвет. Он возможен только на пути творчества» (25 декабря 1946). «Устал и превратился в очень плохую машину без всего оригинального и только мечтающего о творчестве» (29 декабря 1946). «Оторванность от настоящего творчества и стремление к нему больше, чем раньше» (31 декабря 1946). «А голова моя пустая, и так хочется заполнить ее большим творческим научным делом» (19 января 1947). «Хочется творческой тишины и глубины. Это одно осталось» (7 сентября 1947). «Хочется тишины, творчества, напряженности» (5 ноября 1947). «Хотелось бы остаток жизни прожить стройно, творчески и умереть удовлетворенно, а не так» (14 марта 1948). «По-прежнему творческий паралич» (18 марта 1948). «Спасение только в хорошей творческой работе» (21 марта 1948). «Надо стать опять живым творческим человеком» (2 апреля 1948). «Так хочется покоя, тишины, сосредоточенности, новых мыслей, творчества напоследок. Или тихо, незаметно и для себя, и для других умереть» (3 апреля 1949). «…мечтаю о сосредоточенности, ясной голове, творчестве» (22 мая 1949). «Как воздух нужна творческая работа. Не знаю, как без этого прожить» (14 июня 1949). «…душа просится к творчеству, к раздумью, к настоящей работе» (16 августа 1949). «Для жизни нужен большой творческий толчок ‹…› …творчество, без этого жить нельзя» (6 ноября 1949). «Хочется творческого подъема» (13 ноября 1949). «Хотелось бы действительно творческой работы…» (20 ноября 1949). «Спасение по-прежнему только в пробуждении творчества» (7 мая 1950). «Странное, машинное состояние. ‹…› Мечтаю о творческом прорыве этой стенки» (19 июля 1950). «Если осталось еще жить, то нужна увлекающая работа, творческая, вдохновенная, вызывающая самозабвение. Сейчас этого нет. И потому грустно как никогда» (24 сентября 1950). «По-прежнему ясно одно. Жить дальше можно только с творческим подъемом» (29 октября 1950).

Иногда в дневнике попадаются записи с конкретными творческими замыслами. Из ранних дневников переходит в поздние так и не осуществленное намерение написать книгу о Фаусте и Леонардо да Винчи. Иногда она называется «Фауст и Леонардо», иногда «Леонардо и Фауст», иногда как-то еще иначе. «Хочется вернуться к моей старой-престарой теме „Фауст и Леонардо“, собрав в ней то, что за жизнь узнал из истории наук, из жизнеописаний людей, наукой занимающихся» (8 июля 1939). В эту книгу Вавилов хочет поместить многие свои философские рассуждения, в частности об эволюции человечества – «Вот Grundgedanke[259] для „Фауста и Леонардо“» (16 июля 1939). Но ни летом 1939 г. (см. запись от 31 июля), ни позже времени для этого не находится. «Если бы время сейчас и тихий покой, мог бы написать моего „Леонардо“ – т. е. мысли о жизни и вселенной, который подвел бы, вероятно, итоги почти всему, что можно и что известно» (4 июня 1941). «…хорошо бы постепенно написать „Леонардо и Фауст“» (30 июля 1944). Возможно, об этой же книге запись от 12 января 1947 г.: «Я бы мог сейчас написать самого страшного „Фауста“ на свете». Последнее упоминание: «Читаю вторую книгу о Леонардо за последние дни. Стародавняя мечта, которой лет 35 от роду, написать книгу о нем. ‹…› Надо написать книгу-дневник о Леонардо» (27 апреля 1947). Новая творческая задумка в поздних дневниках – по сравнению с ранними – автобиография. Частично этот план даже стал осуществляться в последние годы жизни («Начало автобиографии» Вавилова опубликовано в сборнике воспоминаний [Франк, 1991]). Впервые Вавилов записывает идею написать автобиографию 5 апреля 1940 г., вспоминая череду смертей своих близких: «Гамма родных смертей. ‹…› Эту гамму следовало бы подробно и аналитически изложить. Это сама по себе история жизни человеческой». 24 сентября 1944 г. Вавилов пишет: «Иной раз кажется, что будет у меня свободный год, когда мне бы не мешали и не дергали – я написал бы по меньшей мере интересные мемуары о себе, о людях, о мире в целом с зорким взглядом, со своей философией. Но когда же найти это время. Задерганный, усталый, без перспективы». 1 января 1947 г. он вновь пишет, что необходимо «подвести итоги». 13 апреля 1947 г.: «Надо бы писать воспоминания». Об этом же – в записях от 18 января 1948 г. (после посещения кладбища) и 21 августа 1948 г. (сожаление, что так и не смог начать). В 1949 г. Вавилов к воспоминаниям все же приступает (см. запись от 31 августа 1949) и затем периодически подгоняет себя: «Надо бы писать воспоминания, но нужно время и спокойствие» (26 февраля 1950), «…не откладывая, пока есть еще силы надо писать воспоминания и попытаться „интегрировать“ самого себя» (26 марта 1950), «„Воспоминания“. Пора их писать» (19 августа 1950). Пишет их Вавилов и в последний месяц жизни. Наконец, есть отдельные записи, в которых Вавилов фиксирует желания и задумки написать что-то совсем новое. «Давно следовало написать на тему об „Errare humanum est“[260] в области науки. Идолопоклонства перед ученым, превращающегося в „низвержение идолов“, таким образом можно было бы избежать» (31 июля 1938). «…история науки – это история редчайших флуктуаций, развивающихся одна из другой ‹…› Это важно бы продумать до конца» (14 февраля 1943). 11 июня 1944 г., исписав пару страниц философскими рассуждениями, Вавилов подытоживает в скобках: «(На этих страницах у меня программа большого и революционного трактата, может быть, способного вдохновлять людей)». 26 сентября 1945 г.: «Очень хочется как-то запечатлеть эти глубокие питерские пейзажи, настроения, мысли». В основном Вавилов фантазирует, что напишет что-то философское, научно-популярное или историко-научное. «Я философ и уверен – в спокойной хорошей обстановке записал бы для других нужные вещи. Мечтаю о том, чтобы в 1946-м году писать 1) „Флуоресценцию растворов“, 2) „На стыке физики, философии и истории“, 3) „Интерференцию света“» (1 января 1946). «Нужно начать наконец писать большое, втягивающее» (8 ноября 1947). «Статьи по философии и истории физики (!)» (1 января 1948). «…религия биологически оправдана как средство самозащиты, она необходимое приложение к сознанию ‹…› Этот тезис заслуживал бы большой книги…» (31 октября 1948). «Триста лет со дня смерти Декарта. ‹…› Надо бы о нем подумать и о нем написать» (12 февраля 1950). В «Научных заметках» Вавилова (1950–1951) также зафиксированы его литературно-творческие планы последних лет, например: «Следовало бы дать серию очерков таких характерных фигур, как Галилей (итальянец), Кеплер (немец), Спиноза (еврей), Декарт (француз), Ньютон (англичанин), Ломоносов (русский), на фоне мировой науки и национальных особенностей. Обнаружилось бы многое интересное и практически важное» («Научные заметки»[261], 8 ноября 1950); 29 декабря 1950 г., за месяц до смерти, Вавилов делает запись о трех «популярных книжках, которые следовало бы написать. Считаю это обязанностью».

Уже отмечавшаяся «книжность» Вавилова проявляется не только в литературных творческих планах. В воображаемой идеальной уединенной лаборатории, десятки раз упомянутой в дневнике, практически всегда есть книги. Юношеская вавиловская библиофилия никуда не исчезает. «Я запутался в бесконечности дел, и хочется тишины, сосредоточия мысли, своих, лаборатории и книг. Хочется творчески дожить жизнь. // Ходил по книги. Единственная страсть, с ней умру» (6 июня 1943). «…хотелось бы последние годы жизни спокойно провести ‹…› за книгами…» (15 октября 1944). «Хотелось бы ‹…› интересных книг» (3 ноября 1944). «…больше всего сделал бы где-нибудь во Флоренции среди книг, старины и благородной красоты» (28 апреля 1945). «Сидеть бы в здешних [Питерских] библиотеках…» (26 сентября 1945). «Опять книги. Жадность. Интерес» (28 октября 1945). «Хочется остаться ‹…› с книгами» (12 августа 1946). «Кругом – книги. Столько книг, которые хотелось бы прочесть. Но в большинстве случаев – разочарование. И нет времени. Муки Тантала» (2 февраля 1947). «… Кругом много-много хороших книг, которые некогда читать. А сейчас все же пойду на охоту за новыми» (6 апреля 1947). «Хорошо бы затопить печки, огородиться от холода, сесть с книгами, думать, читать…» (29 августа 1948). «Почему-то по-прежнему тянут старые книги…» (18 декабря 1949). «…хотелось бы ‹…› искать новое в старом (в книгах прежде всего)» (10 января 1951).

Вавилов страдает от одиночества. Вспоминая прошлое, он признается, как хотел бы вновь увидеть умерших родных – мать, отца, сестру Лиду, Николая (26 февраля 1944). «Хочется к родным могилам…» (31 декабря 1943). Он мечтает оказаться среди «своих». 10 декабря 1944 г., 11 января 1945 г., 24 апреля 1946 г., 8 октября 1950 г. цитирует строки Лермонтова: «[Гляжу на будущность с боязнью, Гляжу на прошлое с тоской] И как преступник перед казнью, ищу кругом души родной». Пишет: «Людей боюсь, а без людей не могу» (21 ноября 1940). «Одиночество становится страшным» (14 февраля 1942). Вавилов мечтает оказаться с «хорошими своими людьми, добрыми, умными, интересными и так бы прожить последние годы жизни» (11 мая 1943). «Как хотелось бы прожить последние годы жизни со своими…» (30 мая 1943). «…ни одной души, с которой можно бы говорить совсем о другом» (26 марта 1944). «Хочется быть со своими…» (30 июля 1944). «Кругом – ни одного человека» (18 марта 1945). «…грустная мизантропия, из которой хотелось бы вырваться…» (5 декабря 1947). «Нет людей, с которыми можно говорить по-настоящему. ‹…› Кругом фальшивое актерство» (21 декабря 1947). Часто встречаются сожаления об отсутствии талантов вокруг, карьеризме, пошлости окружающих. Страдания от одиночества совмещаются в дневниках Вавилова с желанием спрятаться от людей – и это не такое уж противоречие, если помнить о главном мучительном желании: избавиться от опостылевшей административной работы. В 1915–1916 гг. солдат-Вавилов точно так же искал «seliger Einsamkeit» – «блаженного одиночества». Спустя четверть века ничего не изменилось. «Хочется отдыхать, спрятаться от людей в какой-то санаторий, монастырь» (31 декабря 1942). «Нужна тишина, одиночество, спокойствие, сосредоточие» (24 октября 1943). «Хочется философской тишины, одиночества, сосредоточенности» (29 мая 1945). «Ищу тишины, отдыха, одиночества, сосредоточенности» (27 декабря 1945). (Вообще о желании тишины Вавилов пишет в дневнике несколько десятков раз: «…нужна тишина и вдохновение» (6 ноября 1945); «…нужно одиночество, тишина…» (11 апреля 1948); «Нужна бы тишина, уверенность в завтрашнем дне, сосредоточенность мысли» (11 июня 1950); «…состояние и настроение такое, что хотелось бы полной тишины, отставки и искать новое в старом…» (10 января 1951) и т. д. и т. д. – тишина в воображаемой вавиловской идеальной лаборатории, в библиотеке…) «…Люди, люди, люди. ‹…› нужна мне сейчас лаборатория и кабинет – одному на несколько месяцев» (21 января 1946). «Некуда деться от людей» (20 августа 1947). «Один, спасаюсь в воскресные дни от людей» (21 ноября 1948). «…была бы возможность просидеть вот так [на даче] еще два месяца – двинул бы горы» (22 августа 1949). «Хочется уткнуться в кресло так, чтобы никто не видал» (22 октября 1950). В юношеских дневниках одним из ярчайших образов был «dumpfes Mauerloch» – «дыра в стене», «затхлая конура», как назвал Гете уединенную лабораторию алхимика-Фауста и куда Вавилов желал перенестись из армейской действительности. В поздних дневниках это выражение не используется. Но мечта – осталась. Выше уже приведено много цитат с мечтой о лаборатории – в основном в связи с желанием вновь экспериментировать – вот еще несколько. «Вырваться бы изо всего и пожить немного философом, с маленькой своей лабораторией, свежей головой и книгами» (5 декабря 1943). «Хочется побыть самим собой. Думы, писания, лаборатория для себя…» (23 июля 1944). «Завидно этой жизни „философа“ среди природы ‹…› Хочется спрятаться сюда с книгами, лабораторией…» (6 августа 1947). Спрятаться от суеты и жизненных проблем в лесу – еще одна часто повторяющаяся мечта Вавилова. «Хочется в болотный лес, где нет людей, а медведи, брусника и мухоморы» (13 сентября 1940). «…есть что-то живое, свое в зеленом лесу, и так хорошо бы здесь незаметно асимптотически умереть» (7 августа 1946). «Только в лесу – вполне дома. Свое, ничто не фальшивит» (1 августа 1947). «Ведь только в зелени, в лесу – дома, свое и так легко умереть» (16 мая 1948). «Грустно, тяжко уходить от своей природы, елок, травы…» (29 августа 1948). «…так не хотелось возвращаться из лесу к людям, к лысенкам» (5 сентября 1948). «Хочется в летний солнечный лес, под дуб или березу, в тишину и в единение с природой» (18 декабря 1949).

Перечисленные желания касались – хотя бы косвенно – каких-то реалий жизни Вавилова. Однако часто он записывает в дневнике и мечты, стремления, относящиеся в первую очередь к своему душевному состоянию, внутреннему миру. Например, иногда прорываются философские жалобы общего характера на то, что в целом все идет неправильно, что надо все кардинально менять («Хотелось бы сорваться с этой орбиты, выскочить» – 13 сентября 1948 г.; «Хочется ‹…› вырваться ‹…› взглянуть совсем из другого мира» – 26 декабря 1948 г.).

В ранних дневниках Вавилов иногда мечтал мечтать. Теперь он тоже порой планирует мечтания: «Совершенно очевидных для меня правил: 1) план на каждый день, 2) 1–2 часа творческих ежедневно, 3) ежедневно хотя бы часа мечтания по набережной, в белую ночь – выполнить не могу. Задерган мелочами, устаю, бессилен» (29 июня 1940). Чаще вместо этого («мечтать») Вавилов – вполне осмысленно – хочет хотя бы просто хотеть. Иногда философствуя по этому поводу, иногда – просто оплакивая в дневнике утрату желаний. «Нужна хотя бы вполне произвольная цель, задача» (27 июля 1937). «Боже, хотя бы увлечься какой-нибудь задачей и получить хотя бы мираж цели и стимула!» (12 февраля 1942). «Память, образы, родные, стремления, самолюбие – все, все растаяло» (24 апреля 1943). «Тянущаяся жизнь без гения, без желания» (1 августа 1943). «Обычных жизненных стимулов почти не осталось» (1 января 1944). «Чувствую, как окостеневаю. Людских обычных стимулов, заставляющих жить „как птицы“, почти не осталось» (6 июля 1944). «…в душе нет больше желания жить» (11 июля 1944). «Не вижу перед собою хороших больших целей» (5 января 1945). «…хочется смысла» (25 июня 1945). «Нужна притягательная цель…» (11 января 1948). «Нет стимулов, нет смысла. Как удержаться и как жить?» (18 июня 1949). «Не хочется ни писать, ни думать» (4 августа 1949). «Атрофируются все жизненные зацепки, стремления, желания» (11 июня 1950).

18 июля 1939 г. Вавилов посвящает целую философскую запись теме «поддержания оптимизма у сознающего». Проблему эту Вавилов пытается решить не только теоретически (например, в записи от 11 апреля 1940 г.), но и вполне практически – в применении к самому себе. «Голова совсем пустая, мозговые колеса ни за что не зацепляются. А между тем это необходимо, чтобы выбраться из беспросветного пессимизма, апатии, автоматизма и безразличия…» (15 марта 1940). «Прострация, паралич и безнадежность. ‹…› // А на самом деле следовало бы все это сбросить и жить по-настоящему до конца. Так было бы лучше и для других и для себя…» (23 марта 1941). Самоуговаривание мало помогает: «Сознание доходит до саморазложения, и нужен какой-то опиум для возвращения его на нормальный уровень „житейских интересов“…» (16 апреля 1941); «Для жизни нужен какой-то искусственный допинг, иначе не знаю, как я ее дотяну. Не за что зацепиться» (16 января 1942). Тем не менее мечта остается: «Встрепенуться бы и прожить последние годы жизни так, чтобы было радостно и нужно другим» (31 декабря 1941), «Нужна какая-то большая радость. Иначе не знаю, как быть и как доживать» (26 февраля 1943), «Хотелось бы ‹…› небольшой радости…» (22 ноября 1944), «Как я мечтаю о ‹…› радости…» (28 октября 1945), «Хочется большой радости. Спокойствия, уверенности…» (1 мая 1946), «В окно зелень лип, освещенных солнцем, и мечта о хорошем настроении» (17 июля 1946), «Как хотелось бы написать хотя бы одну веселую страницу!» (18 августа 1946), «…Грань пессимизма? Но, может быть, из нее скачок в самый радостный оптимизм?» (30 декабря 1947), «…надо встряхнуться и поглядеть на все совсем иначе, чем до сих пор» (20 февраля 1948), «Надо смотреть только в будущее» (14 марта 1948), «Нужен какой-то творческий и человеческий подъем» (1 августа 1948), «Для творчества, науки, мысли почти ничего не остается. Пытаюсь думать о таких хороших вещах, засыпая, но ничего не выходит. Усталость берет свое» (19 декабря 1948), «Как же сделать так, чтобы жить, радоваться» (3 июля 1949), «Нужны отвлекающие очень большие мысли и дела» (27 июля 1949), «…Как хочется душевного покоя» (11 августа 1949), «Как хочется душевного спокойствия!» (11 сентября 1949), «Хочется свободно, спокойно, широко вздохнуть…» (30 декабря 1949).

Позитивные эмоции в дневниковых записях – по сути, признак осуществленной мечты – очень редки. Иногда Вавилов восхищается природой, красотой Ленинграда, получает удовольствие от некоторых театральных постановок, фильмов, наслаждается искусством – картинами, музыкой. «Поддерживает стройность, широта и уютная старинность петербургских просторов, висящие перед глазами акварели Венеции и Рима, охота за книжками, кой-какие скудные научные мысли да семья» (23 марта 1941). «Спасенье – книги, картины, музыка, тишина» (31 декабря 1947). «…три часа были в Эрмитаже ‹…› Это щепотка счастья» (1 января 1949). «Поддерживает хорошая музыка. Через нее какая-то связь с миром» (30 апреля 1950). «Радио – Бах, одно из счастий на земле. Тишина, цветы. Нужно ли что-нибудь еще?» (27 июля 1950). «В радио все время Бах (200 лет со дня смерти). Под музыку Баха хотелось бы и жить, и умирать» (28 июля 1950).

Значительно чаще, чем мечтать и радоваться, Вавилов хочет умереть. В поздних дневниках он совершенно определенно пишет об этом своем желании более 150 раз. Часто – прямым текстом. «В голове исчезает ясность и память, и пора бы незаметно и безболезненно умереть. Это-то я заслужил» (11 июня 1942). «Прежде всего, хочется отдохнуть и потом незаметно умереть и уйти от других и от себя» (25 декабря 1942). «Хочется еще посмотреть на мир. Подумать, поискать, не найду ли ключа к главным загадкам, и незаметно, тихо умереть, здесь вот, на Васильевском» (27 мая 1944). «…каждую минуту, и в хорошую, и в плохую, одна затаенная, невыговариваемая мысль: как хорошо бы сразу незаметно умереть» (6 июля 1944). «Как тяжело жить, и куда проще и легче умереть» (10 сентября 1945). «Хотел бы умереть в этом осеннем дождливом Ленинграде с его странной грустью» (22 сентября 1945). «…на свете становится страшно холодно, и хочется скорее умирать» (23 сентября 1945). «…как всегда, хочется совсем нежданно умереть…» (20 октября 1945). «…так грустно, что самому хочется среди этих смертей и умирания скорее умереть, кончить совсем, провести черту. Так тяжело» (7 июня 1946). «…готов умереть каждую минуту» (14 июля 1946, 1 июня 1947, 27 мая 1949; 21 июля 1948 – «без большого сожаления и без восторга»). «Берет отчаяние, и хочется покоя и смерти» (17 сентября 1949). «…хотелось бы незаметно, асимптотически перестать быть „я“ – умереть» (22 января 1950). «На душе неспокойно, грустно, и по-прежнему больше всего хочется нежданно и быстро умереть» (15 октября 1950). Желание умереть – и в самой последней записи дневника 21 января 1951 г. Полтора десятка раз – начиная уже с 1940 г. и далее регулярно – это не просто абстрактное желание, а вполне определенное размышление о возможном самоубийстве. «…дома снова один и совсем жутко, так близко от самоубийства» (14 февраля 1942). «Если бы была удобная форма уничтожиться, вероятно, давно бы это сделал» (14 февраля 1943). Среди возможных способов – «утопиться», «пуля», «таблетка», «револьвер или яд». Есть записи, в которых как желанные упомянуты разные способы случайной смерти: от бомбы, сыпного тифа, от удара током, в авиакатастрофе. Чаще, чем слово «умереть», Вавилов использует разнообразные эвфемизмы. Примерно 80 раз он пишет в поздних дневниках о желании «уйти в небытие», «сойти на нет», «растаять, как облако» и т. п., причем очень желательно, чтобы это случилось «незаметно», «постепенно», «асимптотически». «…хочется замерзнуть совсем до статуи и трупа» (3 января 1942). «…можно бы незаметно уйти с Земли» (27 декабря 1942). «Желание незаметно аннигилироваться» (17 января 1943). «…хочется кончиться» (16 апреля 1943). «К гробу совсем готов» (29 декабря 1944). «…не проще бы сразу в Лету» (26 апреля 1945). «…так хотелось бы здесь незаметно, асимптотически сойти на нет» (25 ноября 1945). «Неуютно и скорее хочется в могилу, на вечный покой» (24 июля 1946). «Душно и хочется скорее из жизни» (18 марта 1948). «…так хочется незаметно и тихо уйти из мира, без скандалов à l’ anglaise[262]» (16 августа 1948). «…хочется расплыться в небытие» (10 ноября 1948). «Хочется незаметно расплыться, как облако, без следов» (30 января 1949). «Скорее бы уйти, не отсвечивая» (26 апреля 1949). «…хочется спрятаться в этой зелени и цветах и ни для кого не заметно сойти на нет» (26 июня 1949). «Хочется покоя, мысли, сосредоточенности и тихого асимптотического конца» (16 августа 1949). «…так хорошо бы асимптотически сойти на нет» (26 августа 1949). «…главное желание незаметно и тихо уйти из жизни…» (31 августа 1949). И, разумеется, среди метафор смерти десятки раз используется сон – вечный, беспробудный, желанный. «…каждый раз, заснув, хочется не проснуться» (28 ноября 1941). «…кажется, что пора „укладываться“ на тот свет» (25 января 1948). «Как хорошо бы незаметно заснуть навсегда» (19 февраля 1949).

Дневник Вавилова сороковых годов плавно вырос из тетради конца тридцатых с небольшими философскими этюдами: со временем к философским рассуждениям добавлялось все больше описаний того, что происходило на душе и вокруг. Но при этом и философских записей не становилось меньше, даже наоборот.

В зрелые годы Вавилов точно так же, как и в юности, совершенно определенно хотел философствовать. «…тянет думать, думать, обобщать, догадываться» (10 июля 1939). «Хочется многое прочесть, передодумать, посмотреть. ‹…› …так хочется просмотреть самого себя, найти наиболее ценное и направить его в нужную сторону» (3 августа 1940). «…многое нужно и хочется передумать. Все кажется, что если вот так, не торопясь, пропустишь весь мир через голову – найдешь пути, дороги, станет все ясным и для самого и для других» (5 августа 1940). «Господи, как бы хотелось остановиться и побыть в философской нирване…» (17 октября 1943). «Хочется еще посмотреть на мир. Подумать, поискать, не найду ли ключа к главным загадкам…» (27 мая 1944). «Вырваться бы изо всего и пожить немного философом…» (5 декабря 1943). «…пожалуй, это единственное, что осталось, что поддерживает жизнь. Стремление узнать что-то новое и важное» (2 апреля 1944). «Негде сосредоточиться на 2–3 спокойных философских часа. ‹…› Хочется побыть самим собой» (23 июля 1944). «…напоследок хочется на высоту, в настоящую науку и философию» (18 марта 1945). «Создавать надо – философия, новые мысли excelsior[263]» (24 апреля 1946). «…перед смертью хотелось бы еще раз как следует протереть глаза, посмотреть на мир и подумать о нем» (30 июня 1946). «Нужно бы остановиться, думать, думать… ‹…› …оглянуться кругом и на самого себя» (7 июля 1946). «„Философствовать“ хочется больше, чем когда-либо» (9 августа 1947). «Хотелось бы напоследок дать большое и настоящее ‹…› в философии…» (29 февраля 1948). «Хотелось бы дожить последние годы с тихой думой, и с лицом, обращенным ко Всему, а не к Лысенке» (21 августа 1948). «Хочется последний раз найти самого себя» (22 декабря 1948). «Хочется заглянуть куда-то дальше, чем кто-либо другой» (14 августа 1949). «…хочется покоя, остановиться и медленно думать, оглянуться последний раз на мир, попытаться его понять» (1 января 1950). «Таким людям, как я, по-видимому, надо с 60 лет становиться анахоретом, философствовать и тихо умирать» (26 февраля 1950).

Иногда Вавилов-философ ясно формулировал планы и цели – к чему он, собственно, стремился, делая философские записи, какие загадки решал, что хотел понять. Главная явно сформулированная философская цель физика Вавилова удивляет: он очень хотел «решить загадку сознания». Тему сознания Вавилов называет лейтмотивом своей философии (14 июля 1940), «самой замечательной задачей» (18 февраля 1941), «сознание» – едва ли не наиболее часто употребляемый Вавиловым философский термин, записи о сознании сделаны в дневнике сотни раз. Примерно столько же внимания Вавилов уделяет также двум близким в его картине мира к «сознанию» понятиям: «жизнь» (в основном как условию сознания) и «эволюция» (как пути возникновения жизни, приведшему к сознанию). «…несомненно настоящая наука о жизни еще и не начиналась. // На этом надо сосредоточить все внимание, это самое важное. ‹…› Надо изыскать способ выскочить за стандартные научные рамки» (22 января 1942). «Как хотелось бы перед смертью хоть чуточку заглянуть за завесу загадки сознания» (9 мая 1944). «Самое интересное, что хотелось бы хотя бы немного начать перед смертью: вопрос о сознании. ‹…› Как странно, что об этом, самом главном, науки нет» (19 июля 1946). «Надо же говорить о сознании полным голосом, не ограничиваясь пустозвонными фразами, что это де проявление высокоорганизованной материи» (24 февраля 1948). В поисках решения загадки сознания, «души» Вавилов естественным образом касается религиозно-философской тематики, формулируя при этом еще две философские цели – как личные, так и общечеловеческие. Эти цели: найти бога и создать бога. «Изобрести Бога людям совершенно необходимо» (26 апреля 1945). «Хотелось бы застыть на месяц-два, одуматься и последние годы прожить так, как должен бы жить Человек – назначение которого построить Бога» (14 мая 1945). «Нужно величайшее открытие какой-то мировой души, бога, чтобы поддерживать жизнь в таких, как я» (7 августа 1946). «Желаю, чтобы люди вышли наконец на спокойную дорожку, ведущую, где „eritis sicut Dei“[264]» (31 декабря 1950). Много философских записей посвящено желанию Вавилова что-то сделать с собственным «Я» – или найти его в завалах повседневных мучительных дел («страшное чувство отсутствия души» – 28 октября 1945 г.; подобных записей – сожалений о потере собственного «Я» очень много), или, наоборот, окончательно с этим «Я» разделаться, чтобы не мучиться от философских противоречий, от «гипертрофии сознания», от излишней рефлексии. «Сознание надо усмирять, подчинять его чисто практическим задачам» (7 февраля 1942). «Хочется ‹…› покончить с ненужным „я“» (20 февраля 1948). «Бывают моменты, когда на свете совсем жутко и конец сознания кажется счастьем» (11 апреля 1948). «Смотрю на внука Сережу, у которого сознание еще не проснулось и просто радость жизни, заложенная от природы. На этом бы и надо останавливаться» (10 октября 1948). Вавилов пишет, что, по сути, ему нужно прекращать философствовать. Он пишет о «страшной философии» (1 мая 1944, 31 декабря 1947 и др.), философии «грустной» (26 сентября 1948), «угнетающей» (3 июля 1949) и т. п. «Надо смиряться и не стремиться прыгать выше себя. А между тем это уже поздно. Не смиришься» (16 мая 1948).

Неоднократно Вавилов опасался, что сходит с ума.

Иногда Вавилову хотелось непонятно чего. Чего-то этакого. «Как странно это желание сделать нужное и важное!» (3 августа 1940). «…надежда разыскать большое и важное…» (1 января 1944). «Надо все же жить и сделать что-то остающееся, не зная для кого и для чего» (15 апреля 1944). «Последние годы жизни хотелось бы оставить что-то остающееся» (9 мая 1944). «Хочется подняться. Сосредоточиться и дать очень большое» (1 мая 1947). «…уходя из жизни, хотел бы что-то оставить. В этом единственный смысл. ‹…› не следовало бы уходить, не оставляя следа» (27 марта 1949). «…по-прежнему хочется сделать большое» (2 мая 1949). «… хотелось бы напоследок сделать хорошее и большое» (28 мая 1949). «Хотелось бы большого, а сделал малое» (24 августа 1949). «Хочется жить так, чтобы от каждого дня оставалось хорошее и большое, дела, слова, написанное» (19 февраля 1950). «Хочется схватиться за что-нибудь основное, незыблемое. ‹…› хочется твердой, ясной линии» (19 марта 1950). «…хотелось бы дать, оставить большое…» (2 июля 1950). «…так хотелось бы последнее время жизни что-то дать еще большое» (10 января 1951). В нескольких записях говорится о долге «перед вселенной» (2 июня 1948): «Надо ясно понять свое место во вселенной и честно выполнять эту „вселенскую“ роль» (1 января 1944), «Надо выполнить свою задачу на свете» (21 марта 1948), «…чувствуется невыполненная обязанность передо „всем“» (30 мая 1948).

Фрагменты дневников 1939–1951 гг

«Поздние» дневники – особенно начиная с 1940 г. – во многом похожи на «ранние». «Пишу для того, чтобы хотя бы немного опомниться, оглянуться на самого себя, вспомнить свою душу, „я“» (12 марта 1945). Но есть и отличия.

Теперь Вавилов часто пишет в дневнике о бессмысленности ведения дневника. «Для чего и кому нужны эти записи? Сейчас это кажется просто писанием вилами на воде» (25 декабря 1942). «Писать не хочется. Ни к чему. Кому нужны эти преходящие тоскливые настроения без фактов» (3 января 1943). «Странное пристрастие к записям. Самое вероятное, их сожгут, не читая» (18 февраля 1945). 27 декабря 1945 г. Вавилов, узнав, что жена умершего академика А. Н. Крылова хотела сжечь архив его отца, пишет: «Может быть, права. Ну, вот зачем, например, эти записи?» «О чем же писать? И кому все это нужно? Никому. Разве для загромождения архива» (1 октября 1947). «Не хочется ничего писать. Кому это все нужно» (2 апреля 1948). «Пишу почти автоматически. К чему?» (31 октября 1948). «Писать совсем не хочется, это становится совершенно бессмысленным» (13 марта 1949). «Для чего все это писать, никому и ни для чего это не нужно» (14 января 1951).

Также Вавилов многократно отмечает общую мрачность своего дневника, называет его «книгой горя» (1940), «траурной книгой» (1943) и т. п. «Как надоело ныть! Для кого, к чему!» (2 апреля 1946). «Стоит ли дальше писать. Большей частью вымученные и мучительные строки, никому не нужные. Люди, впрочем, об этом любят писать» (27 февраля 1949).

С годами все большее место в дневниках занимают воспоминания, особенно воспоминания ранней юности и даже детства. Фиксация этих воспоминаний в записях со временем осознается как дополнительный философский мотив вести дневник. «Дневники, записи вел почти непрерывно лет с 15, правда, с перерывами. Зачем? По-видимому, бессознательная попытка осуществить „Non omnis moriar“[265], повторение Хеопсовой пирамиды в микромасштабе. // Сейчас это больше условный рефлекс. Привык. Польза некоторая: иногда можно на себя оглянуться. Мне скоро 55 лет. У меня большое „историческое“ чувство. Всегда гляжу назад, хотя ясно вижу всю случайность, флуктуационность человеческой истории, земли, меня самого. Как случайный камень на дороге, свалившийся с дороги. Так комар мог бы писать историю маленькой лужи, образовавшейся после дождя. Сознаю все это, а вот все же люблю архивы, старые книги, старые вещи, воспоминания. Как будто бы это большое» (1 января 1946). «…прошлого нет. Надо воскресить хотя бы для себя это прошлое – писать» (18 января 1948).

Наконец, главное отличие поздних дневников от юношеских – особое место в них философских рассуждений. «…хочется на этих страницах говорить без маски, об абсолюте» (25 марта 1940). «Возвращаюсь к лейтмотиву этой книжки. Сознание и мир» (14 июля 1940). «На этих страницах у меня программа большого и революционного трактата…» (11 июня 1944). «Не умею я писать „по-житейски“ и, вероятно, не смогу написать мемуаров, если и попытаюсь. Выйдет полуфилософское что-нибудь» (8 ноября 1946).

Как уже отмечалось, в 1936 г. Вавилов завел специальную тетрадь именно для философских набросков, а не в качестве дневника, в который эта тетрадь плавно превратилась лишь к началу сороковых. В 1936–1938 гг. летом в домах отдыха Академии наук в Крыму и на Кавказе Вавилов делал лишь по две-три философских записи. Вот типичный пример – самая первая запись, с которой «поздние» дневники начинаются:

26 июля 1936 г., [дом отдыха] Бати-Лиман

Сознание, возрастающее, опирающееся на тело, расширяется беспредельно. Открываются другие, общество, мир. Активное, «предназначенное» для «борьбы за существование», становится пассивным и объективным. Теряется биологическое назначение сознания, оно переходит в свою противоположность, становится врагом своего носителя – тела.

Бесконечны «системы отсчета» сознания: точка зрения биологического организма, борющегося за самосохранение, за потомство; социологического организма, класс, нация, государство; научное сознание, где виден весь мир в своей подвижности, бесцельности, игре. Самое простое – одна крепкая система координат, самое ужасное – постоянные переходы, блуждания. «Интеллигент», существо с блуждающей системой отсчета. Приспособить все остальные системы на службу одной? Можно ли это? И какая же система начнет претендовать на звание «абсолютной». Но релятивизм сознания – одновременно его грядущая гибель. Такие мысли приходят, когда спишь под открытым небом, когда движется под ногами море, а на берегах следы гигантских каменных катастроф, а на пляже голые профессора рассуждают о Демокрите, судебно-медицинских казусах, квартирных декретах, почках и болезнях.

В июле – августе 1938 г. Вавилов записал шесть подобных философских рассуждений. В июле – сентябре 1939 г. записей уже больше двадцати, к рассуждениям на философские темы добавляются воспоминания и наблюдения над происходящим вокруг. В марте 1940 г., лежа в больнице, Вавилов начал делать записи почти ежедневно (все следующие годы перерывы в записях редко превышали неделю), уделяя внимание не только своим философским идеям, но и некоторым волнующим его событиям вокруг.

Тем не менее, даже несмотря на все активнее начинающую проникать в дневник реальность (разлаженность болеющего тела, идущая в Европе Вторая мировая война, внутриакадемические события и т. п.), внимание Вавилова осталось сосредоточенным в дневнике прежде всего на личных переживаниях. Он пишет о прочитанных романах, о своих впечатлениях от музыки по радио, о своих эмоциях от всего произошедшего вокруг (включая перемены погоды), постоянно описывает свое душевное состояние. Наблюдая за собой, Вавилов вновь естественным образом возвращается к философским обобщениям («Философия? Прежняя. Случайность, бренность, ненужность» – 5 мая 1946 г.). Темы размышлений непрерывно меняются. Целые месяцы и порой годы жизни проходят под знаком какой-нибудь навязчивой философской идеи или доминирующей в этот период эффектной формулировки («лукрецианский пессимизм», «эфемерность „Я“», «безрадостный материализм» и многие другие). Общее представление о философских идеях и переживаниях Вавилова можно составить по приводимым далее фрагментам дневников последних 12 лет его жизни, но некоторые из этих идей настолько интересны, что заслуживают более подробного анализа – им будет посвящена вся вторая часть книги.

1939

10 июля 1939

Горы, снег, ели, снежные вершины и снова прежнее непонятное: на пути от камней и облаков до Ньютона какой-то резкий скачок. Существование без сознания на одном конце и резкий свет сознания на другом и переделка природы.

Поезда, аэропланы, туннели, вот-вот соберут уран и освободят энергию атомного ядра. По-прежнему непостижимо.

11 июля 1939

…страшная досада на часы в одиночестве, когда, как вот сейчас, шумят горные реки, солнечный свет погибает в темном бархате елей на горных склонах, а «вдохновения» нет, нет нового, строящего, изменяющего. Из машины превращаешься в творца, можешь превратиться, а на самом деле сломанная, неподвижная машина, лежащая в сарае.

12 июля 1939

…чтение превратить в творчество редко удается. А вместе с тем чтение – самый лучший отдых (для меня). Пассивное творчество. Также почти действует тихое смотрение…

14 июля 1939

Поразительны сны. ‹…› Как создаются эти подсознательные обобщения, концентрированные фото-экстракты? Кто же это знает! Это задача практической теории познания. Сам я думаю, что из этого подсознательного источника в науке и искусстве родилось самое большое и интересное.

Есть, таким образом, что-то вне сознания, лежащее как клад, создающееся диковинным путем, конечно, бессознательным анализом и синтезом ощущений, что вдруг проявляется, как изображение на снятой пластинке, облитой проявителем.

16 июля 1939

Живое не нарушает «законы природы», но оно вполне в состоянии осуществлять пространственно-временные сочетания в спокойной, спящей, медленно изменяющейся природе немыслимые. (Примеры: концентрация радия, соединение меди и всякой дряни в радиоприемник, аккумуляция 50 тонн урана в одном месте.) Наука только что началась, предоставьте людям тысячи лет таких же темпов, как в современной Европе и Америке, и, конечно, появятся homunculus’ы[266], разрешится проблема энергии, миры объединятся, смерть может перестать быть неизбежной, никакого запрета пока всему этому нет. Личное человеческое – громадный фактор, но его надо подчинить задачам коммунистического общества. А само общество должно понять свою основную задачу – ускорения эволюции, трансформацию природы. С личной точки зрения, может быть, все это безжалостно, но все же Гейневский «дурак» как будто бы получает вполне определенный оптимистический ответ. Цель есть – грандиозная, умопомрачительная. Вот Grundgedanke[267] для «Фауста и Леонардо».

А самое главное – этой цели помогает и сама природа (вне сознания). Напоминаю[268] сны. (Кстати, сегодня совершенно гениальный сон – свидание с Екатериной Второй. Вот это сон!)

8 августа 1939

Всю жизнь время от времени возникают эти места, неглубоко, поверхностно, мимолетно, но систематически. Сначала (в возрасте 3–4 лет) смутные рассказы о глаголевской даче на берегу Москвы-реки с покосами, с коровами, с молоком, на котором мы выросли на Пресне. Затем поездки на лошадях, на тройках в монастырь. На велосипеде. Монастырская гостиница с громадными циклопическими блюдами. Веселые монахи с гитарами, в дупле бутылка водки с колбасой. Внизу «монастырская слобода» с монашьими женами. Дютьково, обрывы, холодная Разварня с купальней иеромонаха Исайи, расписанной и обвешанной иконами. Суковатая палка Исайи, с угрозой нам, раздевшимся в его купальне, дипломатические переговоры, а потом мирный разговор и рассказ о том, как в 1905 г. забастовавшие монахи выволокли Исайю на снег в одном белье. Но не тут-то было, спасла тренировка Исайи, купавшегося круглый год в Разварне. После революции – лето на бывшей глаголевской даче, мокрое, премокрое. Потом в Марьине в 1935 г. в грязной избе. Теперь бестолковый «дом отдыха Академии наук». Тихая мелкая маленькая река. Ленивые пейзажи. Купающееся человечество. Нет тишины, неприятное московское négligé с combaroko[269]. Опять ни творчества, ни созерцания, а довольно нудная жизнь, с болезнью желудка, ненужными дипломатическими разговорами, безмыслием. В таких условиях жизнь становится непонятной и проще и спокойнее стать деревом, скучным маленьким подмосковным деревом, во мху, около окурок и сора.

18 августа 1939

Все собралось в безрадостный фокус. Усталость, безмыслие, бесперспективность, жизненная атрофия и тщетное стремление к творческой активности и созерцательному спокойствию. ‹…› Смотрю на звезду ночью. Светящаяся точка. Ну, что же, я знаю, что это целое Солнце, что в центре этого Солнца миллионы градусов и прочее – на деле все человек и светящаяся точка. Беспомощное знание и сознание.

1940

10 марта 1940

…первый раз в жизни длительно заболел, какой-то поганой неотвязчивой легочной болезнью. Маленькое воспаление легких, бронхит, плеврит, потеря аппетита, похудание, слабость. И так «по синусоиде» уже полгода. Случайно попал в больницу, где уже 12 дней. Убедился, что мало разницы между больницей и тюрьмой. Главное, из субъекта становишься объектом, «Versuchskaninchen»[270]. Предстоит еще санатория. Тоже вроде тюрьмы…

12 марта 1940

На днях, рассматривая на рентгеновском экране мои кишки и прочее, один врач выразился: «да у него вообще стиль готический». Вполне правильно и не только в отношении скелета, кишечника и общей конституции, но и гораздо глубже. Средние века, Фауст, разноцветные витражи, алхимические бредни, «жил на свете рыцарь бедный» – все это есть. Верно, стиль – готический.

И вот этому стилю такой безжалостный диссонанс обстановки больницы – материализм как факт. Материализм как философия, в нем столько же романтизма и готики, сколько и в идеализме. Но материализм уколов, горшков, мочи – обращаешься в камень, стул. Отсюда и настроение.

Ощущение «вороны в павлиньих перьях» или того хуже, когда и большинство окружающих «павлинов» по существу вороны. Мерзко.

21 марта 1940

Люди встают, едят, рассматривая сами себя как Versuchskaninchen, которое нужно в меру напитать, заботятся, чтобы проанализировали их мочу, кал, мокроту, высиживают часами у докторов, «спасают себя». Разговоры примитивные, как на приеме у доктора. Ну что же, надо ставить точку над i. Человек – скоропортящаяся машина, в своих высших проявлениях вполне понимающая, что он машина, которая рано или поздно сломается и попадет на кладбище или в крематорий. ‹…› Людям совершенно необходимо разыскать «абсолют», не религиозный, а какой-то совсем иной. Кто найдет его, спасет человечество. Иначе жизнь только за счет внутренних секреций, но не с воли и соизволения сознания.

23 марта 1940

Я, это изменяющееся от рождения до смерти, фикция, существующая только сейчас. Страшное горе, смерть близких через некоторое время сглаживается и даже совсем исчезает. Память о прошлом – кажется, единственная связь этого «я», дающая какую-то видимость существования.

25 марта 1940

О себе самом. Сегодня начинается 50-й год жизни. Уверенности, что до него доживу, не было, даже совсем недавно. И от этого не впадал в меланхолию, даже спокойствие какое-то приобреталось. Давно уже жизнь стала «службой». Лямку тяну и дожидаюсь «отпуска». Каждый прожитый год – не приближение к смерти, а «выслуга лет».

Как будто бы есть какой-то санаторий, в который можно выскользнуть после тяжелой работы. Ощущения жизни для себя совсем нет, исполнение «эволюционных обязанностей».

А вместе с этой тяжестью жизни до сих пор мальчишеские ощущения начинаемой, почти не начатой жизни. Каждый день готов начать «vita nuova»[271]. Удовлетворенности прожитым нет.

26 марта 1940

Я благодарен прожитым 49 годам за то, что я узнал настоящее, подлинное, великое искусство. Я видел и понял Пестумские храмы, San Pietro, Виченцу, Джорджоне, Леонардо, Сегантини, я слышал и понял Баха, Россини, Моцарта, Бетховена, я знаю Пушкина, Гете, Тютчева, я знаю Рим и Петербург, Давида Микель Анджело и безголовую римскую Венеру. Когда вспоминаешь об этом – тихая радость и удовлетворенность, как ни от чего другого.

Почему это так? Во мне, человеке абстрактного склада! Красота? Нет. Меня значительно меньше трогает красота в природе, горы, море, но вот следы культуры, развалины вместе с природой, итальянский «культурный» пейзаж – это волнует всегда. Человеческое творчество. Именно творчество «Sicut Dei»[272]. Победа над природой. Цель эволюции – превращение твари в творца. В искусстве на своеобразном участке это давно достигнуто. Думаю, что в этом дело.

2 апреля 1940

Сегодня наши семейные именины: мать, сестра, я. Именины траурные: мать два года в могиле, сестра в больнице, я в санатории. Вспоминаю старину, года 43 тому назад. Мать рано утром будила, шли с нею к утренней обедне к Николе Ваганькову. В пустой великопостной церкви кроме нас именинников пяток старух-богаделок. Стоять скучно. Потом заздравный молебен, просвирка. Дома подарки: книжки, солдаты, крепость. В окна маленького дома в Никольском переулке обыкновенно светит уютное весеннее солнце. А к вечеру гости, не ко мне, конечно, расфуфыренная «Саша-завитушка», Александра Никитишна и прочие. Малюсенькие комнаты, мыслей в голове еще никаких, одни наблюдения да жадность. Все исчезло, вот только жадность эта, теперь в виде творчества, осталась. А раньше этот именинный день казался самым загадочным, мистическим. Но и сейчас один я его не забыл. Я и никто не знает про психику камня, дерева и кошки, но у человека она сильна, она центрирована вокруг острого «я». Это не воображение, а наиболее несомненная реальность.

3 апреля 1940

Александра Ивановна вчера в 2 ч. дня умерла в Боткинской больнице. Недаром вчера ночью плакал о матери. Семья совсем сузилась. Я да брат. Она тогда 23–27 февраля бегала ко мне, вероятно, простудилась. Как хорошо бы умереть самому, поскорее и незаметнее. И какая мистика чисел! Вчера ее именины.

Смерть совсем не страшна, но зато жизнь кажется такой бессмысленной в эти минуты.

После того, что прожил и передумал за последние месяцы, этот страшный факт становится очевидным, и я хожу разбитый, но спокойный.

‹…› Вот комнатка в доме на Никольском, отгороженная ширмами, за ней она живет гимназистка, учится аккуратно. Серебряная медаль. Классная дама. В 1905 г. женитьба. Святки. Ряженые…

4 апреля 1940

Меня страшит собственное спокойствие. Смерть так проста, так нужна и так не страшна, вроде укола шприцем, а между тем она кончает иногда сложнейший клубок самолюбивых противоречий, трагедий всякого рода, разрешает все эти огромные литературные и философские горы, нагороженные людьми. Раз… и человек превращается в родного брата камню и стулу, да еще с несравнимо меньшей прочностью. Неужели на самом деле это так просто? Неужели весь сложнейший аппарат памяти разлетается, как дым от этого… раз? Странная прерывность, ни на что в природе не похожая. Исчезает… субъективное. Но не объективнее ли или, вернее, несомненнее это субъективное всего объективного?

За месяцы болезни я закалился как никогда по отношению к смерти. Этот последний удар отскочил как от панциря.

Ездил сегодня в Москву (сказали, будто бы сегодня похороны). Стоял у гроба, смотрел на ее совсем еще молодое, решительное лицо…

‹…›

Философия Бержере[273]: жизнь на нашей планете есть «болезненное явление, язва, словом что-то отвратительное, чего не бывает у здоровых и хорошо устроенных звезд».

Так – что же зубоскалить? Или все же что-то искать? Язва и гниение, или главный орган эволюции?

Так же как и миллиарды людей до меня, я не сказал ничего разрешающего. «Мертвый в гробе мирно спи – жизнью пользуйся живущий». Ничего больше. Какое бессилие! Столько дум, самых сосредоточенных, самых тягостных и все то же, что во дни египетских фараонов.

5 апреля 1940

Прошло. Похоронили. Старая, более 40 лет знакомая дорога на Ваганьковом. Носили по ней и бабку Домну Васильевну и Илюшу и два года тому назад матушку. Мистика чисел, Илюша умер 24 марта (6 апреля) 1904 г., матушка 5 апреля, сестра 2 апреля, а Лида, могила которой тут же, именинница сегодня, 5 апреля. «Мартовские иды». Весело текут барашки по синему небу, на них рисуются тонкие весенние скелеты берез, собирающиеся воскреснуть. ‹…› …сейчас опомнился, родного человека нет, и слезы опять и опять. И понятно все это только родному. Сознание, заглядывающее в чужое сознание.

Гамма родных смертей. Сначала бабка. В памяти осталась заунывность «Со святыми упокой», дым кадильный, старинные камилавки.

Потом смерть Илюши, которая потрясла меня необычайно. Горе – и детская доверчивая религиозность улетела. Потом весть на войне под грохот пушек под Краковом о смерти Лиды. Смерть отца в Свердловской больнице, смерть мамы и теперь смерть сестры.

Эту гамму следовало бы подробно и аналитически изложить. Это сама по себе история жизни человеческой.

Прощай, милая Саня, больше никогда тебя не увижу.

9 апреля 1940

По Бору, дать физическую интерпретацию жизненных явлений до конца нельзя, потому что физические методы наблюдения убийственны. Рассуждение странное. Можно (до пределов, допускаемых соотношением неопределенностей) изучить атомы, молекулы. Чем определяется жизнь? Атомными или молекулярными связями или внутриатомными явлениями. Как будто бы первыми. Но тогда при чем «убийство» при наблюдении?

10 апреля 1940

По-видимому, все же Бор прав (хотя не понимаю как) и в вопросе жизни имеется «Ungenauigheit’s Relation»[274].

11 апреля 1940

Послезавтра собираюсь уезжать из санатории. Как-то беспокойно и страшно из этого монастырского бытия снова нырнуть в нелепую ленинградско-московскую пучину. Опять полезли скопом невеселые мысли.

Люди умирают основательно и почти всегда забываются ganz und gar[275]. ‹…› «Вечная память» такая же глупая насмешка, как «вечная любовь». ‹…› Вспоминаю предпасхальные и пасхальные дни детства.

15 апреля 1940

Прошедший месяц кажется сном.

24 апреля 1940

Много смертей за эти дни ‹…› Все так просто и холодно. Такое же событие, как «уехал на дачу». Наоборот, вся суета и «жизнь» кажется коротким спектаклем и маскарадом, притом очень скверного качества зачастую. Оделся да ушел. Из головы не выходит картина роя мух в комнате. Летают, мечутся, а «хозяин» время от времени избивает их полотенцем.

18 мая 1940

Сегодня ночью, когда ехал в «Стреле» из Москвы, первый раз в жизни видел музыкальный сон: слышал большую глубокую симфоническую пиесу, рядом с которой возникали зрительные картины какого-то снежного, морозного леса, ночных птиц, чего-то жуткого. Потом сон архитектурный, романтические развалины, и грусть о них. Где-то в недрах живет эта красота и ни во что воплотиться не может.

30 мая 1940

Болезнь, смерть Александры Ивановны, санаторий, больница, трагедия в Европе во многом меня изменили. Спокойная безнадежность, холодное отчаяние. Ни за что уцепиться не могу, все кажется преходящим, ненужным, пустяком и вместе с тем нет раздирающего пессимизма.

28 июня 1940

25-го июня Д. С. Рождественский застрелился, выстрелив себе в сердце из мелкокалиберной винтовки. Сегодня его хоронил на Волковом кладбище. Самоубийство было давно подготовлено, все дела были приведены в полный порядок, вплоть до заказа цветов на могилу на июль, заказа мраморной плиты для памятника, планированная смерть.

29 июня 1940

Эта искусственная смерть с заготовкой памятника, весельем прощаний в течение недели, кучей писем, деталировкой имущества, смелым выстрелом в сердце – странная смесь резкого материализма с несомненным мистицизмом. Особенная душа, большой силы, но большой искусственности.

10 июля 1940

Страшная зима прошлась своею косою по лесам. Повсюду замерзшие дубы, ели, яблони. На многих деревьях жизнь борется со смертью: листья прямо вырастают из толстых стволов. Как будто бы так: внешние слои ствола и ветви промерзли и умерли, но жизнь осталась в глубоких внутренних слоях и через омертвевшую ткань жизнь пробивает себе дорогу в виде листьев к свету и воздуху.

14 июля 1940

…на зеленом фоне травы, среди лип и дубов ходят morituri[276] восьмидесятилетние старики, академики, одуревшие, поженившиеся на мошенницах-секретаршах. Канкан у гроба. И сама русская наука, воплощенная в этих эминентах[277], кажется очень неприглядной.

Возвращаюсь к лейтмотиву этой книжки. Сознание и мир. Как будто бы верхи сознательного человечества, ученые эминенты, а все de facto скатывается к желчному цеплянию за жизнь, мелкому-премелкому карьеризму (через президиум), опереточным женитьбам на секретаршах и умственному отупению. Д. С. Рождественский – гигант среди этих пигмеев. А может быть, наоборот (да это и, наверное, так), они более приспособленные, более живучие. Выживут и оставят наследников, а Рождественские будут стреляться. ‹…› Прочел «Повелителя блох». К Гофману тянет, а вместе с тем это так нелепо. Смесь немецкой уютности, аккуратности, церемонности с сумасшедшими прыжками Гофмана, вероятно, и определяет его притягательность. Повелитель блох – сон, нелепый, но уютно и обстоятельно рассказанный. Пока есть Гофманы, жить еще на свете можно.

16 июля 1940

Смотрю как с птичьего полета на муравьиное шевеление человеческих самолюбий и страстей – все назначено, все на благо следующей социологической ступени: сохранению рода, строению общества, так называемой «культуре». Просто – один из методов и путей эволюции.

Снова подхожу к прошлогодней громадной теме. Но не может же эта эволюция происходить механически, автоматически, как бессмысленное колебание маятника, неизвестно зачем и кем щелкнутого пальцем.

20 июля 1940

Здесь среди зелени, грибов – тихое философское времяпрепровождение à la Descartes[278]. ‹…› Сознание. Безотчетное стремление к пониманию природы, у меня оно появилось давным-давно, лет с 9–10. Помню, варил из розового мыла алхимические эликсиры на спиртовке лет десяти, затем в первом классе – попытка писать учебник географии, задумчивые шатания по лесам летом на даче. Потом, вместе с братом, увлечение химией, взрыв. Полка с химикалиями. Чтение тимирязевских книг, Менделеев. Посещение «народного университета». Первая попытка научной работы – желто-зеленые цветы (молочаи, лютики), опыты с лягушками. Лет 16-ти философское сочинение «Мое мировоззрение» (это начитавшись Мечникова). Чтение, чтение, большой доклад о строении атомов в Коммерческом Училище. Бессознательный туман сознания. Многого из этого не вышло, могло бы и должно бы выйти много больше.

24 июля 1940

Сижу под деревьями на берегу пруда, скрываясь от прямых солнечных фотонов. ‹…› Настроение спокойное, не восторженное, но и не подавленное. ‹…› Но знаю, что это на час – не больше. Стоит встряхнуться и все заколышется, появится тревога безотчетная. В мире, т. е. на земле, что-то большое творится. К хорошему или к плохому? Умерли близкие, настоящие свои – мама, сестра, Д. С. [Рождественский.] Мир (мой мир) оголел.

29 июля 1940

Старики: Вернадский, Курнаков здесь и многие другие в Академии. Грустно и обидно за ними наблюдать. Жизнь совсем кончилась. Ушли силы, ушла память, ушел ум. Сплошная борьба с разными недомоганиями, глухотой. Человек дал то, что мог, остался разбитый, испорченный сосуд, не нужный ни себе, ни людям. И такими были все, и Ньютон и, вероятно, Гете. Этот последний десяток лет жизни, вероятно, невыносим. Не потому, что смерть ждет, что человек болен, главное – это психическая немощь, страшное ослабление сознания и ума. Человек еще жив, даже здоров (недавно был у Н. А. Морозова, которому 85 лет и который вполне как будто бы «бодр» и «здоров»), но потухающее сознание делает все бессмысленным.

1 августа 1940

Почему-то тяжелое, мрачное и безысходное настроение. Кажется все случайным и никому ненужным, как лужи, отдельные цветы, деревья. ‹…› быть деревом и бараном куда лучше, чем человеком.

Эволюция!? Когда все это растирается в пыль и прах случайно наступившим каблуком.

5 августа 1940

Все кажется, что если вот так, не торопясь, пропустишь весь мир через голову – найдешь пути, дороги, станет все ясным и для самого и для других.

7 августа 1940

Вчера во время бритья у здешнего парикмахера очутился в бессознательном состоянии на несколько минут. Стошнило. Пришел в себя. Потом целый день понос. Касторка и пр. Очевидно, чем-то отравился. Поразил обморок. Как отрезало. И как это просто.

Заплетающимися ногами хожу на прощанье по аллеям парка и по лесу.

13 августа 1940

За эти дни столько перемен и самое жестокое несчастье. У брата Николая 7-го на квартире был обыск. Сам он сейчас во Львове. Значит, грозит арест, значит рушится большая нужная жизнь, его и близких! За что? Всю жизнь неустанная бешеная работа для родной страны, для народа. Пламень работы, вся жизнь в работе, никаких других увлечений. Неужели это было не видно и не ясно всем! Да что же еще нужно и можно требовать от людей! Это жестокая ошибка и несправедливость. Тем более жестокая, что она хуже смерти. Конец научной работы, ошельмование, разрушение жизни близких. Все это грозит.

Эта записная книга выходит книгой горя: смерть матери, сестры, теперь ужас, нависший над братом. Думать о чем-нибудь не могу. Так страшно, так обидно, и так все делается бессмысленно.

Хорошо, что мать умерла до этого, и как жаль, что сам я не успел умереть. Мучительно все это до невыносимого.

14 августа 1940

Прошлое – кладбище. Здесь дикие, дикие места, на десяток километров ни одного селения. Худосочные сосны, мох, вереск, болото, песок, мухоморы всюду, даже на дорожном песке. Печальная Луга. Ото всех печалей и безысходностей хочется убежать в эти непроходимые болота к мхам и мухоморам, или утопиться в Луге с ее темной зеркальной гладью. До чего же люди глупы, бестактны. Тяжело, и отдых только во сне, когда сознание выключается.

15 августа 1940

Хожу с Олюшкой по лесам. Леса из мелких сосен, елей, берез, на болоте, покрытом седым мхом с кочками с полками мухоморов. Все наивно и мило, как давняя сказка про лешего и бабу-ягу. Эти прогулки, сон – вот и спасенье от ужаса. Все остальные интересы замерли, замерзли.

20 августа 1940

Никогда еще не было так грустно и так мучительно. А перед другими, здесь «отдыхающими», приходится скрывать эту муку и грусть.

Дождь, тоскливый осенний мелкий дождь. Вспоминаются все жизненные несчастья. Случай с Николаем хуже всего, он хуже смерти. Энергия, намерения, планы, желание работать – ничего нет.

А кругом меланхолический, гниющий пейзаж петербургской природы. Худосочные сосны и ели на мшистых, болотистых кочках чахлы, как чахоточные березы, траурная темная лента Луги.

Все это было до создания Петербурга. И на самом городе, на его архитектуре, на людях, на меланхолических перспективах и просторах, на геометрической правильности лежит налет смерти, раскрываемой лопатами на петербургских кладбищах.

Хочется вскочить, протереть глаза и закричать страшным голосом, что я жив еще и могу многое нужное для людей сделать. Но, как во сне, крикнуть не могу.

1 сентября 1940

Оцепенение жуткое продолжается ‹…› Руки опускаются. Город с его домами, памятниками, петербургскою красою кажется гробом повапленным, а люди мертвецами, еще не успевшими залезть в гроба.

Сегодня год войны. Она кажется такой же неизбежностью, как осенний дождь и сентябрь. Как трудно, как тяжело жить, и как хотелось бы незаметно и сразу умереть.

13 сентября 1940

Смотря в стекло на письменном столе, в своем отражении узнаю Николая. Словно привидение. Так это страшно.

18 сентября 1940

Старею, чувствую полное оскудение творческих стимулов, беспомощность, бездарность и слабость.

Люди кажутся манекенами, мало отличными от кузнечиков и автомобилей, война не ужасней обвала и грозы. Одервенение, окаменение. Сам для себя превращаюсь в предмет неодушевленный. При таких условиях жить – трудная задача.

22 сентября 1940

Вчера был в Архиве Академии, смотрел рукописные остатки Рождественского. Вот это попадание в архив и есть псевдобессмертие. Может быть, десятки и сотни лет будут лежать эти записные книжки, письма, пока какому-нибудь архивному юноше не понадобится сделать диссертации «по неизданным материалам». Кости на кладбище, нечитаемые статьи в библиотеках да вот эта архивная коллекция – все, чем можно заманивать. Да и это в немногих случаях. Для уничтожения последних следов есть бомбы с аэропланов, как в Лондоне, или обыск, как у брата.

В осеннем городе сквозь клодтовских коней, колонны адмиралтейства и петропавловский шпиль узнаю первородное лесное болото ‹…› с гнилой черной землею, «дух» города сливается с сладковатым гнилым запахом ленинградских кладбищ, люди кажутся временами актерами, шагающими как куклы между небытием до рождения и небытием после гроба. А люди… одни и те же жесты, те же слова, и разница между ними и камнями не такая большая. Поэтому смерть совсем не страшна и похожа на укладывание кукол после петрушечного представления.

17 октября 1940

Бегут, бегут дни. Третий месяц со дня ареста Николая. ‹…› На свете надо жить твердо, всерьез, веруя в абсолютность эфемерных отношений, договоренностей, условностей между людьми, или самому создавать их. А вот положение стороннего наблюдателя, называющего эфемеры эфемерами, обрывающего все лепестки луковицы в надежде найти несуществующую абсолютную сердцевину – положение несносное и обреченное.

14 ноября 1940

Как однозвучная длинная, длинная нота, ужасная, безысходная тянется все то же. Жить, «изображать» жизнь трудно и мучительно. Исчез и пафос, и самолюбие. Как никогда чувствую себя предметом, объектом, как тумба, стол, в лучшем случае живое дерево. Такая объективизация, конечно, от многого спасает. Тумбам и столам все равно. В частности, очень низкая самооценка. Вместо самолюбия не самооплевание, а отношение к себе самому как к камню.

‹…› Выстрел Дмитрия Сергеевича – это притязание на большее, чем положено, чем тебе, право, дано.

21 ноября 1940

…хочется умереть быстро, незаметно, безо всякого следа. Только ночные часы под одеялом – спокойствие, подобие смерти.

Заметил несколько раз: во сне вспоминается то, что видел во сне. В бодром состоянии это не вспоминалось. Странная двойная жизнь. Две памяти.

25 ноября 1940

В Science News Letter (21 Sept. 1940) статья Эйнштейна «Personal God Concept Causes Science-religion conflict»[279]. Верх плоскости и наивности. Неужели мозг так быстро, безнадежно и безотрадно вянет?

5 декабря 1940

Лейтмотив прежний: леденящий объективизм. Постепенно исчезает самолюбие и эгоизм. ‹…› Такого состояния никогда еще не испытывал, но в таком состоянии очень легко умирать.

Сегодня купил на Арбате M. Guyau Vers d’ un philosophe[280] 1881. Вот строфы из грустных стихов «L’ analyse spectrale»[281]:

Когда наш смелый взор расстанется с землею

И к небу, высоко направив свой полет, –

Другие земли он увидит пред собою:

В природе нового нигде он не найдет.

…………………………………

В пучинах вечности нам незачем теряться,

Нам нечего искать во мгле ее ночей!

Что там откроем мы? Мир будет повторяться!

Он жалок, – беден он в безбрежности своей.

…………………………………

Нет! Мир всегда один; нет случая такого,

Чтоб в мире сотни раз не повторился он:

Что было – будет вновь, что будет – минет снова…

Так в бесконечный круг сомкнулась цепь времен!

19 декабря 1940

Музыка «Пиковой дамы» – у графини, в начале, когда Герман один – вот эта музыка ближе всего передает настроение последних месяцев. Ночью в темноте, когда один, во сне какое-то частичное разрешение.

30 декабря 1940

В Москве разговор с Комаровым. «Надежда Викторовна говорит: одного нет, не будет и тебя». Какое позорище! ‹…› Странные прозрения. Глаза от мысли становятся рентгеновскими. До сих пор как будто ничего не понимал, теперь понимаю, спокоен, холоден и вполне готов умереть.

31 декабря 1940

Кончается год, который был для меня самым тяжелым до сих пор в жизни. Тяжелым по безысходности, по нелепой безжалостности и по отсутствию сопротивляемости у меня. Развивающийся с каждым месяцем все сильнее «материалистический объективизм» спасает от последнего отчаяния и самоубийства. На будущее начинаю смотреть так же просто, спокойно и хладнокровно, как «смотрит» камень на пыльной дороге или Луна. Окаменение, окостенение – это результат года и самозащита.

1941

9 января 1941

Ощущение «живого» как заведенных машин все неотвязчивее. Машины с ощущением, с резкой реакцией «удовольствие» и «неудовольствие». Такое восприятие мира, конечно, предельное отчаяние. Дальше опускаться некуда, это – самоотречение.

19 января 1941

Одна за одной обрываются все нити. Родных почти не остается: отец, мать, сестры – на том свете, брат на этом, но лучше ли это? Сомнение в себе, «самокритика». Почти десять лет, как непосредственно сам не вожусь в лаборатории – теоретизирование, руководство, статьи, статейки, администрация – не то, не то, экспериментатор оторвался от природы.

Изоляция, боюсь людей. Скольжение глазами по книгам.

В лес, в глубокое кресло, под лампу с абажуром, без общего света.

20 января 1941

Понемногу выхожу в тираж. Пошел сегодня на военный переучет, в юсуповский дворец на Мойке. Зеркала в раззолоченных рамах, холодные расписные потолки, синие с золотом штофные обои и в окно блистающая морозным снегом Мойка, в которой топили Распутина. В голом виде сижу на юсуповских креслах, чувствуя омерзение к собственным телесам. Врачи, как манекены, щупают, тыкают. В итоге – не годен и снят с учета. 28 лет военной службы (с 1914 г.) в том или ином виде. Помню, как стоял в голом таком же виде в городской думе в июне 1914 г. в Москве. Молодость, прощай по-настоящему. Это снятие с учета первый шаг в вечную дремоту могилы. Грустно и радостно сразу.

Все, все происходящее кажется таким же случайным пустяком, как рой мух на случайно пролитой лужице молока на базаре. Придет дворник с метлой, сметет молоко, исчезнут мухи.

31 января 1941

Смерть Озе Ибсена, Грига, передача по радио. Вспомнил мать, и самому хочется – чтобы кто-то рассказал сказку о святом Петре и так вот домчаться до дверей рая. Незаметно и невозвратно. Слезы и все равно. ‹…› Трагедия Николая как непрерывная marcia funebre[282].

5 февраля 1941

У Пахомовых умерла собачонка Топси. Позавидовал этой смерти неразвернувшегося сознания…

18 февраля 1941

Не нахожу места. Мысль и то, что около мысли (все эти догадки, «интуиции», инстинкты и пр.), рвется за человеческие пределы, за биологию, за самого себя. Трагикомическая история о бароне Мюнхгаузене, пытающемся вытащить себя самого за косу из болота? ‹…› Мысли вырываются, скользят, подходя к самой замечательной задаче сознания. ‹…› Сейчас радио – 5-я симфония, и мысль летит неустанно до человека-бога, изменяющего мир по желанию и произволу и самого родившегося в этом мире. Но – Мюнхгаузен, и боюсь, что эта фантазия где-то ошибочна и лопается.

«О человеческое я, ты нашей мысли обольщенье»[283]. Мыслимо ли сознание без я и возможно ли я, сливающееся с миром. (Гремит 5-я). И кажется возможным, «Всё во мне и я во всем».

Но валишься вниз, где несчастный Николай, где смерть «своих», где пошлость, примитив, тюрьма.

Что же сознание мудреца. Гипертрофия? Но с чьей точки зрения?

Ясно пока одно, что мир куда сложнее, мудренее, благороднее, чем о нем думают.

А 5-я гремит.

21 февраля 1941

Расширяющиеся мысли обо всем, уходящие за пределы всего, мысли, охватывающие все. И знать, что все это построение зависит от концентрации кислорода, белков и пр. В мыслях все это мелочь, но от этой мелочи живет и погибает какая угодно мысль. Колеса ломового размозжили голову Кюри. Сознание грека и римлянина было в mero mens sana in corpore sano[284]. Дальше, теперь – гипертрофия.

Депутатский прием. Комнаты, комнаты. Людское горе в промокших, провонявших стенах. Горе без работы, горе высланных, но все-таки это горе живое.

27 февраля 1941

Юбилей. Год тому назад, примерно об эту пору, в одиннадцатом часу вечера попал в Кремлевскую больницу. Отвезла сестра, Александра Ивановна. И началось что-то совсем новое в жизни.

Больница-тюрьма. Весенний снег в Барвихе. Смерть сестры и катастрофа брата.

За это время стал совсем другим человеком. Может быть, тут физиология. Ровно год не курю (это после 25-летнего курения, начиная с 1914 г.). Растолстел, как никогда в жизни, «поправился». А психически совсем наоборот.

Никогда не было такого отчаянного холодного пессимизма, пронзительного «рентгеновского» умения прорываться духовным взглядом через внешние оболочки слов, привычек и видение безотрадной, безнадежной основы. Самокритика и самопонимание, доведенные до отчаянных глубин.

9 марта 1941

По-прежнему переживания мухи, попавшей в паутину, расставленную жизнью, путаницей собственного сознания, причудливой игрой обстоятельств, которые кажутся иногда фаталистическими. Пытаешься вырваться, но застреваешь еще больше, как Мюнхенгаузен[285], извлекающий себя из болота. Непостижимая «Ungenaugkeit’s Relation»[286].

‹…› Чем больше живешь, тем яснее, что между театральным представлением и их «действительностью» не много разницы. «Короли», «феи», «злодеи», «ангелы» – все условно, все результат добровольного соглашения между участниками. ‹…› …с одной системы отсчета на другую – все равноправны, но все условны и театральны.

В этом и есть та страшная паутина, в которой завязаешь на каждом шагу.

Гипертрофия сознания – состояние ужасное, и во что бы то ни стало надо превращаться в нормального актера, вполне уверовавшего в свою роль.

16 марта 1941

…просвечивание безразличного, деревянного, холодного костяка во всем. Не хочется двигаться, и от такой нирваны не далеко до смерти.

Никогда не думал, что так можно оторваться от жизни. Смотрю очень часто на происходящее как посетитель зоологического сада на происходящее в клетках. На самом деле и я обитатель одной из клеток.

20 марта 1941

Оглядываюсь на уютный шкаф красного дерева в столовой с философско-историческими старыми и новыми книгами на фоне синей стены с перспективой Невского над ней, и становится жалко жизни, Übermensch[287] сменяется антикваром. Так вот и скачут точки зрения, желания, взгляды, настроение, и всему этому грош цена.

23 марта 1941

Знаменитые мартовские иды. Все рождения и смерти в семье в эти сроки. А в голове помимо того сплошной похоронный марш. Прострация, паралич и безнадежность. Готов ко всему, и прежде всего к собственной аннигиляции.

1 апреля 1941

Сессия Верховного Совета Р. С. Ф. С. Р. Справочник Академии Наук на 1941 без Николая. Завтра именины мамы, сестры, мои, смерть сестры. Чувство собственного бессилия, как перед нависшей громадной скалой. Хотя бы все это поскорее рухнуло и придавило.

2 апреля 1941

Пятидесятые именины. Был на кладбище. Из тайников памяти все опять выглянуло наружу. Больше 40 лет хожу по этим печальным гнилым дорогам кладбища. Вспоминаю похороны бабушки Домны. Поминки с кутьей и медом в доме около кладбища, потом грустнейшие похороны Илюши. Гиацинты, запах которых навсегда связался с его смертью. Фотографическая лавочка у Заставы. Покупал бумагу и пластинки, чтобы проявить и отпечатать снимки Илюши в гробу. Похороны Баумана. Потом мама, потом сестра. Прошлогодний разговор с Николаем, кому из нас кого раньше хоронить придется. На кладбище все одряхлевшее, разваливающееся, но наиболее резко напоминающее старую Россию. Дряхлый грязный поп, седой, ищет, кто бы взял отслужить панихиду. Старые памятники. Только здесь свои и остались. Вечером была молодежь – Олег, Татьяна – каменные, ничего не понимающие. И захотелось скорее навсегда перейти в это тепло-холод «своих» на кладбище. Мистицизма никакого, но грусть смерти такая тихая и успокаивающая.

3 апреля 1941

Тяжелое, нервное состояние. Могу взорваться и наделать глупости на каждом шагу. Пошел вечером в «Первое кино» посмотреть цветную «Майскую ночь». Жалостная бездарность. На экране нет света, отвратительный цвет, нестерпимый звук и невыносимая пошлость, похожая на Гоголя, как обертка карамели похожа на Джоконду. ‹…› А в голове вчерашнее Ваганьково кладбище с седым клочкастым трясущимся попиком, которому самому не сегодня завтра суждено умереть.

6 апреля 1941

История о воробье, раздавленном грузовиком. Катится страшная махина истории. Гитлер полез на сербов и греков. Того гляди последует война U. S. A. с Германией, за ней Япония etc. А отсюда это смотрится и слушается как кино и увеселительное радио. Повернул ручку: дурацкий немецкий марш, повернул еще – речь Риббентропа о начавшейся войне, повернул еще – Шопен. И все одинаково. Это – воробей, летающий около грузовика. Но вот тот же воробей под машиной и весь мир для воробьиного сознания рушится, трескается, исчезает. А в конце концов совершенно несомненно, что с точки зрения кого-то или чего-то цена этому воробью и его сознанию грош. Погибает один, родится десяток. Воробьиное племя в целом для чего-то нужно, развивается, играет роль в «борьбе за существование», какой-то шпынь в эволюционной машине.

Для преодоления ужаса и противоречия воробьиного сознания и машинной безучастности необходимо, чтобы воробей понял свою эволюционную роль и преодолел свое обиженное сознание.

Но сама эта «эволюция» может окончиться подобно воробью. Фламмарионовские кометы, болиды etc. А тогда? Апелляция к следующей инстанции и т. д.?

15 апреля 1941

Перелистывал биографию Д. С. [Рождественского]. Когда все кончено, с горы вниз видно, что вся такая жизнь была направлена на подъем рода человеческого. Это было идеальное звено общественной машины. А это так плохо понимали. ‹…› Ужас судьбы Николая висит как зловещее страшное облако надо всем.

16 апреля 1941

Сознание доходит до саморазложения, и нужен какой-то опиум для возвращения его на нормальный уровень «житейских интересов», для которых сознание, очевидно, биологически и развилось.

Многие ли это сознают? Об этом никогда не говорят и никогда не пишут. Потому что дискуссия этого – конец всему.

20 апреля 1941

Старость и смерть нужны уже потому, что все равно развивающееся сознание одного человека привело бы, вероятно, к смерти. ‹…› пробыть в состоянии «пятидесятилетнего» лет пятьдесят без помех – обозначало бы, вероятно, такое постижение мира, которое неизбежно стало бы самоотрицанием.

28 апреля 1941

Память. В ней одной необходимое условие сознания. Как осуществляется память – полная загадка. Разбирал книги – попался Moeller van den Broech. Die italienische Schönheit[288]. С этой толстой книгой переходил через Альпы итальянскую границу в 1912 г. Она при всей ее нелепости определила всю дальнейшую итальянскую философию. Или вот вышитая польская лента – Кельцы начала 1915 г. Война. Жизнь связывается памятью. Вместо разорванных мгновений настоящего цепь событий, фатум, история.

29 апреля 1941

Как плесень на березе. Кругом несчастья ‹…› Чувствовать себя каждую минуту элементом статистики – страшная гадость, и вместо гармонии кажешься себе да, вероятно, и другим ненужной случайной плесенью на дереве.

Но и само дерево того гляди срубят, устроят из него березовые дрова и сожгут. И так дальше, потому что и лес, в котором росла береза, «по случаю» превратят в пашню или стройплощадку. Наконец, сама матушка-Земля вместе с плесенью, березой, лесом и прочим имеет шансы развалиться от какого-нибудь столкновения с кометой.

От человека слишком многое требуется: глубокое сознание при полном ощущении своей «статистичности». Трагедия неизбежна, отсюда все Шекспиры. Природе следовало бы разыгрывать эволюционные представления без привлечения сознания.

5 мая 1941

…безнадежная тоска, опускающиеся руки, трагическая судьба Николая, ни минуты не выходящая из головы и парализующая все.

Мировая трагедия «Neue Ordnung»[289].

Гитлериада где-то на заднем плане и кажется иной раз пустяком.

18 мая 1941

Хочется в гроб.

28 мая 1941

Сижу, завернувшись в драповое пальто Николая…

4 июня 1941

Никогда у меня не были сильны жизненные позывы. Сейчас они почти атрофировались, остался quantum satis[290] самолюбия – а остальное почти объективное созерцание. Смотрю вроде бога на другой день после творения. Многое понимаю, многое не понимаю.

Земля с жизнью, с людьми кажется такой же ничего не значащей случайностью, как рассыпанный сахар, на который слетелись мухи. Кто-нибудь сметет веником, не останется ни сахара, ни мух. И такой кажется вся «история», Гитлеры, не говоря уже о людях, об Иван Ивановичах.

А вместе с тем совсем не ясно, почему вся галактика важнее и интереснее этого рассыпанного сахара с мухами. И галактика эта, по-видимому, такая же случайность.

29 июня 1941

Прошла неделя. Опять воскресенье. Вчера я вернулся из Москвы, а сейчас ходил по ленинградским антикварным книжным лавкам. Я хорошо помню июль 1914 г. в Москве, а потому очень поражен. Если бы мне не сказали, что началась страшная война, если бы в Москве и в Ленинграде окна не были заклеены бумажками от бомб, я никак не догадался бы о происходящем.

‹…› В силу народную верю. В такие дни проще и легче быть на фронте и там в случае нужды умереть, несмотря на все нерешенное.

14 июля 1941

…ясна вся статистичность жизни. Все случайно. Случайные благополучия и несчастья. Все статистические флуктуации – все только «вероятно».

18 июля 1941

Ощущение закапываемого живым в могилу. Разор, разборка Института, отъезд [в эвакуацию] в казанские леса неизвестно на что, бросание квартиры с книгами – в молодости это показалось бы только неприятной авантюрой. Сейчас это почти самопогребение.

9 августа 1941

…здесь неевклидова геометрия на почве казанской грязи и пыли. Может быть, потому она здесь и появилась как реакция этой гнили, как торжество духа.

Ощущение нескладехи, случайности, флуктуационности, ненужности сильнее, чем когда-либо, не за что зацепиться.

16 августа 1941

Помимо Олюшки ничего больше не осталось. Готов рухнуть в любую бездну.

29 августа 1941

Тяжело невыносимо. Во сне видел Николая, исхудавшего с рубцами запекшейся крови. Голова бездейственна. Чувствую страшный отрыв. Случайность, вздорность, ненужность, ошибочность бытия.

16 сентября 1941

Мрачная безотрадность. Руки писать не подымаются. Причины и вовне, и в себе самом. Резкий диссонанс грозных событий на фронте и фальшивой пошлятины, от которой тошнит и никуда не спрятаться, а вместе с тем постепенное собственное одервенение, улетучивается спасавшее творчество, остается пассивное, холодящее и умертвляющее созерцание.

Быть движущимся [думающим] камнем[291] совсем не хочется. Если бы под руками был яд, возможно, давно бы не стало на свете.

22 сентября 1941

Очень тяжело. Самый настоящий и безысходный пессимизм. Никакой надежды на себя, на творческий расцвет. Ненужность, случайность. Холодная дождливая погода. О Николае вестей дальнейших нет. С какой бы радостью незаметно «асимптотически» сошел на нет – умер.

24 сентября 1941

За окном холодно, мокро и хмуро. Стоят пиленые дрова и сарай. Мне 51-й год. Жить осталось недолго и не хочется. Чем дольше живу, тем яснее автоматичность всего, в том числе и сознания.

29 сентября 1941

В своей походке, жестах, движении, голосе, интонациях узнаю Николая. Трагическая метемпсихоза.

12 октября 1941

Печальные, безнадежные мысли. Ни одной точки опоры. Философия сплошной ненужной случайности, флуктуационности. «Плесень на планете» или «плевок в луже». Не живу, а доживаю. И кругом по-прежнему фальшь, фальшь и почти ни одного настоящего живого отзвука, кроме Олюшки. Камнем быть лучше, чем человеком.

В Казани смотрел страшные, черные, исковерканные «трофейные» немецкие танки. В некоторых, по словам показывавшего майора, при разборке находили немецкие ноги и руки сгоревших танкистов. Черная с белым крестом стилизованная машина с оптическими прицелами, радио, фосфоресцирующими составами – реализовала образ страшной войны. Но понятие о страшном само становится бессмысленным. Машина, автоматика, а психика со страхом только часть машины.

Опять триада: фальшь, истина, искренность. Фальши не выношу, а ею все полно, словно музыка. Сплошь какофоническая.

13 октября 1941

Сегодня узнал из письма Е[лены] И[вановны] о печальной и мрачной участи Николая. Страшно и грустно безгранично. С какою бы радостью завтра не проснуться и умереть хотя бы от фугасной бомбы. Никогда я этого не забуду.

Подожди немного,

Отдохнешь и ты.

25 октября 1941

Необычайно тяжело и холодно становиться на «сверхпланетную» точку зрения. С нее, с этой точки зрения, вся история человеческая также случайна и незначительна, как облако с его случайными формами, размерами и положением. Такова же и вся «естественная история» с ее эволюционной лестницей. Знакомые, родные, радости, горе, счастье, несчастия – как случайные всплески на пруду или на море.

2 ноября 1941

Оцепенение, безразличие и бесперспективность.

7 ноября 1941

По-прежнему каждую минуту с удовольствием бы незаметно «через сон» перешел бы в небытие.

24 ноября 1941

…души нет ни у кого, и у меня она улетает. Застыл ум, воображение, хочется замерзнуть, заснуть и не просыпаться.

28 ноября 1941

Жизнь вместо пестрой, странной, сложной, тонкой, приветливой и искренней какая-то отвратительная казарма, в которой приходится маршировать и кривляться и фальшивить, фальшивить. Потому каждый раз, заснув, хочется не проснуться.

30 ноября 1941

…хочется «стушеваться», незаметно перейти в небытие, потому что не за что больше зацепиться. Читаю «Вечера на хуторе». Никакого творчества, никакой физической фантазии. Медленное умирание. И на прошлом хочется крест поставить, оно кажется серым, серым.

7 декабря 1941

Гипнотизирует страшно рельефное ощущение случайности всего – и собственного, и чужого бытия, и «истории» в целом.

«Свобода воли» человеческой, флуктуации ума и способностей приводили к разным зигзагам истории, могут привести к овладению шаром земным, Луной, другой планетой, но все это sub specie aeternitatis[292] мелочи, ни для чего ненужные, если принять во внимание необъятность бытия и вселенной. Много вероятнее этого эволюционного, направленного воздействия флуктуаций человеческой воли – крушение шара земного со всеми его гениальными и негениальными обитателями.

9 декабря 1941

Опять письмо от Елены Ивановны со страшными подробностями о Николае. Выход один вижу, от жизни уйти. Сделать ничего нельзя, и так бессмысленно дико и обидно до последнего атома.

21 декабря 1941

Самый темный день в году, день тьмы. ‹…› В Казанской академии ажиотаж, интриги и фокусы по поводу сталинских премий. Опять темные коридоры мрачного здания, холод, от которого никуда не спасешься, грызня около грязных столов коммерческой столовой. Ни одного «философа», все одни зверьки, интриганы, готовые на что угодно из-за подачек, супов с гусем или премий.

Чувствую страшное понижение творческих способностей. Исчезает память, вспышки мысли все реже и реже. Думаешь только о том, как бы спрятаться поскорее от этой человеческой мерзости, физического холода и собственного бессилия под одеяло, заснуть, заснуть.

23 декабря 1941

Мучает ледяной объективизм. Смотрю на все как будто из другой звездной системы. Все пустяки и случайность, и могло бы не быть, например, Земли около Солнца или самого Солнца. Что же говорить о реках, людях, городах, событиях, все случайно, как пролетевшая мимо муха. Умирать с таким выводом и результатом?

Когда был маленьким, мир был с Богом, полным чудесного, многозначительного. Все имело смысл и было необходимо.

Затем «отряхнул прах с ног» – завоевание «научное мировоззрение». Воинствующий, восторженный материализм.

А следующая стадия – ощущение мирового холода, ужас, бесцельность, случайность всего. Хотелось бы тайны, многозначительности, но их уже не притянешь.

Зачем же все это так нелепо?

28 декабря 1941

Наивысшая возможность для сознания только уйти от жизни, когда хочется и когда нужно. Не больше.

Сойти с космической точки зрения не могу. Люди кажутся зверями, а все вместе взятое паноптикумом д-ра Коппелиуса[293]. Слова, жесты, чувства, ощущения. Красота, наука, все, все.

‹…› Жить так, что многие годы ни одной большой радости, а над головою мрачнейшие тучи, оказывается можно.

И, конечно, выхода никакого, кроме смерти. Она-то совсем не страшна и, наоборот, куда естественнее и проще жизни.

31 декабря 1941

Перевернул прошлогоднюю запись за это же число, и приходится снова повторить, что кончился год, самый тяжелый в жизни. И этот страшный ледяной, как мороз градусов в 30 с ветром, «объективный материализм» – как настроение и отношение. И даже огромный том Leonardo опять со мною здесь в ci-devant[294] Царевококшайске.

А между тем война переменила знак, Гитлер на глазах трещит и, вероятно, скоро кончится, как «умирающий черт».

А между тем – чистый снег глубокой провинции. А между тем есть Олюшка, только и удерживающая на свете.

Но страшная, безжалостная и обидная до последнего атома судьба Николая.

Встрепенуться бы и прожить последние годы жизни так, чтобы было радостно и нужно другим.

1942

19 января 1942

По-старинному сегодня Крещенский Сочельник. В памяти как нежные акварели оставшиеся картинки. 7-е января, именины отца, апогей семейных торжеств. Все в земле, все умерло, все далеко и развеяно и, вероятно, без следа. Бесследность – самое страшное. Все ни к чему. Да может ли оно и быть к чему это свое, семейное, бытовое, уютная традиция, с ними легко жить и умирать, но следа не остается. 50 лет жизни, две войны, революция, и ничего не осталось.

Где же остающееся? Техника? Наука? Может быть, если позволит случай, эта техника с наукой позволит за что-нибудь большое зацепиться, за другую планету, другой мир? ‹…›

Мороз 39°. У печи, у красно-золотых углей. Перевожу Lectiones Opticae[295]. Неужели и они бесследно исчезнут.

10 февраля 1942

Духовное опустошение продолжается. Флуктуационность бытия, истории совершенно гипнотизировала. Наступает прострация и нирвана. Днем спал и видел Николая. В этом сейчас оставшийся фокус жизни.

12 февраля 1942

Жуткие «философские» выводы, к которым можно было бы прийти давно, но которые проявляются только вследствие бытия, определяющего сознание.

1) Пока есть независимые жизненные стимулы: самолюбие, любовь, голод, любовь к вещам, собственничество – жизнь идет сама собой, а «философия» – только тоненькое облачко, мигом разлетающееся от жизни. Но вот сейчас у меня страшное. Постарел, все умерли, Николай хуже, чем умер, остались Олюшка и Виктор. Честолюбие испарилось, и так ясна его пустозвонность, прочие «инстинкты» совсем замерли и вот я лицом к лицу с «философией» с очень ясным и широким сознанием.

2) Кристаллически ясна статистичность, флуктуационность жизни и моей и общества, и государств, и даже планет.

3) Может быть, в этой статистичности есть средняя тенденция – «эволюция», «excelsior»[296]? Но когда посмотришь, насколько велика вероятность конца Земли и Солнечной системы, прежде чем результаты такой эволюции могли бы отразиться на вселенной, – то кажется это невозможным, похоже на больцмановские флуктуации около «тепловой смерти». С этой точки зрения для сознания полная безнадежность, ненужность. Развитое сознание только истязание самого себя.

4) Но сознанию не доверяю, оно тоже не независимо, результат бытия, тоже подвергнуто статистике и флуктуациям. А что же помимо него? Круг завершен, и снова у разбитого корыта. А жить нужно, и для жизни сознательной стимулы нужны.

Боже, хотя бы увлечься какой-нибудь задачей и получить хотя бы мираж цели и стимула!

22 февраля 1942

Ночью сны необычайно отчетливые и детальные: голодные, умирающие ленинградцы, а потом антикварный магазин, где покупал какую-то роскошную книгу о Царском Селе в марокене и «Речи и статьи Менделеева».

25 февраля 1942

Вчера умер от сыпного тифа архитектор Оптического института Борис Соломонович Ребортович. Эпизод смерти опять встал во всем своем цинизме, непреклонности и простоте перед глазами. Человек, бревно, таракан – одинаково. Укусила поганенькая вошь на поганом Казанском вокзале – и готово. И все мечтания об эволюции и прочем «высоком и прекрасном» оказываются времяпрепровождением. Либо надо жить не мудрствуя лукаво и так же умирать, подчиняясь всем биологическим велениям и воле начальства, или же надо сознательно, возможно скорее и безболезненно умереть. Говорят, хороший способ самоубийства – съездить в Казань и заразиться сыпным тифом.

Смерть очень разительна и страшна для самых близких (месяца на два), ее действие необычайно быстро затухает с удалением и со временем.

Холодно, ветер.

26 февраля 1942

Так вот и чудится: сидит перед тобою человек и может мигом обратиться в гниющую тушу. Просто, страшно, противно и совсем не понятно. ‹…› Нет, в самом деле, людям, может быть, было бы проще всем сразу добровольно уничтожиться, чем способствовать «эволюции» таким способом.

15 марта 1942

О Николае по-прежнему ничего, словно умер. А может быть, и умер?

Появляются в Казани, как тени из загробного мира, несчастные ленинградцы. Скелеты, обтянутые кожей, еле двигающие ногами.

21 марта 1942

Хотелось бы незаметно оледенеть, заснуть и обратиться в неорганический прах.

24 марта 1942

Позавчера стандартный «антикварный» сон. Видал их и на войне 1914 г. и позднее. Книжная лавка на не существующей теперь стороне Моховой в Москве. В лавке предприимчивый хозяин современного типа жулика и блатмейстера. При магазине колоссальный зал книжного аукциона, на который почему-то собирается народ совсем не «книжного» вида. Антиквар Фадеев. Все детально, все с интереснейшими живописными и психологическими подробностями, как прекрасный роман, написанный сразу Франсом, Толстым и Достоевским, или полотно, сразу исходящее из рук голландцев, Маковского и импрессионистов.

28 марта 1942

Представляется Николай, живой, страдающий, с разбитой жизнью.

3 апреля 1942

Вчера грустные именины. Мокрая вьюга. Фальшивые голоса по радио. Прочел «Подростка» (не знаю, в который раз). Картина человеческого хаоса, бестолковщины и статистики. И зачем быть таким людям? Кругом смерти. В Ленинграде умерли многие сотни тысяч, вероятно, перевалило за миллион, здесь умирают от сыпного тифа и чужая жизнь становится таким пустяком. А с этим и своя жизнь, хотя из-за ее сохранения – все пакости. Нет, лучше поскорее занавес и finita la commedia.

4 апреля 1942

Одушевленное замерзает в неодушевленное. Мир окостеневает, жизнь и сознание кончается, и все становится очень простым.

5 апреля 1942

Сегодня хоронил Москвина на ужасном здешнем кладбище, верстах в трех, среди чистого поля без единого дерева, в глине. Упаси Боже от такого кладбища, оно еще больше увеличивает неуютность смерти. Как просто бы и хорошо всем умереть сразу.

19 апреля 1942

Кругом сыпнотифозные покойники. Приезжают, как выходцы с того света, ленинградцы. Как хочется тихо и незаметно убраться тоже на тот свет!

Яснее, чем прежде, никчемность, случайность, кавардак всего происходящего, бессмысленность, ненужность. Не проще ли миру развалиться на протоны, нейтроны, электроны и прочую мелочь.

Страшно холодно стало на белом свете, почти не за что зацепиться. Не с кем поговорить по-настоящему. Один – в самом себе.

Пробуждение по утрам. Обычная устрашающая ясность, глубина и дальность, которые хорошо знаю еще с самых ранних детских лет. Словно рентгеновыми лучами пронизывается окружающее и… ничего, все гладко, все стремит и катит к уничтожению.

22 апреля 1942

Чувство полной случайности, отсутствия всякой опоры все крепнет. ‹…› в сущности, во власти человека одно сильное средство, возможность и право – кончить в любой момент по собственному желанию с этой игрой, т. е. самоубийство. Все остальное только воображение и самообман.

7 мая 1942

…жизнь моя кажется такой эфемерной чепухой и никому не нужной флуктуацией. Вчера светлое пятно ‹…› На выборах в Президиум Лысенко «за» было подано 32 голоса, «против» 28. Я был в счетной комиссии, юридически «за» было 36, «против» 24, но из 36 «за» [4] вместо плюсов имели минусы. Правда, эта пощечина дана по полену, но, может быть, кто-нибудь об этом узнает. Тень Николая для меня все заслонила.

8 мая 1942

Усталость, в голове пусто и бездарно, и по-прежнему «некому руку подать».

Воскресенье. Жарко. Пошли в рощу за Кокшагой. Запоздалая, но страшно быстро развертывающаяся весна. В роще весь весенний репертуар: соловей, кукушка, фиалки, лягушки, черемуха.

Вспоминаю. Природу, настоящую развертывающуюся весну я узнал очень поздно впервые, лет в 10, когда в первый раз поехали на дачу в Богдановку. Произвело это впечатление потрясающее, и во мне сразу проснулся естественник, homo sapiens, человек, стремящийся узнать. Один – философ и ученый – ходил я по лесам и рощам, смотрел за растениями и впитывал в себя «природу». Первая «работа» – подбор желтых цветов, хлорофилл, ксантофилл. Тимирязевская «Жизнь растений» казалась лучше всех сказок в мире (подумать только, потом Аркаша Тимирязев и потом комбинация Тимирязева с Лысенкой). Детские опусы по «мировоззрению». От соприкосновения с природой возникал «ученый». У меня на эту профессию есть подлинное право. Но вышло много меньше, чем думалось. Жизнь, начавшаяся с 1914 г., все сломала и сбила.

24 мая 1942

Грустный результат осколков мыслей последних месяцев – бессмысленная статистичность жизни, при которой не за что уцепиться и во всем теряется всякий смысл. Остается холодное созерцательство до могилы. Давно сорвался с обычных человеческих координат, какие-то надмирные высоты, а в то же время усталость, ослабление памяти – умирание. Так, вероятно, всегда бывает, это предел жизни.

Бездарная, ничего не пронизывая, немая, слепая, глухая тоска.

14 июня 1942

Сознание у человека, собаки, мухи, амебы, молекулы, электрона. Но если можно вниз все к более простому и элементарному, то неужели нет подъема кверху от человека – выше. Тогда все понятно, мир одухотворенный с единой душой. А наши флуктуации и несчастия – это подстригание ногтей, волос, насморки.

О Николае ничего. Мертвая стена.

1 июля 1942

Многие в Казани ходят на краю могилы, скелеты с сухожилиями, обтянутые кожей. Питаются по чину. ‹…› Трафаретные комментарии радио и газет, разговоры о ценах на рынке, о столовых, о казанской грязи и об академическом хаосе. Где же они, большие люди?

А у самого меня полная безотрадная ясность в голове – morir non duole[297]. Все ни к чему, осталось научно-спортсменское самолюбие. Живу как последние дни где-нибудь в чужом городе; вот-вот уеду и все станет ненужным и далеким. Совсем отучился говорить о житейских делах как о серьезном деле.

21 июня 1942

Чувствую въявь элементы, из которых слагается сознание. Вот слабеет память, а с ней все обобщается, тускнеет, живые люди обращаются в схему, помнишь только внешние очертания лица, забываешь имя и живого человека. Проходит время, родные умершие, мать забылось, ушло в даль. В самолюбии отпало почти все внешнее, но оно, к несчастию, осталось и удерживает на земле. Душа вроде луковки, лепесток за лепестком опадает, а в середке ничего не остается.

‹…›

Завтра год войны. Прошлогоднее 22 июня помню во всех подробностях. Встал рано, собираясь дописывать доклад для люминесцентной конференции. Умывшись (часов в 7 утра), включил радио на английскую станцию и сразу узнал все. Наше радио почти до 12 часов продолжало передавать гармошку, лекции о сеянии картофеля по Лысенке, «народные песни и пляски».

5 июля 1942

…душевные перспективы делаются день ото дня все элементарнее и скучнее. Обращение человека в мыслящий чурбан. Ищу якорь спасения. Неужели гипертрофия сознания только отвратительная плесень? Каждый день, просыпаясь, с отвращением смотрю и ожидаю нового дня.

9 июля 1942

В берендеевской Йошкар-Оле, ci-devant[298] Царевококшайске в эти летние дни много уютного и примиряющего. Зеленые улицы с деревянными домиками, досчатые панели, после дождя похожие на свежевымытые полы в избе, русские и черемисские бабы и мужики (положим, мужиков сейчас почти не видно) в белых рубахах, с вышитыми подолами, в чистеньких лаптях. Не хватает только церквей да колокольного звона. Земляника на базаре. На заседании Ученого совета в Оптическом институте в окно всовывается голова, предлагающая купить молока. Здесь жить легче, легче и умирать.

11 июля 1942

Абстракционные способности человека очень ограниченны. Можно представить мир пустым, но это и все, всякие дальнейшие фантазии только вариации на темы, в изобилии имеющиеся кругом. ‹…› Вот почему философия бесплодна. Все равно выскочить за природные стенки не удается.

А между тем как странны эти атомы, фотоны, протоны, h, g, c и пр.!

Человеку (философу) хотелось бы быть Богом, чистым могущественным сознанием, понимающим и создающим все от начала до конца. На самом деле – мразь и, видимо, надо покорно жить, как живут вот черемисские скромные лошаденки, выполняющие все свои обязанности и тихо околевающие вовремя.

Сознать себя винтом в природной машине и ни на что больше не претендовать.

Конечно, в мире происходит какое-то грандиозное эволюционное действие, неведомо почему происходящее. Развитие сознания – едва ли случайный лишай и «болезнь», вероятно, это важнейшее звено эволюции. ‹…›

Все это слишком примитивно, и это может быть совсем не ясно.

Жить разучился, а мысль останавливается.

В том-то и дело, что люди для чего-то живут, но это «для чего-то» совсем не совпадает с индивидуальными стремлениями, так же как личные желания курицы или петуха не совпадают с намерениями хозяина. Сознание играет большую роль в намерениях хозяина, но курице оно принесло бы только горе. Вдобавок совершенно статистический взгляд на вещи у хозяина. А в статистике индивидуальное ни при чем.

19 июля 1942

Позавчера сон, сильный, резкий. Какое-то явно враждебное общество сельскохозяйственных людей и вот Николай, шепчет, что свободен, в каком-то полуарестантском одеянии защитного цвета. «Весь мой труд сосчитали сорными травами». Необычная острота чувства во сне.

Вчерашняя ночь – какой-то странный сон с револьвером в крови.

9 августа 1942[299]

«В болезненном состоянии сны отличаются часто необыкновенною выпуклостью, яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью. Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны, болезненные сны, всегда долго помнятся и производят сильное впечатление на расстроенный и уже возбужденный организм человека».

Ф. М. Достоевский. «Преступление и наказание»

9 августа 1942

По дороге и в Казани перечитывал «Преступление и Наказание». Не читал, может быть, лет 25, и впечатление потрясающее. Это как художество и глубина сна. И совсем современное. Повесть о немногих благодетелях, захвативших право вертеть котлетную машину истории.

Сдал биографию П. П. Лазарева[300]. Вышло фальшиво. Человек он был мелкий, зачем-то и почему-то поднятый на башню, с которой его сбросили. В сущности, его деятельность – тяжелая и даже жуткая страница из истории нашей науки. 6 августа – 2 года ареста Николая. Целый день ходил сам не свой. Приехавшие из Москвы рассказывают, что будто бы американский посол, приехав в Москву, первым делом обращался с просьбой о его освобождении. Тоже жуткая страница из истории науки, да и просто людей.

Дождь, на базаре исчезает малина.

14 августа 1942

Прочел «Преступление и наказание». Это – кусок души, совсем не похоже на «художественное произведение» – живой, подлинный документ. Дневник проникновеннейшего человека. Дневник о человеке огромного сознания и с потерянным ощущением жизни. В этом и разница Раскольникова с «Наполеонами». У Раскольникова осталось одно сознание, без жизни, без морали. Эпилог совсем ни к чему, это – декорация и мистификация. П. и Н. – страшная вещь.

18 августа 1942

Опять холодный, объективный, как микроскоп, пессимизм, особенно когда просыпаюсь. На несколько минут при этом как будто происходит резкая фокусировка этого ужасного микроскопа.

«Преступление и наказание» не идет из головы. Это и «Фауст», и великолепный детективный роман. Раскольников действительно человек чистого сознания, по этому самому сорвавшийся с осей и сходящий с ума.

23 августа 1942

Состояние тоскливо-безразличное. Люди кажутся мухами. Так же просто родятся, живут и умирают.

25 августа 1942

Надо куда-то под одеяло, к печке. ‹…› В конце концов радуюсь, что мне шестой десяток и что скоро естественный конец.

30 августа 1942

Холодно, лес насквозь покраснел и пожелтел. Щемящая и сладкая осенняя грусть, словно перед незаметной «асимптотической» смертью.

‹…› А внутренний материалистический Рентген становится совсем сжигающим. Люди кажутся каркасами, малоостроумными скелетами, обросшими мясом, которые в свое время превратятся в нефть вроде окатышей.

Но начинает изредка прорываться мысль, что самое великое открытие человека, действительно прорывающее все рамки и спасающее его, – мысль о боге, хотя бы в самой примитивной форме. Стандартные «теории» возникновения религии ничего не стоят. На этом пути людям предстоит еще и необходимо сделать снова величайшие открытия.

7 сентября 1942

Поляна, разложил пальто, оперся головой о пень и тихо радуюсь лесной тишине. Весь спектр! Темно-красные листья, кровавая рябина, желтые стволы и листья, зелень всех оттенков до синевы, небесная лазурь, темно-фиолетовый ствол двухсотлетней сосны, недавно поваленной ураганом. Вдобавок белые облака. Человеческая машина устроена так, что вот такая обстановка вызывает максимальное равновесие и покой. И когда вспомнишь, что творится за пределами таких полян, то хочется незаметно и скорее умереть на этой поляне.

14 сентября 1942

В душе все сморщилось. Вдобавок ко всему смотрю сам на себя со стороны и страшно неприятно быть таким. Сегодня утром снова вспомнил, что Николая нет уже 3-й год. ‹…› Вот даже написать ничего не могу. Пишу совсем не то, что хотелось бы, руки и мысли дряблые, безвольные, бессильные.

20 сентября 1942

…в чемодане Эддингтон «Philosophy of physical science»[301] ‹…›. Эддингтон рвется за пределы человеческих рамок, и кажется: вот-вот вырвется. ‹…›

О Николае ничего. Может быть, нет на свете, это совсем не плохо. Хорошо вовремя и незаметно уйти.

2 октября 1942

Увяз в биографии Ньютона. Интересно, пожалуй, никому не нужно и почти механическая работа. Если так потрошить архив и всякие случайные материалы о человеках, то можно создать колоссальную псевдонауку. Людям, очевидно, надо падать, умирать, как осенним листьям, а на их месте должно вырастать совсем новое. Память, история – «полезное орудие производства» и только, во всяком случае, с биологической точки зрения. А мы пользуемся отбросами и смакуем их.

13 октября 1942

Ощущение как перед гробом.

17 октября 1942

Ясность совершенно замораживающая. Так очевидно понимаю, что так называемая «душа человеческая» – условный обман, предполагаемый в этой механической игрушке, бегающей по деревянным грязным панелям Йошкар-Олы на службу, за едой, в кино. Сам также механически пишу «Ньютона». Читаю детективные романы, сплю. Переход в труп совсем не удивителен.

18 октября 1942

Боюсь, что балансирую на грани с сумасшествием. Усталость. Бессилие. А кругом все в глазах разлагается на составные части, дома на кирпичи, люди на кишки, желудок и прочие физические и психические атомы. Держаться, зацепляться совсем не за что. Нужен бы (а кому собственно нужен?) длительный санаторий вроде Флоренции. Там бы, конечно, ожил. Но не яснее ли сейчас все больше, чем когда-либо?

25 октября 1942

Автоматизм. Острое сознание случайности, флуктуационности происходящего. Как в броуновском движении, отдельные прыжки, выскоки – это и есть реальность. А между тем история, эволюция – смазывающие [скачки] средние [линии]. Но они в свою очередь, вероятно, оказываются статистическими. Чувствовать себя броуновской частицей, которую бессмысленно носит во все стороны, – очень грустно. От такой жизни остается только среднее серое. Вообще жизненные стимулы тают и тают и жить все тяжелее.

1 ноября 1942

О философии и писать невозможно, настолько она грустна и безнадежна.

7 ноября 1942

На сердце страшная Benommenheit[302]. Холод, сегодня ночью 16 градусов. По вечерам нет света.

25 декабря 1942

Страшная грусть, посеянная историей с Николаем, полная разуверенность в себе самом и в своих силах и способностях и, наконец, «философия» самая холодная, ледяная и флуктуационная. Это сейчас (т. е. последние месяцы) основа.

‹…› Концерт органный Баха (Гедике). Словно голос Бога. Но в огромном зале консерватории мороз, люди в шубах. Улететь бы с этой музыкой в небытие. ‹…› Улетал на машине времени в свое сложное, живое прошлое. Со всей его нелепостью, красотой, смыслом, человечностью, душой. А в зале люди с другой планеты.

31 декабря 1942

В душе туман, грусть, безнадежность. Бессилие.

1943

18 января 1943

Очень ясно чувствую, что стал стариком. Сразу скачок почти из юношества в старость. Даже самолюбие исчезает, лишь бы не трогали и незаметно для себя и других в небытие.

22 января 1943

3-й день лежу. Обычная история с легкими. Мокрота, маленький жар, боль в боку и отвратительное состояние озноба и лихорадки. Вероятно, от этой гадости и умереть придется и, как все наши, – в марте. Скорее бы.

23 января 1943

Весь жизненный интерес на вопросах развивающегося сознания. ‹…› …может быть, иногда удается пробиться через твердую оболочку «зоологического сознания» и заглянуть вовне и на себя самих.

Иногда под звуки радио, песни Солвейг, «Фантазии» Глинки и вспоминается былое, на бестелесных санках с безбрежных высот спускается мама, Илюша, Лида, Александра Ивановна и, кажется, Николай.

Музыка – тоже голос оттуда.

27 февраля 1943

Три года тому назад начались несчастья. Сестра проводила в больницу, а сама умерла, а потом Николай и т. д. Три года тому назад кончил курить. Страшно тяжело жить. Если бы был какой-нибудь порошок вроде аспирина уничтожительный – давно бы не было [меня] на свете.

28 февраля 1943

Умереть не хочется раньше, чем не узнаю, чем же отличается мертвое от живого. Превращение в труп, в полено! Зарождение жизни из полена? Если все это так просто, то можно и нужно скорее умереть. Если же нет – надо подождать.

2 марта 1943

Память. Без нее сознание, я, ум теряют всякий смысл. Беспамятной душе не нужно никакое бессмертие. А между тем память слабнет, бледнеет – это и есть прямой и самый простой переход к смерти, притом полной, абсолютной, без всякого бессмертия.

28 марта 1943

Получил 2-ю Сталинскую премию. ‹…› В Физическом институте в Казани вчера митинг по этому случаю. Наговорили много хороших слов, как над покойником.

21 марта пошел на Ваганьковское кладбище, такое знакомое и родное, хожу туда лет 45. Та же церковь с рядом простых грубых домов, развалины «гостиницы», в которой когда-то «поминали». Крест с надписью «Великий архидиакон Розов» около церкви. Совсем сгнившие дома духовенства. У нас прочная ограда, за два года дожди смыли надписи с крестов матери и Александры Ивановны. Бросил через загородку еловый венок. Мартовский фатализм. Оказывается, пришел к могиле как раз в день 50-летия Лиды, она родилась 8/21 марта 1893 года. Память, я, самое крепкое.

‹…› …«я» расплывается. Пожалуй, роднее всего этот четырехугольник на кладбище. Все свои. По-настоящему дома.

В голове никакой сосредоточенности. Николай?

4 апреля 1943

Тупое безразличие. Мысль притупилась. Механизм и материализм окружающего ничем не прикрыт.

8 апреля 1943

Страшная ясность утром, в постели, когда просыпаешься. Чувство скелета в мешке с жиром, который надо целый день представлять на житейской сцене.

16 апреля 1943

На каждого и на самого себя смотрю как на актера, стараясь разгадать настоящее, не актерское. Но этого настоящего не оказывается. Соскакиваю с одного образа на другой. То «мешок с костями», то «чистая душа». Сознание… Иногда вдруг что-то как будто начинаю понимать, но соскальзываю, забываю. Подняться выше себя самого не удается, и падаешь в безнадежности. А до конца жизни хотелось бы понять, разбить эту границу и сказать другим. Не удается, убегает, ускальзывает.

‹…› Грустное поминальное заседание о П. П. Лазареве. Накануне спрашивает Я. И. Френкель: «Зачем устроили эту скукотищу?»

«Когда Вы умрете, Яков Ильич, то и по Вас, вероятно, устроят такую же скукотищу. Это – только об академиках, о членах-корреспондентах не будут». Абрам Иоффе ничего не нашел что сказать, только два раза «почтил вставанием». Подлинно «Sic transit»[303]. Если бы П. П. знал, что так будут подведены ему итоги.

21 апреля 1943

Вчера вечером часов в десять сидел у окна, закрытого черной бумагой (маскировка). Через два стекла и бумагу проскочила пуля в полуметре от меня, между мною и Виктором. Стрелял пьяный или мальчишка? Ночью визиты по этой причине уг[оловного] розыска, НКВД и т. д. Все нотабли Йошкар-Олы.

24 апреля 1943

«Покушение» производили мальчишки по 17 лет из ремесленного училища, пробовали пистолет собственного изделия. По городу уже легенды создаются, что покушались-де на лауреата из-за денег. ‹…›

Сегодня Великая Суббота. Никакого следа в городке. 12 церквей давно сломаны, собор превратился в «Пивсобор» с отломанным крестом. В голове холодная, назойливая пустота, жить и умереть одинаково, постепенно обращаюсь из человека в колоду. Память, образы, родные, стремления, самолюбие – все, все растаяло.

25 апреля 1943

Пасха. Олюшка сделала из сухарей подобие кулича со цветом, акварелью раскрасила яйца, устроили жидкую пасху. Трогательные попытки удержать уют старого.

<Нрзб>[304], плоскость существования, безнадежность попыток прорваться за «биологическую» перегородку. Единственная «мистика» жизни – таинственная эволюция, в которой приходится играть роль кирпича, укладываемого чужими руками.

2 мая 1943

Отвратительное объективирование себя самого: распоряжающийся директор, кушающий с «ответственными работниками» в запрятанном закоулочке в подвале, без мыслей, без творчества. Лошадь как лошадь. При таком существовании не жалко превратиться в кирпич. Творчество, создание новых духовных ценностей (тоже не свое, но оправдывающее для меня существование).

Грустная тень Николая, всюду как фон.

11 мая 1943

[Йошкар-Ола] городишко, живущий почти 4 века, построенный при царе Иване. Ничего не осталось, как будто вчера на целине построили! Теряется смысл и мечты житья и рода, и расы, и государства.

‹…› В радио – Бах. Тихое музыкальное умирание.

16 мая 1943

Первая весенняя прогулка в рощу за Кокшагу, на круглую поляну «чертову куличку». Тепло, ветер, в болоте черемуха, за которой лезть можно только босиком, засучив штаны. Хотел было записать «лесные мысли», да заглянул в прошлогодние записи, почти ровно год тому назад думалось почти то же. Тогда эти первые встречи с лесом были полны тайны и восторга «естествоиспытателя». Казалось, вот-вот всмотрюсь и разрешу кипячением в пробирке вытяжек [из] зеленых листьев и цветов тайну жизни. Настоящая была романтическая наука, как у Новалиса, Гете. Вместо этого «квалифицированный ученый», которому пошел 6-й десяток, с книжками, сотней «оттисков», искушенный в жизненных путях и интригах и, главное, совсем оторвавшийся от живой природы. Последние дни совсем урывками сажусь за лабораторный стол и словно попадаю на машину времени, возвращаюсь к детству и веселому философическому романтизму 12–14 лет.

30 мая 1943

…на каждом шагу память о прошедшем.

Стул, купленный отцом в 1905 г. на Пресне, фотографии Лиды, записные книжки Николая. На Патриарших прудах – дом, в котором в 1917 г. жил П. П. Лазарев и где началась его академическая карьера.

Ясно, что «матери природе» сознание нужно как легкое эволюционное понукательное средство. А для нас, для меня сознание – все.

6 июня 1943

Люди, жизнь все больше просвечиваются. Вижу насквозь общую механику: самолюбие, голод, природой продиктованную любовь, любовь к детям. Взгляды, слова, жесты – все механизируется. Чувствую общество, вырастающее на трупах и костях людей. Если дальше продолжится такая рентгенизация, то жить станет совсем трудно. Surhomme’ом[305] все равно не станешь, выше себя не прыгнешь, а перестать быть человеком можно.

4-го июня вечером (в 11 ч.) попал в метро в тревогу. Народу тысяч 20. По-московски щеголеваты. Метро, асфальт, высокие дома, широкие улицы чему-то научили. Но эти 20 тысяч молчат! Манекены с выхолощенными душами.

20 июня 1943

Автоматизм, машинизм всех кругом не выходит из головы. Переход в небытие кажется совсем простым делом.

5 июля 1943

Страшная телеграмма от Олега о смерти Николая. Не верю. Из всех родных смертей самая жестокая. Обрываются последние жизненные нити. Невменяемость. Все равно что стегать море или землю. Проклятое сознание. Реакция правильная одна, самому поскорее умереть любым способом. Не за что удержаться. Бог рассеялся, только свои, родные, но они готовы к тому же.

6 июля 1943

Не забуду никогда вчерашнего Олюшкина крика, плача, когда сказал ей о Николае. Это было то, что нужно. А у меня замерзшая, окаменевшая душа, почти переставшая жить. Реакция одна – хочется самому умереть, и, если бы под рукой был револьвер или яд, может быть, вчера бы меня и не было. Работаю, живу, как автомат, зажав мысль. Спасаюсь опять итальянской книгой A. Maurel: Un mois a Roma[306]. Когда Николая арестовали, читал Pilgerfahrten in Italien[307]:

Когда я буду погибать,

…………….

Тогда волшебной пеленой

Ты ниспади передо мной,

Италия, мой край родной.

Лет 30 [назад] писал это. И так оно и есть. Сейчас так хочется тихой, быстрой, незаметной смерти.

11 июля 1943

Как бы хорошо разбиться на самолете. Так тяжело. Никакого творчества, ничего не хочется видеть, повода к жизни нет.

Трагедия Николая забыться не может. Это страшнее и несправедливее Галилея и Лавуазье.

16 июля 1943

Странное ощущение исчезновения души из окружающего. Дети, старушки, солдаты, служащие ясны, просты и элементарны, как гайки и винты громадного Левиафана. У себя самого чувствую порчу машины, трудно переключать сознание, быстро реагировать. Холодно, страшно на душе и предчувствие конца.

Завтра хочу уехать. Временное бегство. Там то же. Фальшь. К чему? Бог, душа, великое-прекрасное, настоящая любовь. Природа слишком жестока, прибегая к сознанию как средству.

1 августа 1943

Страшная тень Николая начинает в памяти затуманиваться.

‹…› Тянущаяся жизнь без гения, без желания. С полной ясностью понятно, что бóльшая часть прожита, пора готовиться к концу, который совсем не пугает. «Земля и в землю отыдеши», и очень хорошо. Пусть завянет ужасный цветок сознания, небольшая боль и страдание – какие пустяки в сравнении с пережитым. Людям для жизни нужен зам. Бог.

O lasciatemi morire![308]

Ходили с Олюшкой в лес. В лесу как дома, родное свое, для чего родился. Грибы, много красных осиновиков – белый один нашел. Раньше считал хорошей приметой. Малина, костяника, остатки земляники. И опять теперешняя постоянная мечта. Сесть на пень, забыться, заснуть среди леса, лесных запахов, грибов, ягод, и не проснуться.

3 августа 1943

Вспомнил сегодня утром, как мы с Николаем в Богдановке клубнику воровали в имении у Басовой.

5 августа 1943

…надо всем Николаева тень. Жить стало очень трудно.

15 августа 1943

В сущности, с полным сознанием (правильнее, именно от этого сознания) я умираю. С каждым днем яснее автоматизм и механичность людской истории. Заведенные куклы, размножающиеся (отсюда любовь, красота, эстетика, вероятно, мораль), питающиеся, требующие воздуха, света (отсюда все, война, политика). Ясна беспомощность сознания за определенными пределами, невозможность вытащить самого себя за волосы. ‹…› Исчезающая память о Николае.

Отпадают, ослабевают, атрофируются жизненные двигатели. Не хочется есть, слабеет самолюбие. Какие-то остатки научного любопытства, охоты к книгам. Двигаюсь как лунатик и от первого толчка могу полететь. Твердо вижу, что узнал о жизни больше Ньютонов и Кантов и «почтительно мой билет возвращаю»[309]. А вот написать все это не могу, срывается «Ungenauigkeit’s Relation»[310].

Что происходит кругом? Не пишется. Все равно что описывать отдельные камни булыжной мостовой, броуновское движение отдельных пылинок.

26 августа 1943

Во сне Николай, в состоянии полумертвеца. Жалко, страшно и хочется поскорее превратиться в камень без сознания.

‹…› На Милан за полчаса сброшено 1000 тонн бомб. Вот те и Duomo и Cena.

5 сентября 1943

Усталая, замученная душа, переставшая отзываться на внешнее, замолкшая внутри. Мало разницы с трупом в гробу, перевозимым в гробу.

Слегка задевает начавшаяся осень, желтые и багряные листья, как седина, появившаяся в лесах и кустарниках. ‹…› А душа пустая, окаменевшая. Тень Николая. Жить совсем не хочется.

10 октября 1943

Николай умер 26 января 1943 г. До 20 апреля в камере смертников. Смерть, вероятно, от цинги.

Теплая осень. Падающие последние листья. Мечтаю о какой-нибудь медицинской таблетке, которая быстро бы и незаметно отправила на тот свет.

Науки целый месяц нет. Холодно. Хожу в Николаевом пальто. Читаю В. Розанова, Радищева, По Э.

17 октября 1943

Люди кажутся машинами, малоотличными от трамваев, автомобилей. Едят, любят, умирают, под давлением государственного аппарата работают, движутся, заполняют мозг трафаретными словами, мыслями, песнями. Сами государства тоже движутся силами, мало отличающимися от сил, определяющих ссоры, склоки, дружбы и союзы в коммунальных квартирах. К чему-то все стремятся. Эволюция. Ясно, что «я» – только нефть и бензин в эволюционной машине. Направление и цель эволюции совсем не ясны.

‹…› Николай. С ужасом смотрю на себя в зеркало, узнавая его жесты и черты. Хожу в его пальто.

Завтра в Йошкар-Олу.

Господи, как бы хотелось остановиться и побыть в философской нирване или попросту умереть.

24 октября 1943

Оглядываюсь на себя как на винт эволюционной машины. Ведь ясно, что только для этого нужен, по крайней мере, людям. Но – мелочь, можно бы обойтись и не лучше бы убраться, не мучая себя и не мешая другим. Со стороны богов сознание – чудовищно зверское орудие. Можно бы обойтись звездами и облаками с их безучастьем к земному. Отвратительное желание – прыгнуть выше себя и сознание невозможности этого.

Возможно, что людям когда-нибудь удастся найти способы не стареть, жить произвольно долго, манипулировать в индивидуальном сознании гораздо больше, чем это удавалось Аристотелям, Ньютонам и прочим. Будет ли качественный скачок, удастся ли подойти к божескому «eritis sicut dei»[311]. Ничего верного сказать не могу, но печальное сомнение одолевает.

26 октября 1943

С утра снег идет. Чувство тихого умирания. Словно лежу в открытой могиле и засыпает снежным одеялом.

Получил приглашение в здешнее НКВД. Пришла бумага относительно Николая о его смерти 26 января в Саратове. Прочел и расписался. Последняя тоненькая ниточка надежды оборвалась. Надо понять полностью, Николай умер.

9 ноября 1943

Прошли два дня праздника. Мороз без снега. Демонстрация в Йошкар-Оле. Выступал на митинге. Вчера с Олюшкой пошли в лес, к священной или чертовской «кулижке». ‹…› Как хорошо в лесу, и как хотелось бы там незаметно для себя и других умереть на этом легком морозе, среди последней зелени, седого инея. Проснулся сегодня, роясь во сне в портфелях Николая и даже во сне удивляясь его «петровской» энергии, направленности, воле, умению работать.

14 ноября 1943

Опасаюсь, что сойду с ума. Смерть Николая поставила последнюю точку в той пронзительной, безотрадной картине на людей, которая постепенно создавалась за последние страшные годы. ‹…› Постепенная потеря всего: Бога, близких, людей, природы, и только остающееся печальное сознание.

‹…› просыпаюсь в 6 ч. утра: радио над головой вместо будильника. И сразу при переходе от сна к бодрости «рентгеновская» ледяная ясность. В 8 ч. в Оптическом Институте. Писание, разговоры, заседания, очень мало творческого. ‹…› В 2 ч. забегаю пообедать. В 6 ч. вечера совсем усталый, еле ноги двигаю. Читаю какой-нибудь роман. В 11-ом ложусь спать. Так бездарно день за днем. Усталость, раздраженность, бездарность.

По радио: «спальня графини» из Пиковой дамы – самый подходящий аккомпанемент к собственному погребению.

16 ноября 1943

Холодно, бесстрастно, тяжело.

Кончается книга. На ней остались следы целой эпохи 1935–1944 гг. От Парижа до Царевококшайска. ‹…›

Замена убегающей памяти. Жалкий призрак надежды поймать уходящее.

Если книжку не сожгут, не выбросят, не изорвут и она дойдет до человека с душой и умом – он, наверное, кое-что из нее поймет относительно трагедии человеческого сознания.

Книга вышла страшная. Книга смертей. Умерли самые близкие: мать, сестра и, наконец, самое страшное – Николай. Застрелился Д. С. Рождественский, умер П. П. Лазарев.

Война, ленинградский ад.

Внутреннее опустошение. Смертельные холодные просторы. Полное замирание желания жить. Остались только Олюшка да Виктор.

Начинал книгу совсем иначе.

Вышла – траурная книга.

19 ноября 1943

Отчетливый, запомнившийся сон: сначала книжная антикварная лавка, медленное перелистывание фолиантов в провинции. Какие-то находки. Потом ресторан, столовая. Вул. И вдруг из тумана исхудавшее лицо Николая. Маленький, в сапогах. «Как, но сказали, что ты умер…» Ответа не помню. Вижу, как он голодный набрасывается на кофе, яйца, говорит о какой-то диете. Вул в испуге и негодовании выпучил глаза. Я – тоже и говорю дерзкие вещи… Сейчас живое ощущение, как будто бы в самом деле видел и говорил с Николаем. И какая разница между сном и «на самом деле». Последнее время они у меня иногда сливаются.

5 декабря 1943

Непрерывно кручусь и действую как колесо странной, невидимой машины. Каждое утро просыпаюсь с ужасом mit Herzbeklommenheit[312] перед тем, что предстоит за день. ‹…› Тень Николая, трусливо-жалостные расспросы о нем. Окончательно овладевшее чувство механических марионеток кругом.

12 декабря 1943

Читаю дурацкие немецкие фантастические романы, написанные в 20-х годах, и снова мечтаю о незаметном переходе в небытие.

15 декабря 1943

Метель. Мягкая, заволакивающая, дурманящая. Хочется в нее завернуться и не просыпаться.

Старая музыка XVIII века. Душа с душой говорит вполне понятным меланхолическим языком.

А мир страшен, и хочется сойти на нет.

‹…› Сижу в Николаевом пальто у окна с бушующей метелью.

18 декабря 1943

По-прежнему полное безразличие к смерти. С радостью сошел бы асимптотически на нет.

Исчезла великая тайна. Мир кажется простым, бесконечно холодным и безразлично – рассыпаться ли на атомы или жить бездарным органическим куском, как сейчас.

31 декабря 1943

1943 год. В этом году вдруг прояснились холодные, немые кругозоры. Сплошная арктика. Надо замерзать. Смерть Николая была последним ударом.

Вместе с этой ясностью непреодолимая усталость и умственная и физическая. ‹…›

Хочется к родным могилам, в беспробудное небытие. Никто от этого не пострадает.

1944

9 января 1944

Воображаю письмо, которое написал бы Олюшке, Виктору напоследок.

О сознании люди ровным счетом ничего не знают, кроме того, что знает каждый «про себя». Философия, психология ничего не добавили, кроме наукообразного размазывания тривиального. Кое о чем физики стали догадываться через Ungenauigkeit relation[313], но и то неясно все это.

Живая память о вещах и людях, о жестах, словах, живущая многими десятками лет в человеческой голове. Память с тончайшими деталями, соединяющая великолепный интеграл с детальнейшими дифференциалами. Художественность, могущество живописи и «литературы» снов. Кто же это понимает? И почему же не сохраниться памяти – сознания матери, брата.

Не знаю. Неизведанное море психического, памяти, сознания, снов. Умирать буду, сознавая, что знаю очень мало.

Послезавтра надо ехать в Москву. Опять как на казнь. Страшное это ощущение – отсутствие дома. Превращаться из человека в учреждение.

‹…› Стараюсь восстановить в уме старый Царевококшайск с громадным базаром, церквами, монахинями.

26 января 1944

Сегодня год со дня смерти Николая. Как он умирал? Ничего не известно. Наверное, страшно и невыразимо грустно. Память, остающееся сознание, душа. «Думой века измерил, а жизнь прожить не сумел»[314]. Нужно и хотелось бы писать, но руки ослабли. На похоронах сестры в 1940 г. говорили с ним, кому из нас кого хоронить придется? Прощай, Николай. Я скоро туда же…

‹…› Опять тень Николая, его коллекции, книги. Душа ушла, и что же осталось? Закрыть глаза, не думать. Лима, лима, совахвани[315].

30 января 1944

Третьего дня во сне видел Николая, одно мгновение, но с таким живым рельефом, отчетливостью и страшной грустью. И опять один вопрос: «Ведь ты умер?»

2 февраля 1944

Не знаю, как вырваться из путаной сетки дел, больших, малых, сыплющихся отовсюду. Каждое мгновение чувствую, что что-то забыл, что-то не сделал, ощущение грешника, преступника, не выполнившего важное. Усталость, растерянность.

‹…› Словно заглянул в четвертое измерение. Шопен, помноженный на философский танец. Музыкальная поэзия света и зрения. Иоланта. Еле удерживался от слез. Искреннее, совсем не фальшивое, доходящее до душевного дна – только музыка. В Большом не был, кажется, с переезда в Ленинград. Все то же, и тени старые встают 1912, 1913-го года. В ложах, кажется, сидят старые московские буржуи, профессора, ищу капельдинеров в чулках и красных камзолах. Память, память.

7 февраля 1944

Сейчас, задыхаясь и тяжело подымая ноги, тянулся пешком из Дома ученых (обед) домой по обледенелым скользким тротуарам и мостовым. И так хотелось скорее, скорее умереть, уйти в пустое небытие без памяти, без дел, без я, без забот. «Идеже несть ни печаль, ни воздыхание».

Тень Николая крыльями своими все закрывает.

17 февраля 1944

Хочется бежать в Йошкар-Олу, но 1 марта сессия Верховного Совета РСФСР.

26 февраля 1944

Стоит ли записывать? Так ясна кукольная игра всех кругом. Манекены с примитивными движениями, словами, чувствами, стремлениями. Живая, развивающаяся душа, особая, неповторяемая не видна нигде ни у кого.

‹…›

Сегодня в метро, вталкиваясь и выталкиваемый, встретился с С. И. Фингаловым, однокашником Николая. Спрашивает о Николае. Жив ли [отец] Иван Ильич? Где-то застывшая и живая человеческая память.

В воскресенье 20-го утром был с Олюшкой в Художественном театре на «Синей птице» на 1003-м представлении. Лет 35 тому назад был на 3-м. Тихая платоновская мысль и музыка. Страна воспоминаний – из памяти совсем изгладилась. Осталось только почему-то «Прощайте, прощайте, пора нам уходить». А сейчас это так желаю, так завидно. За этим туманным тюлем так хотелось увидеть мать, отца, Лиду, Николая.

4 марта 1944

Сегодня кончилась сессия Верховного Совета РСФСР. ‹…› наблюдал за Буденным. Ковыряние в носу, затем рассматривание извлеченного из носа. Затем симметричное движение обеих рук по разглаживанию усов. Так все время. ‹…› Академия, обратившаяся в бюро по торжественным сессиям, похоронам и кормежке. ‹…› …по-прежнему хочется умереть скорее.

19 марта 1944

…я, уставший и бездушный, еле волочу ноги: скелет, обросший мясом.

Вчера вечером еще два салюта. Какая-то старушка на Спиридоновке благодарила Бога, что так светло пробираться при свете ракет по переулку.

‹…› Минувшее – мать, сестры, Ваганьковское кладбище. Прошлое воскресенье ходили с Олюшкой на цветного «Багдадского вора». В этом двухчасовом сказочном сне и хотелось бы навсегда остаться, не просыпаясь, не возвращаясь к жизни.

25 марта 1944

Мне сегодня 53 года. И совсем все равно. Могу умереть, могу жить. Чувствую себя бездарным, ненужным и совершенно выпотрошенным.

Наблюдаю за старушкой Верой Павловной. Живое умирание при веселом характере и постоянном старческом болтании. Это умирание на глазах, испарение памяти, потеря ощущения происходящего, среды. Очевидное и бесспорное опровержение всяких чаяний бессмертия души. Чему же сохраниться, не умереть?

26 марта 1944

Из сознания не уходит звериная московская борьба самолюбий, пайки, лимиты, квартиры, и ни одной души, с которой можно бы говорить совсем о другом. А здесь эта старушка с упрощающимся, испаряющимся сознанием. Душа разлагается на атомы и также непостоянна, как цветок и стул.

30 марта 1944

Душевная пустота, усталость продолжается. Жить трудно. Николай, обратившийся в ничто.

Похороны отца Чехматаева по яркому Царевококшайскому снегу. Которые это по счету похороны? И так просто улетает, в ничто исчезает сознание, оставляя бездарные атомы и молекулы.

2 апреля 1944

Именины. Мать и сестра в могиле. Я один. Это двадцатое марта – как особый день длилось лет восемь-десять. Скоро конец настоящий. Ясно стало, что их совсем уже нет, матери, сестры, отца, Николая, Лиды совсем, совсем. Какие-то отрывки памяти у меня, еще у немногих. А затем настоящее, полное небытие.

С этой точки зрения сейчас невольно смотрю на все, на себя, на своих, на всех. Жизнь как поездка в метро. Из небытия вошел, в небытие вышел. А главное: сомнение в эффективности Beitrag’а[316] в эволюцию мировую. Боюсь, что и весь род человеческий в совокупности – никчемная флуктуация.

А на дворе солнце, сверкающий снег, запоздалый мороз.

8 апреля 1944

Entzwei, entzwei[317]! Мир условный, люди, слова, жесты, понятия, законы, привычки распадаются на глазах, как в театре после представления, после опущенного занавеса и разошедшихся зрителей. Все – случайно случившийся случай, плесень на случайно свалившемся комке вещества, именуемом Землей.

Извольте быть актером и дальше. К чему? Аплодирующие зрители – тоже переодетые актеры, и аплодисменты их актерские, условные, сонные.

А как уютно было (и, вероятно, есть у других) без гипертрофированного сознания, без науки прежде всего. Мир – полный тайн, за который я не отвечаю, могучий, способный сделать все. Чувство ребенка, ходящего на поводу у матери, ни за что не отвечающего.

Так вот извольте жить и эволюционировать, чувствуя и сознавая каждое мгновение трагический балаган.

‹…›

Просыпаюсь в 6 ч. утра под звуки радио со стандартными словами.

28 апреля 1944

Смотрю на свои фотографии, в зеркало. Поседел, отяжелел. Совсем не тот, что совсем еще недавно, лет 5 тому назад был. Пора подводить печальные итоги.

1 мая 1944

«О человеческое „я“, о нашей жизни обольщенье» – оно формируется и определяется всем. В безбожном обществе даже богомольные старушки теряют Бога. Вот эта страшная философия людей-машин, от которой не могу освободиться, она тоже ведь результат воздействия.

Во сне Николай, совсем на себя не похожий, маленький, с перебитыми ногами, с кудрявой путаной рыжей бородой, в пресненском домике, выросшем до размеров громадных зал с красивыми расписными потолками и лестницами.

6 мая 1944

В келью, к книгам, к лабораторному колдовству, к тихому раздумью.

9 мая 1944

А мне 54-й год. Всегда тень Николая. ‹…›

Здесь в Москве ходят вокруг меня тени. Лида, мать, Александра Ивановна, отец, Николай – зовут домой. А дом – Ваганьковское кладбище.

Сознание – временная комбинация материи, разрушающаяся, как сны, как облака. Неразрушимая материя и эфемера сознания… Как хотелось бы перед смертью хоть чуточку заглянуть за завесу загадки сознания. У меня нет большого желания жить, но есть большое любопытство.

«Я» – обращающееся в тухлую груду.

Такие грустные мысли накануне падения Севастополя. Страна в целом растет, делается гигантской и несокрушимой, а облака вроде моего больного[318] сознания разлетаются и совсем бесследно разлетятся.

19 мая 1944

Николаева тень. Могила отца на кладбище Александро-Невской лавры.

И я с неотвязным материализмом, безысходной грустью, отчаянной безнадежностью в этой печали белых ночей измученного страшного и замечательного города.

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия.

Слезы и какая-то странная грустная радость. Вот здесь, не уезжая обратно, хотелось бы умереть с голоду, как умирали сотни тысяч людей здесь.

Боже мой, Боже мой. Лима, лима, совахвани[319].

20 мая 1944

В окно Исакий со всей своей серо-черно-красной чугунно-каменной солидностью и красотой. Ночью начерченный силуэт на фоне белоночного петербургского неба. Утром – опрятный на асфальтовом полу с марширующими солдатами. Вместо сквера засевают картофель. На площади – бывший дворец, где помещался институт Николая. Гранитное немецкое посольство по-прежнему.

Если бы в эти стены и людей вновь вселить душу и бога – все было бы понятно. Сейчас нет. Призрачный, внутренне противоречивый организм. «Материалистический призрак».

21 мая 1944

…при помощи коменданта и топора попал на несколько минут в свою квартиру на Биржевой линии. Как вход в могилу Тутанхамона после раскопок. Краснодеревянные шкафы, стулья, вещи. Книги, книги без конца, запыленные, наваленные. ‹…› До того примирился с мыслью, что все это отрезано, этого нет, что смотрю как на найденный клад. Печаль и радость.

Израненный, искалеченный город. Почти нет ни одного дома без повреждений. А из-за ран и рубцов, нанесенных революционными годами и немецкой блокадой, смотрит одно из замечательных человеческих чудес – старый, стройный, величественный и загадочный Петербург.

На фоне и в атмосфере этих благородных руин люди кажутся совсем другими – искусственными из блоковского балаганчика. Вспоминаются питерские кладбища. Бобок Достоевского.

23 мая 1943

Вечером в кино (бывший Сплендид-Палас, теперь «Родина»). «Джунгли» цветные. Почти предел и идеал кинотехники, не хватает только стереоэффекта. Шер-хан. Его уничтожение Маугли. Добрые звери. Отвратительные люди. Эта отвратительность, к несчастью, результат гипертрофии сознания. Шер-хан страшен, но не отвратителен. Страшен, как нависший камень над горной дорогой. Если бы этому Шер-хану немножко сознания, то и вышли бы людские чудовища.

24 мая 1944

В кино второй раз «Багдадский вор» с Джаффаром, Джинны. А все-таки воспоминание об Аладдине и волшебной лампе сильнее, сложнее и магичнее этого цветного шедевра.

26 мая 1944

…рассказ о страшных днях, о заваленных разрушенными домами, о трупе женщины на сквере у Петропавловской крепости с рыжими волосами, у которой постепенно отрезали части тела, о папаше, жена которого боялась оставить дома ребенка, как бы не съел… ‹…› Остававшиеся в городе иногда встречают в штыки возвращающихся: «Удрали, шкуру спасали, да теперь еще имущество спрашивают». Возвращающиеся в долгу не остаются: «Оставались – Гитлера ждали, ишь, морды отрастили». В общем, пожалуй, самое грустное, что во всем этом нет бога, в самом широком смысле – души, эволюции, великих целей, любви друг к другу. Все люди в масках, из-за которых смотрит примитив.

27 мая 1944

Сюда захватил сборничек из «Новых идей в философии» «Существует ли внешний мир?» Это очень подходящая проблема на фоне фата-морганы Питера.

5 июня 1944

Из жизни улетают последние следы метафизики, надежды, пафоса. Мыслящий, постепенно портящийся автомобиль, вполне сознающий свою участь.

20 июня 1944

Вчера утром «Пионерская зорька» по радио передавала о замечательных путешествиях академика Н. И. Вавилова. Что это?

6 июля 1944

На фронте взятые Молодечно, Сморгонь. Вспоминаю былое, 1916 г. И все тени, призраки, которые исчезнут со мною. Пришло в голову, что вот «вавиловские» воспоминания только у меня в голове, со мной они исчезнут.

По радио Вивальди: «Четыре времени года». Снова думаю о загадке музыки.

17 июля 1944

Все время сознание релятивизма относительно себя самого. Для себя – чуть ли не все, центр, узел мира, солипсизм. Для семьи тоже центр, но совсем иного характера. Для институтских – третье. Для государства еще одно. Для людей на белом свете – другое. Для марсианина, арктурца – атом, электрон и пр. И что же «на самом деле»? По-видимому, невозможна эта постановка о «самом деле» даже в таком вопросе, как человек и душа человеческая.

Грустно. Душно. Тяжело. Без души. И по-прежнему желание незаметно и быстро умереть.

30 июля 1944

Каждый день усталость безумная. Голова болит. Полное отсутствие «творческой инициативы». Люди, люди. Заболеваю. Хочется быть со своими и незаметно умереть.

3 августа 1944

Ваганьковское кладбище. Похороны А. И. Бачинского. Церковь, которую знаю лет 45, тусклые, ободранные иконы, запах ладана. Гроба, гроба без конца. В гробу обросшее небритое с бородой лицо, ужасно-босые ноги (башмаки, туфли теперь не по средствам), хоронят почти голым. Но не в этом дело. Самое страшное в механике, одервенении. Отлетела психика, тайна и с церкви, и с кладбищенских крестов, и с трупа в гробу. Все так просто, элементарно. Родился, умер – случайно случившийся случай, никому не нужный. Похоронили, завтра забудут, и опять самому захотелось тоже скорее в гроб. ‹…›

Устал. Грустно. Ничего творческого.

Помню Бачинского в воскресенье на Сухаревском книжном базаре (лет 35 назад). В клетчатой крылатке и котелке (декадентство!). Потом ex libris на его книги: из края ex libris’а «в усах» и с папиросой шагает Бачинский, навстречу ему скелет (Todtentanz[320]). Это случилось теперь, когда Бачинский стал давно слепым, почти голодным и совсем разбитым.

У меня страшно тяжело на душе.

21 августа 1944

…так ясно слышен острый приятный, но, в сущности, кладбищенский запах осенних огородов и садов.

26 августа 1944

Резкое чувство беспорядочности, случайности всего происходящего. ‹…› Сплошная флуктуация, азартная игра, рулетка.

7 сентября 1944

Хотелось бы тихо спать среди здешней глуши, осенних утренних заморозков, желтых листьев, спать до могилы.

‹…›

Жизнь – рой сновидений и кошмаров, когда-то круто обрывающихся. Эволюция и пр. – тоже отрывки сновидений.

Иногда мелькнет из прошлого какой-нибудь глубокий и трогательнейший образ. Вот вспомнил на днях темную-темную столовую дома в Никольском переулке. Образ Самона и Авива, написанный дедом, перед ним горящая лампадка из красного стекла. Глубокий, успокаивающий свет «свете тихий». В окно густой сад с вишнями, жасмином (от сада и темно в комнате). Диван. За дверью сундук с первыми моими книжками (толстый Пушкин). Бабушка Домна Васильевна за чаем с вареньем. Суббота после возвращения с дачи в конце августа. Звонят колокола. «Свете тихий». А надо всем мать, через которую и держался за жизнь.

21 сентября 1944

Чувство ослабевающей памяти. Резкое, резкое чувство машинообразности человеческой. Так все ни к чему. Существование ломовых лошадей. Жить действительно ни к чему, и умереть готов всегда. Не за что зацепиться. Все – плохой театр. Ужасно ходить и ездить с таким рентгеновским фонарем, все анатомирующим.

23 сентября 1944

Теперешняя Академия – бюро похоронных процессий, юбилеев и богадельня для ramoli[321].

24 сентября 1944

…вполне можно бы не существовать с любых точек зрения. Скоро пойду охотиться за книгами. Так мало осталось книжных лавок, и так мало в них интересных книг.

7 октября 1944

Начинается зима. Ослабевающая память. Бездомность. Общая автоматика, бездушность. Жизнь действительно всякий смысл теряет. Все фальшивое, кроме драк, вообще скотского. Хочется убежать в Йошкар-Олу, к ее лосям и марийцам.

8 октября 1944

Следовало бы, конечно, лечь под одеяло и читать детективные романы под звук осеннего дождя и в том лихорадочном аспиринно-стрептоцитовом состоянии, в котором я сейчас нахожусь.

‹…›

Нет ни Бога, ни природы, вообще ничего нет, кроме создания никому не нужного, бездарного и повторяющего «несуществующую» природу.

15 октября 1944

Хожу в Николаевом пальто и иногда с такой отчетливостью его в себе ощущаю.

21 октября 1944

Позавчера разбился насмерть на советском Виллисе мой электропромовский шофер Катков Александр Васильевич. Здоровый, высокий парень 29 лет, без Бога, без идеологии. Разбился вместе с электропромовским агентом, с каким-то молоденьким капитаном 21 года. О Каткове, вероятно, никто больше не вспомнит. Потому и записал. Вроде «вечной памяти»…

‹…› ужасное чувство отсутствия дома, своего, себя самого. Растворяюсь. Но лучше бы это сразу.

22 октября 1944

Смерть так же проста и ясна, как хождение по улице, падение камня. Пока действуют молодые физиологические двигатели, перед сознанием туман и обман. А в старости (особенно такой средней, как 53–54 года) все особенно страшно. Физиология отпадает, сознание еще ясно.

‹…›

…спасение только во сне, когда ото всего отрываюсь и забываю.

29 октября 1944

Весь Бергсон – по-видимому, примитив и очевидное, но еще раз выбивается всякая система координат, без руля и без ветрил.

Замерзая и закутываясь в Николаево пальто, просматриваю урывками содержание собственной головы. Ничего большого, и так это грустно.

3 ноября 1944

Неужели действительно это так: мир – эпикуровский, пустой с летающими атомами. Или верен только свой собственный мир со снами, мечтами. Яснее ясного – мозг, сознание биологически понадобились для создания самолетов, снарядов и прочего, а вовсе не для размышлений о бытии, смысле и прочем. Эти размышления просто болезнь и сумасшествие. С ними никуда, кроме воображаемых мистических конструкций, не спасешься. Вывод безотрадный.

12 ноября 1944

Сон о Николае. Безысходное горе, и хочется самому туда же.

29 ноября 1944

Похороны [Л. И.] Мандельштама. Мокрый желтый снег и туман. Мрак. Новодевичий монастырь. Я говорил на могиле. Самое поразительное мое простое и совсем спокойное отношение ко всему: «Почил безмятежно зане совершил в пределе земном все земное». Гроб с трупом, как ящик с дровами. Улетевшая душа и совершенное дело. Жаль только, что ушел единственный человек, с которым можно было говорить обо всем при понимании с полуслова. Таких не осталось.

Если смерть таких людей, как Л. И. (подлинные сверхчеловеки), так проста и переход от сложнейшего и тончайшего одушевленного к этому мешку с костями не поражает – то что же сказать о прочих смертях? ‹…› Машины, машины. Завтра опять вертеться, а так просто и приятно сразу умереть.

3 декабря 1944

Стоит ли все это записывать. Мир полон друг друга пожирающих, и лучше пулю. Скорее – не видеть.

10 декабря 1944

Тяжело. Совсем безрадостно. И только сам с собою 2–3 часа перед сном, когда возвращаюсь после мутных нелепых дел. Задергали. Статейки – очевидно, получил реноме «писатель» – из «Пионерской правды», «Известий», «Большевика» и Бог знает откуда еще.

‹…› Иногда вспоминаю об уюте старой Москвы, о ее снеге, церквях, колоколах, веселье, людях, откровенных, простых. Люди стали совсем машинами.

17 декабря 1944

Еле хожу, задыхаясь, по морозной, скользкой Москве.

‹…› Вчера выступал с докладом в Физическом институте Университета ‹…› Знакомые стены – знаю их лет 40 – физическая Москва. Есть какой-то уют, но ничего гениального. Бюст Ньютона, старый раскрашенный спектр. Когда-то сидел на скамейках, болезненно складывая длинные ноги.

Все раздражает. Живу на стрептоциде.

24 декабря 1944

Бесконечная усталость, меланхолия, траурный материалистический флер надо всем. Кому это нужно? Даже самому себе не нужно. ‹…› …каждый человек кажется скелетом в мясном мешке. И скелет в свое время развалится, в пыль, в атомы.

1945

3 января 1945

Оскудение сознания и творчества. Тянет ко сну.

‹…›

Неотвязная мысль: сознание – биологический фокус природы. Для чего-то нужна борьба за собственное существование, размножение, эволюция и пр. Этому великолепно способствует сознание. Обман, как будто для себя, а на самом деле для семьи, общества, Земли, вселенной. Кто-то это ловко и остроумно выдумал.

5 января 1945

Неотвязчивое самоуничижение. Трудно разобраться, объективное или субъективное. Не вижу перед собою хороших больших целей. Прошедшее кажется маленьким, ненужным. А главное, и сам, и другие – скверные автоматы для неясных задач. ‹…›

Хочется катиться по определенной и ясной дороге. На самом деле бездорожная, снежная ночная пустыня. Иди – куда хочешь, все равно.

14 января 1945

Иногда кажется, что вот-вот еще одно усилие и завеса прорвется, станет ясным мир, человек, происходящее, я. Но всегда кончается ничем, в прежнем собственном заколдованном кругу и выше себя не подымаешься.

‹…› Не человек – а ледяная сосулька.

В окно – мороз, бегут царевококшайцы на рынок. По радио – сплошная пошлятина. Хочется заснуть и проснуться лет через пять – поближе к смерти.

16 января 1945

По радио: вчера взяли Кельцы. Тридцать лет. Прошлое кажется такой романтикой в голубом тумане дали. ‹…› Весеннее келецкое солнце, блуждание по храмам. Фауст. И вот жизнь приближается к концу.

Пусто. Ни за что не цепляюсь.

1 февраля 1945

Удивляюсь, изобретают и из-под полы продают гашиш и прочее. Но никто не продает какой-то химии для безболезненного путешествия на тот свет.

6 февраля 1945

Москва заглатывает. ‹…› отупевшая голова, ослабшая память, усталость и потеря ориентации.

А главное – плоское обращение всего в кирпичи, винты, поленья – механизация. Homo homini lupus est[322]. Подавляющая, беспросветная бесталанность. Трусливость. Цинизм. Сознание для раскрытия и сознательного применения этого цинизма.

18 февраля 1945

Кажется, что ясность полная «и нет в творении творца, и смысла нет в мольбе»[323]. Люди механизировались, как автомобили и паровозы, с Земли улетает последняя дымка загадки, подлинной глубокой поэзии. А потому вполне безразлично, живу, умру ль.

Странное пристрастие к записям. Самое вероятное, их сожгут, не читая. Да и вся Земля, со всеми архивами, Данте, Пушкиными, Ньютонами развалится и исчезнет. Опять надежда на выходцев, которые перелетят на другие миры, там расплодятся и так дальше.

24 февраля 1945

«Душ» у людей не осталось, живые манекены. Холодная, жестокая, неуходимая истина. Ни себя, ни других, ни близких, ни далеких (если говорить о душе) не осталось.

Завяз и погибаю в ненужных, эфемерных делах.

5 марта 1945

Вчера воскресенье. Опять по Тверской и Камергерскому за книгами. ‹…›

Так ясно, что жить осталось недолго. Совсем никакого «страха смерти». Ощущение как у постояльца скверной гостиницы, знаешь, что скоро уезжать надо. Ничего остающегося, прочного, вечного.

18 марта 1945

Сломали вчера в трамвае ручку. Без нее как без рук. Словно руку сломали.

‹…› Я утопаю в «популярных» опротивевших мне делах, и напоследок хочется на высоту, в настоящую науку и философию. Заглянуть и умереть.

25 марта 1945

Не человек, а облако, движущаяся мумия самого себя.

Вчера вечером визитер Н. Е. Успенский. Выходец с того света. Бледные тени Никольского переулка, Пресни, старины лет 40 назад. Мать, Лида, Николай, Александра Ивановна – тени, тени, и сам я тень. Куда-то надо на настоящий свежий воздух, где души есть. Здесь механический кукольный театр, кто-то дергает, кто-то тоже кукла, и так дальше. Что же делать?

11 апреля 1945

Философия – ужасающее просвечивание механической сущности всего происходящего. ‹…› Эта «самодвижущаяся вселенная» совсем не соблазнительна. А может, все это ошибка, которая никогда никому не станет ясной.

22 апреля 1945

Вспоминаю прошлое, детские годы, университет, войну. Была жизнь, было недовольство, нехорошо, но жизнь как основное, несомненное жила. Сейчас нет, люди – примитивные машины, прикрывающие жалкими лохмотьями общих фраз и лжи то же, что есть у кошек и собак. Механика смерти, механика жизни – «и все равно, живу ль, умру ль». ‹…› Подъема нет, несмотря на весну. Нужна душа, нужен Бог – ничего нет.

25 апреля 1945

Нужна внутренняя мобилизация на остаток жизни. Самому еще раз попробовать всмотреться в мир и людям что-нибудь еще оставить. Хотя нужен ли я. Последнее время кажусь выжатой тряпкой, никому не нужной и ото всего отставшей.

9 мая 1945

Квартира, старые красивые вещи, но все стало относительно, условно, себя чувствую тоже предметом. Сел в мягкое, кожаное старое кресло и почти ушел в небытие. Действительно, какая-то сонная голубая паутина, призрак через 4 года.

‹…›

Ленинград снова и снова удивляет своей красивой искусственностью, в отличие от Москвы с ее корявой естественностью и почвой. Действительно, призрак. Новые люди в старом замечательном серо-голубом распластавшемся скелете.

13 мая 1945

Йошкар-Ола, Казань, Москва, да и сам Ленинград – все проходящий мимолетный туман.

14 мая 1945

Разгадываю в сотый раз петербургскую загадку. Ни на кого не похож этот город, ни в России, ни на Западе. Действительно, призрак, распластавшийся, геометрический и всегда с дыханием смерти. Страшные дни блокады и раны на зданиях еще больше увеличили некропольский характер. В городе жизнь и, пожалуй, больше бодрости, чем у москвичей, но, конечно, в Москве жизнь коренастая, где забыли о кладбище, а в Питере – эфемерное, и на фоне всего смерть. У меня – отец, Николай. Узнаю его в своих жестах, лице, словах. Чужая жизнь в себе. Трудно сказать это кому-нибудь другому.

Сейчас в моей комнате, как будто четырех лет [эвакуации] не было. Книги, замечательные книги. Как жалко, что с ними, умирая, придется расстаться навсегда…

18 мая 1945

Петербургскую загадку так и не разгадал, но гипнотизирует Ленинград совсем мистически своими камнями, плоскостью, шпилями, серою голубизной и странной искусственностью.

Но все временно, условно, временные комбинации, как сны и облака. И люди, и дома, и мысли. Это – сейчас наиболее навязчивая мысль (вернее строй). Длительность? 10–9, секунда, минута, год, четыре года Йошкар-Олы, жизнь, несколько поколений? На квартире в Ленинграде украли старенькую акварель с замком и ручьем, рисованную дядей Колей. Знал ее лет 50. Казалось вечностью.

‹…› Жизнь так коротка, и столько случайной пестроты, а хочется приблизиться к божескому состоянию.

29 мая 1945

…Георгиевский зал, не красивый, но блистающий. Чиновные гости, около тысячи. Громкие победные туши. Замечательные сталинские слова о русском народе. Концерт – помесь Улановой с хором Пятницкого. Гомерическая еда и манекенные примитивные люди. Прошел по подчищенному Кремлю, мимо великого Успенского собора, немецко-русского тоновского кремлевского дворца. Эфемерность всего «si fugge tutta via»[324].

3 июня 1945

Странность города резче, чем раньше. Раны на стенах, выковыренные снарядами кирпичные воронки, обуглившийся Гостиный [двор], разбитые, фанерные окна. И широта барская XVIII и XIX в. Полное несоответствие теперешних обитателей и этого старого барского скелета, этой северной природы, на которой есть какой-то отпечаток Скандинавии. Чужие люди в чудесном гробу.

‹…› Существование так эфемерно, так флуктуационно. Это собирание и устанавливание книг – детская игра. Сколько погибло сейчас книг и следов человеческой мысли и рук у нас, в Италии.

17 июня 1945

Усталость и душа пуста как никогда, а в ее наполнении единственная приманка бытия.

Солнце, сирень, свежая зелень, но некогда на это смотреть. Ощущение мыльного пузыря, который вот-вот лопнет и знает об этом.

20 июня 1945

В Художественном театре появляюсь 45 лет. Серый занавес с чайкой, мягкие ковры, медленно потухающие лампы, старое фойе, по которому когда-то ходил с матушкой, с темными скамейками и фотографиями…

‹…› Мне кажется все настойчивее, что «кто-то» заставляет разыгрываться эту эволюцию, дарвиновский отбор. Для этого нужно и размножение, и смерть, и самосохранение, и еда, и борьба, и образование классов, сообществ, государств. Искусство – Nebenprodukt[325] полового чувства, наука – Nebenprodukt борьбы за самосохранение. В эти скобки все входит. Остается понять переход от бессознательного к сознательному.

8 июля 1945

Разбираю свою комнату. «Минувшее проходит предо мною». Фотографии матери, отца, Николая, Лиды больше 45 лет назад. Осколок шрапнели, упавший во время усмирения вооруженного восстания в 1905 г. на Пресне и чуть не убивший мать. Снимок 1916 г. – мать, я в отпуску – прапорщиком, Николай, на стене портрет Илюши.

Память самое великое в человеке, архивы, книги, история – коллективная, вековая, тысячелетняя память – тонкая нить ничтожной вероятности людей сделаться богами.

‹…› Боже мой, как людям нужен Бог.

14 июля 1945

…был в Кремле у В. М. Молотова и Г. М. Маленкова. Предложено стать академическим президентом вместо В. Л. Комарова. Нечувствительность, развившаяся за последние годы, вероятно, как самозащита, дошла до того, что я не очень удивился этому предложению. Оно совершенно разрушает мою жизнь и внутреннее естество. Это значит ужас современной Москвы в самом концентрированном виде на меня. Это значит расстаться с Ленинградом. Это значит исчезнет последняя надежда опять вернуться к своему прямому опыту.

15 июля 1945

Чувствую, как улетает от меня личное, свое, настоящая душа. Биологический идеал сознания, очевидно, его полный резонанс с бытием. Сегодня утром с Виктором ходили в кино. Цветная мультипликация Диснея «Бэмби» про оленей, зайцев, птиц и полную гармонию сознания их с бытием. Второй родившийся «Бэмби» вполне заменяет первого.

‹…› …разбитый Ново-Иерусалим. Уютные зеленые задумчивые поля и леса. Такой контраст с ужасом на моей душе. Иногда приходит мысль о самоубийстве.

18 июля 1945

Начало нового препротивного существования, еще дальше удаляющего от себя самого, превращение в манекен, дергаемый ниточками.

22 июля 1945

На вокзале букеты, частью обрадованные, частью перепуганные «встречатели». ‹…› по сути дела плакать надо, настолько все это несвойственно, чуждо, удаляет от самого себя. Себя больше нет.

26 июля 1945

Страшная тоска и грусть и Herzbeklommenheit[326]. Отрыв от науки, от книг, от себя. В сущности, умирание, смерть. Тысячи новых дел, холопское почтение. Ну зачем же это все. Хотелось прожить последний десяток лет в ретроспекции на мир и на себя. Опять нет дома, нет себя. Эфемерность всего. Da mihi punctum![327]

29 июля 1945

Огромный номерище из трех комнат, неуютный, нелепый. В таком номере легко осуществить самоубийство. Стоячие лампы-модерн. Отвратительные рамы. Чайник без стаканов.

Умственный паралич. Понять случившегося не могу. Совсем не по мне. Желают стандартного патриарха, а я совсем не стандартен и совсем не патриарх. Zo to bendie?[328]

Вроде умирания. Исчез прежний «я».

Завален грудой бумаг, «поздравлений», и так хочется своего, настоящей науки.

Охота за книгами. Но со странным чувством, что все это ни к чему, перетаскивание предметов с одного места на другое. Все погибнет, все временно. Собственная смерть так ясна и несомненна. Да не только собственная, а всего.

7 августа 1945

Вчера ночью радио – об урановых бомбах. Начало совсем новой фазы человеческой истории. Смысл человеческого существования. Возможности необъятны. Перелеты на другие миры. Гораздо дальше Ж. Верна. Но неужели горилла с урановой бомбой? Ум, совесть, добродушие и такт – достаточно ли всего этого у людей.

В такой момент я в Академии. Просто страшно. Наука получила такое значение, о котором раньше писалось только в фантастических романах. Eritis sicut Dei[329].

15 августа 1945

По радио узнал о японской капитуляции, вызванной, по словам микадо, атомными бомбами. Физика, наука в качестве арбитра окончательного.

Снова мысль о человеке, становящемся богом, благодаря разуму своему. Но это, пожалуй, настоящее единственное доказательство бытия Божия.

Разум, сознание, охватывающее материю.

17 августа 1945

Урановая бомба – вполне реальная, несомненная, не условная вещь, и она, вероятно, определит дальнейший ход мира.

Мертвенно-чахоточная красота города, из этой красоты просвечивает тоскующая, взыскующая душа. Пушкин и Достоевский. Поэтому хочется умереть здесь. На каждом шагу тени: Рождественский, отец, трагедия блокады. Крысы.

Сегодня месяц академического ярма. Каждый день просыпаюсь с ужасом и отвращением. Чувствую, что я совсем не то, что надо. Малое мешаю с большим. Вероятно, очень скоро окажусь не ко двору.

Не оставляющее чувство умирания, недолговечности людей, вещей, памяти. Проходящие сны. Вынут сдерживающий стержень. А люди кругом примитивные. Мыслей почти некому передать. В пустыне.

Пугает отсутствие научного творчества и подъема.

Жарко. Комары, мухи. Со ступеней Академии красоты Невы и ее берегов. Хочется иной раз сказать «Verweile doch, du bist so schön»[330]. А все проходит.

19 августа 1945

Грустнейшее чувство временности, краткости всего. ‹…› Книги нетронутые, нечитанные. Возможный пожар. Атомная бомба, все приводящая в пыль. Остается момент и неуловимое сознание.

25 августа 1945

С четверга в Узком, но только утром да вечерами. Жратва. Здесь хорошо, но кругом Москва со всеми своими прелестями, ужасами, механикой. Поэтому ощущение, как под одеялом – «политика страуса».

Уставшая голова, отсутствие творческих мыслей, а они нужней больше, чем когда-нибудь.

А когда хожу мимо лип, у падающих церквей – опять эфемерность и игрушечность происходящего.

3 сентября 1945

На сердце холодно, ужас и отвращение.

Каждый день просыпаюсь с ужасной мыслью о предстоящем «президентском» дне. Улетучивается содержание жизни – наука. От нее остается скелет самолюбий, склок. Хочется поскорее умереть, выхода я все равно не вижу.

Громадина Академии, с которой не знаю, что делать…

16 сентября 1945

Просыпаясь, каждый день чувствую, что должен выполнять не свою роль.

Сегодня приснились «живые фотографии», держу лист с отпечатком, а в нем движение. Во сне думал, как это сделать. Хоть какой-то признак научной живости.

Йошкар-Ола мерещится как парадиз.

19 сентября 1945

Сегодня в бывшем музее Александра III – Сикстинская мадонна без рамы, «Венера» Джорджоне – тоже без рамы, это море картин, рисунков, фарфора – почти превратившихся в простые тонны. Ум отупел, и даже эта сильнейшая доза – почти без впечатления. Страшно.

23 сентября 1945

…дома неуютно, и остается только завернувшись в пальто дремать днем на спасителе-кресле.

25 сентября 1945

Хочется сесть на какую-нибудь скамейку и незаметно заснуть в вечность. По-видимому, сочетание материи когда-то где-то снова приведет ко «мне». Будет ли это [через] 1013 лет – безразлично, меня не будет. Да Бог с ним со мною. Лучше навсегда умереть такой петербургской мокрой осенью.

26 сентября 1945

Старые каменные плиты на Менделеевской линии. Зеленые липы университетского сада. Петровская старина университетского здания. Просвет на Неву на бироновский дворец. Черно-серое клочкастое небо с дождем. Голос ушедшей души. Очень хочется как-то запечатлеть эти глубокие питерские пейзажи, настроения, мысли. Так не хочется отсюда уезжать. Сидеть бы в здешних библиотеках, вдыхая запах старины, и незаметно отойти в небытие. Какое-то совсем новое кладбищенское очарование Ленинграда.

7 октября 1945

Если регистрировать как «Лейка», то можно писать целыми днями. Но в душе – паралич, как восковая фигура в паноптикуме. Смотрюсь в зеркало, толстею, «поправился». Противно, потому что в душе почти отчаяние.

‹…› Нашел последний белый гриб. Тихая, уютная, родная природа – от которой теперь так далеко.

В голове и душе пустота, и писать почти не о чем.

Сегодня во сне, живой Николай, появившийся в Академии наук.

14 октября 1945

На душе тревога, грусть и безнадежность.

‹…› Вспоминаю, как начиналась жизнь. С твердой верой в людей, в Бога! Твердо стоял обеими ногами на земле. Домики в Никольском переулке, церковь Николы Ваганькова, Прохоровская лавка, «гора» – все казалось извечным. Сейчас сама земля – пустяковая пылинка, на которой кипят пустяковые страсти.

26 октября 1945

Я совсем перестал быть самим собою. Нет у меня ни самомнения, ни самоуважения, известны мне мои недостатки, знаю, что я совсем по существу не «эминент»[331] – а потому неловко и противно это низкопоклонство. Чувствую себя раскрашенной куклой и вороной в павлиньих перьях.

‹…›

Эфемерность из головы не выходит. Какой-то плевок божества. Или люди чего-то настоящего еще не поняли?

28 октября 1945

Похороны А. Н. Крылова. Адмиралы, маршал Говоров, лафет, залпы и пушечные выстрелы на могиле, шестьдесят венков. Я в качестве церемониймейстера ‹…›

И страшное чувство отсутствия души. Помню похороны, когда мне было 7–10 лет. Тайна, печаль, непонятное, ладан, ризы, «Со святыми упокой». А сейчас все ясно: Крылов кончился, нет его, никогда больше не будет, и наше бытие – это комбинация «автоматики и механики», объединяемое странностью «я». Два лица, два близнеца, похожие друг на друга до неразличимости, живущие совершенно одинаково, и… разные «я». Даже противоречивые. Значит данное «я», по-видимому, не простое следствие комбинации атомов в определенном сочетании. ‹…› неясность в этом, непонятое – только еще оставляет какую-то жалкую ниточку.

А то – развалившиеся памятники на Волковом кладбище. Кладбищенская церковь с обгрызанными крестами. Памятник Павлова с украденным медальоном. Д. С. Рождественский, подобно фараонам, оказался предусмотрительным. Огромные мраморные камни на его могиле и Ольги Антоновны – целы и, вероятно, простоят столетие.

‹…›

В поезде в Бологом ночью в моем международном вагоне некий теперешний капитан Копейкин, который «кровь проливал», стрелял в вагоне из нагана, три раза, одна пуля около моего купе. Везет мне на такие близкие, но не попавшие пули. Их было около пяти.

31 октября 1945

И. А. Орбели позвал в Эрмитаж. Возвращающийся. Вытаскивают, развешивают Рембрандтов, Веронезе. Поставили Вольтера. Золото. Из Берлина Пергамон, Нефертити. В платяном шкафу у Орбели без рам «Юдифь» джорджоновская, Мадонна Бенуа, Мадонна Литта, Мадонна с безбородым Иосифом. Держу в руках. Все так просто и эфемерно. Двор Зимнего дворца с сохранившейся старой темно-красной окраской. Наматывается это в мозг, как пленка, постоянно потом раскрывающаяся.

‹…›

…а надо всем атомная бомба.

8 ноября 1945

Вчера утром – парад на Красной площади, а вечером прием у В. М. Молотова (напротив на Спиридоновке). Послы в лентах и звездах. Генералы и маршалы. Много света. Купеческий особняк Морозовой-Рейнбот. Приветствующие наркомы, а главное – разговор с Молотовым о бомбах. В позавчерашнем докладе в Кремле фраза «будет и у нас атомная бомба и многое другое», сказал мне Молотов при всех, обходя гостей, имелся разговор со мною, а относительно «другого», т. е. своего, оригинального – надежда на нашу инициативу. Почувствовал всю тяжесть своего теперешнего положения. Состояние физики в целом. Русская физика с ее особенностями и слабостями. Физика и инженерия. И наконец я, совсем не инженер. Но надо делать. В теперешнем состоянии наука совсем не то, что искусство и футбол. Ее роль такая же, как армии. Жутко. Сегодня дома в отуманенном состоянии.

16 ноября 1945

День ото дня становится невыносимей моя теперешняя бесконечная, грустная мозаика: квартиры, оборудование, строительство, предложения новых институтов по соображениям главным образом житейских удобств, сплетни, кляузы. Бррр. И все дальше отходит настоящая наука. А без нее я ничто, глупая ворона в павлиньих перьях. Давно не было такой грусти ‹…›

Дни темнеют, зима. А на душе тяжелейшая осень.

18 ноября 1945

Завтра вторые похороны П. П. Лазарева. Шустрая вдова привезла гроб на самолете из Алма-Аты. Надо выступать с речью. А память о Петре Петровиче у меня не очень хорошая. Совсем средний человек. Очень ошибся П. Н. Лебедев.

Сегодня опять за книгами. Необычный мороз. Память – единственное подобие бессмертия человеческого. Дом Московского Совета, бывший губернаторский дворец. Переделали, теперь высокое, довольно неплохое здание. Поворачиваю в Леонтьевский пер. С ним связаны хорошие, уютные воспоминания. На извозчике через Леонтьевский ездили в театры. Кустарный музей с игрушками. Матушка. Антикварная лавка Черномордика. «Deutsche Moskauer Zeitung»[332]. Блеклые тени, в мозгу память и мог бы написать, кажется, целую книгу об одном этом переулке. Но… Москва. Наглые, примитивные люди. Угнетает отсутствие творческого движения. Хочется в Ленинград, в кабинет, в лабораторию. Но безнадежно, даже подумать некогда.

23 ноября 1945

В радио непрерывные разговоры об атомной бомбе и дипломатическая склока вокруг этого. Люди еще настолько слепы, что не понимают, по-видимому, что дело идет о существовании правых и виновных.

А вокруг этой глухо-грохочущей за тучами страшной действительности вторые похороны П. П. Лазарева в цинковом гробу, привезенном веселой вдовой из Алма-Аты вместе с мозгом и яблоками, «Золушка» Прокофьева в Большом театре (в грубоватой роскошной московской постановке).

Для сосредоточенной мысли остались жалкие урывки. И противное, грустное ощущение себя и других, живых и покойников как мешка с костями и мясом. Дунуть, и ничего не останется.

25 ноября 1945

Синяя столовая с красными шкафами. За окнами – двенадцать коллегий. Словно попал совсем на другую планету или уехал на машине времени.

Здесь удивительно проста и элегична смерть. Отец на Александро-Невском. Д. С. Рождественский с Ольгой Антоновной на Волковом.

28 ноября 1945

Читаю M. Billard, Les tombeaux des rois sous la terreur[333] – разлетающиеся в прах, в атомы реликвии истории, тысячелетия. Дикий хохот, все пустяки. Вот так и смотрю на вещи кругом. Сон. Сегодняшний день.

Тень Николая всюду.

2 декабря 1945

Опять тяжело и грустно, вроде умирания. ‹…› Меланхолия. Прямо с Дюрера. Так бы и заснул незаметно. Для воскресения нужна бы большая мысль, открытие. На это сейчас надежды меньше, чем когда-либо. Если бы вспомнить о всех покойниках, о Николае, матери и о всем хаосе – проинтегрировать, – то разве можно было бы жить.

4 декабря 1945

Все мысли в образах, словах – ничего отвлеченного. Это особенно очевидно в снах. Сегодня какие-то блуждания по Москве. Просто замечательные по силе «архитектурные» образы Москвы с ее купеческими завитушками, недоделанными образцами «современной архитектуры», бестолковщиной узких грязных, горбатых улиц и бесцельными площадями.

16 декабря 1945

Утро. Радио. Бетховен, Глинка и вдруг почти истерический припадок. Слезы, мать, Николай, Лида и все настоящее на фоне фальши.

Времяпровождение свадебного и похоронного генерала. ‹…› Подумать и стать собою некогда. Боюсь каждого звонка, визитера, гостя. Из субъекта стал объектом.

23 декабря 1945

Иду и думаю на самую важную тему для человека, об эфемерности, о смерти. Разница между «фантомом», «сном», кинокартиной и «действительностью» совсем небольшая. Основная разница в длительности. Фантом быстро исчезает, Мария Петровна остается. Но и она фантом, она тоже исчезнет. Исчезнет даже Хеопсова пирамида, Земной шар, Солнце и т. д. Различие между театром и «действительностью» и того меньше.

Потом о смерти. Она всегда трагична, коротка ли, длинна ли жизнь. Трагичен конец, переход в небытие. Но он будет всегда при длинной и короткой жизни. Стоит ли поэтому удлинять жизнь? Можно только делать переход асимптотически незаметным. Природа это через старость сделает. Но и это можно сделать при любой длительности. Ergo[334] – все равно. Современному интеллигенту (в хорошем смысле) нужно какое-то откровение для того, чтобы он продолжал жить с удовольствием.

27 декабря 1945

Ищу тишины, отдыха, одиночества, сосредоточенности. Нет. Стал чувствовать «доживание». А эфемерность всего все яснее.

31 декабря 1945

Сводка:

Я потерял себя в исканьях,

Всегда в сомненье и в страданьях.

Без родины, без цели, всем чужой,

В мученьях я бреду своей дорогой

Между стеной – вселенной мрачно строгой

И черной бездной – собственной душой.

Мой путь: тропинка узкая сознанья[335].

1946

1 января 1946

Все яснее эфемерность жизни и сознания: «О, нашей жизни обольщенье, ты – человеческое я». Кажется иной раз, что яснее всех и спокойнее просмотрел мир. Но, вернее, дело в том, что другие давно это знают, но молчат, потому что говорить об этом – конец.

‹…› на душе тяжело. Кругом смерти, несчастья, в мире исчезла «душа», и «все равно, живу ль, умру ль». Тень Николая и постоянная тонкая, прелестная, но безнадежно грустная элегия Ленинграда.

21 января 1946

Люди, люди, люди. Остановившаяся мысль. Надо задуматься о себе самом. Без дома. Дом ни в Москве, ни в Ленинграде. Жить осталось недолго. И неотвязчивая лукрецианская философия. Сознание, возникающее при сложном сочетании атомов и молекул. «Дома и люди – все гроба». Выборы в Верховный Совет. Предстоящие митинги. Сегодня траурное ленинское заседание. Доклад Александрова. Сталин. В конце пели: «Интернационал». Пели по-настоящему. Видел, как пел Молотов, Жданов и др.

12 февраля 1946

Опять катастрофа. Нелепый плевок природы. На Домбае (над Тибердой) где-то в снежной лавине погиб Олег Вавилов, сын Николая, на 28-м году.

Третье поколенье трагических смертей. Возвращение отца в Ленинград и смерть на глазах в 1928 г. Потом Николай 26 янв. 1943 в тюрьме в Саратове, теперь Олег.

Идиотический флу[к]ту[а]ционизм. Случай. Опять смерть. Распад вещества, уничтожение сознания. Лукреций.

И вчера же вручение депутатского удостоверения в Райкоме. Банкетик, на котором я долже[н] был казаться радующимся. В душе концентрированный Гамлет. To be or not to be[336] с такою легкостью скатывается к последнему.

16 февраля 1946

Олег. Мальчишеский труп дерзкий там где-то мерзнет сейчас над Домбаем. Детская игра жизни. Из этих случаев, нелепостей должна будто бы пробиваться эволюция «excelsior»[337]. «На трупах, на костях, неведомо к чему».

Такое страшное непрерывное горе. А в это время депутат, лауреат, президент. Банкеты, поздравления. И каменная философия «Nil admirari»[338].

17 февраля 1946

Фон – Олег. Опять у жизни выбита опора. Задумчивый город в снегу. Петровские двенадцать коллегий красно-белые, дерево в инее. Синяя комната. Книги, книги.

Думаю вот о чем. Материалистически совпадение одних и тех же материальных обстоятельств должно привести к тому же сознанию, психологии, к тому же «я». В бесконечно повторяющейся вселенной, построенной сотообразно, должен повторяться где-то и Николай, и Олег. Вообще, ничто не умирает на свете совсем. Обязательно воскреснет.

19 февраля 1946

Перебиваю простуду и температуру стрептоцидом с аспирином, и с такою радостью заснуть, не проснуться. Каждый день вхожу в жизнь с трудом и мукой.

26 февраля 1946

Квартира – как номер в гостинице с собственным милиционером.

А голова пустая. Мысль только все разлагает на атомы, и между трупом в гробу и живым человеком разница исчезает.

Кажется: жить осталось немного. Все книги, люди, мысли, законы: тени, которые скоро исчезнут. Игра в настоящее, в «неизменное», а на самом деле παντα ρει[339], и зацепиться, кроме как, разве, за «все» – не за что.

3 марта 1946

Как будто бы никогда так грустно не встречал «своего», «нашего» месяца – марта. Смерть Олега наложила последнюю тупую печать на перспективы и надежды. Все равно, камень, человек, Земля, Сириус, сложные органические молекулы и нейтроны, «я» и остальное. Безучастность и страшная усталость, физическая, умственная, моральная.

Мороз, солнце, мартовский утренник, но никого нет, ни матери, ни Николая, ни Лиды, ни Александры Ивановны, и от себя самого «засохшая мумия» – машина, делающая много, но без внутренней зацепки.

22 марта 1946

Из жизни постепенно уходит научное творчество, всегда спасавшее. Остаются заседания, разговоры по вертушкам. Несносные банкеты, как вчера в Московском Совете. Словно человек среди медведей ласковых и свирепых, но медведей.

24 марта 1946

…в душе полное отсутствие стимулов к дальнейшему существованию. Даже солнце на Невском и то не спасает. Может спасти только научное творчество настоящее, а его нет. Да как же оно может быть, когда для него не остается ни минуты. Все время на людях. Чужие, механические мысли. При таких условиях «morire non duole»[340] и не за что зацепиться. И не читаю почти ничего. Не успеваю. Устаю.

29 марта 1946

Наполовину мертвец. Куда-то отлетел творческий дух живой. Отяжелел. Безразличие – космическое.

Медленная грязная, холодная весна. Город неприглядный. Год назад объяснялось войной, блокадой. Сейчас неумением. Неумение, апатия. Людям хочется растянуться на кресле и спать.

И странное чувство без дома. Ни тут, ни в Москве. И так мало своих. Олюшка да Виктор. Остальные все чужие. Так вот и обращаешься в ничто.

31 марта 1946

Без творческого заряда, с усталостью и совершенно космической безнадежностью. Сознание, материя, непонятно и безжалостно. Сознанием с физической точки зрения пора заняться.

Резко обострилось чувство временности всего: самого себя, земли, домов, дворцов, солнца. Надо избавляться от чувства консервативности – самосохранения и сохранения.

‹…› Состояние бездарно-сомнамбулическое.

2 апреля 1946

В поезде прочел «What is life»[341] Schrödinger’а. Книжонка (без большого нового смысла) еще больше навела грусть. Не могу писать о том, что кругом. Кажется все мелочью, случайностью, условными человеческими отношениями, разлетающимися от малейшего щелчка.

Днем «работа», т. е. разговоры, решения, бумаги, «вертушка», все время противное ощущение невыполненного. Усталость. Притупление чувств. Ослабевающее зрение. Мало читаю, больше скольжу.

8 апреля 1946

Похороны А. А. Байкова. Старик умер безо всякой подготовки, лучше не придумаешь. После смерти Олега – так все кажется просто, безнадежно, держаться не за что. Солнце, грязь на Новодевичьем – декорация.

Трудно вообще кому-нибудь рассказать – не поверят – насколько никакой зацепки. Ни люди, ни предметы. Смотрящая душа, как будто внеземная и неизвестно какая.

А так все крутится. Никакого творческого дела. Пишу, как старый поп, «надгробные слова», слово по случаю 350-летия Декарта, рассуждение о вовлечении разных наук в связи с ураном.

Усталость. Простуда. Стрептоцид с аспирином. Вчера мокрый снег. Воскресенье. Книги. Иногда очень хорошие, но времени так мало и силы слабнут.

Лима, лима, совахвани[342].

14 апреля 1946

Синие стены. Пиранези с пестумскими храмами на стене над краснодеревным диваном. В радио – не то Гендель, не то Гайдн. В окно солнце. Запоздавшее начало весны. На синем фоне желтые внутристенные шкафы.

Вчера Екатерина Николаевна принесла Николаев альбом 1902 г. с записями (каллиграфическими) стихотворений в Коммерческом училище. Альбом помню. Почти 45 лет назад. Все было впереди, казалось твердокаменнонесокрушимым. И вот только память в чужом сознании, которая тоже скоро уйдет.

Никто не понимает, что такое сознание и как оно связано с веществом (но ведь и электрический заряд не понимают). Несомненно только, что сознание – важнейший фактор в эволюционном процессе. В каких-то небольших пределах «свобода воли» нарушает второе начало [термодинамики]. В целом и здесь нарушения грубого второго начала нет. Только микрообласть флуктуационных нарушений передвигается на значительно высший порядок. И потом становится возможным отбор флуктуаций (полупроницаемая перепонка, развитие науки всегда вперед). В этом очень много таинственного и для человека самого интересного. Но ухватиться за должное никто не умеет. Получается что-то вроде Мюнхгаузена, вытаскивающего себя самого за косу из болота.

21 апреля 1946

(Пасха)

В очень тяжелом запутавшемся положении. Гипнотизирует, полностью владеет лукрецианская мысль. Все кругом – предметы. Сознание только у себя, и то совсем обманчивое «эволюционное средство». Человек читает газету – строю принципиальные линии автомата, делающего то же самое. Страсти, стихи, наука, картины – все «объективизируется», машинируется. Это тысячи лет назад людям в голову приходило. Но у меня болезненная «одержимость»…

1 мая 1946

Дома. На парад не пошел. За окном грохочут пушки. Вспоминается война и годы, когда нас тут не было.

В маленьком тесном кабинете, заваленный книгами, вещами. С уставшей мыслью, которая «напоследок» может еще проснуться. С полной ясностью, что главного люди не знают и знать не могут. Все-таки не боги.

Преходящее все. На столе миниатюра начала прошлого века. Великолепно сделанная чья-то приказчичья физиономия, лохматая, плохо бритая, с жабо. Кто он? Все забыли. Давно сгнил на кладбище. Все кончилось, «я» сделало свое дело и конец. Конец ли?

3 мая 1946

Боже мой, как все это грустно. Когда постепенно оборваны все лепесточки семьи, бога, истории и осталась плохая машина.

5 мая 1946

Здесь в синей комнате на диване привезенная из Питера картина возрожденской дамы, играющей на виолончели с амуром, держащим ноты на голове[343]. Полотно, видимо, хорошего, большого мастера. Великолепный «венецианский» колорит. От кроваво-красного через оранжевое, желтое к темно-зеленому. И музыка в картине. Сюжет для Гофмана. ‹…›

Философия? Прежняя. Случайность, бренность, ненужность. Даже отсутствие ощущения, что ты «винтик в мировой машине».

А перед глазами итальянская картина в золотой раме на синей стене, в ее красно-оранжево-зеленых тонах и с музыкальным звучанием. Красота еще держит на свете.

Пойду, вероятно, за книгами.

9 мая 1946

С ужасом читаю в «Вестнике Академии» в каждом № свои председательские, загробные речи, газетные статьи. Где же моя душа? Где мое «творчество и созерцание».

2 июня 1946

Ни на чем немыслимо сосредоточиться. А «я» только в сосредоточении. ‹…› Нужно ли кому-нибудь это «я». Или лучше еще сильнее раствориться?

6 июня 1946

Чувство полной случайности, беспорядочности, хаоса, бессмысленности особенно живо. Ну к чему же сознание здесь с его целью и регулярностью?

14 июня 1946

Машинность, механика и сознание, душа, Я, только «пилот», теряющий свое собственное содержание.

23 июня 1946

Нашел большой белый гриб. А за несколько километров Москва. Гуляли с Олюшкой часов 5. Разговоры о материалистическом, воскресении и о том, что люди станут «как боги».

30 июня 1946

Мне 56-й год, облетели все наивные картины «природы», как у немецких романтиков. Знаю современную физику. Позитивизм. Сенсуализм. Материализм. «Und sehe ich, ich armer Tor, dass ich bin klug als wie zuvor»[344]. Неясно и печально все. Кончил книгу Weizsäcker’а «Zum Weltbild der Physik»[345] и согласен, что «An einem Tage, von dem heute noch niemand sagen kann, ob er nah oder fern ist, wird vielleicht ein neuer Mensch die Augen öffnen und sich mit Erstaunen einer neuen Natur gegenübersehen»[346]. А возможно, что и другое, людей просто сметет с земли ветер какой-нибудь атомной бомбы – на этом деле кончится и физика, и метафизика.

‹…›

…перед смертью хотелось бы еще раз как следует протереть глаза, посмотреть на мир и подумать о нем.

10 июля 1946

«Отпускные» дни, но вялые и тупые. «Горизонт» в голове застлан густым туманом. Ничего не вижу. Как будто бы нет городской жизни. Может быть, это бессознательная «самозащита». Но как-то страшно, словно ослеп.

Здесь [в санатории] въявь умирание дряхлых академических стариков. Жуткая картина. Перед обрывом. Бога давно нет, но нет и наследников, «дома», нормальной семьи. Ослабление памяти, ума, сил.

Здесь зеленый остров, цветущие липы, дубы, березы, орешник – но за 10 километров московская жуть. Самообман.

19 июля 1946

Чудной красоты радуга. Полный полукруг, яркий, блистающий. С одной стороны радуга опиралась на ясеневскую церковь (скелет церкви), с другой – на какой-то кирпичный красный завод на фоне зелени. Чудесное, мистическое зрелище. Как же оно действовало на мыслящих до Декарта и Ньютона? В мире бывает столько красивого, т. е. находящегося в резонансе с «я».

‹…›

Вместо грибов нашли две мины, кого-то до сих пор подстерегающие. Сидел под дубом и с грустью думал о себе.

28 июля 1946

Кажусь себе таким маленьким. Но не это главное. Смотрю на облака, деревья, умирающих стариков, исчезающие государства, и так ясна эфемерность всего, и вот руки опускаются. ‹…› Чувствую, как старею. Неужели перед смертью не удастся сделать большего.

7 августа 1946

Не хватает воли для передвижения ноги. И нужен непрерывный опиум «дел», дел московских, чтобы забыть об этом.

Но ведь есть что-то живое, свое в зеленом лесу, и так хорошо бы здесь незаметно асимптотически умереть. Как жаль, что не умер тогда зимой 1941 г. в Йошкар-Оле.

12 августа 1946

Преследующее чувство временности, неустойчивости всего. Кроме того, сознание своей Minderw[e]rtigkeit[347]. Нет большого хорошего, своего крюка, за который мог бы держаться последние годы жизни. ‹…› Хочется остаться на месяцы без людей, с одной Олюшкой, с книгами, лабораторией и своей головой. Чувство обреченности.

18 августа 1946

Как хотелось бы написать хотя бы одну веселую страницу!

‹…›

Снится мама, то в гробу, то живая, но с последними следами жизни.

25 августа 1946

Заснувшие на полках, в шкафах книги, предметы. Чувство тихой, спокойной, уютной могилы. Почему-то вспоминается кладбище…

‹…› Хочется прорвать какие-то завесы напоследок, увидеть то, чего не видел никто, и передать это людям, а силы слабнут. И «человеческое», все постепенно отпадает. Материализм. Скептицизм. Один, один.

26 августа 1946

Такое пустое настроение осеннего кладбища. Тяжелые дождливые облака. Тени в комнатах. Оставлены комнаты без людей. Вчера разговоры о Николае, и весь город с его стариной – невская Венеция.

30 августа 1946

Все проходит, проходит, и эта тонкая ария тихой смерти, как колыбельная песня всюду здесь. От этого чувства никак избавиться не могу. И люди, которые как будто совсем иные в Москве, здесь становятся тенями странного острова Мертвых. Может быть, эта тишина Биржевой линии и всего этого конца Васильевского острова влияет? Кто знает. Это совсем не логика, а неотвязная интуиция.

Здесь словно завернулся одеялом и спрятался от мира на несколько часов. Хотелось бы умереть мне в Питере и здесь в здешних болотах хорониться.

1 сентября 1946

…квартира на Биржевой линии кажется своим, родным телом, с моим старым письменным столом, осколком шрапнели, разорвавшейся в декабре 1905 г. на Пресне и чуть не убившей мать, со старыми книгами, которых не видел лет 35, с дневниками, тишиной, памятью о блокаде.

‹…› Затребовал из БАН книжку Л. Н. «Этюды», которую читал в 1915 г. зимой в Замирье, на войне. Около каждой книги, предмета, открытки кристаллы воспоминаний, которые уйдут со мной.

Собираюсь на Александро-Невское кладбище, на могилу отца. Минувшее все бледнеет, гаснет, становится схематичнее.

3 сентября 1946

Сейчас поеду с Олюшкой на московское кладбище, к матушке. В голове пусто и тревожно.

Два кладбища, Александро-Невское и Ваганьковское, Петербург и Москва. Мрачная темная зелень, заросший канал, черный мрамор, петербургская мистика, смешанная с виц-мундиром: «сын протоиерея Никольского всея артиллерии собора». Здесь призрак старой Москвы, жуликоватой даже у могил, все посветлее, попроще. Стало, конечно, страшно грустно, слезы навертывались, а вместе с тем спокойствие. Как это просто. Исчезают памятники, могилы – ничего. Как облако бесследно расходящееся. Или ошибаюсь? Далеко от Хеопса люди не ушли в желании сохранить могилы. А не проще бы полное ничто. Тела – больше нет. А вместо этого странные парки концентрированного горя и фанаберии даже за гробом.

8 сентября 1946

Грязно-зеленые, сгоревшие летом и теперь осенне желтеющие листья московских тополей за окном. Осенняя погода.

Последние дни почему-то очень тяжело. Запутываюсь в громаде академической машины. Неимоверное количество задач.

‹…› По утрам читаю «Этюды» Л. Н. (в первый раз читал в Замирье в 1915 г.). Навевание идеалистических психо-снов.

15 сентября 1946

Ясное чувство свиста пролетающего времени. Старею сам. Все основные родные умерли. На столе в урановом стекле вянут розы. Дома, словно в номере гостиницы, из которого скоро надо уезжать. И в этом непрерывном изменении остающееся, странное «я», объединяющее неизвестно что. Конечно, во «мне» все атомы переменились с тех пор, как в 1896 г. была Ходынка, которую я отчетливо помню сейчас. Эта уверенность в том, что «я» – то же, и определяет все радости и невзгоды. И вот придет смерть, постоянно изменявшееся и остающееся «я» – кончается? Давно уже подозреваю, что «я» и сознание – биологический фокус природы «для организации материи в целях эволюции». Но как это происходит? И не слишком ли мучителен такой фокус природы?

22 сентября 1946

Назад на машине времени. Письмо от Бориса Васильева, которого не видал больше 35 лет. А с ним связаны светлые детские воспоминания, Гусева Полоса, сидение на опушке на скамейке, философические прогулки по лесу. Первое пробуждение естественника и философа. Так я хотел, чтобы Боря стал постоянным товарищем и другом, ничего не вышло. Теперь на старости должен с ним встретиться. Вероятно, будет жестокое разочарование: «О витязь, то была Наина!»

Как это странно «Что прошло, то будет мило». Даже самые грустные, страшные моменты жизни в обратной перспективе приобретают элегическую красоту.

В Академии трудно и, главное, за трудностями с помещениями, стройкой, штатами, деньгами, предвыборными интригами и грязью заволакивается туманом наука.

26 сентября 1946

Был Боря Васильев. Действительно, на два часа ездил назад на машине времени в старину, на Пресню. Удивительно, то же лицо, только облысел. Словно какой-то живой эликсир в душу попал…

27 сентября 1946

Встреча с Борей не идет с головы. Словно небытие стало бытием. Оглянулся на какое-то таинственное зеркало и увидал, что мой мир живет еще и в другой голове. Давно не было такого сильного чувства. И, главное, с этим умирать будет куда легче.

29 сентября 1946

Из Лондона по радио – орган. На стене St. Cecilia Domenichino играет на виолончели. Светит осеннее солнце в окно. Воспоминание о встрече с Борей. Короткий момент не радости, но душевного покоя, более всего нужного, с этим покоем – легко умирать под музыку органа. Мгновение резонанса сознания и бытия.

4 октября 1946

Золотят куполы Исакия. Красивые осенние деревья, несмотря на мороз.

Разбираю старые дневники, негативы. Нашел записи 1909 г. о Б. Васильеве.

На душе неуютно, тревожно.

5 октября 1946

Себя чувствую преходящим, тающим облаком, которому скоро предстоит навсегда исчезнуть с воспоминаниями, с памятью.

9 октября 1946

Вроде телефонного автомата: должен без промедления отвечать на какие угодно желания и вопросы. Одурел. ‹…› Дергание. Валюсь с ног. Сегодня тоже целая программа и надо ехать. Исчезает человек, остается скверная автоматическая машина.

20 октября 1946

Вечное чувство, что перед кем-то виноват. А главное – проблема духа, сознания. Ясно начинаю чувствовать духовный обман, закрывающий атомы, ядра, молекулы etc. Или наоборот? Все же никто ничего не знает. Это – последняя истина.

27 октября 1946

Для себя ясно одно. Спокойная подготовка к концу. Ничто не постоянно. Картины, атомы, электроны, человек, только «τ» разное. Сознание биологически ловко придумано, как нечто будто бы абсолютное. Природа «надувает» живое.

6 ноября 1946

Иногда, урывками, упрямые мысли об «я». Ощущение обязательно требует «я». И всякий «рудимент» или что-нибудь похожее должно иметь похожее на «я». Если по Эпикуру, Лукрецию, Бору и прочим нечто похожее на ощущение есть в любом атоме, ergo[348]. «Аннигиляция» атома – переход в свет. Что с сознанием? Das unbegreifliche hier ist getan[349].

8 ноября 1946

Вчера – парад на Красной площади с глинковским «Славься», который исполнял духовой оркестр солдат в тысячу. А на конец страшные зеленые танки, закрывшие черным дизельным дымом всю площадь…

‹…› Но все это как картинка, перевернул, и исчезло из головы. Главное – неясные мысли, попытки прыгнуть выше самого себя. Вывод грустный, в области философии люди, по-видимому, ни за что не зацепились и едва ли можно за что зацепиться. Зацепилась только наука, но она совсем не касается пока сознания.

18 ноября 1946

В газетах именуюсь «главой советской науки».

22 ноября 1946

Чувствую, как обрастаю лакированной коркой и превращаюсь в живой автомат. В голову ничто не прибывает, голова вроде центральной станции автоматического телефона. Таких автоматических людей пропасть, кругом, и это совсем не соблазнительно. Жить так меньше всего стоит. Только иногда удастся поймать по радио Гайдна или Баха и несколько минут живешь человеком. Боже мой, когда же это кончится и как избежать этой автоматизации?

24 ноября 1946

Из Англии по радио Гендель. Самое тяжелое в том, что даже грусть кажется искусственной, выдуманной все тем же искусственным «я». И обращенным только к нему же. Остается просто отвратительная боль, а не меланхолия и грусть.

1 декабря 1946

Вне: сессия Академии, выборы со всеми дрязгами… ‹…› А внутри: отрыв сознания от жизни.

15 декабря 1946

В Питере как в Нирване. ‹…› …страшный атеизм и бездушие себя самого и мира и в лучшем случае: нельзя прыгнуть выше себя самого.

Кабинет с Коллеони[350], глубоким креслом, книгами – почти небытие.

24 декабря 1946

Самая простая мысль: через пятьдесят лет «я» будущего философа и физика будет намного умнее теперешнего. Мое собственное «я» сорок лет тому назад и теперь – небо и земля. Что же остается? Ни души, ни тела. «Я» – совершенная фикция, ловко «придуманная» природой для эволюционных целей.

25 декабря 1946

Воображение. Призраки. Радио из Англии, рождественские гимны, колокола, орган. Здесь ничего. Помню старое московское Рождество лет 40 назад. Оно было во всех и на всем – явление природы. Где же граница между этими призраками и реальностью?

30 декабря 1946

Так ясна эфемерность. Спектакль, декорации, актерство. А есть ли что-нибудь настоящее? Порой кажется, что все: Платон, Эвклид, Декарт, Менделеев, Эйнштейн – только «детали». Главного, самого интересного, касающегося сознания не понял никто. И можно ли вообще понять? Я потерял платформу и все время в неустойчивом полете. Отсюда недалеко до сумасшествия, а после этого в сущности кончается все. Человек – только «в своем уме».

31 декабря 1946

Сижу сейчас на мягком старом зеленом кресле, и прошедший год в полном тумане. Как-то ничего не осталось. Только общий грустный вывод о временности всего. Мир из кусочков, атомов, электронов, нейтронов, сочетание которых, по Демокриту и Эпикуру, дает звезды, людей, понемножку разваливающихся и потом опять возникающих, как в детских игрушках вроде «<нрзб>». Так ли это или, может быть, еще хуже, ничто не повторяется. «Я» – фиктивный абсолют, будто бы всегда остающийся. Конечно, это надувательство природы. По-видимому, все летит, все меняется и остающегося нет ничего (вероятно, даже энергия, заряд и пр.). Это, по-видимому, основной вывод философии 1946 г.

1947

1 января 1947

30 лет тому назад ровно вернулся в Луцк из отпуска. В Питере только что на Мойке убили Распутина, и было ясно, что Россия перед грозой.

Отгремело тридцать лет этой грозы, больше полжизни, гроза не унялась. Повергнуты все прежние кумиры. Совсем другое, другие люди, другие идеалы и надежды.

У меня ясное чувство, что основное, главное в моей жизни прожито. Доживаю остатки. ‹…›

Мало сил. Страшный релятивизм, отсутствие абсолюта, точки опоры. Усталость. Тени прошлого.

18 января 1947

А люди все кажутся – облаками, временно собравшимися – и сам такое же облако. Материализм, доведенный до конца.

19 января 1947

Странное чувство. Все люди как призраки во сне, «облака». «Я» становится мелочью, а с ним все – жизнь, вещи.

‹…› …ездил по книжным и комиссионным магазинам. Странное чувство. Как будто все питерцы начинают понимать суету и призрачность вещей. Громадный Barrochio «Nativita»[351] за 600 руб., прекрасные книги, которые никому не нужны.

23 января 1947

Почему-то мерещатся питерские мокрые кладбища, постепенно пустеющий и спускающийся в провинцию гордый стройный город. Сам себе кажусь совсем бесконечно малым. Казалось бы, во мне есть основы для какого-то неосуществленного grand oeuvre[352]. Но нет его, распадается все на бесчисленную мозаику мелочей всякого рода, научных, организационных, бытовых. Одним словом, старые строки, написанные еще в Кельцах 32 года назад:

Шар земной ничтожный и презренный

Неизменный совершает путь,

И оков таинственных вселенной

Не дано навеки разомкнуть.

Люди кажутся без души, и все мираж, облака, сон и затем ничего.

2 февраля 1947

Полное отсутствие научной свободы. Полностью захвачен паутиной заседаний, «генеральских» советов, академической мозаикой квартир, юбилеев. Совсем машинная жизнь и машинная усталость. Завидую наивным старикам и молодым людям. Противно существовать режиссером, знающим все закулисные секреты и истинную цену происходящего.

Отдыхаю на музыке (радио), на Доменикино и Кранахе на стене – напротив. Неужели нельзя вылезти из трясины и последний десяток лет жизни прожить так, что вышел бы настоящий толк для людей.

‹…› Кругом – книги. Столько книг, которые хотелось бы прочесть. Но в большинстве случаев – разочарование. И нет времени. Муки Тантала.

Вчера – годичное собрание Академии. Опять – «вступительное слово» на тему «папашу надо слушать».

4 февраля 1947

Вчера совсем неожиданно умер Н. Д. Папалекси. Сегодня похороны. Рядом с Л. И. Мандельштамом. Мерз у могилы. Всем страшно, всем грустно. И не знают, как примирить. Что-то страшное и вопиющее этот конец «я». Как его понять? Как «разлетание облака»[?] Но тогда весь спектакль ни к чему. Или и надо смотреть как на спектакль (по-видимому, единственно «проводимое» до конца). А другое – «улетевшая душа». Сейчас на кладбище – ни бога, ни души. Бессмысленные камни. И так вот, как всегда на бесчисленных похоронах, никакого решения.

Сегодня годовщина смерти Олега, обрушившегося где-то у Алибека.

Ехал из Академии в «ЗИС» е, и казалось, что тоже вот-вот умру, как Папалекси, за шахматами.

‹…› Где же якорь спасения? Почему-то вот только тянет «Лютер» Кранаха на стене. Так жалко его потерять.

5 февраля 1947

Очень простая истина: сознание не может быть без «я». Но может быть, в ней и все дело.

16 февраля 1947

…некогда заглянуть в бездны природы и себя самого. Так вот к смерти и приближаюсь. Апатичное, совсем не вдохновенное состояние.

28 февраля 1947

Так ясна человеческая служебная роль и полная фикция «я». А для чего служба – неизвестно.

1 марта 1947

Странное чувство отрыва ото всего и всюду. Как будто бы природа готовит к концу. Смотрю на неубранные на полках книги, их много, читать большинство из них и даже трогать больше не придется. Какая-то отмирающая плоть. Питер, Академия с уходящей стариной.

Сам я растолстел, и наконец начинает пропадать то чувство молодости и мальчишества, которое так долго не покидало.

2 марта 1947

…все яснее «облачность» «я» и полная подчиненность ветрам. Самое тяжелое – некогда сосредоточиться. Нет настоящего дела, работы.

Ехал по снегу набережной Невки. Почему-то вспоминался старый Петербург, совсем неуютный. В городе остался волшебный, колдовской скелет, а люди бездарны, провинциальны.

7 марта 1947

Ко мне неотвязно привязался образ людей как облачек, собирающихся и разлетающихся. Ничего не было в начале, ничего не осталось в конце. Это страшно, когда думаешь о могилах на Ваганьковом, обо всех, кого знал, с кем жил за 56 лет. Все разлетелось бесследно, как облака. Случайные обрывки памяти, бумаги, письма, портреты. Но все это может сгореть, исчезнуть и ничего! Игра мировой статистики. Из миллиардов случаев кто-нибудь зацепится и перетянет нить к другим мирам и т. д. Цепь[353] – эволюции. Непонятной.

9 марта 1947

Воскресенье. Утро перед походом за книгами. Остановка. Один. Радио – орган. На стене перед глазами то же трио: Лютер, Цецилия, Фауст. Все от земли – неизвестно куда.

Мучительно это дело – на конце жизни сознавать, что «Ich bin Klug als je zuvor»[354]. Прежнее чувство барона Мюнхгаузена, пытающегося извлекать себя за косу из болота. Знания, понимания даны или развились только в пределах, необходимых для борьбы за существование. Дальше этого не прыгнешь. Тьма, седьмое измерение. Приходится покориться и с этим умирать. Ничего не знаем. Или наоборот, знаем, что ничего?

16 марта 1947

Вчера слушал Aze’s Tod[355] Грига – матушку вспомнил.

23 марта 1947

Ночью удивительный сон: в Ленинграде над Дворцовой площадью поднимается вверх гигантская бронзовая статуя св. Петра. Достигнув огромной высоты, велением какого-то мрачного голоса бронза начинает стремительно низвергаться вниз. На полдороге тот же повелительный голос, ее останавливающий. Голос указывает, что св. Петр может принести пользу и действительно статуя начинает вести сверху антирелигиозные речи. Потом снился Петер Прингсгейм, гостиницы и прочая сонная чепуха. «Питерский» сон.

А в голове заседание у т. Сталина. ‹…› В этом беспорядочном кино впечатлений, мыслей, наблюдений трудно остановиться. Кружится голова.

В радио – Шуберт.

Собираюсь на охоту за книгами. А в душе отлагаются кристаллы философии совсем материалистической и совсем печальной, потому что и «я» стало временным облачком.

2 апреля 1947

Бывшее 20 марта. День ангела. По-прежнему в памяти давнишняя картина, когда мне было года 4. Комната в Никольском переулке, рядом с кухней, с дощатыми некрашеными полами. В окно сад с вишнями и сиренью. Я в кроватке с веревочными решетками. Старое мартовское солнце играет на пологе кровати. Подходит матушка, целует, поздравляет. Потом (в позднейшие годы) ходили с нею к ранней обедне к Николе Ваганькову служить молебен. Церковные поздравители. Просфора. Потом подарки.

Сейчас за окном серо и мрачно. Я – президент, «но счастья нет измученной душе». Задерган. Больная голова. Мелочи. Кругом несчастные люди (вчера депутатский прием). Некогда по-настоящему подумать, нет совсем больших мыслей. Машина.

6 апреля 1947

Почти каждый день заседания в Кремле по поводу строительств, помещений. Третьего дня с 9 ч. вечера до 3 ч. ночи – в приемной ‹…›

А за окном все метель. По радио бездарная симфония какого-то Чуваки. Кругом много-много хороших книг, которые некогда читать. А сейчас все же пойду на охоту за новыми. И так до катастрофы.

13 апреля 1947

Пасха. Отвратительная погода со снегом. Прошедшая неделя – мучительная. ‹…› Главное чувство снижения собственного качества. Слабеет мозг, знания, память, творчество, здоровье. И вместе с тем так многое хотелось бы сделать и в лаборатории, и на бумаге, и в жизни для науки, для Академии.

Дома (не считая спанья) бываю 3–4 часа. Усталость. Ненужная трата времени. Увеличение энтропии вселенной. Постоянное чувство неразгаданной загадки.

Забытое прошлое. Мама. Николай. Отец. Лида, Александра Ивановна. Все совсем исчезло. Надо бы писать воспоминания. Когда?

И еще – кругом нехорошо.

20 апреля 1947

Так ясно становится, что прошлое – это то, чего больше нет и не будет. Это о покойниках, о воспоминаниях, почти обо всем содержании сознания.

Всюду, на квартиру, в Академию, в институт рвутся люди, знакомые, родственники, просто люди за помощью, деньгами, записками. Живется страшно трудно и в этой нашей относительной «роскоши» не по себе. Лучше бы в Йошкар-Олу. В большем было бы соответствии.

27 апреля 1947

Жизнь и сознание становится шкафом с полками, на которые укладываются «дела», иногда в порядке, а иногда кое-как – «впропих».

Совсем отчетливо понимание человека, в том числе себя, как временного очень хитрого механизма, выполняющего какие-то неведомые «задания» «природы». Das unbegreiflich hier ist getan[356]. Вообще, чем старше, тем яснее понимаю это «смирись, гордый человек». Знаешь ты то, что тебе дано знать, и, как ни старайся, [всего] не узнаешь. И дело вовсе не в тебе, не в твоем «я»: временная комбинация на шахматной доске природы. Хочется иногда заглянуть «в щелку», но, по-видимому, это совсем глупое занятие, вроде барона Мюнхгаузена с болотом и косой.

Читаю вторую книгу о Леонардо за последние дни. Стародавняя мечта, которой лет 35 от роду, написать книгу о нем. Когда-то мальчишкой натолкнулся (по-видимому, через Мережковского) и с тех пор узнаю о нем больше и больше. Знания, искусство, глубина – все обращенное внутрь – не для других. Для других устройство фестивалей, крепостей. Отсутствие желания кончить что-либо. Загадочные улыбки и поднятые руки «Que sais-je?»[357]. Великолепнейшая причуда природы – «облако», из которого дальше ничего не вышло. Не зацепилось! Важнейшее звено в эволюционной лестнице – без последствий. Трагедия природы, ее тайных замыслов. Куда же далеко было Ньютону до Леонардо. А от Ньютона – прямая дорога к атомной бомбе, а от Леонардо? Надо написать книгу-дневник о Леонардо.

1 мая 1947

Холодный день, но с солнцем и без дождя. На трибуне, парад и демонстрация. Рядом со здешними властями. Военный парад – механизированные человеческие массы. К несчастью, нельзя вот так стройно в одну сторону выровнять и направить человеческую мысль, побороться с энтропийностью психики человеческого общества.

Четыре часа стоял на трибуне, лицом к Россиеву штабу и Александровской колонне. Люди, полмиллиона людей. Русские, мягкие, бесформенные лица. Столько труда, столько трудностей, но человек – «сходящееся и расходящееся облако».

4 мая 1947

Herz Beklommenheit[358]. Не за что зацепиться. Вспоминается Д. С. Рождественский и его добровольный конец.

6 мая 1947

Водопад дел, делишек, большею частью неприятных, который сбивает с ног. ‹…› В «Правду» пишут письма по поводу моего «идеализма» ‹…› Общество распространения политических и научных знаний[359] – новая тяжелая нагрузка, а по существу важнейшее дело. Но разве можно поручить это все тому-то человеку! Ужас. ‹…› В квартире тихо. На синей стене Лютер и Доменикино, за окном чуть-чуть начинают зеленеть деревья. Но все это только декорация бумажная.

9 мая 1947

На мне совершенно страшный груз дел, о котором страшно и думать. Поэтому каждая минута – ощущение преступника, не выполняющего свои дела.

Но господствующее чувство-мысль: «человек-облако». Мысль, совершенно освобождающая, но до бездонности безнадежная.

11 мая 1947

…дома один. Полная изоляция. Я и книги. Книг много, но как мало настоящих. Деревья зеленеют. Между рамами запутался глупый шмель, тыкающийся в стекло. Ездил «по книги», зачем-то купил инкунабельного Августина. Наклейка ex-libris’ов, которые осуществились лет через 38 (деревянная гравюра Валлотона).

Девять десятых жизни заняты совсем не тем, о чем здесь пишется. Каждый день часа три в Физическом институте. ‹…› Потом часов 6 каждый день в Академии, мозаика, калейдоскоп, звонки вертушек, обо всем, ясное ощущение себя диспетчерской машиной. Потом часов 7 сна, со странными образами, которые всегда поражают не тем, что они видны, но своей отчетливостью во всех деталях.

13 мая 1947

Проснулся, как всегда теперь, с больной тяжелой головой и с мыслью об идеальном человеке, совершенно забывшем о себе, настоящем «святом». И в памяти нашел только матушку. Сейчас ее уже давно нет. Умерла она вовремя, не пережив Александры Ивановны и Николая. Я не знал другого человека, в такой степени отбросившего себя самого: постоянный труд. Помню старое время, лет 45 назад. Ходит часа в 4 утра с керосиновой лампой по дому, хозяйничает – для семьи, для других. Дети. Бог. Кладбище. Такое ясное и простое отношение к другим. Никогда никаких пересудов, сплетен. Ее жизнь – непрестанный, всегдашний труд для других. Никогда отдыха.

И смерть, в сущности, такая легкая, такая естественная. Других таких людей не встречал. Это и есть разрешение всех «мировых загадок». Во мне так мало этого осталось.

25 мая 1947

Духовное окостенение. ‹…› А самое главное – философия «сходящихся и расходящихся облаков» (в сущности – Лукреций). Прошлого – нет, умерших – нет. Неужели это – жалкий итог.

Слишком высоки высоты, на которые задираюсь «для себя». С этой точки зрения жизнь возможна, но не для себя.

Сейчас пойду за книгами.

1 июня 1947

…я в оцепенении от постепенного «самоохлаждения». Все – чужое, преходящее. Не нужен сам себе. Умереть готов каждую минуту. И как будто бы все так ясно, противно ясно. А на самом деле не так это. Главного люди, по-видимому, совсем еще не поняли.

3 июня 1947

Ленинград – роскошный гроб.

15 июня 1947

…головная боль и полное ощущение машинности. Личность, я, свое совсем исчезли. Даже удивительно. Как солдат, готовый, что вот убьют.

‹…› Воскресенье, на столе ландыши цветы. Ходил за книгами. Канарейки (или соловьи) у кого-то щелкают в клетке около Арбатской площади. Но отдых никакой. Собираюсь ложиться спать. Болит голова. Радио из Рима.

26 июня 1947

…ясное чувство растворения, исчезновения «я». Осталась скверная, надломленная, измученная машина.

29 июня 1947

Остановка. После трех поездных ночей переночевал на элегической питерской квартире. Для меня она настоящая элегия. Смерть Рождественского. Ужасное злоключение Николая. Помню, я стоял на площадке перед дверью и думал, не броситься ли вниз в лестничный пролет, чтобы кончить сразу все. ‹…› Потом этот вынужденный переезд в Москву, «президентство». Прекрасный город – грустная элегия, несмотря на Неву, зелень и дворцы.

Сейчас здесь один. Все в Москве. Каждый день умирают люди. Я затасканный, задерганный, противно потолстевший, непохожий на себя.

И хочется повторить «эксперимент» Дмитрия Сергеевича [Рождественского]. (Наверное, когда Д. С. нажимал курок ружья, с улыбкой думал об «эксперименте».)

‹…›

Для «смысла бытия» нужна большая мысль. Ее сейчас нет.

А все вместе – элегия. И грустно, и красиво.

Скоро пойду на Невский и Литейный по «антиквариям».

6 июля 1947

Изуродованное раком тело Чеботарева в гробу, в Математическом институте. Проза, механика, сочетание атомов. От человека остается не больше, чем от актера, изображавшего Цезаря или Фауста. Грим снят и «гения череп – наследье червей». Особенно бессмысленны – самолюбие, собственность, выпирающее «я». Чистейшая биология. Природа заставляет разыгрывать спектакль для непонятной эволюции.

Приятна сейчас, как всегда, тишина в воскресенье. Синяя стена перед глазами с М. Лютером, Цецилией и Фаустом в золотых тусклых рамах. Красное дерево дивана. Золоченая бронза чернильницы (в сущности, собственного изделия) a l’ Омар Хайам. В радио финны богу молятся.

Мне сегодня придется ехать на обед к сербскому послу. Кукольная комедия.

17 июля 1947

Два года «на престоле». Постепенное превращение в общественный инструмент, отмирание личного. Остались довольно слабые остатки самолюбия, и так ясно, что человек только «леса», потребляемые для постройки чего-то. В сущности «петрушка», исполняющая роль, но очень сильно автоматизированная. При том автоматизация тончайшая, использующая ощущение, сознание и вообще все психологическое, чего до сих пор совсем не поймала наука.

Сознание атомизируется, расчленяется, разделяется, душа возникает из психических атомов, как дом из кирпичей. По-видимому, это так, и современный материализм должен быть таким. Физический атом надо наделить элементарной «душой», так же, как массой, зарядом и спином.

Понять или уверовать в атомизм своего сознания – это и значит понять временный, преходящий, служебный характер «я».

Но, может быть, все это ошибка или, вернее, не все, и есть психофизический параллелизм и физическим атомам соответствуют объективные платоновские идеи?

Таковы размышления в начале третьего года. После отчаянной мозаики московской жизни, усталости, неуверенности, тревожности, абсурдов и пр. здесь [в санатории] сижу как одурелый и пока не могу опомниться, глядя на серое бездождное небо, зелень и черные стволы.

27 июля 1947

…звенигородские высоты, синие леса, река. Но теперь за всей этой декорацией видно безотрадное человеческое нутро.

‹…› Философия: все крепнет уверенность, что вырваться из заколдованного круга философских споров за тысячелетия можно только через биологию. Биология – «сравнительная биология» – раскрывает секретные замыслы «природы» в отношении сознания, ума, познания и прочих философских аксессуаров.

Ходить здесь по парковым дорожкам тяжело. Грустные встречи и разговоры ‹…› Какое-то преддверие к кладбищу.

[Д. Н.] Прянишников сказал, что видел Николая во сне, бодрого, веселого, крепкого.

1 августа 1947

Утром ходил по лесу один. Солнце, не жарко. Сидел под старыми дубами, думал. Только в лесу – вполне дома. Свое, ничто не фальшивит. Хочется незаметно заснуть в этой зелени и никогда не проснуться.

3 августа 1947

Вчера прочел платоновского Теэтета. Впечатление тяжелое, как почти всегда от философских сочинений, мюнхгаузеновская попытка вытащить самого себя за косу из болота. Платон, Аристотель, Спиноза, Декарт, Лейбниц, Кант, Гегель и tutti quanti[360] – ни за что не зацепились реальное, ничего не изменили. В каком же потрясающем различии в сравнении с ними естествознание! Философию пора вывести из этого состояния мертвого хода, и, думаю, это случится.

Ясно, холодно. Ходили по лесу, но бездумно. Поэтому прогулки как будто и не было. След только в ногах. Голова «незаряженная», пустая. По небу аэропланный шум. Авиационный праздник.

«Пустой» день, когда не сделано ничего, кажется преступлением. А с другой стороны, к смерти преграда только неприятная боль, как при взятии пробы крови (это вот в такие «пустые» дни).

6 августа 1947

Вроде «Затерянного мира» Конан Дойля. Дореволюционная усадьба[361], старенькая, скромная, с серыми двадцатью служебными постройками, барским домом, заросшим березовым и еловым парком. Маленький дом Н. А. Морозова с «фонариком», завешанным картинками лунной поверхности, газетами с солнечным затмением, старыми фотографиями, полки с книжками, еврейским словарем и другими морозовскими аксессуарами. Могила Н. А. Окно в прошлое. Завидно этой жизни «философа» среди природы, берез, елей, сов, волков, недавно разорвавших какого-то «Шарика», лосей.

Хочется спрятаться сюда с книгами, лабораторией и незаметно исчезнуть в лесу, как умер Н. А.

7 августа 1947

…просыпаюсь с грустно-трогательным чувством и тревогой. Прошлое, усадьба, старый высокий дом, пруд – вишневый сад наяву. И уходящая природа. Ходили сегодня по большому еловому лесу. Моховой зеленый ковер, малина, громадные муравейники, гнилые еловые пни всюду, развороченные медведями в поисках муравьев, малина. Сегодня редкий в этом году жаркий день.

Прочел философствования Ф. Франка. Мах, позитивизм, логический эмпиризм – все это производит странное мертвенное впечатление. Как будто бы и так, а на самом деле наука никогда так не развивалась и не будет развиваться. Забыто живое сознание, состоящее не из ощущений, а из образов, понятий, представлений, слов. То, что Франк и прочие называют метафизикой, на самом деле составляет все содержание жизни. Конечно, кинокартину можно представить как пространственно-временное чередование темных и светлых пятен, для которых можно вывести всякие логически-эмпирические соотношения, но на этот раз ясно, что у этих соотношений есть свой совсем особый смысл.

9 августа 1947

По-прежнему чувство исчезающего, растворяющегося «я». Ничего не остается, кроме «атомов», или объективных «ощущений». «Философствовать» хочется больше, чем когда-либо.

10 августа 1947

Небо, расписанное и серыми, и белыми полосами. Желтые пшеничные и ячменные поля, зелено-пурпуровый картофель. Серые деревни, вдали «медвежий» лес. Тишина. Не холодно, не жарко, и хочется расплыться незаметно и исчезнуть, как облако.

11 августа 1947

Разговоры о Н. А. Морозове. Собирали «лисички» около его могилы.

13 августа 1947

Спится здесь в этих робинзоновских островных условиях совсем особенно, не знаю почему. Каждая ночь. Сложные, неизвестно почему возникающие сны, длинные, с мелкими подробностями, то предстоящий прием у Екатерины II в качестве президента Академии (разговор по телефону с Царским), то в антишамбрах[362] у Николая II. Разговор с адъютантом о форме. Всплывает во сне старая фронтовая кожаная куртка. Издатели, книжники etc. Человеческая память совершенно поразительная вещь, хотя, по-видимому, молекул в мозгу хватит, чтобы запечатлеть все и в достаточных деталях.

15 августа 1947

Красиво, уютно и безнадежно грустно. Впечатление забытого кладбища, заросшего «травой забвения».

19 августа 1947

Голова затихла, как будто все там в Москве закрылось туманом. Пестрые сложные сны с деталями и без забот. Но послезавтра всему опять конец. Надо включаться в государственную машину.

20 августа 1947

…заснуть и забыть обо всем хочется.

21 августа 1947

…подташнивает и трясет, пытаюсь вылечиться своим лекарством «стрептоцид + аспирин». Давно не болел. Лежал на постели, спал часа два, завернувшись (лихорадило). Борковские сны. Огромные березы. Зеленый притоптанный ковер перед домиком. Горизонты, с полями, «медвежьим лесом», серыми деревнями. Здесь, в провонявшей Москве, все кажется парадизом.

‹…› Сойдя с парохода в «Химках», прежде всего узнал о смерти С. С. Смирнова, сравнительно молодого академика-геолога. Хочется самому заснуть навсегда в лихорадочном сне, видя Борок, природу милую.

24 августа 1947

…как-то подавлен, без перспектив, без мыслей, усталый, больной. Все кажется миражом.

25 августа 1947

Зеленая Менделеевская линия, вся заросшая, в цветах. Из зелени смотрят петровские коллегии. Постоянное, каждый раз повторяющееся питерское колдовство.

Медвежья и утиная глушь Борка. Чад, вонь и отрава Москвы и здешняя закристаллизовавшаяся старина. Но все три – дороги в небытие, только совсем разные.

А со мной что-то нехорошее делается. Усталость непреодолимая (после «отпуска»!).

28 августа 1947

Herz Beklommenheit[363].

‹…›

Объективное и субъективное. В «себе» пустота, томление духа, а вне колоссальное и непонятное.

31 августа 1947

Купил скверную фарфоровую берлинскую Минерву, за которую ругает Олюшка.

А в голове пустынно, тоскливо, бесперспективно и жутко.

7 сентября 1947

Московское 800-летие. Сияющая погода, подмалеванные московские дома, флаги, портреты. Толпы народа на Тверской. Выступал на закладке памятника князю Юрию.

14 сентября 1947

Кажусь себе вороном в павлиньих перьях. Вчера вечером был Боря Васильев, сегодня ездили к нему, потом гуляли по лесу за грибами. Боже, как это грустно – встречаться через 40 лет. Старики. У Бориса остались какие-то элементарные слова только. А когда-то меня к нему так тянуло и он казался лучшим. Желтые, красные листья, запах осени всюду и это «но, рыцарь, то была Наина».

18 сентября 1947

Один. И по вечерам в полночь, как сейчас, так пусто. Никого, ничего. Одна механика. Плохой винт в машине. Автоматы.

22 сентября 1947

В душе еще какие-то остатки самолюбия, глупых страстей, но это легко стряхивается, и остается холодная осенняя ясность, преддверие гроба.

27 сентября 1947

Смотрю на громадные гранитные основания колонн здания Академии, их не меняли 150 лет. А люди… Город живет сам по себе, без людей.

Печальное чувство «деперсонификации». Совсем почти «меня» не осталось. Ходящая автоматическая машина вроде телефона-автомата, реагирующая на события, немножко хранящая их в памяти. Мне так ясен становится переход от тумбы и колонны к человеку. Да, сознание только обманный фокус природы. Близкие, прошлое, свое, как отлетевший сон, как расплывшееся облако, о котором никто не помнит, несмотря на все истории, дневники, фотографии.

5 октября 1947

По инерции ходил за книгами. Приношу, некогда посмотреть. ‹…› Духовная пустыня. Вакуум.

12 октября 1947

Сознание, «я» – «фокус» природы, выполняющий функцию наиболее эффективного использования куска вещества[364]. Этот «фокус» возникает при определенной комбинации вещества и разлетается как дым в момент смерти. От сознания и «я» ничего не остается. Псевдобытие чужого сознания в виде памяти о нем других, писем, фотографий, дневников и т. д. иногда полностью разлетается. Не остается или не останется скоро ничего: «Великий Цезарь ныне прах и им замазывают щели». Если достигнуть резонанса «желаний неведомых природы» и тенденций сознания – то жизнь идет так, как надо, «как задумала природа». Если этого нет – трагедия и она – распространенное явление в интеллигенции.

Это один возможный сугубо материалистический вывод философии «сознания как фокуса природы». Другой – агностицизм, невозможность Мюнхгаузену вытащить себя за косу из болота. Живи и дожидайся, что из этого выйдет. Все может быть.

Реальный результат дум такого рода в этом году: полная уверенность в «биологической» доказательности того, что сознание – не просто дубликат физических явлений, что это фактор, как-то воздействующий на физику, т. е. и сам физический (это следует с очевидностью из развития сознания, его утончения и усложнения в природе, к которому «природа» не стала бы стремиться «зря»). Неисповедимыми путями, может быть, природа физически действует и на сознание, и тогда круг замкнется. Думаю, что самое интересное, глубокое и неожиданное для физика в будущем в изучении сознания.

Сейчас. На улице 0°. В окно солнце мимо фаянсовой немецкой Минервы с копьем, купленной на Арбате, между двумя горшками с азалиями (тоже немецкими, из потсдамских оранжерей). Солнце на урановом стакане с Шиллером, привезенном Весниными из Карлсбада. В стакане последние мелкие красные розы из сада и белые шарики (название забыл). Солнце играет на бронзовой золоченой чернильнице (почти своей работы). Чернильницы в виде сфер – земной и небесной, в середке полуодетая дева с астрономической сферой в руках. Золотые пятна и рефлексы. Кварцевые печатки. На синей стене красновато-оранжево-желтая Чечилия Доменикино, Лютер и Фауст. Краснодеревный диван, два питерских шкафчика для бумаг. – Вещи. Но надо же где-нибудь жить, и лучше с ними.

Мучительная неделя выжимания газетных статей, заседаний. Больная голова. Мозаика, мозаика отвратительная. Улетает память. От прошлого какая-то слабая паутина. Динамика без остановки.

В радио – Бах из Швейцарии.

Вот воскресная картинка одного из сознаний.

25 октября 1947

Люди, люди, люди. Усталость. Постоянное ощущение чего-то вроде нависшего над головою меча.

Философия? Ясное ощущение себя машиной, на которой «кто-то» работает. «Я», сознание – обман и пустота.

2 ноября 1947

…усталость, апатия и усугубление «философии».

8 ноября 1947

Утром вчера на параде и демонстрации. День холодный, дождливый, серо-грязный. ‹…›

«Nativita» Barrocio, реставрированная Кориным (вернее, просто промытая). По-прежнему Лютер Луки Кранаха на стене. Белая фарфоровая Минерва с копьем на белом окне. За окном деревья, покрытые снегом, с прилетевшими опять воронами. Ворона и проблема сознания.

‹…›

В душе мозаика. Усталость. Вороны на оснеженных ветках…

Нужно начать наконец писать большое, втягивающее.

Приобретение, или признак страшного недуга. Сверхличная точка зрения на все.

По радио «Экстаз» скрябинский. Когда-то слушал его первое исполнение в Благородном собрании. Ничего не понял. Шел с концерта с И. Е. Евсеевым и А. Габричевским и ругался (в Георгиевском переулке). Теперь понимаю глубину этой музыки. Это экстаз умирания, той эпохи перед 1914 г. Непрестанный крик, стон сознания, сжигающего себя самого.

13 ноября 1947

Настроения и «философия» самые грустные и самые безнадежные. Растекание личности, полная эфемерность прошлого. Все кажущееся ценным – сон и мираж. Верна только мгновенная эстетика, смысл которой тоже пустой.

14 ноября 1947

…в Эрмитаже: Петровская галерея. Прошло двести лет, и что же осталось? От Петра сохранили все, что можно, вплоть до внешнего облика «персоны» растреллиевской. И живет импульс, пинок, данный им давно России. Этот пинок не иссяк, это и есть живой Петр. Это все? Мало? или много? Опять злополучное «я», растекающееся облако, фокус природы.

Страшно недоволен сам собой. Никакого творчества, свежей мысли. Усталость. Отупение. С трудом дышу. Толстею. Сам на себя не похож. А иногда казалось, что я мог бы подняться до высот, с которых все видно. На самом деле все тянет вниз.

Хожу, сижу, а неустанно перед глазами собственная и общечеловеческая трагедия. Сейчас темное питерское утро. Сижу в зеленом кресле в красно-желтом кабинете, как в темной могиле.

16 ноября 1947

Я с ужасом замечаю, как постепенно обрываются связи мои с жизнью, с людьми, событиями, предметами, прошлым, будущим. Родные, знакомые начинают казаться призраками, тенями, изменяющимися, исчезающими. Все, все в движении, расплывается, совсем не вечно, люди, как актеры, вещи, как картины, быстро выцветающие и распадающиеся. Судорожные попытки музеев, архивов, библиотек спасать прошлое – случайны, фальсифицированны, да и не достигают в сущности ничего.

‹…›

Вчера опять целый день хождений, заседаний. ‹…› Сегодня – по комиссионным магазинам, по антикварным книжным лавкам. Погоня за прошлым.

5 декабря 1947

Ясно понимаю, что проживаю последние годы состояния человека, которым он быть должен. Дальше, если придется жить, начнется явное умирание на собственном виду, потеря памяти, сил. И вот на вершине горы страшно холодно, одиноко и безразлично.

Жизнь кругом: весь земной шар пузырится, хаотически кипит. Все хорошие слова, принципы перевернуты вниз головою. Все позволено. Человеческое сознание как будто бы дошло до тупика.

«Шар земной, ничтожный и презренный, неизменный свой свершает путь» и на нем всякие макро– и микростатистические процессы. «Все утопить». Рушится надежда на человеческую волю, выстраивающую людей к одной увлекательной цели, на волю, оседлывающую земной шар.

‹…› На дворе 3-й месяц погода пляшет около нуля. Мокрый снег, дождь. Гадость. Уличная финансовая паника перед предстоящей девальвацией или сменой денег[365]. Покупают все, вплоть до гробов.

14 декабря 1947

Самое тяжелое: прочно угнездившаяся, и сознательная, и бессознательная философия: 1) Эфемерность «я», 2) полная условность человеческих отношений, слов, мыслей и даже снов, 3) в сущности, вся человеческая деятельность – актерская. При такой философии не мудрено «соскочить с орбиты» в небытие и сознательно кончить с сознанием.

21 декабря 1947

По случаю местных выборов [книжные] лавки закрыты. Не ходил поэтому и в город. Только на выборы в сопровождении кинооператоров.

‹…›

Кругом печальные денежные трагедии и комедии. А. В. Щусев, вынувший сколько-то сотен тысяч старых бумажек, уборщицы, потерявшие последнюю тысячу.

Обращаюсь в резинового болвана, в который вставлен граммофон и которого возят в ЗИС’е 110.

‹…›

… По радио из Англии рождественская оратория Баха.

Прочел о космологических фантазиях П. Иордана. Мир, начинающийся миллиард лет тому назад из точки и растущий с рождающимися звездами. Снова, по-видимому, попытки Мюнхгаузена вытащить себя самого за волосы.

25 декабря 1947

Радио: коляды, рождественские гимны по-фински, по-чешски, по-польски, по-английски. «Все выраженье стихии одной», стихии, пробудившейся бог знает когда, когда стали праздновать победу Солнца над тьмой. Зерно всего этого еще совсем не понято. Это – явление природы, так же как перелет птиц и зимняя спячка.

26 декабря 1947

По улице идет двуногое в московском одеянии сороковых годов XX века. В его голове какие-то намерения, планы, «философия». В более или менее определенное время он ест, занимается обратным делом, спит и т. д. Таких по земному шару бродят миллиарды. У каждого из них «я». Мир для него. Если бы в его руках была кнопка, после нажима которой мир мог бы исчезнуть, вероятно, это «я» в минуту отчаяния нажало бы кнопку. Узнать по лицу и походке о чем в точности думает это «я», невозможно, но приблизительно, статистически установить это возможно. Все было бы крайне просто, если бы такая фигура делала в точности то же самое, что она и на самом деле делает, но у нее отсутствовало бы «сознание» и «я». Все «несчастия» человеческие проистекают только из «я». Иначе войны, пожары etc. были бы ничем не хуже любого парадиза. Надо думать, что сознание есть condition sine qua non[366] жизни. А отсюда миллионы следствий, новая наука и новое мировоззрение.

27 декабря 1947

…глаза скользят безразлично по книжным полкам, по бронзовому Коллеони, по старому моему студенческому письменному столу, который когда-то купила мамаша на Смоленском, по восковому Ньютону, пережившему здесь блокаду.

Чувство словно болезнь, разрешающая полное изнеможение и полное безразличие.

30 декабря 1947

Объективизация себя самого. Вчера разбирал старые негативы за сорок с лишним лет, несколько сотен. Вся жизнь, котенок, снятый лет 45 назад, школа, университет, война, родные, близкие. Мимо, мимо, глаза скользят, не задевая. Ни чувств, ни страстей. Смотрю на себя в зеркало. Что-то толстое, тяжело дышащее, совсем не то, что представляю, думая о себе.

31 декабря 1947

Со мной нехорошо. Мозаичная суматоха дел. Ни одного дня полного удовлетворения. Все время сознание, что не сделал 90 процентов. Словно преступник. Днем на людях 10–12 часов ежедневно. Потом больная голова, бегание от людей. Спасенье – книги, картины, музыка, тишина. Страшная философия объективизации, пробирающаяся внутрь помимо меня. Мир без сознания, без души. Прошлого нет. Нет мамы, Николая и всех. Нет навсегда и полностью.

И все же кончаю надеждой. Брезжится доказательство сознания в мире. Начинаю понимать вселенскую роль живого, людей, самого себя. И хочется сделать большое в науке на прощанье, перед концом, который на самом деле не будет концом.

‹…›

Сейчас в маленьком кабинете на Биржевой, с Коллеонни, книгами, с небольшой головной болью, с радио. Я – не я, а окно, через которое мир смотрит на самого себя.

1948

1 января 1948

Нужно ли возвращать крепкость, уверенность, цепкость в жизни, которые были в молодые годы? Сейчас все кажется временным, преходящим, случайной комбинацией случайных элементов – сходящиеся и расплывающиеся облака. Уцепиться как будто бы не за что.

Держат две идеи: эволюция и сознание. ‹…› За загадкой эволюции и сознания – неизвестное, которое поддерживает жизнь.

‹…›

Сижу один в темном, сумрачном кабинетике на Биржевой. ‹…› Читаю «Огненного ангела»…

11 января 1948

Мелочи, сотни дел, сразу забываемых. Отвратительное чувство, что что-то забыл.

В ночь с 9-го на 10-е дождь и какое-то странное полыхание неба. Молнии? Или быстро исчезающие северные сияния. Максимум солнечных пятен. Отчего бы Солнцу не начать разрываться. И всему бы конец. Так это просто. С этим и засыпали.

‹…›

Душевное равновесие, только когда слышу музыку Баха или Бетховена. Это – родная сфера. В чем дело? Не знаю.

На стене передо мною две новые итальянские загадочные картинки, нарисованные на меди. ‹…› Аполлон, убивающий Пифона, и второй, пока мне неизвестный мифологический сюжет. Глядя на них, тоже «уравновешиваюсь». Тоже вроде органа.

Прекратили торговлю в воскресные дни. Нарушилась еще одна отдушина. С десяти лет в воскресные дни ходили на охоту за книгами («Сухаревка»).

18 января 1948

Грустные и даже жуткие путешествия в прошлое. ‹…› …поехали на Ваганьково, на пресненские могилы. В снегу. Шекспировские старухи-нищенки. И отчаянное, жуткое собственное безразличие. Потом поехали по Никольскому переулку мимо нашего маленького дома с садом, где теперь совсем чужие люди. Напротив ободранная Николо-Ваганьковская церковь, когда-то богатая, блиставшая золотом, гремевшая звоном по праздникам. «Парадный ход» в маленьком доме – 50 лет назад. Вишневый сад. Рядом лабзовский дом, с другой стороны глаголевский дом. Все развалилось, все такое маленькое. И всего прошлого нет. Надо воскресить хотя бы для себя это прошлое – писать. Это отпадание прошлого почти смерть, а вместе с тем освобождение «я» от себя самого.

25 января 1948

Урывками заглядываю в «Платона». Смерть Сократа. Как все просто и ясно, и почему-то кажется, что пора «укладываться» на тот свет.

Смотрю на вещи кругом. Они живут многие жизни. На окне фарфоровая Паллада из Берлина, из какой-то немецкой квартиры. Две азалии из потсдамских оранжерей. На стене М. Лютер Луки Кранахского 1533 г. Со сколькими людьми он жил? Странные «аполлоновские» картины из Питера, они, конечно, жили, вероятно, столько же, сколько и Лютер. Краснодеревный диван александровских времен, николаевские шкафчики. Они живут много дольше человека. Куда-то эти вещи пойдут отсюда. Их жалко, с ними сжился.

1 февраля 1948

Когда-то под Радомом, весной 1915 г. писал что-то в таком роде:

Объятый ширью одиночества,

Внимаю тайнам тишины,

И отдаленные пророчества

В мечту немую вплетены.

Настроение сейчас такое же. Одиночество – это и есть «я» (оно возможно только по воскресеньям). Чувствую, как это «я» расплывается, исчезает, теряет свою биологическую основу. И становится «все равно» (а главное – жизнь и смерть, еще читал на днях о смерти Сократа).

А прошедшая неделя снова мучительная, заседательская: Общество, Институт. Верховный Совет. Домой возвращался в двенадцатом часу ночи. Почему-то трудно дышать. Передвигаюсь с трудом по ровному месту.

В институте очень хочется экспериментировать, но остаются буквально минуты. Видит око, да зуб неймет. Вчера был Борис. Так хотелось говорить по душам (несмотря на усталость), перекинуть нити в прошлое, но, как и сорок лет назад, душа не раскрывается. Грустно.

8 февраля 1948

Утро. Третий день мороз. Солнце на бронзовых сферах чернильницы, на Аполлоне, убивающем Пифона, на лакированных шкафчиках. На деревьях иней. Из радио: немецкое богослужение с проповедью и Себастьяном Бахом. Один.

Голова больная и тревожная с утра. Ясно, что завяли и отпадают последние нити, связывающие «как природой положено» человека с жизнью. Остались: философия и красота. Можно сбрасывать тело и улетать в платоновские высоты или, проще говоря, исчезать.

Что сохраняется, что исчезает? В физике сохраняются элементы (вернее, сейчас и они не сохраняются) и исчезают их сочетания. В платоновской метафизике сочетания живут как «идеи». Физическое «сохранение» может оказаться фикцией. По-видимому, для каждой «субстанции» (вроде электрического заряда) существует в мире партнер с противоположным знаком (отрицательная масса и отрицательная энергия) и в равном количестве. Попросту в целом оказывается, что количество каждой субстанции в мире в целом равно нулю (иордановские идеи). При таком положении дела о «сохранении» можно не беспокоиться. А что же сказать о сохранении «сочетаний». Разве только, что они в бесконечной вселенной в бесконечное время должны повторяться и возвращаться.

15 февраля 1948

Роюсь в своем архиве: осколки прошлого. Призраки.

16 февраля 1948

Когда вижу себя в зеркале, не узнаю. Совсем не то, что-то толстое и чужое.

20 февраля 1948

Такая тяжесть это «я», когда оно расстраивается и выходит из резонанса с миром. Хочется, чтобы в этом узком, маленьком, темном кабинете с восковыми Ньютоном и Франклином и бронзовым Коллеони тихо, незаметно перейти в небытие и покончить с ненужным «я».

‹…›

…голова царя и царицы, пролежавшая в вечной мерзлоте[367], а потом высушенная Вологдиным в высокочастотной печи. Жалкие остатки сочетания атомов, когда-то комбинировавшиеся в могучего царя с царицей. Улетело все, навсегда, ничего не осталось от самого главного, от царева я. У меня последнее время все чаще ощущение, что я уже в состоянии такого замороженного и разогретого высокой частотой царя.

22 февраля 1948

Солнце на бронзовой чернильнице. Опять на синей стене в тусклой раме Аполлон с Пифоном. В столовой прелестная фарфоровая ваза с «венециановскими» пейзажами, вероятно, из какого-то дворца. Как приросла к красному дереву. Это – маленькие радости, непонятные, впрочем. Хорошо знаю, что не chef d’ oeuvre’ы[368], куплены за копейки. Но вот нужно почему-то, чтобы были «свои». Хотя ясно знаю, что скоро в могилу, ничего этого не возьму и снова все это сгинет или попадет в комиссионную лавку.

Читаю Н. Страхова: «Мир как целое». Книга удивительная и стоит очень многих других, русских и иностранных. Ум ясный, непутанный и «свой».

Пугает и угнетает мысль, что fugit invida aetas[369], а у меня совсем иссякло творчество. Оглядываюсь на свое прошлое и «объективно» вижу, что я всю жизнь был «уродом», не похожим на других, с философской абстракцией и заинтересованностью и глубиной. Всю жизнь, до школы, когда почему-то вникал в печатные церковные проповеди, брошюровал их, занимался «алхимией» на основе брокарного мыла. Школа, с первого же класса влечение к предметам искусства (статья о выставке), школьные учебники по физической географии. И т. д. Об этом следовало бы написать. Это очень чудно и интересно. Но вот жизнь явно загнулась и скоро конец. Чувствую, что должен бы был сделать и оставить людям что-то совсем большое. На самом деле все рассыпалось, развалилось в дребедень и крошки. Не знаю, как ухватиться и взяться и сделать что-то напоследок.

Потому тени: мама, Николай, отец. Лида и сотни других. Неужели все ушло необратимо.

24 февраля 1948

Вспомнил прочитанную книгу Страхова. Главное не понято: психическое, связанное с веществом. ‹…› Надо же говорить о сознании полным голосом, не ограничиваясь пустозвонными фразами, что это-де проявление высокоорганизованной материи. Здесь что ни слово, то непонятное. В радио – Бах. За окном снег и 10° мороза. На душе смутно и тревожно.

29 февраля 1948

Человек как гигантская, сложнейшая «молекула», награжденная для большой эффективности сознанием. Кем награжденная? «Самодвижение»? Или фокус «природы»? Мир вполне замкнутый, выпрыгнуть из себя, даже при сотрудничестве двух миллиардов прочих людей, нельзя. В итоге при ослаблении прочих стимулов к существованию – мучительная драма.

‹…› На окне, в которое врывается солнечный свет, белая фарфоровая немецкая Паллада с копьем между двух зеленых нецветущих азалий.

Внук в Ленинграде. При благоприятных обстоятельствах может дожить до 21-го века. Что-то будет с миром? Сейчас необычайно тяжело.

Жизнь веду странную. Дома (помимо спанья) 3–4 часа, которые пребываю в одурелом состоянии «транса». Хотелось бы напоследок дать большое и настоящее и в физике и в философии, но как во сне. Лететь хочется и не могу. Полная скованность.

14 марта 1948

На столе фото: мама, портрет мамы, Николая, на стене фото Илюши. Ничего больше нет. Все прошло. Надо смотреть только в будущее. Воспоминания, люди кругом, вещи, книги. Все это отнять. Останется ли что-нибудь?

Сегодня сон в поезде философский: пространство, из которого взяли все вещество, всякие «поля», и казалось, что будто бы что-то осталось. Чепуха!

21 марта 1948

Солнце. Небольшой мороз. На синей стене раззолоченные рамы словно церковный иконостас. Через радио «серьезная музыка» из Стокгольма.

‹…› Сейчас на короткий миг одинокая тишина. Поеду за книгами. Это вроде пьянства. А надо бы за стол, свежую голову и острую мысль. Надо выполнить свою задачу на свете.

‹…› …я сейчас без руля и без ветрил. В возрасте 57 лет, все время в ожидании чего-то грустного и тяжелого.

25 марта 1948

Спас Малую Ордынку, которую хотели переименовать в «Островскую».

28 марта 1948

Кругом на свете страшное и странное. Сегодня сумрачно. Голова тяжелая и совсем не изобретательская. Чувство отрыва от мира и в то же время ясное ощущение фиктивности сознания. Года два после рождения человек в состоянии телефона-автомата. Потом постепенно возникает и развивается сознание, сначала самое грубое как выражение эгоизма. Сознание как работающая полезная часть живого при исполнении им природных функций. Дальше – гипертрофия сознания, настоящая философия, с ее парадоксальным отрицанием «я». Все вместе непонятно.

А в конце концов: просто расклеившаяся машина, сделать что-нибудь конкретное трудно.

2 апреля 1948

Бывшее 20-е марта. Мама и Александра Ивановна в могиле, а сам с радостью отсчитываю каждый уходящий год.

Такой материалистической ясности, как сейчас, не знал никогда. Одуряющая и омертвляющая ясность. И сам и каждый человек машинизировался. Если только верны предпосылки, а они, наверное, не верны.

И по-прежнему усталость, бездарность, автоматизм. Надо стать опять живым творческим человеком.

7 апреля 1948

Похороны ‹…› Даже у могилы не прорывается живое. Проза, ужас и безнадежность. Хотя бы один человек сказал об общем, о человечестве, о вселенной. Для чего это все. Ведь мы люди. И с этой точки зрения подходим.

Весенняя грязь. Чудесная колокольня Новодевичьего монастыря с провалившимся куполом. Сегодня Благовещение.

11 апреля 1948

Утро. Солнце. Из радио бездарная музыка Крейна. Болит голова. Впереди неясно, путанно, и так просто перейти в предмет, в небытие душевное.

Дни без стержней, автоматические. Встаю в половине восьмого, всегда с тяжелой мыслью и перспективой включаться и тянуть лямку. Автоматическое умыванье, бритье, чистка зубов по хронометражу. Автоматических два яйца, кофе – силком, без всякой охоты. Успокаивают немного картины, краснодеревные шкафы с книгами. Нирвана черного кожаного дивана с попытками поймать вдохновение, новую хорошую мысль. В 9½ машина ‹…›. Туман. Мозаика. Головная боль.

‹…› Для остатка жизни нужно одиночество, тишина и свежие хорошие мысли, творчество. Без этого трудно будет жить.

Бренность всего на свете, начиная от атома и кончая вселенной. Все проходит и уходит, и глупо цепляться за несуществующее постоянство. «Тот счастья полного достиг», у кого машинное существование в полном резонансе с машинным сознанием.

Бывают моменты, когда на свете совсем жутко и конец сознания кажется счастьем.

18 апреля 1948

Совершенная ясность в служебном значении «я», в его подчиненности и нужности для общего. Беда в том, что все понятия и слова – человеческие. Служить кому-то, подчиняться кому-то, быть нужным кому-то. Но, как писали анархисты на вывесках в 1920 г. в Москве, «нет ни бога, ни природы». Есть сознание (cogito ergo sum[370]) и через него объективированное «все». Человек, несмотря на Платона, Леонардо, Ньютона, не может выскочить со своей орбиты, ни перестать существовать (по-прежнему трагедия Мюнхгаузена, извлекающего себя за косу из болота). Гипертрофия сознания. В жизни оно должно быть в резонансе с нею и, по крайней мере, с нею вместе развиваться, обогнать нельзя.

25 апреля 1948

«Философское состояние» драматическое.

‹…› Дома остаются в распоряжении всего 2–4 «бодрствующих» часа, в которые надо умственно отдохнуть и опомниться.

Хорошо одно: ясно, что цена сознанию, «я», личности небольшая и так просто, уверенно и спокойно можно уйти в небытие, когда где-то с большой вероятностью подобное же сочетание атомов повторится. «Мне» и «миру» от этого ни тепло, ни холодно. И «я» и «мир» фикция. А что же остается, что же есть?

28 апреля 1948

Когда сам с собою – отлет сознания вверх «выше солнца и планет». Отлет, конечно, кажущийся, на самом деле вырваться, по-видимому, нельзя. А весь день, на людях, опять влезаю в тело. Актер, игра, условность, слова, люди, дома, история, искусство. Выскакивать вверх так трудно.

Это все самое главное и самое интересное. Остальное как сон.

1 мая 1948

Весь день дома. Копанье в книжках. Статья Шредингера о самом главном, но ничего не сказано. Заслуга только в честности. ‹…› Колокола звонят и с Петроградской стороны, и из города. Пасхальная заутреня. ‹…› На старых зданиях новые портреты, в том числе и мой.

2 мая 1948

Пасха. Петербургская меланхолия. Смотрю на старые портреты, перебираю старые книги, которых не касался с войны. Рядом в комнате внук Сережа, два месяца. Постепенно появляется душа. Превращение из телефона-автомата в «cogito ergo sum».

9 мая 1948

Сознание соткано из впечатлений, слов, привычек, внушенных и полученных со дня рождения, из действий собственного тела и внешней среды. Отнять это все, ничего не останется ‹…› Эти верные, но тривиальные мысли – внутренний фон существования.

23 мая 1948

Цветет сирень. Запах напоминает мальчишеское время, экзамены, лето 1916 г. перед брусиловским прорывом: весенняя гроза, ветер, еду верхом в легкой гимнастерке, промокая насквозь и вдыхая радостный сиреневый ветер. Было все нипочем, все впереди. 32 года назад. Сейчас: философский квиетизм. Понято свое место и, главное, эфемерность «я».

На несколько дней переселилась Вера Павловна, 84 года. Жизнь почти ушла. «Я» почти не осталось. Стушевалось.

31 мая 1948

Дома внук Сережа, которому 3 месяца с 6 днями. Чуть-чуть просыпающееся сознание. Узнавание своих. Улыбка. Великая тайна рождения сознания. Естествознание с его «железным занавесом» от сознания одновременно очень мудро и вместе с тем очень далеко от истины.

‹…› Я почему-то безысходно печален и «ahnungsvoll»[371]. Может ли вообще полное сознание быть не печальным?

Иду по Васильевскому. Каждый шаг прошлое. Кунсткамера. Петр. Дашкова. Менделеев. Квартира Рождественского. Его самоубийство. В своей квартире смерть Миши Хвостова в начале 1942 г. На столе фото, матушка, Николай, я – прапорщиком. Коллеони. Калиостро.

Симфония прошлого. Грустная. А сам я себе – прошлый такой же чужой, как другие.

2 июня 1948

Неотвязчивое чувство, что «дома и люди – все гроба», случайные образования, как трава, растаптываемая ногой прохожего, которого в свою очередь может кто-то съесть и уничтожить. ‹…›

И какая-то странная грусть. Всюду – и в кабинете с книгами, которые мало кто трогает, и по каменным плитам Менделеевской линии, зеленой, казалось бы, такой приветливой, старенькой. Все об одном, о том, что все проходит.

Дерганье со всех сторон не дает возможности ни на чем сосредоточиться. Завидно себе самому. Многое мог бы продумать, написать – долг перед страной и вселенной. Как бы проснуться, развернуться и сделать все, что мог бы сделать!

13 июня 1948

На дареной даче. Приехал вчера в 10-м часу вечера. Финский домик, выкрашенный в белую краску. Внутри немецкие печки «в стиле Гамсуна». На участке ели, орешник. Стоит дача красиво на мысу, над рекой с перспективой. Похолодало. Утром дождь.

Мысли и чувства застыли. От усталости и многого невеселого не хочется заглядывать ни назад, ни вперед…

‹…› Здесь зелень, даль и иногда наедине сам с собою. Читаю [C. W.] Contessa, почти гофмановские рассказы. Немецкая романтика. Помесь маленького сумасшествия, насмешки надо всем и отчаянных поисков тайн и романтического. Жизнь – это все-таки сознание[,] впечатления, декорация. В некоторых рамках ее можно сделать по заказу, такой, какой хочется.

17 июня 1948

Эти старые картины на стенах, написанные лет четыреста, триста, двести назад – живое колдовство. Совсем гофмановская атмосфера. Они живые. Так ясно, что какой-то благочестивый немец в XVI веке, католик, писал уютных стариков Антония и Павла в скалах, с пергаментными книгами, чернильницей, песочными часами, лесом вдали и вороном с небесной булкой. Как будто это вчера, и я с ними. ‹…› Милый гофмановский мир, в котором немного отдыхаю и забываюсь.

20 июня 1948

…зеленые ели, даль через речку, земляника, ветер гуляет и играет оконными рамами и ничего больше. Оторванность такая, словно принял какое-то зелье.

3 июля 1948

Полная оторванность и безразличие, исчезнувший внутренний стимул. Уходить из жизни совсем просто и легко. Книги, кресла, бронзовый Коллеони – все чужое, как булыжник. Единственная жизненная зацепка – творческий подъем, но его нет и нет для него времени, да и способен ли я к нему.

Очень трудно писать в таком «фоне» жизни. Но он во всем, в дурацкой музыке радио, в ненужных книжках, в скверных картинках, в мелких случайных людях, в непостижимой общей обстановке.

Может быть, это сумрачное небо виновато? Питерский стройный парад с итальянской торжественностью иногда кажется бумажной декорацией «над пучиной, где царствует тьма»[372]. Трагедия человека с его развивающимся сознанием и подавленными инстинктами и страстями, соскочившего с предписанной природой орбиты. Никто эту трагедию не изобразил. Примеров бесконечное число: Больцман, Ляпунов, Рождественский, Друде[373]. Неужели я туда же? Не хочу.

6 июля 1948

Видение с того света: Гордейчук из телеграфной роты 25-го саперного батальона, с которым воевал в 1914–1915 гг. Седой, был тогда с роскошными черными усами. Вспоминает про меня: всегда за книжкой, беспомощный, еле волочивший ноги, под общий смех учившийся верховой езде.

11 июля 1948

На балконе. Москворецкий спокойный и ленивый пейзаж. Прячусь ото всего мира, даже от самого себя в воскресные часы.

‹…› Усталость и издерганность, доходящая до предела. Дома, люди, деревья, все начинает казаться плохими декорациями.

19 июля 1948

Всматриваюсь в людей. Просты и элементарны, немного ушли от Сережи, у которого просыпается сознание. И удовольствия и горе – все автоматика. Человеку давно пора смириться, понять это. Жизнь и смерть будут простыми.

20 июля 1948

Люди все больше падают в глазах, и сам, конечно, падаю. Камни, деревья, предметы. Сознание – облака.

25 июля 1948

Первая длительная прогулка в этом году, лесная. В лесу больше всего дома, свое, природа, очевидно, главным образом готовила для леса. Свое родное. Так было в лесу в Йошкар-Оле, на Гусевой полосе, в Цареве, в Галиции, в Узком, так и здесь. Человек взрослый – то, что из него делают, шкаф, набитый тем, что в него вложили. Вынуть из 50–60-летнего человека то, что в него вложено, и что же останется? Машина с примитивными инстинктами самосохранения (во всех видах), размножения (тоже во всех видах). Человеческая смерть – это (с точностью до 99 %) конец автомата.

На себя оглядываюсь и очень невысокого о себе мнения.

27 июля 1948

На Мозжинке раньше, по-видимому, никто не жил. Был лес. По участку, по старой привычке, до сих пор бегают зайцы, белки и лисы, из оврага заросшего с ручьем, в него очень трудно проникнуть человеку.

Каждый день, подымаясь в верхнюю «келью» дома с балконом, смотрю на ландшафт с рекой, лугами, лесом, облаками, елями на переднем плане, и хочется прорваться и посмотреть, «а как на самом деле». Темно, мечутся молекулы с <нрзб> ядрами, невидимый свет и неведомо почему и зачем сложные образования вроде человека. Это, конечно, «не на самом деле», а просто картинка, намалеванная теми же красками, которые раскрываются без всякой рефлексии. Высунуть свою голову из самого себя – нельзя. Наука со всеми молекулами и ядрами – это такая же биология, как вот эти видимые ели и зеленые луга. Такой же «фокус» природы, как электричество угря, люминесценция светляков, устройство глаза и пр. Сознание целиком на службе биологии. Круг замыкается.

Вчерашний монастырь старый и зеленые дубы днем не уходят из головы. Ночью снятся какие-то бюрократические, корректорские сны. Прошла эпоха романтических снов со старыми замками, церквами, антикварными лавками, книгами, музыкой. Старение, тупение.

28 июля 1948

Я был не прав, жалуясь на бюрократические, корректорские сны. Сегодня ночью какое-то грандиозное театральное здание с мраморными лестницами. Странный итальянский спектакль о Панталоне и пр. Как всегда в таких снах, поражаюсь собственной художественной силой, «строющей» дворцы, рисующей великолепные декорации. В чем дело, не пойму. Это ведь мое, а не чужое, из моего мозга.

Еще ночью странное чувство. «Комплекс» того, что каждый день тебя могут вниз головою. Надо от этого освободиться.

31 июля 1948

Холодно. Солнце. Ели на зеленом поле и бледно-голубом небе. Финские пейзажи. На душе тревога, грусть и готовность каждую минуту со всем этим кончить… ‹…› …хочется самому уйти, вероятно, в ничто.

1 августа 1948

К вечеру холодная, острая тоска и грусть. ‹…› Вспомнился Николай, отец, мать. Никого больше нет, совсем нет. Alles vergänglich[374]. Я, все, земля, весь мир и почему-то неискоренимое желание «сохраниться» pour tous les temps[375]. Если нет, то лучше уйти сразу, вот сейчас. А в действительности требуется промежуточное: уходить в свое время.

Уйдя в эти дни в дачный монастырь, почему-то предчувствую вскоре какой-то прорыв. Холодная тишина с зелеными елями.

Непонятна эта острая меланхолия. Окончил сегодня большую статью про флуктуации, а сейчас все кажется ни к чему.

9 августа 1948

Пишу под баховскую фугу. Сосны, луг, даль, небо с легкими облаками. Вчера – очарованный парк с дубами, липами, с прудами олсуфьевского Ершова, старый сожженный дом с колоннами. И никого, зелень, темная, старая, белые колонны, небо.

А сам – готов каждую минуту уйти со сцены в небытие. Никакого оправдания. В газетах извращенная лысенковская свистопляска[376]. Вальпургиева ночь.

13 августа 1948

На душе мутный, грязный осадок. Еще один жизненный перелом. Хочется вон из жизни.

14 августа 1948

Совещание у Маленкова. Лысенко, Бенедиктов, Кафтанов, Орбели. Вспомнился мне момент в августе 1939 г. в Ленинграде, когда очень хотелось броситься в лестничный пролет вниз головой. Все же ХХ век. Прошли и Галилей, и Ньютон, и Ломоносов. Такие вещи возможны только на религиозной почве. Естествознание!? Как будто бы вся жизнь прожита неизвестно зачем. Все заплевано и растоптано сапогом.

18 августа 1948

…ассоциативный комплекс: зеленая трава, цветы, холодное солнце и свистки паровоза – ясно встало Ваганьковское кладбище со всеми похоронами: бабка Домна, Илюша, Лидия, матушка, Александра Ивановна. Единственно постоянное за жизнь, за 50 лет.

Холодная солнечная даль с холодными финскими елями на переднем плане – сплошная элегия. Как мучительна фальшь, превращение людей в заводные аппараты. Все становится мелким, ненужным, поддельным. Плохое лицедейство вместо творческой живой деятельности.

21 августа 1948

…есть желающие и моей отставки. Молю об этом судьбу. Задушенная жизнь, превращение в автомат. Хотелось бы дожить последние годы с тихой думой и с лицом, обращенным ко Всему, а не к Лысенке.

Хотел я в Мозжинке начать писать «воспоминания» (вернее, взгляд на себя самого назад), но в таком взбаламученном состоянии – это невозможно. Даже сны какие-то мучительные и отвратительные.

Стоят горячие «июльские» дни в августе. Через дверь балкона солнечные дали долины москворецкой, черно-синяя стена леса. Казалось бы, «verweile doch, du bist so schön»[377], а на самом деле в душе муть и тошнота. И работать по-настоящему, и думать не могу.

23 августа 1948

Вся эта история совершенно выбивает почву из-под ног. Наука теряет смысл. А тогда что же? В возрасте под шестьдесят. Руки опускаются, пишу статью о принципе суперпозиции по работам, сделанным почти 30 лет назад, и путаюсь совершенно в азах. Как-то бессмысленно все стало. Ездили на BMW в Ершово. Сегодня эти двухсотлетние липы, дубы и лиственницы напоминали кладбище, было сырое хмурое небо и хотелось плакать.

25 августа 1948

Вчера в Москве с 1 до 6 президиум [Академии наук, посвященный итогам сессии ВАСХНИЛ] в стиле «Mea culpa»[378] ‹…› Рассказали историю про смерть жены Благонравова в санатории в Сочи от электрического удара (заземление, лампа). Очень завидно. Сегодня продолжение президиума. Еду опять.

26 августа 1948

Вчера и сегодня опять в Москве и опять то же. ‹…› Мое заключительное слово. Все так грустно и стыдно.

28 августа 1948

Успеньев день. Английское радио играет «Dance macabre»[379] Сен-Санса. Кажется, что все главное на свете выяснил, не удовлетворился и сознанию пора кончаться за ненужностью.

29 августа 1948

Настоящая осень. Печальное, привычное тихое кладбищенское чувство – надо возвращаться в город. С давних лет так. Мальчишкой – в школу. После войны – опять в школу: учить. Только во время войны 1914 г. этого не было. Грустно, тяжко уходить от своей природы, елок, травы, реки – туда, в каменный, грязный город. Начнутся мытарства. Хорошо бы затопить печки, огородиться от холода, сесть с книгами, думать, читать, немного гулять и незаметно умереть. Это особенно ясно сейчас после лысенковских триумфов.

Часа три по лесу за осиновыми грибами. Солнце, дождь, лихорадочная, холодная больная погода. Из головы не выходит трофимизация[380].

31 августа 1948

Август был мучительным, оскорбительным и подвел какую-то черту в жизни, черту нехорошую. Может быть, из жизни выдернут весь фундамент. Бессмысленное «муравьиное» бытие.

Из сознания все проецируется наружу. Ландшафт с балкона кажется григовским. Природа перед умиранием. Черно-седые лохматые облака. Черносиняя зелень дальних елок – словно траур. Желтые поля, желтые листья, поникшие от холода цветы.

‹…› В жизни радостное: свои, Олюшка, Виктор, внук. Музыка Баха и Бетховена. Старые живописные мастера, Леонардо, Дюрер. Как всегда спасительная Италия: «Когда я буду умирать и жизни путь к разверстой бездне меня вновь будет увлекать и говорить мне „О, исчезни“, Тогда волшебной пеленой о ниспади передо мной Италия, мой край родной». Стихи очень плохие, писались они сорок лет назад, но я их всегда помню. И этим трагическим летом Италия спасала.

2 сентября 1948

…похороны [А. А. Жданова] на Красной площади. Смерть становится таким простым делом. Стоял на трибуне и думал о сознании. Сон без сознания. Смерть без сознания. У шестимесячного Сережи почти еще не проснувшееся сознание. Люди слишком мало об этом думают.

У меня по-прежнему чувство человека, потерявшего почву. Голова болит каждый день.

5 сентября 1948

Осиновый гриб. За весь сезон нашел первый белый. И так не хотелось возвращаться из лесу к людям, к лысенкам.

Вероятно, со стороны я должен казаться сейчас очень мрачным. На самом деле я не мрачен, но порвались все связывающие нити. Смысл «я» для самого себя стал темой бессмысленной. Полная неуверенность в завтрашнем дне. Иногда приятно посмотреть на картину. Побыть одному в природе. Музыка. Научные мысли (их мало), и все. Остальное физиология или мираж.

8 сентября 1948

Люди, предметы, природа – все начинает казаться миражом, театральной декорацией, которую вот-вот снимут и заменят другой. Ничего прочного, постоянного, ни в картине, жившей 400 лет, ни в бронзовой чернильнице, ни в сознании. Все бежит, меняется, диалектика, превращающаяся для «я» в безысходную, печальную элегию.

‹…› …все так неустойчиво и случайно нелепо, что ни в чем не уверен. Несколько дней [тому назад] несколько химиков сгорели при взлете самолета. Благонравова жена умерла от электрического заземления. Тонут маленькие дети etc. Почему-то вероятность случайностей кажется возросшей. Словно землетрясение.

12 сентября 1948

Целый день книжная пыль. ‹…› Роюсь в шкафах и доверху набитых полках. Больше – все хорошие книги, но в них тонешь, в могилу с собою не возьмешь.

‹…› Днем с Виктором ездили по книжным лавкам. Снова пыль, кристаллы прошлого. ‹…› Жизнь с книгами – странная жизнь, но реальная, настоящая, хотя и платоновская.

Город все же безысходная печаль. Вспоминаю смерть отца, 20 лет назад. Николай. Блокада. И это на фоне стройностей, бледного неба и широкой Невы.

13 сентября 1948

Растерянность. Кончающаяся жизнь. Летняя история с наукой. Сладостное кладбище зданий и архивов Ленинграда ‹…› Хотелось бы сорваться с этой орбиты, выскочить. Другим рекомендую «юмористическое» отношение к жизни и ко всему, что сейчас.

19 сентября 1948

Полный резонанс душевного состояния и начинающегося осеннего умирания в природе. Завядшие астры, осенние, ставшие несчастными розы, холодный туман, желтая седина деревьев. Из дачи все уехали. Мы с Олюшкой. И когда вспомнишь, что за 60 км Москва в ее теперешнем виде, – не хочется жить и самое лучшее было бы вместе с астрами и желтыми листьями – уйти в небытие, превратиться в удобрение для будущего.

Самое грустное – остановлено творчество, воля, инициатива. Что же я ломовая лошадь, что ли? В голову лезут старые стихи, написанные во время войны, кажется в 1916 г.

Sub specie aeternitatis[381],

И все и вся пустейший нуль.

Нам жизнь дана зачем-то gratis[382],

И все равно живу, умру ль.

Тогда это было мальчишество, сейчас это плод размышлений убеленного сединами.

26 сентября 1948

Сны: в них только отбросы бодрственного состояния, в сознании больше ничего нет. Это – убийственное доказательство ошибочности представлений о безмерности, «божественности» сознания.

3 октября 1948

Не просто грустно. Подавленность, и беспомощность, и бессмысленность.

‹…› Влияние психического на физическое? Обратное несомненно, почему же не бывать и прямому? Все похоже на Лейбница.

Эти отрывки мысли не отвязываются нигде. На машине, когда еду мимо разваливающихся особняков у Собачьей площадки, бездарных современных домов, плохих ученических, тупоумных надстроек, на заседаниях. Вчера на юбилее Тр[офима] Денисовича [Лысенко]. Тут по законам диалектики наука превращалась в свою противоположность. ‹…›

Снова приходится повторить – почва выбита из-под ног и чувствую себя мухой, которая может прилипнуть к листу или еще как-нибудь исчезнуть каждую минуту.

‹…› Слышен из радио Моцарт. На стене Кранах, Рейтерн на синем фоне, уютная бронзовая чернильница, но мир пуст. Вспоминаю первые проблески сознания. Мир полный приманок, с несомненным хозяином – богом, такой прочный, незыблемый. Сейчас мираж, туман, из которого можно уйти каждую минуту. Смерти кругом кажутся такими простыми и само собой разумеющимися.

10 октября 1948

Вчера ночью [шел] по Дворцовой набережной тихой, пустынной, чистой с дворцовыми громадами, с суровой Невой и петропавловским шпилем, с Летним садом. Город оторвался от людей и живет своей собственной трансцендентной жизнью. В Москве совсем не то. Там все органически срослось в весьма неприятное целое.

31 октября 1948

Усталость, а главное – такая ясность во взгляде на себя как на скверную машину. ‹…›

На улице мокрый снег.

В душе полная неустойчивость и неуверенность в завтрашнем дне. Был в Художественном театре и вспоминал, как 47 лет назад сидел с мамой на «Слепых» и «Юлии Цезаре». Все ушло. Все пустяки. Но и сегодняшний день скоро станет пустяками. Пыльный вихрь.

5 ноября 1948

Все больше убеждаюсь, что не похож на остальных. Оторвался от жизненных, земных нитей, самолюбия, собственничества и пр. Какой-то чисто созерцательный дух. Вижу, с ясностью вижу то, чего другие не замечают. Самое важное – обман сознания и такое ясное чувство, что все философия. Мюнхгаузен, извлекающий себя за косу из болота.

21 ноября 1948

Сон: Николай в гробу, просыпающийся, протирающий глаза и в ужасе вскрикивающий.

28 ноября 1948

Прошлое, свое, покойники так же просто, как засохшая трава, скелеты Иван-чая и чертополоха. ‹…› Безнадежность, безразличие, апатичность, готовность умереть каждую минуту. И кажется, что это у всех.

5 декабря 1948

Кругом ни одного человека, осталась одна Олюшка. Прошлое совсем ушло и как будто бы никогда не существовало. Матушка, Николай, Старая Пресня. Даже начальный Ленинград.

Практический, глубоко внедрившийся материализм в каждой мысли. Полная ясность временности, случайное сочетание человека с его философией и психологией.

19 декабря 1948

Вытягивается жизненная трагическая линия с очевидным концом (кругом сколько угодно таких концов). Неприятное неотвязчивое чувство, что все кругом «гробы повапленные». Люди, картины, книги, мысли.

‹…› Каждый день 10–12 часов непрерывной работы. ‹…› Для творчества, науки, мысли почти ничего не остается. Пытаюсь думать о таких хороших вещах, засыпая, но ничего не выходит. Усталость берет свое.

Запутываюсь все больше. Назначили главным редактором Большой энциклопедии. Неужели не ясно, что это невозможно и что я выбиваюсь из последних сил.

22 декабря 1948

Самый темный день этого високосного года. В душе очень мрачно. Все неотвязчивее мысль о том, как просто уйти в небытие, прервать навсегда «свое» сознание.

‹…› Днем часами льются и в институте, и в Академии, и прямо, через бумагу и телефон неприятные вещи. ‹…› Предстоящая физическая сессия и «историческая» сессия в Ленинграде. ‹…› Хочется последний раз найти самого себя. Но за исключением сна остается 4 часа. В это время надо есть и пить, отдыхать и сидеть в окаменелом состоянии.

26 декабря 1948

Душно и мрачно. Давно так не было. Валятся на голову какие-то нелепые эпизоды. ‹…›

Из себя должен выдавливать «доклады» о физике, об истории науки. Хочется тишины, сосредоточенности, чтобы последние годы жизни оправдать существование на земле. В этом единственный смысл.

Но – один. Олюшка в Питере. Усталость, нервы, и кажется так просто сразу, без раздумываний покончить жизнь.

Небольшой мороз. Следы снега. Один. На стене Лютер, Ньютон, перед глазами бронзовая чернильница с глобусом и небесной сферой. В радио – рождественские песни и музыка. Так это все далеко от меня.

Вырваться из эпохи Ньютонов, Пушкина, Леонардо, родных – взглянуть совсем из другого мира. Нельзя. Опять Мюнхгаузен. А если так, не лучше ли заснуть и не просыпаться. Страшная вещь сознание.

28 декабря 1948

10 часов, но сумерки. Мерцают золотые рамы на синей стене, и снова хочется незаметно исчезнуть.

31 декабря 1948

Кончаю год с тяжелой головой, растерянностью и стопроцентным материализмом. Порвались почти все нити, удерживающие в жизни. В Академии все больше чувствую себя тем ребенком в карете, дергающим за ленточки и воображающим, что он управляет каретой, о котором говорит Толстой в «В[ойне] и М[ире]».

‹…› Никакого творческого подъема. Тупо и безразлично. А люди? Каждый сделал или готов к какой-то гадости. Кажется, за всю жизнь не кончил года так печально и безнадежно.

1949

1 января 1949

Печальный Новый год. Тревожно в душе, смутно и неизвестно и в отношении Академии и себя и своих. Раньше всегда начинал с надеждой. Сейчас неуверенность, слабость, опускаются руки. ‹…›

Сегодня с Олюшкой три часа были в Эрмитаже, показывал И. А. Орбели и М. А. Гуковский. Словно путешествие в четвертое измерение. Ушли люди, осталась одна красота, мысль и строгость (архитектурная). «Благовещение» Филиппино Липпи, «Сан Доменико» Боттичелли, мадонна Литта, мадонна Бенуа, Джорджоне. Гобелены. Тронный сияющий зал. Люминесцентные лампы в Эрмитаже. Солнце в сумерках. Конечно, декорация, конечно, эти художники были несчастные люди, по картинам можно создать неправильное представление о людях. Но там хорошо, хотя бы и три часа. Такими часами начал год. В окна: Нева с Биржей и Кунсткамерой, Главный штаб и Александровская колонна. Это щепотка счастья. От людей что-то надолго остается хорошее, большое, понятное для других.

5 января 1949

Вспомнилась поездка в Питер 42 года назад с И. Е. Евсеевым с мальчишками-одноклассниками. Настоящие, живые, искренние люди и разговоры.

9 января 1949

Обратился в автомат, заседающий перманентно, говорящий речи, подающий реплики, а внутренне совсем опустошившийся, усталый и измученный.

‹…› Погода самая страшная: все время почти дождь и мрак. Вчера вечером окно, как хороший сон. «Спящая красавица» в Мариинском. Люди научились создавать себе в сказках, балетах, Эрмитажах такой опиум (в самом хорошем смысле). Иногда кажется, что такая «Спящая красавица» с феями, кавалерами, котом в сапогах, мальчиком-с-пальчик, людоедом и гипнотизирующей музыкой и есть настоящее, а прочее – неотвязчивый сон.

22 января 1949

В Москве свистопляска с «физическим совещанием»[383]. ‹…›

Потерял чувство самого себя. Автомат, да кроме того неуверенный в предстоящем часе. ‹…› Вчера на ленинском фильме промелькнула вся жизнь. Пресненские баррикады, фронт в 1914–1918 гг. Первые революционные годы до сегодняшнего дня. В потоке, водовороте, водопаде. Себя не видно. Да видели ли себя и другие?

23 января 1949

Хотелось бы в этой холодной вьюге заснуть. Ничего больше не знать, не видеть.

Морозное солнце. Не хочется уезжать [с дачи]. Как всегда, быстро врастаю в место. Становится частью «меня». Тишина, холод. Белый снег. Кругом старики накануне смерти.

6 февраля 1949

Своей жизни почти нет. Автоматический аппарат в сложной академической машине. Перед глазами калейдоскоп. Кино из кадров совсем не связанных. Все время требуются решения. ‹…› А я – аппарат, а не человек, думаю даже, как машина.

11 февраля 1949

…в памяти остался маленький деревянный дом и сад с огромным деревом. Раскрывался мир. Все казалось прочным, вековечным, маленькие домики, лавка Чернова, Лапшина, парикмахер Александер – лысый, булочник-«столовер». Сады, зелень, тишина, воскресные пьяницы. Но вот скоро 58 лет. Вихрь, усталость от жизни.

19 февраля 1949

…опять в голове почти ничего, тупость, бесчувственность. Какой-то сплошной павловский условный рефлекс.

Питер кажется рассыпающимся и ненужным, полным анахронизмом со своей стариной и классической стройностью.

Дома растет маленький Сережа. Но душа? Книги на пыльных полках, застывшие старые мысли.

Как хорошо бы незаметно заснуть навсегда.

20 февраля 1949

С радостью отсчитываю каждый прожитый день, с радостью старею.

27 февраля 1949

Солнце. Небольшой мороз. Заячьи следы на ступенях нашей террасы. По дороге [М. Б.] Митин с видом Канта на прогулке. В душе опустошение, и каждую минуту готов без возражений уйти в небытие. ‹…› Странную штуку выдумала природа с жизнью.

20 марта 1949

…по-прежнему существование автоматического телефона по 12 часов ежедневно. Дома: в одурелом, полуспящем состоянии. Могу только слушать радио или читать детективные романы.

23 марта 1949

В 11 ч. вечера вызван на заседание П[олит]Б[юро]. Утверждение Сталинских премий. Сталин в веселом настроении.

24 марта 1949

Сегодня Олюшкино и мое рождение. Ездил вечером по комиссионным магазинам за подарками. Сколько еще осталось жизни прежних питерских магнатов, продаваемых за копейки. Madonna della Saggiolla (понятно, копия) в роскошной резной раме. Хрусталь. Фарфор. Миниатюры. Долго светит солнце.

27 марта 1949

На полчаса остановился и оглядываюсь на самого себя, внутрь самого себя. Опустошение. 59-й год. Нет «большой идеи», случайность малого (это о творческой работе). А уходя из жизни, хотел бы что-то оставить. В этом единственный смысл. Остальное пешка, «двуногий без перьев», которого могут с успехом заменить миллионы других. Кончать жизнь, ничего не понимая, грустно.

Чувствую, что уходят силы, а хотелось бы к концу творческого подъема и вспышки. А я заметил, что я совсем иной, на других не похожий и с точки зрения «замыслов природы» не следовало бы уходить, не оставляя следа.

3 апреля 1949

Солнце через окна на светлых стенах финского домика. Весенний тающий снег. Возвращающиеся птицы. Заячьи следы.

Приехали с Олюшкой вчера вечером. Вчера – именины (20 марта [по старому стилю]). Конспективно вспоминается вся жизнь. Детская кровать с сетками. Мама. Солнце. Ранняя обедня с молебном, подарки. По вечерам гости (еще в прошлом веке). Дамские рукава-шары. Апельсины. Ломберные столы, карты. Груда тортов. Потом смерть Илюши во время именин. Гроб с гиацинтами. Помню, как покупал для него по докторскому приказу шампанское у Чернова на Большой Пресне. Другого послать нельзя было. Именины на фронте (Шахновщина) после революции. 1938 – смерть мамы. 1939 – смерть Александры Ивановны. Именины все затухают, о них уже почти никто не знает, даже Олюшка забыла.

Мысли и чувства странные и малоприятные. Никчемность, случайность, эфемерность собственной жизни (готов с нею кончить каждую минуту). Это – на основе неискоренимого исконного материализма. Но он очевидно – упрощение. А что же иначе. Не знаю. Агностицизм. Уже одно это – доказательство никчемности.

И в то же время внутренние силы, побуждающие к работе, строительству на пользу людей, народа, страны. Несомненный фактор в истории общества, в котором живу. Все неясно, путанно.

А смерть? По Н. А. Морозову: сон без сновидений. Совсем не плохо, потому что сновидения ‹…›[384]

10 апреля 1949

Весенний день. Снег почти сошел, по Москве-реке лед идет. Разлив ничтожный. Солнце. Воскрешающая жизнь. ‹…›

Светлые, пустые, финляндские стены со стульями-модерн (на которые неприятно смотреть) наполнены светом. Радио, соната apassionata. Временный отрыв от московского вулкана, с космополитами, академическими большими и малыми делами… ‹…› Каждый день непрерывных 12–14 часов, после чего больная голова и только чтение одними глазами.

‹…› Уровни сознания: сначала «сон без сновидений», потом воображаемые миры, внушаемые, воспитываемые родителями, няньками, книгами, всей средой, мир с Богом, ангелами, чертями, детский отчетливый, твердый игрушечный мир. Сменяется миром гимназическим, миром первых популярных книжек, à la Бюхнер, затем мир ученого, тоже полный внушений, традиций, влияний. Существует ли, возможен ли мир сознания свободный, независимый от внушений, «sub specie aeternitatis»[385]?

По-видимому, невозможен потому, что сознание явление биологическое, возникающее под влиянием среды и для среды. Опять Мюнхгаузен, не могущий прыгнуть выше себя самого.

17 апреля 1949

Вербное воскресенье. Весна холодная. Вербы еще зяблые. Река осела, оставив на берегу белые мерзлые льдины. Вчера снилось, хожу по базару, ларькам и лавкам со всякими безделушками. Во сне думаю, что это похоже на старый вербный базар. Как это странно. Не думал о вербе, о старом, а откуда-то из <нрзб> подсознательного это вдруг воскресло.

Прошлое лежит про запас. Как это понять? Естествознанию еще очень далеко до понимания психики.

1 мая 1949

…отношение у меня ко всему совсем иное, чем прежде, существа, теряющего и сознательно, и бессознательно я и постепенно сливающегося со всем. Слабнет память, впечатления теряют остроту как на матовом стекле фотографической камеры, не все ли равно, что изобразилось. Роль самого себя становится все меньше и случайней…

2 мая 1949

Сам стал «телефоном-автоматом», но и другие люди такими же кажутся. С исчезновением богов и чертей из природы и жизни они становятся механикой.

8 мая 1949

Смотрю на маленькое существо [Сережу], в котором медленно развивается сознание. Прожив почти 60 лет, знаю, что получится. ‹…› Замучен и затаскан, никакого «я» не осталось.

27 мая 1949

Превращение в машину идет гигантскими шагами.

28 мая 1949

В окно холодная синева белой ночи. Проехал по Васильевскому, по Дворцовому мосту. Мертвенно-задумчивое волшебство.

29 мая 1949

Здесь весеннее, красивое, хорошее. Зелень, сирень, река, птицы, комнаты с гравюрами и картинами на стенах, внук Сережа, начинающий ходить и разговаривать. ‹…› В глазах – колонны Александровского дворца и голубые куртины из незабудок на могилах перед дворцом.

5 июня 1949

Кажется, кончится тем, что я либо свалюсь, как ломовая затасканная лошадь, либо сойду с ума.

13 июня 1949

Святогорье. Могила [Пушкина]. Восстановленный монастырь, такой серьезный и старый. Разросшееся зеленое Михайловское с восстановленным домом. Сотня тысяч съехавшихся крестьян на машинах, на лошадях, пешком (Троицын день). Гроза во время митинга. Убитая молнией женщина. Речи, выступления. Болезнь, усталость. А надо всем волшебство пушкинской души. Вероятно, это был хороший, умный и тонкий человек. Сейчас из него делают бога-истукана, на него это не похоже. Человек всегда останется человеком, в этом и сила его и слабость.

3 июля 1949

Попросил приема у И. В. Сталина. Поскребышев известил, что в ближайшие дни Сталин примет.

‹…› Хочется остановиться, отдохнуть, сосредоточиться. И эта угнетающая философия, когда все обратилось в облака, собирающиеся и разлетающиеся. А солнце греет так хорошо, зелень орешника такая добрая и спокойная, голубые цветы цикория, заросли цикория, даль к реке, за рекой, маленький Сережа. Как же сделать так, чтобы жить, радоваться и творить нужное людям без этого постоянного ада склок, интриг, доносов, невежества?

9 июля 1949

7-го вечером звонил И. В. Сталин. Сказал, что надо встретиться, спрашивал, когда ухожу в отпуск, насчет дачи.

15 июля 1949

13-го в 10 ч. вечера принимал меня И. В. Сталин в присутствии Г. М. Маленкова. Разговор длился около 1 ½ часа, об Академии и Энциклопедии. Встретил довольно строго, без улыбки, провожал с улыбкой.

‹…›

4) Докладываю последний предсмертный Щусевский проект Главного здания Академии в 25 этажей. Проект т. С. не нравится. Не одобряется книгохранилище в башне, нужно в первый этаж или в подвале. Проект «похож на церков», указывается, что место для постройки можно подыскать другое, если надо. Я говорю о том, что хорошо бы передать в будущем Парк Культуры под Парк истории техники. «А где же будут отдыхать студенты, если рядом будет Университет?» Говорю, что лучше устроит за Калужской заставой. Аудитория на 2200 чел. в проекте мала, нужна аудитория на 4–5 тысяч. Строить надо, поможем.

‹…›

11) Перехожу к делам Большой советской энциклопедии. Прошу разрешения перепечатать на слово В. К. П.[386] книгу т. Сталина: «Краткий курс». Т. Сталин смеется, не согласен, говорит, что было бы достаточно перепечатать 1/2_0 книги, да и вообще не стоит, тем более что есть время. Я внесу на съезде партии предложение переименовать партию в Коммунистическую Советскую Партию, будет не на букву «В», а на букву «К». Хохочет.

22 июля 1949

…опять водоворот с исчезающим «я». Отдыхать не могу. Могу только работать. Скверно сплю. Опять холодная серая погода с дождем. Стало снова неуютно и тревожно. Смотрю на маленького Сережу, и почему-то его наперед жалко.

27 июля 1949

Необычайно трудно представить себе полное прекращение собственного сознания, конец своего «я». ‹…› Каждый день засыпаю и просыпаюсь, казалось бы, пора научиться. И вот все сильнее чувство «обмана», декорации, невсамделишнего ото всей жизни.

2 августа 1949

Через дверь на балконе тихая природа без людей, и так хочется незаметно слиться с нею и перестать быть.

6 августа 1949

Ночью полнолуние, как хорошо бы незаметно расплыться и исчезнуть в этих небесных далях.

9 августа 1949

Опять солнечный сияющий день. Больше 4 часов ходили по лесу. Грибы, целая друза из пяти белых. Лесная тишь и чувство «дома». Свое, родное. Такой теплый грибной лес самое близкое, как старое кладбище.

‹…› Взглянул на себя в зеркало ‹…› Чесучовый просторный пиджак и явный старик. Это очень хорошо. Близко к концу, повторять не хочется.

11 августа 1949

Опять жаркий день. После обеда скрываюсь в тени орешников и елей. Заснул, разбудил дятел своим стуком.

12 августа 1949

…день опять прекрасный, и через ели проглядывают звезды. Можно бы вообще покойно и философски жить на свете. Даже здесь кругом столько интересных книг. Лаборатория. Мысли. И, оставивши хороший след на земле, спокойно исчезнуть. Вместо этого.

14 августа 1949

…таково уже надувательство природы с «я», что кажется, что можно заглянуть в самые ее недра. На самом деле – странная машина, которая должна сделать свое дело и замениться другой.

Жизнь «просто» давно перестала быть интересной. Наука, искусство, «высоты» – но и это все мираж.

В радио dance macabre Сен Санса. Подходящая музыка.

15 августа 1949

Хочется, чтобы каждый день был «камнем» строящегося здания, и каждый день ложусь спать грустный: не вышло.

31 августа 1949

Сегодня кончается отпуск. Прелестный день. Ходили с Олюшкой часа три вдоль реки, по лесу – последние белые грибы. Сейчас за рекой оранжевая луна. Пишу на верхнем балконе.

Грустно. Какой-то на редкость элегический минор, словно опять что-то родное, близкое отрывается. Пытаюсь писать воспоминания. Ушли люди, ничего не осталось, и хочется сохранить, вернее, продлить хоть некоторые крохи уходящей жизни.

4 сентября 1949

Теплый день с туманом и солнцем, запах картофельного поля, желтые листья. Обычная осенняя кладбищенская меланхолия. По саду ходят 85-летняя Вера Павловна, Олюшка и Сережа 1 ½ лет, прабабушка, бабушка и внук. Гуляли с Олюшкой по мозжинским рощам, остатки старых разоренных финских могил, им, наверное, не меньше тысячи лет.

Основное: ясное чувство собственной машинальности, сознание только «сторонний наблюдатель».

‹…›

Удивительное сопоставление: Веру Павловну явно покидает сознание, потеря памяти, странные, почти «сонные» сочетания слов, понятий и фактов. Это при полном здоровье и спокойствии. А рядом 1 ½-годовалый Сережа, в котором сознание просыпается, запоминаются слова, появляется логика, возникает сознание. Это совсем не похоже на уходящую и входящую душу. Странный и великий и самый главный для человека процесс.

14 сентября 1949

Странное чувство отсутствия дома, ни здесь, ни в Москве, ни на даче (здесь все же роднее всего).

Wir fahren hier, Wir fahren her,

Wir habe keine Heimat mehr[387].

‹…› Ездил в Пулково и в Царское по строительным делам. Желто-белый Александровский дворец на фоне зелени похож на contes des fées[388]. Опять – вне людей. Архитектурная краса. Старые, старые деревья зеленые и голубое питерское сентябрьское небо.

15 сентября 1949

Целый день – цепь неприятных вещей, малых и крупных, так что больно, неприятно, противно и болит голова. Последнее звено – книжные лавки, в которых больше не торгуют иностранными книгами.

18 сентября 1949

…ходит совершенно впавшая в детство и все забывающая, путающая людей и десятилетия Вера Павловна, почти сумасшедшая. Так грустно, финал жизни, умирание заживо. И так просто и хорошо в таком состоянии умирать. Вместе помесь «Вишневого сада», осенней грусти и просто чего-то кладбищенского.

23 сентября 1949

Неотвязчивый минор, тревожное состояние, полная атрофия самолюбия, вечная тень requiem’а.

‹…› …сам – машина. Усталость. На Волковом, венки на павловскую могилу. «Развеял миф о душе». Сплошной условный рефлекс, никаких категорических императивов. Солнце, могилы, осенние деревья. Громадные плиты, придавившие могилу у Рождественских.

25 сентября 1949

«Меланхолия» [Дюрера] в старинной синей раме. Из радио Бах, Сигети. За окном солнечная осень, предсмертное зелено-желто-красное одеяние природы.

‹…› Гуляли часа три по лесу, по полю, вдоль реки. Последние грибы. Грустные осенние разговоры, об умирающем Веснине, о Вере Павловне.

Задерган. Каждая минута неуверенность в сделанном, испуг за недоделанное и некогда думать. Творческая линия совсем захирела. Что же делать? Меланхолия сильнее, страшнее и безнадежнее дюреровской.

2 октября 1949

В Москве мучительная картина вполне здоровой и довольной, но по существу умирающей Веры Павловны, потерявшей память, путающей прошлое с настоящим, сон с действительностью. Так ясна эфемерность «я» и его очень условная устойчивость. Душа умирает еще до телесной смерти.

7 октября 1949

Бесконечная ловля самого себя. Глупая, безнадежная игра, как ловля собственной тени.

9 октября 1949

Солнце, но недавно мокрый снег. Небо – смесь черных облаков и лазури. У природы жалкий вид поздней осени, листья облетели, но в саду есть еще цветы, табаки, петуньи. На душе почти то же самое. ‹…› Стимулы к жизни как к «наслаждению» атрофируются все больше и больше. Много больше, чем в молодые годы, остается «созерцание и творчество». Кругом резонирующих людей нет. Никого. Пустыня. То, что вижу каждый день. Звериные интриги, глупость, подлость. Распад сознания заживо у старушки Веры Павловны – все об одном. О фикции «я». И очень трудно и мучительно жить.

16 октября 1949

Октябрьская, «петербургская» погода с коричневым темным, сырым, теплым туманом. Гуляли с Олюшкой по пустынному саду за Михайловским дворцом. Инженерный замок с задушенным Павлом, Михайловский дворец, из которого в последний раз вышел Александр II. Черные стволы старых деревьев с остатками золотых кленовых листьев. Жуткий Петербург, совсем не тот, что последнее время. ‹…›

Приехал автоматом. Чувство зоологического вида, под влиянием среды в лысенковском стиле переходящего в другой вид. Потеря «я», ничего не остается. Зачем нужен свидетель «я» для таких превращений?

А здесь растет маленький Сережа, возникает «я», из которого потом все следствия.

Дело не в том, что многого не знаем, а что значение имеет только биологический смысл как средство борьбы за существование и за эти рамки нечего и бессмысленно стремиться. Неприятно почему-то смотреть на самого себя, противно.

17 октября 1949

Опять коричневый туман и дождь и так хочется залезть в темную комнату и заснуть.

18 октября 1949

Туман и дождь, помноженные на астрономическую темноту. ‹…› сижу в жаркой, душной комнате, раздавливаемый книгами, с больной головой…

21 октября 1949

Усталость и философия полного растворения «я». Становлюсь предметом, как стул.

23 октября 1949

Наконец разобрал один книжный шкаф с Леонардо, Дюрером, Кранахом, Гольбейном и пр. Там столько запрятано красоты! ‹…›

Эфемерность субъективного. Театр, декорации, условные языки, условные ценности. Сон.

30 октября 1949

Постоянное стремление сорваться с обычной системы координат, входящей, по-видимому, в расчеты «природы» при формировании homo sapiens. Почти совсем исчезает самосохранение, самомнение, зависть и прочие биологические приметы, казалось бы, неизбежные для представителя определенного зоологического вида. Ясно, конечно, что нельзя остаться совсем без системы координат, и в новых системах волей-неволей появляются «человеческие» образы, понятия и представления. Но все раскатывается, все кажется декорацией, условностью, которая распадается, как только переходишь на другую координатную систему. Громадное большинство людей всего этого не знает, живут уверенно и крепко. Уверенно страдают, уверенно радуются, твердо стоят на земле. Но есть немногие, срывающиеся с биологических позиций, больные. Я это знаю с давних пор, мальчишкой, когда, особенно по утрам, мир вдруг представлялся совсем иным, будто бы просматривал его рентгеновскими лучами, видел насквозь. Теперь это постоянно, настойчиво и трудно жить с другими. Чувствую себя марсианином.

6 ноября 1949

Чувствую, что качусь по наклонной плоскости. Странная механика теперешнего научного администрирования превращает в плохую, истерзанную, уставшую машину, лишенную творческой инициативы. После 12-часовой «работы» возвращаюсь домой ни на что не годным, с больной головой. Способен только на кресле, почти засыпая, дотягивать до 1-го часа ночи, чтобы «законно» заснуть. Просыпаюсь в 7 ч. утра, часа 1 ½ свежей головы. Механическое умыванье, завтрак по установленному ритуалу и – затем 12 часов непрерывная цепь тяжелых, иногда едва выносимых положений. Надолго это не хватит. ‹…›

Здешние просторы. Солнце. Легкий мороз. Легкий туман. На столе все еще анютины глазки и маргаритки. Белые стены. Радио, скрипичный концерт Чайковского.

8 ноября 1949

Вчера – 6 часов на Красной площади. Солнце, но холодно. Продрог. Миллион людей. Реактивные самолеты, пронесшиеся над площадью со скоростью > 600 км/час. Флаги, портреты, рев музыки. Организованные людские скопления. Вечером заглянул на прием на Спиридоновке с дипломатами во фраках и мундирах. Ночью добрался до Мозжинки.

Сегодня хмуро. Перед окном все еще зеленая поляна, река не замерзла. Заяц объел сирень. По радио концерт Бетховена.

27 ноября 1949

Снега совсем чуть-чуть. Туман и сыро. По дороге сделалось что-то вроде припадка сердечного при подъеме в гору. Стало трудно дышать, появилась какая-то странная тошнота, стал плеваться с кровью. Еле домой добрались. Но на кресле и после рюмки портвейна отошло. По-видимому – «первый звонок», которому я по существу очень рад. Хотелось бы умереть совсем нежданно-негаданно, во время работы.

Здесь на стене «Меланхолия» в синем обрамлении, радио: Бах, Гайдн, клавесин, Лоэнгрин. Тишина и ноябрьские элегические, печальные сумерки.

Сегодня день рождения Николая. Tempi passati[389]. Пресня. Коммерческое училище. Пирожные у Савостьянова и мама, смерть которой казалась немыслимым событием. Все прошло, и прошлого нет.

4 декабря 1949

…все больше углубляется и вживается чувство распада «я». Вместо него какое-то фрагментарное скопление вещества, отзывающееся на окружающее, чувствующее и «сознающее» его. В результате этого «сознания» посредством какого-то непонятного механизма действую на мир, «изменяю» его. Отчетливое чувство космичности сознания хотя бы в элементарных формах. От «я» почти ничего не остается.

5 декабря 1949

Белая комната, синяя меланхолия, синяя скатерть. Радио выкрикивает из Парижа всякие новости, которые завтра потеряют всякий смысл.

11 декабря 1949

Все дни мокрый снег, больная голова и настроение собирающегося направиться на тот свет.

‹…› Творческой работы никакой. Остающиеся часы – клевание носом и читание детективных романов. Странно представить себя президентом Академии. Какая-то ломовая лошадь, выполняющая тяжелую, неприятную работу. Лошадь эта может скоро свалиться просто от усталости и непосильной работы.

‹…› ходил по пустынному участку, в котором так мало снега, с щенком, глядел на серое небо и дышал немного морозным воздухом.

18 декабря 1949

‹…› утром в эту жуткую декабрьскую утреннюю темноту автоматически встаю, автоматически одеваюсь, умываюсь, ем – все с полной апатией. Машина. Затем книги, чужие мысли, отвлекающие (тоже род автоматики) и так мало инициативного, своего. Кругом: Puppenspiel[390], тоже автоматика. Где люди с большим сознанием, перспективой и волей?

Почему-то по-прежнему тянут старые книги, старые картины, во сне самое приятное сны – антикварные, копанье в старых книгах и поиски забытых Леонардо. Но ничего, ничего в этой старине нет, поиски разрешения загадок тщетные. Загадок нет. «Загадки нет и не было у ней».

Хотелось бы в последние годы жизни разгадать в природе что-то большое, чего другие не замечали. Но – нет. И так пусто, тупо и безотрадно.

‹…› Хочется в летний солнечный лес, под дуб или березу, в тишину и в единение с природой. Земля еси и в землю отыдеши.

25 декабря 1949

Неотвязное: понимание полной условности, скоротечности «я» и сознания. Слова, люди, понятия, горе и радости – все зависит от «системы координат», которые меняются, бегут, летят. ‹…›

Вот в таком настроении приходится говорить с людьми на условном людском языке, будто бы глядя сверху вниз. Не начало ли это сумасшествия?

По пустому дому (Олюшка в Ленинграде) ходит Вера Павловна, совершенно потерявшая память. Жалкие остатки «я», неужели это должно оставаться и кому-нибудь нужно, чтобы оставалось бессмертным?

30 декабря 1949

…грустно и тревожно. А по комнатам бегает маленький Сережа, которому нет еще двух лет. Хороший, умненький мальчик, просыпающееся сознание. Новая шутка природы.

31 декабря 1949

…жизнь проходит. Это хорошо. Выполнение какой-то тяжелой обязанности. С каждым уходящим годом ближе к концу, к какому-то странному отдыху, вечному, состоянию материи без души.

1950

1 января 1950

Еле просветляется питерская зимняя тьма. В тесном кабинетике, стиснутый моими книгами, которые давно не имею никакой возможности читать. На шкафу с оттисками золоченый Коллеони. На столе бронзовый Калиостро. На стенах римские акварели, восковые Ньютон и Франклин, символическая картинка Афанасьева. Один в зеленом старом кресле.

На белом свете в сущности исторический ураган. Меняется все, радикально и бесповоротно. ‹…› …диалектический вихрь сбивает с ног, теряется твердая «система отсчета». Без опоры.

Хочется хорошего творчества, но нет ни времени, ни сил, нет уверенности в себе. Знаю, что не похож на других, и часто вижу и понимаю то, чего не видят и не понимают другие. Но использовал это мало. В долгу перед Природой. Поэтому на душе грустная меланхолия.

8 января 1950

Трещат наконец морозы, которых не было уже года три. Тридцать градусов и ниже. В Москве из входных дверей метро выбиваются клубы конденсированного пара, похожие на дым пожара. Такой же «пар» стоит над Москвой-рекой. Здесь крепкий трескучий, скрипящий снег, заячьи следы, холодное небо ‹…›

На день здесь, в снежном оазисе и в теплой даче, с «Меланхолией» и «Фаустом» на стене с хорошо слышимым радио. Но только на день. Завтра – опять дерганье, каждую минуту бумаги, звонки, новости, что-то требующие, чем-то недовольные.

Мучительно, и в конце концов свалюсь, и все кончится катастрофой.

15 января 1950

Живое имеет какой-то особый смысл (пусть причинный) по сравнению с камнями и песками. Это неопровержимо и «математически» ясно. Сознание (от начатков до человеческого), борьба за существование, размножение. Теоретическое естествознание до сих пор построено целиком для «мертвой» природы. Попытки перебросить мост пока наивны и неудачны. «Количество, переходящее в качество» – это или тривиальность (вроде кипения воды), или непостижимая мистика (по крайней мере, с точки зрения естествоиспытателя, стремящегося либо модельно «понять», либо уложить в рамки математические). Поэтому необходимо с самого начала постулировать качество сознания и principium individuationis[391]. Но что – начало? По Демокриту и Эпикуру – атомы? А не вернее – «целое», порождающее атомы? Науку ставить вверх ногами? До сих пор она строилась от атомов к верху, и во многом удачно. Но вот все эти чудеса – Ungenauigkeitsrelation[392], элементарная статистика, сознание – не от целого ли это?

Несчастие, как перепрыгнуть!

За что держаться. Остается только широкая математическая форма. Но чем обоснована она, эта «математическая гармония»?

Вот небольшой намек на мысли, которые систематически не продумываются, но проскакивают в мозгу во время заседаний, высиживаний в антишамбрах[393] Совета Министров, во время переездов на ЗИС’е.

22 января 1950

Вчера был в Большом театре, траурное ленинское заседание. Сталин. Мао-Цзе-Дун. Красное с золотом. ‹…›

Тишина в этих морозных снегах почти мистическая и чувствуешь и себя самого, и бегущее время, и начавшуюся старость, и условность служебную «я».

‹…› каждый день усталость, превращающая в полено. Во сне сегодня почему-то кого-то поучал по вопросу об организации военной связи, вспомнив свое прапорщицкое воплощение, которому минуло 32 года.

29 января 1950

Каждый день «в присутствии» (считая переезды) почти ровно 12 часов. Дома, за исключением спанья, часа 4, которые поглощает окоченелое состояние, никуда не годное (часа два), еда и легкое чтение. Людей не вижу и стараюсь не видеть.

Самое грустное, что прошлого нет, что пережитое, громадная, разнообразная, пестрая жизнь ушла. Сам себе вдали кажусь чужим. Прошлое – только случайные клочки памяти, изредка выскакивающие.

Будущего тоже нет, а настоящее («реальной шириной» примерно в месяц) серое, машинное, нетворческое. Но вне меня мир живет, движется, мир меняется. Коммунизм переворачивает мир и, конечно, лет через 10 на свете будет совсем иное. Будет лучше, если мир найдет дорогу и случайно не сойдет с ума. Для этого стоит жить.

Когда иногда останавливаюсь и вспоминаю, что я «особа», так это кажется смешно. Ворона в павлиньих перьях.

7 февраля 1950

…я – пустой, без «я». Вижу как «я» зарождается у Сережи.

12 февраля 1950

Прием в Кремле (Мао-цзе дун). Бывшие царские хоромы времен Александра III в «боборыкинском» стиле. Раззолочено без толку. Шелка и атлас. Канделябры с позолоченными купеческими Меркуриями. Мраморные нимфы в нишах словно из сандуновских бань. Разговоры о погоде, о миндале с солью к шампанскому. Ворошиловский тост за науку.

‹…›

Триста лет со дня смерти Декарта. Давно я его полюбил. Механицизм, доведенный до конца, до противоречия, до cogito ergo sum[394]. Замечательное лицо, остроумная математика. Надо бы о нем подумать и о нем написать.

19 февраля 1950

Шел сегодня по мягкому пушистому снегу и думал, как все легко сразу можно кончить, без философствования и промедлений.

‹…› Сегодня – Прощеное Воскресенье. Все говорят о старой широкой масленице, которую любили и ждали, но ничего не осталось. Как лепестки, слетают старые привычки и что же остается. Вспоминаю разные, разные годы еще в XIX веке. Веровал как в каменную стену, как в Солнце, зиму и лето, в Бога, чертей, ангелов, в масленицу и в Пасху. Все было твердо и прочно.

26 февраля 1950

…чувствую как изменяюсь, старею, слабею. Трудно дышать. Иногда совсем мучительно. Посмотрел на себя в зеркало, опухшее, желтое, плохо бритое лицо. Здесь сижу, как затравленный волк, в голубой комнате закрывшись, боюсь телефонных звонков, посетителей, безумной Веры Павловны, ходящей по дому. На даче одиночество лучше. Через окна простор, снег. Здесь все сжато и стиснуто и трудно дышать.

А главное, нет большой мысли, нет творчества. Для этого нужно спокойствие, лаборатория, время. Без этого жизнь – мука…

‹…›

Таким людям, как я, по-видимому, надо с 60 лет становиться анахоретом, философствовать и тихо умирать. Оглядываясь на себя, вижу, что я рос необычно, «философствовать» стал лет с 10, недаром отец еще тогда дразнил «философом». Надо бы писать воспоминания, но нужно время и спокойствие. Я не столько видел, сколько передумал в жизни.

2 марта 1950

Окончательно теряю все точки опоры. От «я» остался только механизм, перемещающий деятельность от одного дергающего обстоятельства до другого. ‹…› Человеческое бытие, доведенное до абсурда. Каждый день провожаю с облегчением, хорошо, что прошел. Как будто бы следующий день сулит другое.

12 марта 1950

33 года назад – февральская революция. Луцк, антресоли, ночной вестовой с нешифрованной радио из Берлина: «Ваше благородие – нешифрованная передача». «В Петербурге революция. Тридцать тысяч душ присоединилось к восставшим. Родзянко – президент России» – это текст радио из Hayen’a, переданный в ночь с 28-ого февраля на 1-ое марта. Начало совсем нового в мире.

Отчетливое ясное чувство облака, собравшегося на минуту и разлетающегося. Сознание «я» – призрачное бытие такого облака как «целого». Все бежит, течет, меняется. Ничего прочного, начиная от электронов и протонов и кончая спиральными туманностями. Сомнительное постоянство «целого», о котором ни у кого никакого представления. «Я», свой мир, воспоминания, люди, близкие, знакомые, дом, квартира, книги, пейзажи, слова, сны, краски, картины, музыка, «история» – все мимолетное, субъективное, которое навсегда уйдет как растаявшее облако, вернее, вместе с ним.

Неделя после возвращения из Ленинграда – дергательная. Встречи с избирателями. Речи. Записки: «почему до сих пор не вступаете в партию?» ‹…›

Здесь тихий оазис. Белый снег, голубое небо. Солнце. Радио с Бахом, Бетховеном и Брамсом и душевная тишина.

‹…› трудно дышать (комбинация сердца и эмфиземы).

‹…› В радио Григ, смерть Азы[395]. Хочется под эту музыку и исчезнуть в небытие.

19 марта 1950

Комната залита весь день солнцем. К Москве-реке белый тающий снег. Через три дня – астрономическая весна. Но «без руля и без ветрил», все кажется субъективным театром. Хочется схватиться за что-нибудь основное, незыблемое. А за что ни схватишься – условность. Даже сны в словах, в понятиях, в образах совсем условных, они могли бы и не быть и замениться другими. При этом полное практическое совпадение. Все кстати, все угадано. ‹…› …остается «печаль», налагающая фон на все существование.

За прошедшую неделю опять не видел себя самого за поездками в Кремль (каждый день, то к Ворошилову, то к Молотову, то к Сабурову), ворохом бумаг, приемами, разговорами по телефону. Скачущая, почти «броуновская» мозаика. А хочется твердой, ясной линии. Замытарился. Каждый день не меньше 12 часов. Дома ни к чему не способный, кругом горы книг, на которые только взглянул. Больная голова, трудно дышать. Что же это такое? Как с этим кончить? А кончать надо. Долг человека обязывает. «Я» разлетается, даже прошлое мое же становится не своим.

26 марта 1950

Со вчерашнего дня пошел 60-й год. Жизнь приближается к концу. Это не плохо. Последнее время каждый день вижу, что такое затянувшаяся жизнь. Вера Павловна, совсем потерявшая память, но сама крепкая. В сущности смерть при жизни. Нужно ли лучшее доказательство ошибочности мечтаний о бессмертии. Сознание разрастается и завядает, как облако.

‹…› С каждым годом «прошлое» становится все больше выцветшей фотографией, никому не нужной. Это жалко. Поэтому, не откладывая, пока есть еще силы надо писать воспоминания и попытаться «интегрировать» самого себя. Иначе останутся только «избранные сочинения».

Дремал сегодня часа 1 ½ после обеда на балконе. Солнце, свежесть, весенний воздух. Жизнь, как она должна бы быть.

2 апреля 1950

…всю ночь болело сердце и чувствую, что начинаю разваливаться. Так расплываются в небе облака. ‹…›

По случаю именин поставил мне на стол стакан с гиацинтами. Печальные цветы. Запах их для меня навсегда связан со смертью маленького Илюши. Зал в Никольском переулке с опущенными занавесками и гиацинты, наполнявшие запахом всю комнату. Отчетливо помню смерть Илюши. Приступы были в воскресенье утром. Он лежал в той же кровати, в которой и я когда-то лежал. Потом перитонит. Черная жидкость изо рта. Вечером я бегал в лавку Чернова покупать прописанное шампанское. Расходятся облака.

С Виктором ездили по антикварным лавкам. Путешествие на машине времени. К вещественным остаткам.

3 апреля 1950

Старые питерские красоты, даже далеко на Обводном канале. Скелет прошлого, притом скелет обманчивый. Тело, державшееся на этом скелете, было беспомощным и бездарным. Это мне становится все яснее и яснее. Любовь к старому, это именно любовь к стройным скелетам.

9 апреля 1950

Весна. Сегодня Пасха. Река вскрылась, лед прошел, вода почти не поднималась. Сияет солнце. Снега нет. Цветут маргаритки, собираются цвести подснежники. Птицы. Неделя прошла для меня совсем больная. Насморк, слезящиеся глаза, температура. Все время на стрептоциде + аспирин. Но ходил «в присутствие». Кругом невесело. Бесконечная, пестрая мозаика ошибок, несчастий, отчаяний, безнадежности, глупостей. Пытаюсь не терять нить и не упускать из-за деревьев леса, видеть главное, большое, целое, вырастающую большую науку. Иногда это очень трудно.

Хочется проснуться, протереть глаза, вытянуться и начать новое, большое, нужное всем дело. Но не выходит это.

Перед глазами всякие «penseur’ы»[396]. Фауст – Рембрандта. Меланхолия – Дюрера. Медичи Микель-Анджело, которого только что подарила Олюшка. Задумались, но что придумали? В статуэтке Медичи – нашел засохшего клопа. Это реальность.

20 апреля 1950

Вчера на немецком кладбище похоронили Анну Илларионовну Строгонову. Она была очень хорошим человеком, с которым всем легче жилось в Институте, жилось как людям.

Стоял над могилой, смотрел на черные мраморные немецкие памятники, и безотрадные мысли вставали и исчезали. Какой-то «неминучий» клубок. Обезумевшая Вера Павловна 86 лет, ходящая по дому. Труп Анны Илларионовны. Дома – приехали Соня с Сережей. Но даже Сережа кажется маленькой заводной игрушкой, впитывающей чужие слова, понятия и жесты. Смерть кажется простым, элементарным, совсем не страшным эпизодом.

23 апреля 1950

Неотвязчиво сознание о крайней ограниченности этого сознания кругом. Собачка Пушок, оскаливающая зубы на маленького Сережу, лающая на него – просто декартовская машина. То же и щегол, которого выпустили из клетки в еловый лес в овраге, мало чем отличается от заводных игрушек. Сережа тоже почти в такой же фазе. Люди кругом и сам я стиснуты со всех сторон, и «душа» такая маленькая и вспомогательная, что ее почти не чувствуешь. Большая душа, широкое сознание? У кого? У Гете, Леонардо, Ньютона, Пушкина? Шире несомненно, чем у других, но ограниченность налицо и здесь. Ступени, ступени и не очень высокие. Куда же они ведут? Думаю, сейчас никуда. Может быть, через тысячу лет «будете яко боги». А сейчас тяжело, все время сознание невозможности прыгнуть выше самого себя.

7 мая 1950

Вдруг довольно ясное чувство старости, приближения к концу. При этом полное спокойствие и, если не радость, то удовлетворение.

Человеческое сознание, оказывается, может (сужу по собственному примеру) стремиться поглядеть на все вне себя. Занять какую-то внешнюю к самому себе точку зрения. Мой вывод – важнейший, хотя совершенно простой и очень у меня старый (под елкой в Узком во время дождя). Он состоит в том, что 1) сознание несомненно существует и совершенствуется в живом мире, следовательно, биологически оно нужно и действенно. 2) Потому есть новый фактор воздействия в природе, в естествознании до сих пор не учитывавшийся. Отсюда не следует ни «души», ни «бессмертия», ни «Бога», но все же что-то важнейшее следует, чего до сих пор не принимали во внимание.

Дни мои влачу мучительно. ‹…› Жизнь беспросветная. Интервал только сон.

13 мая 1950

Дома ходит древняя Вера Павловна, потерявшая память и разум. Страшная картина жизни с уходящим сознанием. Воплощенное доказательство беспочвенности мечтаний о бессмертии и вторичности сознания.

Здесь на даче бегает маленький Сережа с медленно нарождающимся сознанием, еще без памяти, с репродукционным автоматизмом.

Между этими крайностями – я. Сознание налицо, но сознание, вырывающееся за дозволенные пределы, оглядывающееся само на себя, пытающееся тщетно оторваться от самого себя, ото всего и «объективно» на все взглянуть.

Проблема сознания, это основное и наиболее интересное, в чем хотелось бы разобраться перед смертью.

Холодная весна. У преждевременно расцветшей земляники черные, зловещие сердцевинки от морозных утренников.

В радио – Бах и так хорошо бы незаметно под эти звуки растаять, как облако.

20 мая 1950

Вчера тихо сходящая с ума Вера Павловна сказала про себя: «Живу так, как будто бы меня нет». Такой же переход в «объективное» существование в сущности и со мной происходит. Летящий камень. Чуть-чуть сознающий свое падение. «Я», сознание – разлетаются, как дым.

21 мая 1950

Жаркий день. На столе наконец сирень и ландыши. Птицы. Из радио – Бах. А на душе (которой нет) очень тяжело.

25 мая 1950

Ездил сегодня в Царское Село с воскресающим Александровским дворцом, Пушкинским музеем ‹…› Чувство удовлетворения, что помог воскресению этой тени прошлого. Какая-то кажущаяся зацепка за вечность. На самом деле совершенно искусственный образ.

‹…› опять тени прошлого, образы. Николай.

А в итоге в голове чудовищная мозаика, механическая смесь, усталость и полное отсутствие творчества.

В окно холодная белая ночь.

26 мая 1950

…особая меланхолия от людей и предметов. В домах, в людях слишком говорит прошлое, умершее.

Здесь на квартире вспоминаются Рождественский, Николай, Миша Хвостов, отец. Все предметы: стулья, картины из прошлого. Пресненский стол, который матушка покупала больше 40 лет [назад]. Маленький шкаф, в котором 50 лет тому назад укладывались книги Николая и мои.

28 мая 1950

Жалкое привидение Троицына дня. ‹…› Здесь [на даче] кажущийся остров. Людей, кроме своих, не видно. Уютная зеленая стена кустов орешника, дубков, цветущей сирени, темных елок. Вдали мелкая, совсем обмелевшая Москва-река.

На столе толстая книга 1915 г. об истории прохоровской фабрики с фотографиями деда Никиты Васильевича Васильева, Теребина и многих пресненских людей. Словно через окно заглянул в прошлое полвека назад.

Радио – Гайдн из Швейцарии. Это все – занавес. А за занавесом книг клокочет Москва. Академические сложности и безвыходности.

11 июня 1950

В сознании зияющая пустота. Атрофируются все жизненные зацепки, стремления, желания. Осталось «объективистское» созерцание, не интегрирующее. Перелистываю новые физические журналы, старые книжки по истории, по искусству, читаю детективные романы и «все течет» – ничего не остается. Голое, не заинтересованное сознание, не переходящее в дело, в активность. Очень странное состояние. Таков диагноз.

14 июня 1950

Кажется мне, что я близок к концу (физически, сердце, дыхание).

18 июня 1950

Каждое утро рано просыпаюсь, но не хочется начинать жить, перспективы тяжелые, тягучие и часто фальшивые. Наоборот, с облегчением каждый день засыпаю, выключаюсь на 7 часов.

На ЗиС’е из Москвы сюда. Каждый раз «минувшее проходит предо мною». Кунцево, следы Богдановки. Жалкие следы пруда на шоссе, на котором купались с Николаем и дворником Павлом. В этом пруду научился плавать. 20-я верста (теперешняя Баковка), старые деревья Гусевой Полосы, около которой целые облака «формировавших» воспоминаний. Научная философия, Борис, японская война, Цусима, 1906 год.

21 июня 1950

В окно белая ночь со своим мертвенным холодом и бледностью, превращающими улицы в Помпею, а людей в выходцев с того света.

25 июня 1950

Полно цветов, клубники, земляники. Бегает маленький Сережа, в которого ум влезает все больше.

А я искалеченный, еле дышу, проверяю «вступительное слово», смотрю журналы, впереди Энциклопедия, бездарные казенные рукописи. Деквалифицируюсь, глупею, слабею. Философия? Павловская. Сегодня во сне ни с того ни с сего Цезарь Кюи в генеральском мундире. Где-то, стало быть, в недрах мозговых покоился. Вторая сигнальная система.

Будущее? Совсем туманно и совсем не заманчиво.

2 июля 1950

Почти всю неделю, днем и вечером перед глазами наполненный зал Дома ученых. Ломятся как на футбол. Физиологическая сессия. Утром (через многие часы) на сетчатке рельефные отпечатки человеческих лиц с глазами и ушами. (Это давнее мое наблюдение.) Многие сотни павловских систем, машин с условными рефлексами и сигнальными системами. Впечатление многоголовой бездарности. Вспоминаю 40 лет назад, «Благородное Собрание», 12-й съезд естествоиспытателей, я – студент первого курса – распорядитель. В задних рядах на эстраде. Павлов вроде седого льва. «Естествознание и мозг», новые обещающие, гениальные слова, которые тогда плохо понимал, но чувствовалась «молния». А сейчас бездарная, аморальная толпа без новых мыслей.

9 июля 1950

Перед глазами постоянная картина: 86-летняя Вера Павловна, потерявшая разум, но живая и крепкая. Жизнь без здорового сознания, без надежды его возвращения. Жизнь ничего не стоящая, мучительная для окружающих. Здесь на Мозжинке двухлетний Сережа. Сознание на том же уровне, но растущее. Я сам – в середине между этим концом и этим началом.

17 июля 1950

В состоянии прострации. Отпускного настроения пока нет. Каждую минуту и здесь боюсь телефонного звонка или тревожной машины.

19 июля 1950

Странное, машинное состояние. Говорю, хожу, читаю, сплю. Но все механическое, трафаретное, словно не я, а кто-то другой за меня делает. Мечтаю о творческом прорыве этой стенки. Без него существование тягостное, розы не розы и вся прелесть летнего сада, неба, дали пропадает.

21 июля 1950

Сон беспокойный. Мерещатся бездарные академические урывки, словно бестолковое звучание оркестра перед началом.

22 июля 1950

Ясное чувство собственной малоценности. Не будет – ничего не случится. Смотрю на написанное, большого духа живого нет. Много литературы и актерства. Жизнь кажется не загадкой, а такой примитивной, односложной. Немудреная механика. С такой философией так просто умирать.

24 июля 1950

Часто задумываюсь о снах. Странная подсознательная психическая кухня. Сегодня, например, весьма детально и обстоятельно (с техническими подробностями) видел во сне акустическую запись соловьиного пения да еще horribile dictu[397] в сопровождении скрипки. Длинно и последовательно. Значит, вне «я» идет заготовление целых драматических произведений.

К вечеру грустно стало. Перед глазами ледяная бездонная пустота.

26 июля 1950

Умер Р. К. Карахан, книжник, директор книжного отдела. Лет 19 знал его в самые разные эпохи. Таких людей книжных теперь больше не осталось. Умер нежданно в Узком. Инфаркт. Просто «чик». Жизнь становится похожей на существование комара. «Я» действительно – облако.

27 июля 1950

Радио – Бах, одно из счастий на земле. Тишина, цветы. Нужно ли что-нибудь еще? Нет, если бы не горизонты и совсем непонятное будущее.

28 июля 1950

В радио все время Бах (200 лет со дня смерти). Под музыку Баха хотелось бы и жить, и умирать.

31 июля 1950

Ясна случайность самого себя, мог бы и не быть, могу быть каждую минуту раздавленным, как Карахан, как другие. Lebensfreude[398] отсутствует. Жизнь несу как долг, как обязанность и каждый прожитый день провожаю с удовольствием. Еще одним днем меньше. Трудно так жить. Да и машина собственная разваливается. Чувствую теперь это постоянно. Зачем навалились на меня все чины и звания. Ненужный, досадный котильон.

1 августа 1950

Ездили на роскошном ЗИС’е к Троице[-Сергиевой лавре] ‹…› Сложное, странное, противоречивое впечатление. Воспоминания. Бывал здесь с матушкой с пяти лет, т. е. помню около 55 лет, все эти соборы, башню, трапезную. Потом теперь ясно, что Троица был фокусом московской «философии», религиозности и культуры чуть ли не пятьсот лет. Здесь русские культурные геологические слои от 15-го века до 20-го. Притом в самом совершенном виде. Эти «покрывала», «плащаницы», иконы, рукописи, кресты, митры – верх умения, искусства, духовности.

Сейчас искусственно воскрешенные монахи, которые бродят, как тени, среди подкрашиваемых и реставрируемых церквей. Помню лет десять назад мощи преподобного Сергия в виде кучки костей под стеклом музея. Теперь опять роскошная рака, лампады, монахи, прикладывающиеся. Спектакль? Нет, по-видимому, многие несут сюда самое важное для них.

7 августа 1950

В 8 ч. утра ходил на дачу Наметкина, выносили гроб. Сознание необычайно сложно, но ликвидируется оно просто. А вот вижу, как оно понемножку зарождается у Сережи.

Смотрел листы Энциклопедии. Статьи по борьбе за существование, ботанике. Лысенко. Боже мой, как это грустно и стыдно. Имени Николая нет нигде. Это лучше.

10 августа 1950

Еще нет одного дня. Холодно, топили печь. Солнце, дождь. Вечером вышел, проскользнула, задев, летучая мышь.

18 августа 1950

Была врачиха Муза Аполлоновна, утверждавшая, что у меня будто бы кончается воспаление легких.

19 августа 1950

Занят «идеологической» переделкой «Глаза и Солнца». Когда-то тема книжки мне приснилась во сне. Потом «Воспоминания». Пора их писать. Осталось, по-видимому, жить недолго.

22 августа 1950

Какое-то тревожное настроение. Все кажется эфемерным, «однодневным». В каждом человеке вижу возможного покойника. За всех страшно и всех жалко. Сам себе кажусь мелочью. Мог бы чем-то быть, но не стал, чего-то напористого, сильного не хватило.

27 августа 1950

Солнечный, сияющий, прохладный день и очень грустный. Уехали Виктор и Соня. Олюшки нет – в Москве. Остался с Сережей да нянькой Пашей. Разрушается жизнь. Кончается адиабатная летняя оболочка. И всех страшно жалко, словно навсегда. Не жалко только себя самого. Я как-то внезапно стал стариком – «все в прошлом», и единственный смысл бытия – в работе. Пока работаю – все ясно, а без работы опадаю, как вербный надутый черт и даже без писка. Все эти грусти начали отзываться на сердце. Наконец я стал понимать, что это такое. Очень больно и, может быть, к концу близко.

Сейчас сижу совершенно один, закатные солнечные лучи отражаются в зеркале, осеннее холодное небо и почему-то жалко все, страшно жалко. Слезы навертываются.

3 сентября 1950

…целый день хмурое, осеннее небо. Ходили с Олюшкой. Я нашел белый гриб, самый лучший за весь сезон.

В Москве медленно умирает В. А. Веснин. По дому ходят сумасшедшие бессмертные старушки Вера Павловна и Ольга Павловна.

Ничего твердого, все течет. В себе самом ничего большого ни сейчас, ни в будущем.

9 сентября 1950

…тревожно мне, больно, холодно, отчужденно. Кругом явное или притушенное горе, несчастье, преступления и питерское великолепие кажется развалинами жалкого прошлого.

В себя никакой веры. Ни самолюбия, ни самоуверенности. На ходу растекаюсь в небытие. «Я» – жалкая чепуха.

10 сентября 1950

Ездили на «Победе» по книжным лавкам и комиссионным магазинам ‹…› Во время этих скитаний, работы и отдыха «мысленные эксперименты». Можно представить себе все и всех, выполняющих в точности то же самое, что они делали, делают и будут делать. С одной разницей – отсутствием у всех сознания «за ненадобностью», и без этого все выйдет, но вот на деле не так, даже у бегущей собаки есть упрощенное сознание. С этой точки зрения «нужное ей как пятая нога». И только для этой пятой ноги ездим, смотрим книги и шкатулки. Исчезни сознание, и всем до всего совершенно «все равно», как камню или луне.

17 сентября 1950

Очень неприятно и даже страшно умственное одиночество. Спасаюсь в работе, в чтении, разговоры с другими людьми в большинстве невыносимо скучны.

‹…› Вчера целый день схватывало сердце, было тяжело, неприятно и хотелось скорее умереть.

Здесь все сияет в сентябрьском солнце. Красно-желтые листья. Бегает Сережа, который скоро уедет в Ленинград.

Чувство скоротечности, временности всего. Всех и все жалко. Сияющая осенняя природа, как кладбище.

21 сентября 1950

Тяжелая церемония в Доме архитектора, в Крематории. Много одинаковых слов. Главное – сожгли. Человека нет ganz und gar[399]. ‹…›

Надо тихо жить и тихо умирать. Сознание – привесок и все, простое духновенье в природе. «Мертвый в гробе мирно спи».

24 сентября 1950

Сожженный В. А. [Веснин]. Ничего не осталось в точном смысле. Сознание фиктивности, обманности собственного «я». Наконец, какие-то сигналы физиологические с сердцем, предупреждающие о том, что и я возможный недалекий кандидат на ничто. Все вместе создает неотвязчивый лейтмотив последних дней, желание сразу, без предупреждений умереть, очень сильное желание. Люди, вещи, книги – все кажется театральным представлением.

Лихорадившая погода, тучи, солнце, вихревой неустанный ветер. Облетающие деревья, кругом все поредело. Последние розы и георгины. В даче все осиротело ‹…› вместе и сад и дача, пустая, молчаливая – усиливают кладбищенское настроение.

Минор, минор и тяга к небытию.

Я современный человек, читавший Шекспира, Гете, Пушкина, Достоевского, Толстого, знающий квантовые законы, относительность, дарвинизм, учение Павлова – но общий итог такой же, как у Лукреция, 2000 лет назад.

30 сентября 1950

…сидение дома в качестве больного приучает к мысли, что жизнь – проживание в гостинице. Скоро кончающееся. Думаю о завещании, пытаюсь приводить в порядок книги, архив. Хочется уйти в небытие, оставив все в порядке.

3 октября 1950

Все сижу дома, хотя чувствую себя здоровым. Неловкое, неприятное чувство виноватого. Ничем не заслуженное «ничегонеделание». Похоже на арест. А вместе с тем люди и вещи – как сон. Запугивание «инфарктом». С ужасом смотрю на книги, находящиеся в бессмысленном беспорядке. Работается плохо. От такой жизни лучше уйти.

6 октября 1950

Сегодня пришлось сообщить Иоффе А. Ф. о необходимости его отставки. Так грустно, тяжко. Перед глазами пролетели 40 лет с тех пор, как первый раз студентом увидал Иоффе, молодого, талантливого, задорного физика, казалось, с бесконечными перспективами. Тогда был Рождественский, Эренфест, Игнатовский, Иоффе. Двое первых – самоубийство, третий расстрелян, Иоффе – не знаю, хороший или плохой это конец. Я здоров, но существую, как тень, готовая каждый момент без сопротивления растаять.

8 октября 1950

Нужен бы творческий толчок, подъем. Нет его. В душе пусто, бездарно, бездарно и безнадежно.

Этого никогда еще в жизни не было. Несмотря на все удары, всегда надеялся, всегда смотрел вперед. Главное – полная потеря веры в себя самого.

21 октября 1950

…у меня сердечные боли, возникающие от лестниц и без них. Если бы я не ожидал смерти со спокойствием, я бы, вероятно, волновался. Но неприятности только от боли.

Был припадок в ГОИ и дома. ‹…› Мыслей у меня никаких. Вместо них сердечные боли. Сижу среди старых картин, смотрю на свою старую фотографию с матушкой и Николаем. Tempi passati[400]. Все разлетается, как дым. В точном смысле слова.

22 октября 1950

Ездили по комиссионным магазинам и книжным лавкам. Дождь. Хочется уткнуться в кресло так, чтобы никто не видал. Мыслей нет.

23 октября 1950

Смотрят как на калеку. На елисеевскую лестницу в Оптическом институте поднимаюсь, отдыхая через каждые пять ступеней. ‹…› Питер, как всегда, кажется декорацией. Особенно Университет, вечером с освещенными окнами словно вырезанный из картона.

24 октября 1950

Поездка в Колтуши[401], переданы Академии. Дрессированные мыши, несчастные дрессированные птицы и обезьяны ‹…› По-прежнему чувствую себя калекой. Трудно сказать, временно это или finis[402]. Против последнего ничего не имею, потому что чувствую себя дрессированной на условных рефлексах мышью.

29 октября 1950

Мне все яснее, что «я» – какое-то легкое дуновение, налет на темную, движущуюся, изменяющуюся материю. При этом налет этот тоже полностью материальный, неразрывно связанный с «темной» материей. Уходящие близкие люди, которые стали «близкими» в случайных сочетаниях и встречах, собственное приближающееся разрушение (сердце), наваленные неразобранные книги. Странная цепь «дел» и событий: все это то же, что засохшие, желтые, грязные листья, которые ветер сейчас крутит на мозжинской горе.

Полная готовность каждую минуту уйти из жизни, т. е. к испарению «налета». Пусть мир крутится, но к чему эти «налеты», если они ни на что не действуют. «Естественный отбор», «приспособленность к среде, к миру». Неужели для этого нужен налет сознания.

Чем больше живу, чем больше читаю, узнаю, тем яснее, что люди главного не ухватили, не поняли, что теперешнее сознание только путь к чему-то совсем новому. Если не так – бессмысленное пробивание лбами стен.

Это «философский» фон. «Фактически» продолжающаяся, но очень сильно надломившаяся жизнь. ‹…› Болезнь сердца, иногда схватывающая и ставящая в глупое положение. Доктора, усталость, пустая голова без творчества. Пролетающие, как ветер, дни.

7 ноября 1950

Мысли? Эфемерность всего. Передо мною старый стул «под красное дерево». Покупала его матушка больше сорока лет тому назад на Смоленском рынке. Стулья стояли в моей комнате, на антресолях дома на Средней Пресне. В 1918 г. переехали в веснинскую квартиру, где жил года три. Потом Еропкинский переулок. На стульях, как на кораблях и вагонах, ездил маленький Витоня, они потрескались, но жили и переехали на Васильевский Остров, пережили блокаду – и вот два из четырех вернулись из Ленинграда под Москву. Это противоположность эфемерности. Но никто, кроме меня, не знает истории этого стула. Не будет меня – сам он может быть выброшен в хлам на дрова, а память уйдет, исчезнет…

Вторая неотвязчивая мысль – постепенное ослабление всех связей с жизнью. И главное – творчества. Бездарное «стеклянное» рассматривание окружающего. Исчезли фантазия и сила, но вместе с тем осталась ответственность за каждый прожитый час. Остаются угрызения совести за неправильно прожитое время. Я все время – работаю, но работа механическая, не творческая и как будто бы ее нет.

19 ноября 1950

Творчества – никакого, почти машинное существование ‹…› бегает Тобик, похожий на лису, сменивший свою раздавленную мамашу, медленно движется рыжий кот философского вида. На душе мутно, а главное – пусто, нет живого, творческого гения.

25 ноября 1950

Жить все тяжелей. Эта неделя на стрептоциде с аспирином в комбинации с нитроглицерином. Никакого творческого подъема ‹…›

Последнее время слышится мне все какой-то траурный марш. Тут и конец.

28 ноября 1950

Странное, гробовое чувство полного оскудения. Словно деревянная кукла, которую по какой-то причине возят, сажают. В душе пустыня, холод, безразличие, готовность умереть когда угодно, цепляться не за что. Сердце – слабое, движусь и существую не без труда.

Принудительно, по постановлению Совета Министров должен отправиться в отпуск в Барвиху.

2 декабря 1950

Ни творчества, ни активности. Смотрю пустыми глазами на окружающее. Люди – куклы и все – картонные декорации. Город кажется разваливающимся.

5 декабря 1950

Сижу в зеленом кожаном кресле, уткнувшись в него и сжавшись. Петербургский декабрьский сумрак. Мокрые крыши со снегом. Мыслей нет, только безысходная меланхолия. Хочется потонуть, исчезнуть в питерских болотах.

10 декабря 1950

Кругом тихо, снег, мороз, собака, кот, радио.

Люди кругом кажутся заведенными игрушками. Их психика – только констатация (неведомо зачем) этого игрушечного заведенного состояния.

13 декабря 1950

Прогулки. Гололедица. Все как в 1940 г., когда сюда приезжал ко мне Николай, когда умирала Александра Ивановна. По-видимому, очередь скоро за мною. Прогулки к вечеру просто мучительны. Болит сердце, грудь и словно побитый. Пытаюсь думать, но пока тщетно. Читаю детективные романы и засматриваю в остальное. Машина сломалась.

15 декабря 1950

За этот год полная потеря иллюзий и веры в абсолюты, все и вся превратилось в спектакль, декорацию, условность, котильон. Даже звезды, даже деревья. Не за что держаться, и жить мучительно.

18 декабря 1950

Сердце все время о себе дает знать. Финиш, по-видимому, серьезно не за горами. Ходил утром часа 1 ½ по сосново-еловому лесу. Тишь, но есть какие-то птицы и стучат дятлы.

Странно, многие старше меня, Николай, Лебедев – теперь оказались моложе. Я смотрю на них сверху вниз: молодежь.

Психическая загадка никем не разгадана. В естествознание сознание не укладывается. ‹…›

Можно ли разбить это матовое окно психики и заглянуть за него? Не знаю. Может быть, это попытка Мюнхгаузена. Но в мире не только то, что знает естествознание. Либо надо его в корне перестраивать.

19 декабря 1950

Николин день. Об этом, кроме меня, по-видимому, никто не помнит. Сейчас ходил при луне по еловой аллее. Днем старые ели такие темно-зелено-фиолетовые – траурные. На катке, на котором никто не катается, раздаются звуки вальса «Невозвратное время». Точно так же, как 55 лет назад на пруду Зоологического сада.

Существую в этих ничейных комнатах, в которых изобразилась только бюрократическая скука. А вещам ни до кого, никому до них. А дома вещи живут и имеют иной раз длинную историю.

Что же со мною будет дальше? Status quo[403]? Не знаю. Спокойно смотрю и ко всему готов.

20 декабря 1950

Еле добрался сейчас в свою комнату. После вечерней прогулки при луне. После сотни шагов схватило сердце и, еле двигаясь, едва добрел сюда. Пришел в себя после нитроглицерина. Не весело.

Утром сердце болело, но ходил часа 1 ½ на солнце, забрался даже на какую-то гору около громадного песочного карьера. Но навстречу всякие печальные ауспиции[404]. В лесу – солдатские могилы. В лесу стонет далеко и жалобно треснувшая ель под ударами ветра. Траурная симфония alles zusammengenommen[405].

По чистой совести скажу только, как говорил еще 36 лет назад.

Смерти я не боюсь,

Неизбежность страха не стоит.

22 декабря 1950

…оцепенение. Как будто бы за иофановскими стенами санатория и здешними елками и соснами ничего нет.

24 декабря 1950

Европейский Сочельник. В радио Бах и детские голоса. ‹…› Я люблю одинокие прогулки, медленным философским шагом. Так – думается, так – просыпается творчество. При быстром ходе обращаешься в лошадь, все в механике и мысли только обрывками. ‹…› Тяжело. Сижу, думаю, но белка в колесе. Стена не пробивается.

27 декабря 1950

Ходил около двух часов по свежевыпавшему густому снегу. Все же на здешних соснах и елях почиет глав-рыбий дух. Перед глазами образы, самые неожиданные, Н. С. Державин, какие-то чиновники из ведомств и не встает родное, свое, привычное: мать, отец, Николай, Лида, Олюшка, Виктор. В чем причина? Да, образы, а мыслей нет, какие-то отрывки. Понимаю одно, в жизни у меня очень мало интересов, не к людям, не к вещам, не к собственным успехам. «Мировые проблемы», старое искусство, книги, но «дурак ожидает ответа»[406].

31 декабря 1950

Год прошел без руля и без ветрил. Понял только, что постарел, что подхожу к финишу, который принимаю как должное.

Никогда не чувствовал в себе «большого человека» и сейчас не чувствую. Так: ворона в павлиньих перьях. Всегда хотелось отойти в сторону, но в отличие от других жить не любил, а любил смотреть на жизнь и делать выводы. Люди вообще слишком о себе высокого мнения. На самом деле между ними, синицами и белками разница небольшая. ‹…› Приехал Новый год встречать в Москву. Сижу на своем черном кресле. В груди боль и мрачно. Все кажется чужим.

1951

1 января 1951

Вьюга, мороз градусов 17, по дороге видели жирную лису с пышным хвостом. В Москве все время играл органчик, купленный Виктором в комиссионном питерском магазине. Старина, елка, «По улице мостовой», «Марш под двуглавым орлом» – словно 60 лет и не было прожито.

3 января 1951

С самим собой и в равновесии только в лесу с елками, снегом и дятлами да в темноте в комнате под одеялом. Машинное бытие в инкубаторе становится нетерпимым.

4 января 1951

Бесшумно падает снег. Солнце через снежный туман. Снег скрипит. Гудит за лесом паровоз. Это романтика, начавшаяся еще на фронте в 1914 г. Тогда поезд казался несбыточной мечтой, увезет куда-то в рай. Вот и сейчас невольно эти гудки за лесом напоминают о каком-то будто бы рае.

7 января 1951

Ходил сейчас часа 1 ½ по лесу. Тепло, перед оттепелью. Идет густой снег. В старом еловом лесу молчаливая музыка падающего снега. За лесом паровозные гудки. Вспоминается Ваганьково кладбище. Почему, в самом деле, впечатлениям не жить долго, долго, может быть, бесконечно. Живут же они в памяти у меня больше полстолетия и живут, как «живые». Достаточно зажмуриться, встает двор в домике на Никольском переулке с собакой Героем, с тополями, с дворницкой, с каретным сараем, садом с вишнями и жасмином, забором, на котором в возрасте 4–5 лет стоял и смотрел, как привозили раздавленных на Ходынке. Воспоминания связаны с мозгом. Есть ли conditio sine qua non[407]? Ходил по лесу, думал о больших физических вопросах. Ничего мы еще не знаем. Атомы, люди – производные сложные образования чего-то, о чем и понятия не имеем.

Сегодня старое Рождество. «Минувшее проходит предо мною».

8 января 1951

Вчера, занявшись «Воспоминаниями», заглянул в свои дневники 1909 и 1910 гг. Не понравились они мне. Хаос, схоластика, снобизм, глупые стихи. Под этим впечатлением прошел и вечер. Хотелось бы жизнь прожить иначе.

Сегодня опять гулял, опять болело сердце. Опять гудели паровозные гудки, как на Ваганьковском кладбище. ‹…› Смотрю каждый день кино, и в сущности каждый день одно и то же.

9 января 1951

Вернулся с прогулки. Заблудился. Снег последних дней закрыл привычные дороги. В том «сердечном» состоянии, в котором сейчас нахожусь, заблудиться страшновато. Сидел на оснеженных сосновых пнях, выжидая, пока сердце несколько успокоится. Через леса и кустарники выбрался[408].

К анализу памяти.

Вернулся тут к писаниям воспоминаний. И вот развертываются в памяти большие страницы с многими мелкими подробностями о событиях, виденных 45–50 лет назад. Можно, конечно, пустить кинокартину, снятую полвека назад, для этого нужно только, чтобы она сохранилась и был проекционный аппарат. Но где то место в человеческом мозгу, полностью изменившемся за 50 лет, для хранения всех этих картинок более тонких и сложных, чем кинокартины? Эти картины памяти вовсе не отпечатки «сгущений» – это сложный комплекс понятий, слов, наблюдений, мыслей. Но замечательно вот что. В этих «картинах памяти» почти не осталось ничего личного. Ни самолюбия, ни восторгов, ни ненависти, ни любви. «Добру и злу внимая равнодушно», память разворачивает эти картины прошлого с поразительной глубиной, реальностью. По этим картинам можно читать и даже рассматривать их «в лупу». Целого эти картины не составляют, они разрозненны, эти листы, произвольно завязанные в общую папку.

Сны, конечно, комбинируются из этих папок. Нет сомнения, что все «картины памяти» в живом человеке связаны с его машиной. Человек может забывать, терять память, пропадает ключ от папок. Мы веруем, что с распадом мозгового вещества данного человека навсегда исчезают «картины памяти», как при пожаре архива навсегда погибает написанное в документах, в нем хранившихся. Верна ли эта аналогия? Как представить себе безграничное разнообразие «картин памяти», опирающихся на дискретную клеточную мозговую структуру? Этого никто не знает, но теперь на это отвечают «машинками памяти», хотя им очень далеко до того, о чем идет речь.

«Картины памяти» при этом чисто психического характера. Они «поэтичны», «художественны», носят элементы обобщения, типизации и предназначены для данного «я».

Все это к вопросу о сознании.

10 января 1951

Размышления во время двухчасового хождения, стояния и сидения по санаторным барвихинским дорожкам – невеселые. Завтра отсюда, по-видимому, наконец уеду. Физическое состояние? Машина явно испорченная, не могу долго ходить, долго разговаривать, должен садиться и молчать. Но это не важно, скоро мне 60 лет – пожил достаточно. Печальнее самооглядывание назад и заглядывание вперед. Прожитое – если его схематизировать, приукрасить, пожалуй, может показаться неплохим. На самом деле не хорошо. Важен след, тобой оставленный. Но невелик этот след и в науке, да и в остальном. А впереди? Работать руками не могу. Мыслей больших нет. Просидел месяц один, было время сосредоточиться. Но мало что вышло. А так хотелось бы последнее время жизни что-то дать еще большое. А тут еще совсем некстати «юбилей», «перевыборы». Опять ворона в павлиньих перьях.

Увы, состояние и настроение такое, что хотелось бы полной тишины, отставки и искать новое в старом (в книгах прежде всего).

14 января 1951

Засыпая, все еще вижу барвихинские ели и снега и конструктивный, чиновничий схематизм с «кондиционированным» воздухом ‹…›

Душевное состояние нехорошее. Холод, бесперспективность, все кажется мишурой, павлиньими перьями. Перед отъездом из Барвихи читал о лейбницовских монадах, сейчас – допрос Джордано Бруно. Пустая игра ума, логические бестолковые игрушки, разлетающиеся при первом дуновении. И в этом видели смысл бытия, за это шли на костер! Холодно, грустно, нужна конкретная работа или детективные романы. Среднее – невыносимо.

С пятницы начал ходить в Институт и в Академию. Все так сложно, всего так много и наука так перепутана с житейскими дрязгами, что теряюсь, сажусь дома на кресло почти в нирваническом состоянии.

Для чего все это писать, никому и ни для чего это не нужно.

Здесь полная изоляция, глубокие снега. Никого нет. Тобик и рыжий кот, на стене Лев Х, а в голове плоско и бездарно.

21 января 1951

Думы всюду: на работе, дома, в машине, во сне. Никому не зримое острие меня пронизывающее и сказывающееся на работе центра.

‹…› Сердце не в порядке. Вчера схватило опять в Кремле. Спится как-то неприятно, «потерял левый бок», не могу на нем лежать.

А здесь тишь, снег, носится Тобик и полная изоляция, но совсем ненадолго.

Разуверился в себе. Неотвязчивый образ скверного автомата, зачем-то наблюдающего за собственными действиями и их сознающего.

‹…›

Музыка Генделя. Ели в снегу. Снег. Луна в облаках. Как хорошо бы сразу незаметно умереть и улечься вот здесь в овраге под елями навсегда, без сознания.

«Земля еси и в Землю отыдеши». Жизнь кажется страшной тяжестью.

Ясное чувство, что все философия

Личная философия Вавилова

По приведенным записям видно, насколько важна была для Вавилова философия. И в ранних дневниках, и – особенно – в поздних очень много философских рассуждений. Доминирующие философские темы в разные периоды отличались. «Загадке сознания» Вавилов посвятил многие и многие страницы на протяжении всех лет (слово «сознание» в философском контексте встречается более 500 раз). В 1941–1942 гг. явственно звучит в качестве главной также тема «флуктуационности», случайности всего происходящего – «„философия“ самая холодная, ледяная и флуктуационная. Это сейчас (т. е. последние месяцы) основа» (25 декабря 1942). Летом 1947 г. Вавилов много писал о возможной одушевленности атомов. В конце 1948 г. был особенно недоволен материализмом. В отдельные периоды развернутых рассуждений меньше, но зато очень часты короткие, афористичные записи на волновавшие Вавилова философские темы. К примеру, с начала 1949 г. на первый план по частоте упоминаний явственно выходит тема утраты собственного «Я», трансформирующаяся весной того же года в тему-кошмар превращения человека в автомат, а затем, к началу 1950 г., перетекающая в мысли о необходимости (или о горькой невозможности) выхода «за пределы» человеческой нормы и в стремление средствами философии подняться «выше себя». Некоторые из подобных тем звучат «фоном» из года в год, временами лишь усиливаясь или ослабевая. Причем такие сквозные темы зачастую (почти всегда) противоречат друг другу. Например, с одной стороны, люди – это машины-манекены, (само)сознание которых только хитрый издевательский фокус природы; с другой стороны, именно благодаря сознанию люди постепенно эволюционируют во всемогущих богов. Противоречивость таких идей ясна и самому Вавилову, что, в свою очередь, порождает новые философские рассуждения об отсутствии «абсолютной системы координат», заставляет признаваться в философском релятивизме и агностицизме. Хотя главные из сквозных философских тем осознаются, именуются и фиксируются в дневнике самим Вавиловым («теория зеркальности», «загадка сознания», «теория облака», «безрадостный материализм» и др.), разобраться в хитросплетениях личной философии Вавилова непросто. Но, несомненно, стоит попробовать. Вавилов как философ интересен сам по себе: не каждый президент Академии наук, физик-оптик в свободное от основной работы время в одиночку и всерьез в личном дневнике из года в год пытался решить чуть ли не все главнейшие философские вопросы, касающиеся «Я», личности, субъекта, души, разума, истины, бога. Однако не менее, чем личность Вавилова, интересны и некоторые его открытия или прозрения.

«Я создан философом и эстетом» (23 июня 1912)

История взаимоотношений Вавилова и философии так же запутанна и противоречива, как и сама эта философия.

«Способность и страсть к обобщениям, к общим формулам, к „философии“, у меня появившаяся давным-давно – в детские годы, подорвала многое, а жизнь сделала и для других и для себя очень часто несносной» (17 октября 1940). «С десяти лет по крайней мере был „философом“, пытающимся пробраться к основам» (30 декабря 1944). «…„философствовать“ стал лет с 10, недаром отец еще тогда дразнил „философом“» (26 февраля 1950). В ранних дневниках Вавилов несколько раз давал названия прошедшим этапам своих философских исканий, например «веселый философический романтизм 12–14 лет», «научное мировоззрение», «эстетизм», «мистический агностицизм» и т. п. (подробнее см. приложение 4.1). К возрасту 15–16 лет относится его первое философское сочинение – «О цели жизни и об оправдании жизни»[409].

Молодой Вавилов предпринимал многочисленные (и безуспешные) попытки освободиться от тяги к «философствованиям». Главной темой его философии на несколько лет стало «воспевание науки» – «науки чистой от всяких проклятых вопросов о цели жизни, Боге, и прочей ерунде» (19 января 1909). Борьба с самим собой за превращение из философа в ученого была очень серьезной. «Я ругался с философией и литературой, а сам ¾ из того, что читал, кажется, посвятил этим двум областям…» (16 февраля 1909). Пять лет подряд Вавилов делает однотипные признания: «Университет… наука, но, Боже мой, от всякой науки я отстал, занимаюсь какой-то философской метафизикой» (13 июля 1909); «…благодарение Богу, начинаю я от всяких историй литератур, критик, философий и прочей дилетантской мерзости отставать ‹…› Не порвать ли сразу и с литературой, и с философией…» (7 февраля 1910); «…я всегда был частью поэтом, мечтателем, философом или ученым. Это я помню отлично. Теперь задача в том, чтоб сделаться ученым всецело» (13 марта 1911); «Я создан философом и эстетом. Все остальное только рамка и ненужное» (23 июня 1912). 1 апреля 1913 Вавилов пишет: «На столе у меня все физики стоят – Лебедевы да Poincaré, в шкафах глядят Гауссы да Ньютоны… и на самом деле как далеко я еще не физик. Да и кто я, Бог знает.

Я ни философ, ни поэт,

Я ни ученый, ни художник,

Во всех ремеслах я сапожник,

И мне на свете клетки нет».

Летом 1913 г. в дневнике поездки в Италию Вавилов очередной раз торжественно делает окончательный выбор в пользу науки. Но 28 сентября 1913 г. – опять поэтические строки на эту же тему:

«Физик я в литературе,

А в науке я пиит.

Искони, видно, лежит

Эта блажь в моей натуре».

В главе о мечтах молодого Вавилова уже были подробно описаны и стремление отречься от гуманитарных увлечений, и регулярное желание тем не менее «пофилософствовать». Эта двойственность сохранилась до конца жизни, выражаясь порой в еще более явной форме: Вавилов обзывал философию болезненной гипертрофией сознания (есть множество записей об этом), мечтая одновременно «побыть в философской нирване» (17 октября 1943). Итогом юношеских «метаний» Вавилова между философией и наукой стала своеобразная «любовь-ненависть» к философии. С одной стороны, он, как это вообще свойственно ученым-естественникам, многократно негативно высказывался о философии: «У меня является истинное, хорошее отвращение ко всяким Кантам, Авенариусам, Махам, Мережковским и пр., pardonnez l’ expression[410], сволоте» (4 мая 1910); «философия и прочая дрянь» (23 января 1913); «„Философы“ – грустное скопище. Неужели люди не найдут себе другой специальности» (1 апреля 1945). С другой стороны, Вавилов многократно признается в своей страсти к философствованиям: «Скорее всего, несмотря на всю мою антипатию к философии, я философ» (7 июля 1913); «Психология моя особенная. Хочется жить, чтобы знать, чтобы узнать ход мира и его смысл. Философский лейтмотив. Остальные все стимулы есть, но не сильные» (5 января 1941); «Проще всего жить не философствуя, лучше всего это выходит у женщин. А, стало быть, мужчинам в силу какой-то биологической необходимости надо философствовать и отрешиться, понять бытие» (13 апреля 1941); «Философия – это и есть попытка настоящего сознания (другое дело, может ли эта попытка удаться), попытка подняться выше себя самого, заглянуть поверх себя» (12 января 1945); «Я философ» (1 января 1946); «Так ясно теперь на конце 56-го года жизни, что я всегда был „обобщителем“ – философом и мой путь где-то между экспериментальной физикой, философией и историей» (1 января 1947); «„философствовать“ хочется больше, чем когда-либо» (9 августа 1947); «…так тянет в философические мысли» (11 сентября 1949); «я, по природе моей, главным образом „философ“» (22 января 1950).

3 августа 1947 г. Вавилов, перечислив ряд имен великих философов от Платона до Гегеля, огорченно написал, что они «ни за что не зацепились реальное, ничего не изменили. В каком же потрясающем различии в сравнении с ними естествознание! Философию пора вывести из этого состояния мертвого хода, и, думаю, это случится». «Все мудрецы кажутся наивными и все надо начинать сначала. Но эта ясность начинает пробиваться только сейчас» (3 марта 1946).

В середине – конце двадцатых годов Вавилов включает философские фрагменты в книгу «Глаз и солнце» – затрагивает тему отличия сна от действительности, обмана чувств от реальности. А в тридцатых годах 40-летний физик-академик начинает публиковать в журналах и сборниках «настоящие» философские работы.

В дневниках В. И. Ленин как философ упоминается лишь один раз[411] – «Пишу со страшным напряжением и бездарностью доклад „Ленин и современная физика“» (30 января 1944). Этот доклад и стал официальной «визитной карточкой» Вавилова-философа. Он был издан отдельной брошюрой, опубликован в книге «Общее собрание АН СССР 14–17 февраля 1944 г.», в двух научных журналах («Вестник Академии наук СССР», «Электричество») и в главном советском философском журнале «Под знаменем марксизма», в научно-популярном журнале «Техника молодежи» и даже упомянут в газетах «Правда» и «Известия».

Вклад признанного классика советской философии естествознания академика С. И. Вавилова в диалектический материализм многократно описан его биографами. Однако официальная философская библиография Вавилова относительно невелика и однообразна. Кроме главной работы – доклада «Ленин и современная физика» (с его двумя ранними версиями – 1934 и 1938 гг. – и несколькими версиями более поздними, 1949–1950 гг.) – Вавилов опубликовал всего четыре философские статьи. При этом все они построены по одному и тому же шаблону, их главная идея проста и малоинтересна (физика подтверждает диалектический материализм – «учение Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина») и отличаются лишь цитатами из работы В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» и разбираемыми примерами – где-то больше внимания уделено оптике, где-то атомной физике. Прочитав еще в юности, среди прочих многочисленных философских сочинений – «с карандашом» и общим одобрением – знаменитый впоследствии «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина («Я в 1909 г. купил „Материализм и эмпириокритицизм“ В. Ильина, на книжке даже сохранились мои пометки того времени» – [Франк, 1991], с. 112), Вавилов, тогда сам того не подозревая, задал сквозную тему всем своим будущим официальным философствованиям: наука вообще и физика в особенности есть надежный инструмент в философской борьбе с идеализмом, мистицизмом и прочим мракобесием. Характеризуя годы «после революционных неудач 1905 г.», Вавилов в одной из статей пишет: «В пессимистической и реакционной атмосфере буйно зацвел идеализм и мистика всех видов и во всех областях науки, литературы, искусства и общественных движений» ([Вавилов, 1934], с. 36). В «Воспоминаниях…» он отмечает: «Перелистал я сейчас мой дневник за 1909 г. Читать его малоприятно. Видно внутреннее брожение, свойственное интеллигенции после 1905 г.» ([Франк, 1991], с. 117). В своих философских статьях Вавилов по сути всего лишь развернуто и аргументированно делился собственным юношеским опытом борьбы с этим «внутренним брожением», «идеализмом и мистикой» за научное мировоззрение, за «освобождение от всякого рода белиберды», обобщая один из эпизодов своей ранней философской биографии. Хотя в сталинском СССР он как физик мог публично философствовать лишь на темы из очень ограниченного набора позволенных, одна из таких дозволенных тем – противостояние естествознания паническому мистицизму начала века – оказалась, по счастью, Вавилову лично близка.

Помимо этой главной – «автобиографической» – темы, в «официальных» философских статьях Вавилова обнаруживается всего лишь несколько едва заметных точек соприкосновения с темами философских записей в личных дневниках. Круг же «неофициальных» тем очень широк, и темы эти зачастую очень необычны. Образ Вавилова-философа, возникающий при чтении дневников, кардинально отличается от образа, возникающего при чтении его философских статей. В молодости Вавилов писал о себе, что он «немножко из Гофмана, Достоевского и Розанова» (31 декабря 1912). С годами мало что изменилось.

«Метафизика, спаси меня от безнадежной физики!» (19 января 1942).

«…ясное чувство, что все философия» (5 ноября 1948).

«Бесконечная ловля самого себя. Глупая, безнадежная игра, как ловля собственной тени» (7 октября 1949).

«Проблема сознания»

В 1936 г. в доме отдыха Вавилов возобновил ведение дневника в виде тетради для записи философских мыслей. О «внешней» стороне жизни он первые несколько лет почти не писал, в основном пытаясь «подыскать эквивалент думам, сверлящим в больнице и санатории каждый день» (21 марта 1940). Думы эти были в высшей степени философскими. И первое слово первой записи (26 июля 1936) в этом новом дневнике – «Сознание» – символично.

«Загадка (проблема) сознания» стала сквозной темой всех поздних дневников (ее отдаленный аналог в ранних дневниках – в смысле верности теме – регулярно повторявшаяся мечта решить «гравитационную проблему»). 28 июля 1936 г.: «Сознание, конечно, самая интересная задача для естественника». 9 мая 1944 г.: «Как хотелось бы перед смертью хоть чуточку заглянуть за завесу загадки сознания». 14 апреля 1946 г.: «Никто не понимает, что такое сознание и как оно связано с веществом». 30 декабря 1946 г.: «Главного, самого интересного, касающегося сознания не понял никто». 31 декабря 1947 г.: «Брезжится доказательство сознания в мире». 1 февраля 1948 г.: «Когда оглядываешься на все сказанное и сделанное людьми, Платоном, Ньютоном, Лобачевским, Эйнштейном, Бором – видишь, что главное не сказано и не найдено: соотношение вещества и сознания – философская болтовня ничего не дала». 24 февраля 1948 г.: «Естествознание развивается правильно, но в теперешнем виде оно явно не все и ограничено загадкой сознания ‹…› Надо же говорить о сознании полным голосом, не ограничиваясь пустозвонными фразами, что это де проявление высокоорганизованной материи». 13 мая 1950 г.: «Проблема сознания, это основное и наиболее интересное, в чем хотелось бы разобраться перед смертью». 8 ноября 1950 г.: «Не отстает одна мысль, о сознании…»

Спектр вавиловских заходов к «проблеме сознания» широк, как и диапазон эмоций: «…для меня сознание – все» (30 мая 1943) – «Проклятое сознание» (5 июля 1943). В разные моменты он мог склоняться к диаметрально противоположным мнениям («эфемерность сознания» 6 марта 1949 г. – «космичность сознания» 4 декабря 1949 г.). Учитывая колоссальность темы, все подходы Вавилова к «загадке сознания», разбросанные по разным записям, трудно даже перечислить. И, разумеется, никакой единой концепции сознания у Вавилова в итоге не получилось. «Загадка сознания» была для Вавилова «канвой», по которой «вышивались» самые разнообразные философствования.

«Держат две идеи: эволюция и сознание. Эволюция мира – вплоть до расширяющейся вселенной и эволюция живого вплоть до человека. Есть что-то впереди, чего не знаю, что, может быть, произойдет через миллиарды лет. Но годы только форма. Другое – очевидность сознания и его безусловная действенность (не только психо-физический параллелизм). За загадкой эволюции и сознания – неизвестное, которое поддерживает жизнь» (1 января 1948).

«Сознание соткано из впечатлений, слов, привычек, внушенных и полученных со дня рождения, из действий собственного тела и внешней среды. Отнять это все, ничего не останется, или, вернее, то индивидуальное, что при том же материале дает Ньютона и Пушкина. Но это – „организующее начало“. Само по себе ничто. Как луковка, у которой оборваны все лепестки. Никто еще не понял и не придумал, как возникает сознание и как оно связано с материей. Удастся ли людям ворваться в эту „запретную зону“. Естествознание без этого не полно. Эпикур и Лукреций были мудрые люди. Эти верные, но тривиальные мысли – внутренний фон существования» (9 мая 1948).

Науку о сознании психологию Вавилов практически игнорировал. Возможно, просто был с ней плохо знаком[412]. «Психология – разве это наука, в теперешнем ее виде?» – писал он 27 октября 1946 г. Вопросы о сознании Вавилов предпочитал относить к компетенции не психологии, а философии.

Чаще всего главным философским вопросом в этой связи для физика Вавилова выступало «соотношение вещества и сознания» и многочисленные вариации этой проблематики. Например, проблема возникновения сознания в процессе эволюции[413] и проблема его исчезновения в момент индивидуальной смерти. Или противопоставление механистического детерминизма и свободы воли. Или проблема соответствия материального мира и субъективного «Я». По сути, Вавилов просто называл «проблемой (загадкой) сознания» целый набор волновавших его философских вопросов.

Панпсихизм

Самый неожиданный из подходов Вавилова к загадке сознания – панпсихизм. Вавилов сам употреблял этот термин и многократно прямо утверждал, что сознание присуще неодушевленной, неживой материи. Тема «соотношения вещества и сознания» представлена здесь в «дистиллированном» виде и оказывается интересно сцепленной – в вавиловской трактовке – с темами случайности-необходимости (с выходом на проблематику свободы воли) и физических оснований сознания.

18 февраля 1941 г. Вавилов делает большую «программную» запись[414], где впервые явно соглашается с панпсихизмом.

Вначале еще осторожно проводится граница между живым и неживым именно по линии обладания сознанием (упоминается лишь «сознание бациллы»), но затем Вавилов прямо говорит: «Пока единственное, мало-мальски на что-то похожее „объяснение“ сознания – признание, что оно хотя бы в каких-то необычайно элементарных проявлениях имеется везде и неразделимо свойственно существующему, как энергия и масса. ‹…› Это ведь та же мысль Ньютона о вездесущии сознания-божества в каждом элементарном объеме. При такой интерпретации из „элементарных сознаний“ рождается сознание организма и, в конце концов, мудреца, весящего килограмм 70. Но также принципиально возможно сознание земного шара, спиральных туманностей, вселенной в целом. Так ли это chi lo sa[415], но, во всяком случае, основной концепции неразрывной связи сознания с материей это не противоречит».

Следующий раз Вавилов много пишет на эту тему в сентябре того же 1941 г. «Все несомненнее становится гипотеза о полной связанности сознания с материей. „Думающий камень“[416]» (24 сентября 1941). 25 сентября 1941 г. Вавилов разбирает три варианта взаимодействия сознания и материи. В первом варианте сознание лишь пассивный наблюдатель в полностью детерминированной физической системе. Во втором сознание слегка – в пределах существующих законов – влияет на физическую реальность («Осуществима такая творческая деятельность сознания только при наличии чего-то вроде соотношения неопределенностей» – об этом соотношении речь пойдет особо чуть ниже). «Третья возможность (совсем метафизическая). Вмешательство сознания, нарушающее законы природы. ‹…› Так вот, факт эволюции (как будто бы существующий) никак не укладывается в I, не укладывается и в II, так как „свобода воли“, определяемая чем-то вроде Ungenauigkeit’s Relation[417] – фиктивная, вроде как у комптоновского электрона. Как будто бы остается только III, т. е. метафизика, если есть эволюция».

Логика Вавилова примерно такова: сознание, несомненно, существует; невозможно указать точную границу между сознающим/мыслящим/живым и неодушевленным/неживым/механическим; следовательно, либо мы тоже всего лишь механические автоматы, со всеми нашими мыслями и мнимой свободой, либо, наоборот, душа/сознание/свобода воли присущи всей материи.

Между описанными тремя подходами, их крайними точками I и III, и будут проходить в дальнейшем многократные колебания позиции Вавилова: «…чувство механических марионеток кругом. Автоматы с легкими подрагиваниями и флуктуациями, которые и выдаются за душу и свободу воли» (5 декабря 1943) – или – «Сознание у человека, собаки, мухи, амебы, молекулы, электрона» (14 июня 1942).

Несмотря на то и дело возникавшие сомнения в таком – панпсихистском – «решении» загадки сознания, Вавилов вновь и вновь возвращался к этой идее. «Сознание, разлитое во всем, никогда не исчезающее, как электроны» (28 апреля 1944). «…полная, органическая убежденность в том, что сознание в элементарных формах есть основное неотделимое свойство материи, такое же, как масса и энергия» (25 апреля 1948). «Выйти за пределы предположения о панпсихизме, о врожденности сознания у материи не могу» (3 октября 1948). «Мысли самого широкого плана о мире, о несомненном проникании всего сознанием в разных стадиях, ступенях и формах. Вместе с материей неразделимо сознание усложняется, упрощается, но, конечно, как целое остается. Непонятого здесь без конца. ‹…› Надо обо всем этом думать. Это – вершина человеческого знания, этому надо посвятить оставшиеся годы» (30 августа 1949).

Ungenauigkeitsrelation и борьба с энтропией

Для панпсихизма физика Вавилова характерен атомизм. «Есть ли его (сознания. – А. А.) начатки в малом, в электронах, протонах и нейтронах?» (19 июля 1946). «…нечто похожее на ощущение есть в любом атоме» (6 ноября 1946). «Физический атом надо наделить элементарной „душой“, так же, как массой, зарядом и спином» (17 июля 1947).

«Существование» души, сознания Вавилов часто толкует вполне физически и операционалистски: существующим можно считать то, что физически воздействует на остальное окружающее. Сознание – «не просто дубликат физических явлений», это «фактор, как-то воздействующий на физику, т. е. и сам физический ‹…› самое интересное, глубокое и неожиданное для физика в будущем в изучении сознания» (12 октября 1947). Сознание «есть новый фактор воздействия в природе, в естествознании до сих пор не учитывавшийся» (7 мая 1950). «Сознание не может быть ненужным „невесомым“ фактором, с которым можно не считаться. Сознание не может не быть физическим, т. е. влияющим фактором» (НЗ, 8 ноября 1950). «…сознание – физически действующий агент. Не камень, сознающий, что он летит, и не могущий ничего сделать (такова обычная „теория“ сознания), а камень, через сознание воздействующий сам на себя и на окружающее» (НЗ, 18 декабря 1950).

Физику, пишущему о сознании как о новом «физическом факторе», «физически действующем агенте», естественно при этом иметь в виду нечто физически-конкретное. Вавилов обращается в этой связи к термину из квантовой механики «соотношение неопределенностей» (предпочитая его употреблявшееся в те годы немецкое написание Ungenauigkeitsrelation).

Это не его идея – знакомство Вавилова с мыслями физиков П. Иордана (1902–1980) и А. Комптона (1892–1962) по этому поводу видно из его статей[418], в дневнике Вавилов также пишет: «По-видимому, все же Бор прав (хотя не понимаю как) и в вопросе жизни имеется „Ungenauigkeit’s Relation“» (10 апреля 1940), – но идея и вправду очень соблазнительная: сведение некоторых философских парадоксов к парадоксам квантовой механики и привязка к ней проблематики сознания до сих пор очень распространенное занятие. В качестве современных примеров такого подхода можно привести работы Р. Пенроуза «Тени разума: В поисках науки о сознании…» (2011) или М. Б. Менского (1939–2015) «Концепция сознания в контексте квантовой механики» (2005).

Как сознание, живое при таком подходе оказывается связанным с квантовой механикой?

Обычно рассматриваются две концепции: роль наблюдателя и нарушение детерминизма.

Первая из этих концепций базируется на положении, что квантовую систему невозможно измерить, не возмутив при этом ее состояния (для количественной оценки этого возмущения как раз и служит соотношение неопределенностей). Результат измерения зависит от наблюдателя: если пытаться быть абсолютно последовательным, стремиться к логической полноте, в квантовой механике приходится при описании измерения учитывать не только измеряемую систему и измеряющий прибор, но и наблюдателя – его сознание, фиксирующее результаты измерения. То, что знаменитый кот Шредингера одновременно и жив и мертв до того, как на него посмотрят, заглянув в коробку, – как раз попытка довести до крайности именно эту парадоксальную роль наблюдателя.

Вторая концепция – попроще – увязывает свободу воли и обусловленный соотношением неопределенностей принципиальный индетерминизм (непредопределенность) реального мира. На примере кота Шредингера: жив или мертв окажется кот после открытия коробки – не определяется вообще ничем, это абсолютная случайность. Соотношение неопределенностей здесь показывает, что речь идет не о непредсказуемости в результате незнания наблюдателем всех начальных условий, а именно о воплощенной в квантовомеханических флуктуациях природной случайности, о фундаментальном произволе. В некоторых пределах один из связанных соотношением неопределенностей параметров абсолютно свободен в выборе (самовыборе) своего значения. Невозможно принципиально – то есть даже теоретически – узнать заранее, «выстрелило» ли уже за время эксперимента «нацеленное на кота атомное ружье». Другое выражение той же идеи – расхожая квантовомеханическая метафора «свобода воли электрона». Родственным в этом смысле соотношению неопределенностей выступает философский термин античной атомистики для обозначения спонтанности, присутствующей в самой основе материи, – «клинамен» («уклонение», «отклонение» по-латыни)[419]. В статье 1946 г. «Физика Лукреция» (с. 177) Вавилов прямо проводит аналогию этого понятия с соотношением неопределенностей.

Убедительных подтверждений того, что Вавилов связывал Ungenauigkeitsrelation с сознанием через первую концепцию (роль наблюдателя), нет. Фразы о «влиянии психического на физическое» (3 октября 1948), о том, что сознание «новый фактор воздействия в природе», слишком многозначны и применимы также и к нескольким другим интересным философским идеям Вавилова, о которых речь пойдет чуть ниже. А вот освобождение от оков детерминизма, обнаруженное в самых фундаментальных положениях физики, квантовомеханическое «обоснование» свободы воли – явно осознавалось Вавиловым. «…напомню волну, теперь несколько успокоившуюся, так называемого индетерминизма, пытавшегося вырасти из экспериментального „соотношения неточности“. Апологеты индетерминизма ‹…› на основе того же соотношения пытались и пытаются до сих пор обосновать учение о свободе воли, о бытии божием и о бессмертии души» ([Вавилов, 1938], с. 31–32). «Общими соображениями об индетерминизме дело не ограничивается; Иордан пытался на этом обосновать свободу воли, а известный американский экспериментатор А. Комптон пошел и дальше, делая отсюда в своей книге „Свобода человека“ выводы о существовании божества» ([Вавилов, 1944], с. 129).

Нельзя утверждать, что Вавилов выстроил даже для самого себя какую-то более-менее стройную концепцию связи сознания и Ungenauigkeitsrelation. «О сознании люди ровным счетом ничего не знают ‹…› Кое о чем физики стали догадываться через Ungenauigkeitsrelation, но и то неясно все это» (9 января 1944). Позиция Вавилова постоянно колеблется от принятия до отрицания роли Ungenauigkeitsrelation в природе сознания. В статьях 1938 и 1944 гг. Вавилов называет предположение о связи принципа неопределенностей и свободы воли дорогой к «явно идеалистическим и даже мистическим концепциям» ([Вавилов, 1938], с. 31) и совершенно определенно отрекается от идеи об «индетерминистских следствиях, извлекаемых иногда из „Соотношения неопределенности“» ([Вавилов, 1944], с. 129). Но в 1941 г. он пишет в дневнике: «Вероятно, правильно, что „свобода воли“ на самом деле какая-то модификация объективной „Ungenauigkeit’s relation“» (24 сентября 1941); утверждает, что выходящая за рамки физического детерминизма «творческая деятельность сознания» осуществима «только при наличии чего-то вроде соотношения неопределенностей» (25 сентября 1941). Буквально через полгода после статьи 1944 г. – вновь сомнения: «…мысль об одном. О сознании и я. Что-то хватаю, но [мысли] сразу ускользают и снова „на общем уровне“. Ungenauigkeitsrelation – по-видимому, есть выражение элементарного сознания и Я у электрона» (12 августа 1944). В 1945 г. – вновь размышления о том же. «Чувство „машинности“, что ты большая молекула (хотя бы и с Ungenauigkeitsrelation), так тяжело, но неотвратимо» (1 апреля 1945). «…ужасающее просвечивание механической сущности всего происходящего. ‹…› Молекулы на двух ногах, с руками и с кажущейся свободой воли, определяемой статистикой чего-то похожего на Ungenauigkeit’s Relation» (11 апреля 1945). В статье «Физика Лукреция» (1946), менее чем через год, вновь формальное отрицание (с. 178): «Философам и физикам, пугающимся соотношения неопределенности как дороги к индетерминизму или, наоборот, взирающим на него с надеждой как на опору идеализма и мистики, одинаково полезно перечесть поэму Лукреция. Сквозь архаику древних конкретных образов и знаний они могут ясно прочесть одни конец своим страхам, другие – конец своим надеждам». 21 апреля 1946 г. Вавилов признает путаность своего представления о связи сознания с квантовой механикой: «Сознание, конечно, никакого прямого отношения к Ungenau[i]gkeit’s Relation не имеет. Сознающим может быть и камень, падающий по самым строгим механическим законам. С другой стороны, U. R. не может быть само по себе прототипом „свободы воли“. Факты, связанные со свободой воли, приводят к нарушению статистической беспорядочности, а U. R. полностью с нею связан. // Значит, какая-то связь Сознания с U. R. Это – элементарные факты, т. е. сознание и U. R. // Выход пока такой – неизвестно пока что-то самое главное и фундаментальное. Физическая попытка перенести основы сознания и U. R. на сам атом – электрон, протон, фотон и т. д., по-видимому, ошибочна принципиально». Но в январе 1950 г. Вавилов опять ставит в один ряд «…все эти чудеса – Ungenauigkeitsrelation, элементарную статистику, сознание» (15 января 1950).

Квантовые флуктуации – «свобода воли электрона» – не были для С. И. Вавилова философской абстракцией. Все тридцатые годы он регулярно в них всматривался, часами сидя в темной комнате. Первая Сталинская премия (1943) была присуждена Вавилову, помимо работ по флуоресценции, как раз за «Визуальные измерения квантовых флуктуаций». Слово «флуктуация» вошло в активный философский лексикон Вавилова. «…не случайная ли флуктуация – эволюция?» (31 июля 1939). Он часто использует этот термин для обозначения непредсказуемости окружающей реальности. «Никчемные флуктуации бытия. ‹…› Солнечная система. Тоже случайная флуктуация. Может быть, то же самое и вся галактика u. s. w.[420] И все и вся слепая случайная флуктуационная игра» (12 июня 1941). «Фатализм флуктуаций!» (24 сентября 1941). «Философия сплошной ненужной случайности, флуктуационности. „Плесень на планете“ или „плевок в луже“» (12 октября 1941). «Флуктуационизм и материализм» (16 января 1942). «Боюсь, что и весь род человеческий в совокупности – никчемная флуктуация» (2 апреля 1944). «По-прежнему восприятие „истории“ как случайного плевка вселенной. ‹…› Флуктуационность безо всякой надежды за что-нибудь зацепиться. Безжалостные расчеты „Природы“, вероятно, статистические: миллиарды миллиардов таких плевков, раскиданных по „Землям“ бесконечной вселенной. Где-нибудь случится, что в результате эволюции, гениальной флуктуации, мир сам себя перестроит…» (11 июня 1944). «На свете все смертно, даже электроны и протоны. Временная флуктуация» (5 декабря 1945). «Идиотический флуктуационизм. Случай» (12 февраля 1946).

Такое активное использование термина «флуктуация» – прямое указание общего направления, по которому Вавилов-физик пытался подступиться к загадке жизни и свободы воли.

Флуктуации в физике не обязательно квантовые, чаще они «обычные», родом из статистической физики и термодинамики. Вавилов прекрасно это понимал: «…для философских выводов [из „соотношения неопределенностей“] о принципиальном индетерминизме до сих пор имеется столько же оснований, сколько их можно получить, например, из нерегулярности погоды или другого беспорядочного явления статистического характера» ([Вавилов, 1944], с. 126). Вторая – помимо круга понятий квантовой механики – группа физических понятий, которая имела для Вавилова особый философский смысл: броуновское движение, энтропия, второе начало термодинамики, статистика («статистичность»).

«Статистический» подход к философским загадкам – как и «квантовомеханический» – тема многочисленных дневниковых записей. «Смотришь на хаос каменных глыб, разбросанность и вычурные формы можжевельников, беспорядочность звезд, бестолковщину погоды и морских движений – и статистичность явлений выступает необычайно резко и навязчиво. ‹…› Можно ли свести эту статистику к одному основному (Ungenauigkeit’s relation?) или факторов много? Например, статистичность начальных условий, особенности живого» (27 июля 1937). «Острое сознание случайности, флуктуационности происходящего. Как в броуновском движении, отдельные прыжки, выскоки – это и есть реальность» (25 октября 1942). В дневнике постоянно встречаются яркие эмоциональные «околостатистические» высказывания («Искать спасения в статистике! ‹…› считать все нелепости ‹…› флуктуациями» – 1 августа 1940 г.; «…чувство случайности и флуктуационности стало таким отчетливым…» – 20 сентября 1942 г.). Но в контексте разгадывания загадки сознания особо примечательны рациональные рассуждения Вавилова-физика о втором начале термодинамики и его нарушении.

Вавилов многократно удивляется чуду существования жизни, якобы противоречащему закону о вселенском возрастании энтропии (второму началу термодинамики).

Вообще слово «энтропия» в дневнике Вавилов употребляет не в строго научном смысле, а в расхожем – просто как синоним хаоса и беспорядка, с негативным эмоциональным оттенком, иногда даже в совершенно нефизическом контексте: «энтропийность психики» (1 мая 1947), искусство противостоит «социальной энтропии» (18 апреля 1948) и т. п. Пример того, как «человек должен бороться с энтропией» (23 мая 1948), – удачно прошедшая большая конференция. Но есть и более физические по форме утверждения Вавилова на эту тему. 17 июля 1939 г. он делает запись, полностью посвященную противопоставлению «двух потоков»: эволюции и увеличения энтропии. Через два дня возвращается к этой теме: «Энтропия – наиболее вероятный путь, эволюция – маловероятный, но фактический, осуществляемый путь. В этом физику следует очень и очень разобраться. Путь Европы, накопившей за века энергетические богатства, путь не энтропийный. // Изучить направленность эволюции. Какое же направление превалирует. Почему? В принципах естествознания чего-то не хватает, или все построение разваливается на кусочки». Через два года, 12 июня 1941 г., вновь похожие раздумья: «Разговоры и философствования об эволюции (включая и дарвинизм) только слова. Вместо эволюции пока только увеличение энтропии, просто и однозначно изо всего вытекающее и охватывающее всякие флуктуации. // Всамделишняя эволюция, ее механика и смысл, а затем сознание – все даже и не затронуто, и на этих путях будущее естествознание, вероятно, более радостное, чем теперешнее» (12 июня 1941).

Констатируя факт необъяснимости жизни с термодинамической точки зрения – как раз и приводивший его к панпсихизму, – Вавилов и в этой области – в статистической физике – искал лазейки, через которые сознание связано с материей, то есть могло бы проявить себя как «физический фактор». Эти лазейки по своей сути похожи на квантовомеханические: где нарушается строгий детерминизм, там источник свободы воли. Но если квантовая механика запрещает думать о самых глубоких, первых причинах случайностей, так как согласно принципу неопределенностей вычислить их невозможно даже теоретически, «по определению», то классическая статистическая физика таких пугающих запретов вроде бы не ставит. Наоборот: так называемый «демон Лапласа» при желании мог бы вычислить и предсказать все что угодно. Однако на то он и демон (вымышленное существо), что в реальности, на практике вычислить вновь мало что удается и «первопричины» случайных событий остаются непостижимыми. Эта случайность, пусть она и менее «фундаментальна», чем в квантовой механике, также может, подобно свободной воле человека, нарушать размеренный, предвычисленный, механический ход природных процессов. И вмешательство сознания напрямую в физические процессы тут иное: это не квантовомеханический взгляд наблюдателя, убивающий (или оставляющий живым) кота Шредингера, а всего лишь возможность «поработать демоном Максвелла».

Идея Вавилова такова: имеющая место прогрессивная (в итоге увенчанная сознанием) эволюция живого явно противоречит второму началу термодинамики, значит, живое, сознание может влиять на законы термодинамики. 25 сентября 1945 г., разбирая в самом общем виде варианты взаимодействия сознания и мира, Вавилов рассмотрел возможность «…вмешательства сознания, нарушающего законы природы. К этим законам относятся и статистические законы, вроде второго начала». Испугавшись как физик такой «крамолы»[421], он немедленно дописал: «Поправка. В результате деятельности людей, хотя бы самой умной и эволюционной, второе начало нарушиться никак не может (Gedanken Experiment[422] с ящиком, в котором заперты самые умные инженеры). Демоны Максвелла должны быть молекулярных размеров, а кроме того, заниматься сортировкой молекул без затраты энергии» – но, кажется, самого себя все-таки не убедил, потому что впоследствии вновь и вновь размышлял о нарушении второго начала. «В каких-то небольших пределах „свобода воли“ нарушает второе начало ‹…› В этом очень много таинственного и для человека самого интересного» (14 апреля 1946). «Факты, связанные со свободой воли, приводят к нарушению статистической беспорядочности» (21 апреля 1946). «Утверждение, что, несмотря на психику и сознание, жизнь в среднем, статистически движется вполне закономерно, по законам естествознания, – неверно. А самолеты, атомная бомба, радио? Это совсем не укладывается во второе начало. Психика, человеческое сознание – великий двигатель» (18 декабря 1950). «Сознание человеческое – могущественно. Если заключить в адиабатную оболочку Землю, то благодаря сознательной деятельности человека обнаружатся нарушения второго начала (одна атомная бомба чего стоит, таковы и железные дороги и пр.). Думаю, что я не ошибаюсь» (НЗ, 18 декабря 1950). В «Научной заметке» от 19 декабря 1950 г., озаглавленной «Еще о „физической“ роли сознания», он вновь повторяет, что запрещаемые термодинамикой состояния системы достижимы только при помощи «человеческого сознания, направляющего, отбирающего[,] „максвелловского демона“. Все это к тому, что сознание не просто „свидетель физики“, а физический фактор».

Богоискательство и богостроительство

Вавилов признает в записи от 18 февраля 1941 г., что идея о сознании, которое «имеется везде и неразделимо свойственно существующему, как энергия и масса» – «это ведь та же мысль Ньютона о вездесущии сознания-божества в каждом элементарном объеме». Он касается этой темы в философских статьях: в статье 1938 г., разбирая мнение И. Ньютона, что «бог присутствует в каждой вещи» (с. 30), в статье 1941 г., цитируя его слова о «пространстве, наполненном божеством» (с. 101). Вавилов уделяет этой идее внимание и в биографии Ньютона ([Вавилов, 1943], с. 140): приводит свидетельство Дж. Грегори (1638–1675), что Ньютон «верит в вездесущее божество в буквальном смысле. Так же, как мы чувствуем предметы, когда изображения их доходят до мозга, так и бог должен чувствовать всякую вещь, всегда присутствуя при ней. Он полагает, что бог присутствует в пространстве, как свободном от тел, так и там, где тела присутствуют»; это представление Ньютона делает возможным буквально понимать его прежде считавшиеся «темными» фразы – «бог присутствует всегда в самих вещах» (в «Оптике») и «движущиеся тела не испытывают сопротивления от вездесущия божия» (во втором издании «Начал»).

Слившийся с природой, пронизывающий ее бог – это типичный пантеизм[423]. Вавилов сам отлично это понимал: «Это гетевский пантеизм, обоснованный самым современным материализмом» (18 февраля 1941). Но в дальнейшем, впрочем, он все-таки предпочел более нейтральный термин «панпсихизм». Как правильнее называть такую концепцию – скорее вопрос терминологии, запутанный и сложный. Но отношение Вавилова к богу – и к религии – еще сложнее.

В детстве это отношение было типичным для купеческой семьи. Вавилов часто вспоминал (в дневнике – см. запись от 2 апреля 1940 г.), как мальчиком мама на именины водила его в церковь. Об этом же он писал в «Воспоминаниях»: «В день ангела (20 марта по старому стилю) вместе со мной именинницей были и матушка и сестра Саша. Подымались рано утром и шли к ранней великопостной обедне, после которой служился заздравный молебен отцом Евгением. ‹…› Говели, приглашали на дом Иверскую икону, принимали „попов“, постились в первую неделю Великого поста, ели грузди и рыжики с грибного рынка» ([Франк, 1991], с. 103). Об этом же пишет жена Вавилова: «В дни своего рождения С.Ив. всегда вспоминал, как в детстве матушка будила его к ранней обедне, вела в церковь. Стояли обедню. Только после этого матушка поздравляла его и дарила чудесные игрушки и книжки» ([Вавилова, 2004], с. 46).

В дневниковой записи от 4 января 1915 г. Вавилов упоминает некие свои «детские „заветы“ с Богом». 19 февраля 1950 г. вспоминает: «Веровал как в каменную стену, как в Солнце, зиму и лето, в Бога, чертей, ангелов, в масленицу и в Пасху. Все было твердо и прочно». Описывает в «Воспоминаниях» «…церковь Николы Ваганькова с одним из престолов в честь Живоносного Источника. Церковь эта стояла против окна нашего домика в Никольском переулке. Это был пресненский центр. Храм богатый, безвкусно раззолоченный и подновленный еще на моей памяти, был, как мне казалось, огромным, я знал в нем все иконы и внимательно их рассмотрел, выстаивая по родительскому наказу длинные обедни и всенощные ‹…› До сих пор помню сон, видел ад с чертями» ([Франк, 1991], с. 99). «Мир для меня был божественным. Я твердо и полностью верил всему, что говорила мать и няня Аксинья, и в рай, и в ад и думал, что за облаками живет седовласый бог» ([Франк, 1991], с. 103).

В возрасте 13–14 лет все изменилось. 31 мая 1910 г. 19-летний Вавилов записал: «Нашел в одном старом дневнике, кажется, 1905 года, даже что-то в таком роде: „вот уж четыре месяца, как я не верю в Бога“». Одной из причин этого стала смерть младшего брата: «…смерть Илюши, которая потрясла меня необычайно. Горе – и детская доверчивая религиозность улетела» (5 апреля 1940). Период с 14 до 22 лет Вавилов описывал как «„научное мировоззрение“ без бога» (10 июля 1947) – «доказывал небытие Бога арифметической прогрессией» (31 мая 1910).

Тем не менее даже в этот период он активно размышлял на религиозные и сходные философские темы: сравнивал истину научную и религиозную, усматривал приметы божественного в любом творчестве и т. п. «Трудно жить без религии – связи с кем-то. Я в науке ищу только этой связи» (9 апреля 1916). Иногда Вавилов называл себя верующим – 13 сентября 1913 г., например, записал: «…я безусловно склонен к религии. Это я точно знаю, и я в прямом смысле, а не просто эстетически „православный“». 24 декабря 1913 г., в сочельник: «Сегодня ночью самые несчастные люди всякие атеисты, эстеты и прочие, люди, оставшиеся без праздника. ‹…› В лаборатории я должен быть атеистом, там это „conditio sine qua non est“[424], хотя и очевидно, что многие подобно мне далеко не атеисты. Я каждую минуту могу сделаться самым религиозным человеком, ханжой – и именно поэтому-то я и не атей. ‹…› …религиозной метафизики бояться не нужно. И, слава Богу, что еще не потеряна возможность быть метафизиком». Через год: «Мне даже не христианство нужно, а религия» (11 ноября 1914). И тут же: «О религии я не думаю и не знаю, религиозен я или нет» (22 февраля 1915). Но все же думает: «Быть религиозным значит убедиться в сохранении, вечности, неразрушимости себя» (30 августа 1915). 27 декабря 1915 г. Вавилов пишет, что ищет свой особенный путь между религией и материализмом. Затем вновь: «человеку нужна религия и творчество, без этого жить не стоит» (28 октября 1916). 9 ноября 1914 г. под впечатлением от смерти сестры Лиды он вспоминает: «В результате первой [смерти (младшего брата)] религиозный кризис ‹…› смерть Лиды, наверное, разовьется в полное превращение самого себя и может быть обратный религиозный кризис». 13 ноября 1914 г., опять в связи со смертью сестры, он задается вопросом: «…неужели живая, святая душа не обитала в роковом футляре [тела]? Господи, проясни, дай постигнуть душу живую и бессмертную». 18 декабря 1916 г. пишет: «Спасение в работе и творчестве, без них я обречен на погибель. Да еще нужнее Бог. Если бы Он был со мною, я простил бы эти роковые удары, этот ужас, а без Него все страшно, дико и каждое слово звучит заведомой ложью». 28 декабря 1916 г., в последних строках самой последней записи «юношеских» дневников Вавилов пишет (начало утрачено, в дневнике вырван лист): «‹…› А спасение отсюда только – Бог. Милая моя физика показалась только хитроумной игрушкой. Буду искать Бога…»

И действительно ищет. Записей на околорелигиозную тему в поздних дневниках очень много. «…для жизни нужны „идеалы“ – вера в общество, в бога, в эволюцию etc. Без этого можно существовать, в лучшем случае, только „репортером“» (24 апреля 1940). Вавилов неоднократно задумывается о социальной роли религии и веры (см., например, записи от 22 апреля 1942 г., 1 августа 1943 г.), их этической составляющей («Этика исчезла. Категорический императив, вероятно, передавался с религиозными традициями» – 22 декабря 1943 г.). Он читал и упоминает в дневнике (25 ноября 1940) статью Эйнштейна «Концепция личного Бога ведет к конфликту науки и религии» [Einstein, 1940]. Часто Вавилов пишет о «психотерапевтической» роли религиозного мировоззрения – «Так ясна бессмысленность бытия с личной точки зрения. Нужно величайшее открытие какой-то мировой души, бога, чтобы поддерживать жизнь в таких, как я» (7 августа 1946); «Мне давно кажется, что религия биологически оправданна как средство самозащиты, она необходимое приложение к сознанию, иначе сознание могло бы привести к отчаянию. Этот тезис ‹…› много умнее и правильнее, чем обычная теория страха перед молниями etc., как источника религии» (31 октября 1948). Рассуждения о религии и боге бывают вполне рассудочными и рациональными: «…начинает изредка прорываться мысль, что самое великое открытие человека, действительно прорывающее все рамки и спасающее его, – мысль о боге, хотя бы в самой примитивной форме. Стандартные „теории“ возникновения религии ничего не стоят. На этом пути людям предстоит еще и необходимо сделать снова величайшие открытия» (30 августа 1942); «Людям нужна душа и Бог. Без этого они скоро сойдут на нет, от атомной бомбы или чего-нибудь иного» (3 декабря 1945) – о подобных рассудочных «концепциях» чуть ниже речь еще пойдет подробнее. Но кроме такого вполне рационального отношения Вавилова к вопросам религии было и другое – существенно более личностное, эмоциональное. В записи от 9 января 1909 г. школьник Вавилов описывает свой спор с преподавателем Закона Божия на тему сочинения «О логике и чуде» и утверждает, что ему «всегда противной казалась» научная религия, рациональный подход к вопросам веры. Тема персонального отношения Вавилова к богу часто «прорывается» через сухие, рациональные умствования – на уровне эмоций и ярких образов. «…должен же быть автор, режиссер, „воротила“ этой глупейшей драмы!» (30 сентября 1916), «…сознание – биологический фокус природы ‹…› Кто-то это ловко и остроумно выдумал» (3 января 1945), «…мне кажется все настойчивее, что „кто-то“ заставляет разыгрываться эту эволюцию, дарвиновский отбор» (20 июня 1945), «…все просто, прозаично, не нужно или нужно какому-то недоступному хозяину» (16 марта 1947), «жизнь как выполнение кем-то поставленной задачи» (31 июля 1947). В связи с желанием поскорее умереть Вавилов пишет: «Бог рассеялся» (5 июля 1943). «Нужна душа, нужен Бог – ничего нет», – пишет он 22 апреля 1945 г. Или указывает на «страшный атеизм и бездушие себя самого и мира» (15 декабря 1946). Или восклицает в особо тяжелые моменты жизни (26 января и 19 мая 1944, 8 апреля 1946, 26 мая 1947): «Лима, лима, совахвани!»[425] – «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

Реплика «нужен бог» повторяется в поздних дневниках на разные лады и по разному поводу не меньше 10 раз. В ранних дневниках эти слова произносились скорее иносказательно – «Нужен Бог. Нужна физика» (26 июня 1914), – в поздних – буквально: «Бог нужен людям, как хлеб и вода. Без этого отвратительные живые мясные туши» (24 июня 1944).

Если чего-то нужного нет, его можно найти или создать.

Вообще «богостроительством» в узком, более строгом смысле принято называть течение в русской социал-демократии первого десятилетия XX века, утверждавшее, что бога можно создать, «построить» силами человеческого коллектива. Примерно тогда же существовало и «богоискательство», акцент в котором делался на необходимости новой религии для нового общества. К «богостроителям» принадлежал безусловно известный Вавилову в годы его увлечения махизмом «эмпириомонист» А. А. Богданов (1873–1928), к «богоискателям» относят несомненно повлиявших на Вавилова Д. С. Мережковского, В. В. Розанова и многих других деятелей Серебряного века. Поэтому в общем-то неудивительно, что оба этих модных интеллектуальных течения времен становления Вавилова как философа «пустили корни» в его сознании и просматриваются в философских записях. Удивительно то, насколько отчетливо эти темы там звучат: «Людям для жизни нужен зам. Бог» (1 августа 1943); «Погибая, борясь, рождаем сверхчеловека, бога, который, вероятно, поймет больше нас» (11 апреля 1945); «Эволюция – получение автоматизированного Бога с урановыми бомбами и другими чудесами» (17 июня 1945).

Первая большая запись на эту тему в дневнике сделана в июле 1939 г.

«Мыслима такая фантазия: такое развитие сознания, знания и овладения, оседлывания природы, что в конце концов общество человеческое (не один человек), коммуна человеческая станет полной владелицей природы. Живи как хочешь и умирай как хочешь. // По существу экстраполяция вполне позволительная и [дело] не безнадежное: одно овладение внутриядерной энергией и исследование живого сулит перспективы необъятные. Человечество – бог» (15 июля 1939).

«Живое с самолетами, поездами, радио, с начинающейся только биологией, с возможностями ядерной физики может совершенно трансформироваться. Скачок от существующего живого к будущему. // Живое не нарушает „законы природы“, но оно вполне в состоянии осуществлять пространственно-временные сочетания в спокойной, спящей, медленно изменяющейся природе немыслимые. (Примеры: концентрация радия, соединение меди и всякой дряни в радиоприемник, аккумуляция 50 тонн урана в одном месте.) Наука только что началась, предоставьте людям тысячи лет таких же темпов, как в современной Европе и Америке, и, конечно, появятся homunculus’ы, разрешится проблема энергии, миры объединятся, смерть может перестать быть неизбежной, никакого запрета пока всему этому нет» (16 июля 1939).

Четырежды Вавилов касается этой темы в 1940 г. (23 и 26 марта, 3 апреля, 1 сентября) и 10 февраля 1941 г., – скорее вскользь, – а 18 февраля 1941 г. – вновь очень подробно рассуждает о человеке-боге[426]: «Мыслящая материя, переделывающая себя самоё? // В каких пределах возможны эти переделки? По-видимому, в необъятных. Можно создавать бесконечное разнообразие химических соединений, изменять атомные ядра. Создавать новые живые организмы (мутации искусственные, физическая генетика). В конце концов, мыслимо склеивать миры. ‹…› „Естественная история“ – история без сознания и до сознания. Мыслимо заменить ее искусственной историей, создавая новые элементы, новые соединения, новые живые организмы, новую биологию, новую химию и, может быть, даже новую физику (или настоящая физика – единственно неизменяемое?) // Сейчас радио – 5-я симфония, и мысль летит неустанно до человека-бога, изменяющего мир по желанию и произволу и самого родившегося в этом мире».

Размышляя об эволюции сознания, Вавилов неоднократно допускает продолжение вектора «животное – человек» куда-то дальше. Он пишет о человеческом сознании: «…удивительно, что такая гипертрофия мозга могла произойти и, следовательно, может существовать несравнимо большая гипертрофия – сознание, обнимающее несравнимо больше и несравнимо иначе» (10 февраля 1941). «Сознание у человека, собаки, мухи, амебы, молекулы, электрона. Но если можно вниз все к более простому и элементарному, то неужели нет подъема кверху от человека – выше» (14 июня 1942). «Если сознанию суждено каким-то способом вырваться за пределы и границы, то статистически оно победит и станет чем-то вроде Бога» (11 июля 1942). «Будет ли качественный скачок, удастся ли подойти к божескому „eritis sicut dei“[427]» (24 октября 1943). «…разумные ‹…› существа ‹…› в конце концов „синтезируют“ – реализуют Бога. В самом деле, экстраполяция умственного и технического прогресса делает возможным, что где-то во вселенной наконец зародится бог или боги, управляющие вселенной и превращающие ее в такую, на которую надеется религиозный человек. Практически бессмертное существо, всемогущее, всеведущее и вездесущее. Синтезированный Бог, порожденный самой природой… // А может быть, он уже существует, а мы (а может быть, не мы, это случайность, статистика) только к нему стремимся. // Все это совсем „nicht ausgeschlossen“[428] и, кажется мне, может поставить вопрос о религии, о цели бытия совсем по-новому. // (На этих страницах у меня программа большого и революционного трактата, может быть, способного вдохновлять людей)» (11 июня 1944).

В течение следующего года Вавилов возвращается к теме создания нового бога еще шесть раз, например: «Эволюция – это постепенное „создание бога“» (30 июля 1944); «Изобрести Бога людям совершенно необходимо, и, может быть, моя теория эволюции человека в Бога – treffend[429]. ‹…› Материалистическая теория Бога» (26 апреля 1945); «Память самое великое в человеке, архивы, книги, история – коллективная, вековая, тысячелетняя память – тонкая нить ничтожной вероятности людей сделаться богами. ‹…› Боже мой, как людям нужен Бог» (8 июля 1945).

После назначения Вавилова президентом АН СССР (17 июля 1945) подобные записи делаются реже, но тема создания бога из его размышлений не уходит.

«Снова мысль о человеке, становящемся богом, благодаря разуму своему. Но это, пожалуй, настоящее единственное доказательство бытия Божия» (15 августа 1945).

«…вернулся из Кремлевского дворца с Олюшкой. Речь Молотова. „Атомная бомба будет и у нас“. Сейчас это самое главное. Переменится жизнь земли, а потом, может быть, и вселенной. Создание богов из людей. Смысл жизни или, наоборот, ее конец?» (6 ноября 1945).

«Бог, совершенствующий[ся], преодолевающий естественные границы, заглядывающий в самое нутро природы, перелетающий на другие созвездия, повелевающий звездами, становящийся постепенно – всемогущим, всеведующим, вездесущим! Это – единственная задача, в разрешении которой (если цепь не оборвется) будут участвовать тысячи поколений, конечно, со мной никак не связанных. Внять голосу этого будущего Бога – прокладывать ему дорогу, в этом и смысл бытия. А отсюда – все прочее» (18 августа 1946).

«Может быть, через тысячу лет „будете яко боги“» (23 апреля 1950).

Вавилов и космос

Один из общепринятых атрибутов бога, вроде всемогущества или всеведения, – его небесность, «вселенскость», космичность. В связи с прочитанным фантастическим романом об инопланетянах Вавилов записывает: «Покорение вселенной побеждающим мудрым сознанием. Почти что создание Бога в мире» (15 декабря 1943). «…разумные гениальные существа по мере надобности начнут переноситься из одной солнечной системы в другую и в конце концов „синтезируют“ – реализуют Бога.‹…› где-то во вселенной наконец зародится бог или боги, управляющие вселенной» (11 июня 1944).

Вообще, слово «вселенная» активно используется Вавиловым в философствованиях («найти свое место во вселенной», «уравнение вселенной», «мысли о жизни и вселенной», «долг перед страной и вселенной» и т. п.). «…хотелось бы последние годы жизни спокойно провести в маленькой лаборатории, за книгами, приборами, со своими мыслями. Я и вселенная» (15 октября 1944). В ранних дневниках с тем же смысловым оттенком всемирности, всеобщности Вавилов употребляет также слово «космос» («…наедине с Богом и природой, т. е. с космосом» – 24 июня 1912). Однако заметно также, что и прямой, не метафорический, смысл слов «вселенная» и «космос» для Вавилова имеет большое значение. Философствуя о вселенной и космосе, он часто имеет в виду буквально вселенную и космос – те, которые с галактиками и туманностями. Например, прямо пишет о боге, «перелетающем на другие созвездия» (18 августа 1946).

Уже в ранних дневниках молодой Вавилов выказывает особое отношение к небу и звездам, к космосу. Вот, например, отрывки из его стихотворений. 2 октября 1909 г.: «Бывают минуты… нет даже мгновенья // Когда рвутся путы людского рождения // Когда вдруг, не знаю, иль выше иль ниже // Я вне человека и к космосу ближе // ‹…› // Немое познанье, без горя без счастья // Лишь символ великий, что космоса часть я // И в целом и в малом я есть, жив и вечен // Но я… стал космичен, а мир человечен». 1 февраля 1910 г.: «О луна // Из окна // На тебя я гляжу // За полетом твоим // Я страдая слежу». 28 апреля 1910 г.: «Я смотрю на звезды тихие // И на лунный блеск загадочный». Посетив обсерваторию, Вавилов 21 ноября 1910 г. делает пространную запись по свежим впечатлениям: «Странная астрономия наука, это наука самоочевидная, для кошки или собаки, даже – паука… ‹…› И все чтут звезды, для всех они о чем-то высоко говорят. Вот где разрешилась бы трагедия Фауста ‹…› звезды, одни звезды для нас в жизни свободное, великое, внежизненное, заставляющее забыться и воскликнуть: „всё во мне, и я во всем“. Недаром звездам молились, мы и теперь им молимся, астрономия столь же наука, сколько богослужение; и право же в обсерватории чувствовалось, как в храме ‹…› Физики и математики могло бы и не быть, астрономия же неизбежна. Повторяю, я уверен, что и у зверей есть астрономия, что и они знают солнце, Луну и звезды; это для нас окна в вечное и беспредельное. Все науки в конце концов служат только астрономии…» Через несколько дней (30 ноября 1910) продолжается развитие астрономической тематики: «Как я теперь себе ясно сознаю, есть три науки, три науки об одном: астрономия, физика и математика. Астрономия – наука о вселенной, конкретный маяк наук… ‹…› Мне думается, будет время, когда математика с физикой сольются, они сестры; физика идет от вселенной к разуму, математика от разума ко вселенной ‹…› Математика и физика пути к астрономии…»

Упомянутое выше восклицание «всё во мне, и я во всем» – строка из стихотворения Тютчева «Тени сизые смесились». С этих слов, с этого переписанного в дневник стихотворения, посвященного ночи, Вавилов начинает дневник[430]. Саму суть тогдашней своей панпсихистской философии он описывает словами «…хочу с космосом слиться, „всё во мне, и я во всем“» (31 мая 1910). Во время поездки в Италию Вавилов пишет: «Море, около Ливорно, 26 июня 1912. Ночь, виден красивый ряд огней Ливорно, наверху опять загорелось вечным светом звезд небо. Те же огни и тут и там, и на набережной Ливорно, и наверху, но, Боже, какая разница. Дни и годы могу смотреть на небо, удивляясь, восхищаясь, находя пищу уму и сердцу. Вечные отвлеченные и такие конкретные огни. Каким трепетом и восторгом одновременно проникаешься при взгляде на небо. Я, я часть этого всего, и во мне же отражение всего; все, и кроме того я; о, великое чудо зеркального „отображения“. Я царь, я раб, я червь, я Бог[431], вот чувства при взгляде на небо». В дневниках 1914–1916 гг. упоминаний ночного неба, звезд еще больше. Небо становится одним из немногих доступных Вавилову «возвышенных» объектов, позволяющим отвлечься от гнетущей армейской обстановки. «Лежал вчера на постели, электричество выключили, в окно видно звезды, стал мечтать, покуривая» (8 января 1915). Вавилов вновь пишет о вселенной в стихотворениях: «О небо ясное глухой ночной поры // О неужель пред зрелищем вселенной // Не бросим мы мечи и топоры» (12 августа 1914), «Но мир иной меня зовет // Спокойный и холодный: // Вселенной тишь, вселенной лед // И дум полет свободный» (26 декабря 1915). Он посвящает ночи, небу, звездам лирические пассажи. «Тьма, ясная ночь скрывает всю эфемерную мишуру жизни и открывает великую истину вселенной – пылающее звездное небо. Ночью человек ближе к абсолютной святой истине, чем днем (Тютчев). Сейчас я это нутром понял, ночью как будто душа от тела отделяется, остается чистое познание, удивление и пораженность. Отделиться бы ото всего и лететь, лететь вечно в пространстве, постигая тайну мира и Бога» (10 сентября 1914). Чрезвычайно сильное впечатление производит на Вавилова появление в небе в октябре 1914 г. знаменитой «кометы Делавана» (многими воспринятой как знамение, связанное как-то с начавшейся войной). «Когда смотришь ночью на эту безграничность и хаос, на пылающие и отражающие комки вещества, вращающиеся в какой-то первозданной неощутимой среде эфира, каждый раз стоишь потрясенный, очарованный и непонимающий» (5 октября 1914). С десяток раз по разным поводам Вавилов цитирует в дневнике строки из поэмы Лермонтова «Демон», из известной ее части о небесных светилах, например 30 апреля 1915 г.: «…держу голову горé и ищу утешения у звезд. // „В час томительный несчастья // Ты о них лишь вспомяни, // Будь к земному без участья // И беспечен, как они“. // Впрочем, и небо тревожит меня своими неисчерпаемыми и бесконечными загадками. Но загадки эти так поэтичны, так манят, они успокаивают, забываешь и о немцах, и о панах. На душу нисходит тихая элегия». О вселенной Вавилов размышляет и в связи со своей написанной в армии физической статьей (ошибочной) об опыте Майкельсона: «Центр вселенной, концентрическая вселенная – Боже мой, какие перспективы открываются» (16 июня 1915). Чувство радости от неба в ранних дневниках иногда уступает место тоске или страху. 20 апреля 1915 г. Вавилов пишет о «жути вселенской», охватывающей его при взгляде на небо. Под впечатлением от книги А. С. Эддингтона (1882–1944) «Движение звезд и строение Вселенной» Вавилов записывает: «…видимая вселенная ограничена некоторым линзообразным эллипсоидом, но там вдали уже мелькают такие же миры туманностей, и сколько их, Бог знает. Вселенная скучна и однообразна, ей нет меры и конца, но этим-то она и приводит в отчаяние» (8 августа 1915). Однако чаще – не думая о небе, а лишь созерцая его – Вавилов близок к счастью. «Глубь леса да звездное небо – с ними так хорошо и просто» (9 августа 1915). «…ночью столько звезд и так они блестящи, что по телу мурашки от восторга бегают» (16 февраля 1916). 10 июня 1915 г. Вавилов пытается сравнить себя со «счастливой луной, со своих недосягаемых высот взирающей на людскую потасовку», 10 июля 1915 г. называет себя «человеком лунного света, ночи, звездного неба». 5 января 1916 г. опять пишет об этом: «Ночь – она моя, со своей зеркальной луной, звездами, мраком и тайной, а день – я его люблю, но в нем чужой».

В поздних дневниках подобных восторгов от звездного неба нет. Космос в этом отношении заменяется часто упоминаемой лесной чащей: «Только в лесу – вполне дома. ‹…› Это одна природа. Другая природа Солнца, спиральные туманности, звездные безмерности с невыносимым жаром и холодом – это совсем чужое» (1 августа 1947). Однако тема космоса, вселенной отнюдь не уходит из дневников. Место эмоциональных, поэтических пассажей занимают более спокойные, рациональные и даже вполне «научно-фантастические» рассуждения.

Космические образы появляются в философствованиях Вавилова на самые разные темы. В записях о сознании неодушевленной материи Вавилов чаще пишет о «сознании атома», но иногда укрупняет этот масштаб. 18 февраля 1941 г.: «…принципиально возможно сознание земного шара, спиральных туманностей, вселенной в целом». 4 декабря 1949 г.: «Отчетливое чувство космичности сознания». В качестве экстремального примера «случайной флуктуации» у Вавилова неоднократно выступают Солнечная система и «вся галактика» (4 и 12 июня 1941), «Самая Солнечная система и вся галактика – флуктуации, которых могло бы и не быть» (22 апреля 1942). Метафора, связанная с космосом, часто используется для выражения Вавиловым особого способа восприятия мира: отстраненного, «философского». «Ах, как желал бы я сейчас смотреть на все „des point de vue de Sirius“[432]» (16 июня 1915). «Необычайно тяжело и холодно становиться на „сверхпланетную“ точку зрения» (25 октября 1941). Четырежды в апреле 1948 г. Вавилов пишет о своем сознании, поднявшемся «выше Солнца и планет»[433]. 28 декабря 1941 г. он прямо называет этот способ восприятия «космической точкой зрения». «Смотрю на все как будто из другой звездной системы. Все пустяки и случайность и могло бы не быть, например, Земли около Солнца, или самого Солнца» (23 декабря 1941). В философских «мысленных экспериментах» Вавилов также иногда оперирует «космическими» образами. 29 сентября 1941 г. он пишет, например: «К проблеме свободы воли. Пусть летит в мировом пространстве ракетный воздушный корабль. Если даны все детали конструкции и „начальные условия“, траектория определится с очень большой точностью. Но если на ракетном корабле находится человек, то предсказать траекторию нельзя при наличии всяких конструктивных данных и „начальных условий“. У разных персон корабль пойдет различным образом…» Космические путешествия – способность «перетянуть нить к другим мирам» (7 марта 1947) – выступают в качестве приметы высокоразвитого сознания. «…идея эволюции через живое, через человека необходимо связана с астрономическими следствиями. Земля – недостаточная платформа, и нужно либо суметь с нее перескочить на другие места – либо продолжить эволюцию суждено не земным жителям, а кому-то другому. Во всем этом столько еще тумана, непонятного и даже таинственного, что нужно много думать, наблюдать» (18 июля 1939). «„Свобода воли“ человеческой, флуктуации ума и способностей приводили к разным зигзагам истории, могут привести к овладению шаром земным, Луной, другой планетой…» (7 декабря 1941). «Может быть, если позволит случай, эта техника с наукой позволит за что-нибудь большое зацепиться, за другую планету, другой мир?» (19 января 1942). «Если бы Земля до времени не сгорела и не развалилась, если бы удалось зацепиться за что-то другое и передать научное наследство дальше… Тогда нашелся бы смысл у мира» (14 июня 1942). Способность высокоразвитой цивилизации к межпланетным, межзвездным путешествиям выступает по Вавилову одной из примет ее «богоподобности»: «Человечество – бог. Хватит ли только времени для осуществления плана, не разлетится ли прежде шар земной с этими богами. Но, вероятно, они водятся в других местах вселенной» (15 июля 1939). Существование других космических цивилизаций для Вавилова несомненно. «Пусть Земля сгорит, погибнет вместе с людьми, культурой, библиотеками, могучим сознанием. Но, конечно, есть еще миллионы Земель с развивающимся сознанием» (11 июля 1942). Походя Вавилов упоминает «марсианина, арктурца» (17 июля 1944 г.; вообще метафора «инопланетянина» встречается и в ранних дневниках – «солдаты и мужики – это теперь жители разных планет» (23 сентября 1915), – и в поздних – «люди с другой планеты» (25 декабря 1942), 25 ноября 1945 г. Вавилов описывает так самого себя – «словно попал совсем на другую планету»). Встречается метафорическая конструкция «радость, как будто слетаешь с земли» (14 декабря 1943). Но во многих записях безо всяких иносказаний, в самом прямом смысле упомянуты будущие космические путешествия: «…надежда на выходцев, которые перелетят на другие миры» (18 февраля 1945); «Перелеты на другие миры. Гораздо дальше Ж. Верна» (7 августа 1945).

«Читаю „Путешествие на Луну“ Ж. Верна и страшно доволен, – записал Вавилов 27 июня 1915 г. – Надоест Ж. Верн, возьмусь опять за Фауста». «Истинный Фауст вот кто: „er name an sich Adlers flügel, wollte alle Gründ am Himmel und Erde[n] erforschen“[434] ‹…› Фауст расспрашивает своего черта об устройстве мира, ездит на нем удостовериться самолично, все ли так обстоит на небе, как говорит теория (эта деталь интереснейшая)» (12 января 1911). 19 октября 1914 г. Вавилов выписал 6 строк из «Фауста» Гете (на немецком), из отрывка, где Фауст мечтает о полете («О, дайте крылья мне, чтоб улететь с земли» и т. д.). В стихотворении 1915 года он пишет: «Преданье полюбил я с давних пор // О Фаусте ученом, в мрачной келье // Вступающем с чертями в разговор, // На Мефистофеле, то адское ущелье // То звездный прорезающем простор» (14 марта 1915). Полет «к звездам» ярко описан и в самом знаменитом произведении обожаемого Вавиловым Гоголя – кузнец Вакула верхом на черте пролетел «под самым месяцем так, что если бы не наклонился немного, то зацепил бы его шапкою». В июне 1915 г. Вавилов прочел роман Г. Уэллса «Первые люди на Луне». В ноябре 1943 г. – фантастический роман «Пламя из космоса»[435]: «На многое открывает глаза, несмотря на примитивность» (21 ноября 1943). В декабре 1943 г. – фантастический роман «Наследник уранид»[436]. В январе 1944 г. – также на немецком – фантастический роман «Поездка в ничто»[437] («скучный»).

О романе «Наследник уранид» Вавилов, немного смущаясь («…если снять с книги всю приторную шелуху романа для широкой публики, да еще немецкой…»), тем не менее написал: «По существу роман на самую большую тему, о реальном смысле сознания и бытия человеческого. Прилет на Венеру людей из другой солнечной системы, полет людей с Земли на Венеру – это торжество сознания, покоряющее разрушение планет и солнечных систем. Покорение вселенной побеждающим мудрым сознанием. Почти что создание Бога в мире» (15 декабря 1943).

Переход идеи космических полетов из области фантастики в область реальности (1957) совершился почти при жизни Вавилова. Начало этого перехода он почувствовал. Узнав о бомбардировке Хиросимы, Вавилов – всего пару недель как президент АН СССР – в первую очередь думает о космических путешествиях: «Вчера ночью радио – об урановых бомбах. Начало совсем новой фазы человеческой истории. Смысл человеческого существования. Возможности необъятны. Перелеты на другие миры» (7 августа 1945).

Соприкосновение космических фантазий Вавилова и реальности происходило и ранее. В 1934 г. он был председателем оргкомитета крупной Всесоюзной конференции по изучению стратосферы (около 500 участников, в том числе «основоположник космонавтики» К. Э. Циолковский (1857–1935), признанный ныне одним из главных представителей так называемого «русского космизма» В. И. Вернадский (1863–1945)[438] и С. П. Королев (1907–1966), руководивший в послевоенные годы советской космической программой). Во вступительной речи на открытии конференции Вавилов зачитал выдержки из письма товарища Голуба, рабочего: «Рабочие животноводческих совхозов Коми области передают братский привет участникам Конференции по изучению стратосферы. Мы от всей глубины своих чувств рады, что наша страна под руководством всемирного вождя рабочего класса т. Сталина добилась того, когда наряду с разрешенными огромными задачами ставит сегодня на повестку дня: знать небо… Пролетариат, изучая небо, создает „рай“ на земле, подчиняя силы природы интересам человечества… Изучение неба есть и было делом не только ученых, но должно стать делом каждого пастуха, кочевника и рабочего…» Вавилов «от лица Конференции» поблагодарил рабочих совхоза и автора этого письма, которое «ясно показывает, с какой симпатией встречаются страной даже самые отвлеченные задачи Конференции, далекие от непосредственных практических результатов, задачи, которые т. Голуб совершенно правильно определяет лозунгом – „знать небо“» ([Вавилов, 1935], с. X).

Есть и свидетельство о теплом отношении к С. И. Вавилову С. П. Королева. Были ли они знакомы, неизвестно (теоретически генеральный конструктор Королев и президент Академии наук вполне могли встречаться в конце сороковых годов на совещаниях по установке на первых высотных ракетах детекторов космических лучей). Однако в одной из книг о Королеве так описан его домик на космодроме: «Шкафы с книгами, в углу столик, и над ним портреты ученых, которых особенно любил и уважал Сергей Павлович. Сверху – С. И. Вавилов и И. В. Курчатов, ниже по центру – К. Э. Циолковский» (цит. по: [Франк, 1991], с. 267).

«…каждое „начальство“ содержит уже в себе „божественные“ элементы» (26 апреля 1945)

Иногда в рассуждениях Вавилова фигурирует не гордый, сам себя построивший «научно-фантастический» бог-человечество – «…погибая, борясь, рождаем сверхчеловека, бога» (11 апреля 1945), – но бог совсем другой – тоже созданный людьми, но лишь как его собственным, божьим инструментом: «Со стороны богов сознание – чудовищно зверское орудие» (24 октября 1943). Этот бесчеловечный, непостижимый бог-природа тоже не дает покоя Вавилову.

6 апреля 1941 г. в дневнике записана целая «притча» на эту тему – «История о воробье, раздавленном грузовиком»: вокруг «страшной махины истории» порхает воробей. «Но вот тот же воробей под машиной и весь мир для воробьиного сознания рушится, трескается, исчезает. А, в конце концов, совершенно несомненно, что с точки зрения кого-то или чего-то цена этому воробью и его сознанию грош. Погибает один, родится десяток. Воробьиное племя в целом для чего-то нужно, развивается, играет роль в „борьбе за существование“, какой-то шпынь в эволюционной машине. // Для преодоления ужаса и противоречия воробьиного сознания и машинной безучастности необходимо, чтобы воробей понял свою эволюционную роль и преодолел свое обиженное сознание».

Высшую стадию эволюции Вавилов часто мыслит как самоотречение личности, размывание индивидуальности – «развитие коллективного сознания: сознание, понимающее личность как эволюционное звено – самоотречение личности и, наконец, возникновение почти всемогущего сознания, меняющего мир» (31 июля 1939).

Вавилов ставит себя перед выбором: «или жить не раздумывая, как большинство живет, или жить для других, для мира, для превращения человека в „бога“, в творца природы» (23 марта 1940). Ранее приведенные многочисленные пафосные записи Вавилова о необходимости приносить «пользу людям» – жить «для других, для страны, для народа, принести ясную пользу» (14 сентября 1947) – во многом обусловливаются не гуманистическим посылом, а обратным ему: «Надо или примириться, признать себя скотиной, кем-то, кто умнее и шире нас, разводимой, или кончить эту мучительную волынку. ‹…› Примириться – значит от „я“ отказаться, жить для людей, земли, мира, вселенной» (31 декабря 1943). «Жить для мира, для всех надо не только на 75 процентов, как у меня было до сих пор, но на все сто. Самого себя надо полностью в себе истребить. Тогда, вероятно, будет легко прожить оставшиеся годы» (1 сентября 1946). «…самое правильное – <..> действовать как звено в общественной машине, в которую попал» (5 декабря 1947). «…чувствуется невыполненная обязанность передо „всем“. Чувство себя как части все сильнее и яснее» (30 мая 1948).

«Сила рода, общества, человечества в целом безгранична, удивительна и чем кончится не известно, если земля не погибнет в ближайшие тысячелетия. „Будете как боги“ – это слишком сильно сказано. Сила не в человеке, а в человечестве, в том, что культурное содержание сознания передается другим, изменяется, растет, налагается одно на другое. ‹…› Мне все яснее, что роль „я“, индивидуального сознания, роль дифференциала, близкого к нулю, но вместе с тем поистине потрясающим может стать неопределенный интеграл, все время растущий, культуры всего общества, совокупности людей во времени и в пространстве. Надо научиться жертвовать собою для этого целого. В этом единственный смысл существования» (8 мая 1949).

В начале 1941 г. во время сессии Верховного Совета РСФСР Вавилов размышлял о человеческой массе: «Сидя на депутатском стуле, чувствую эти десятки миллионов человеческих жизней, создающих что-то совсем, совсем новое. Эти десятки миллионов на глазах вырастают, одеваются культурой, и великая загадочная „эволюция“ человека становится ясно слышной» (4 апреля 1941). В начале 1943 г. Вавилов дважды употребляет образ «магнетизирующей силы государства». «…необычайно выросла магнетизирующая сила государства: дисциплинированная сотня миллионов. Сознание, поставленное в рамки и на службу» (7 февраля 1943). «Вижу яснее, чем раньше, страшную силу революции, превратившую народ в могучий таран, сейчас разбивающий немецкую сталь. Большевики сумели повернуть все „элементарные магнитики“ в одну сторону. Из людей можно сделать силу могучую» (2 мая 1943). «Овеществление» народа, его «инструментализация» в интересах государства осознаются, но вызывают не только положительные, но и отрицательные эмоции. «Чувствую общество, вырастающее на трупах и костях людей» (6 июня 1943) – напоминает запись двадцатилетней давности о поющих революционные песни детишках: «…не люди, а камни, кирпичи для будущего коллектива» (26/13 апреля 1920). «Странное ощущение исчезновения души из окружающего. Дети, старушки, солдаты, служащие ясны, просты и элементарны как гайки и винты громадного Левиафана» (16 июля 1943). «Эволюция – получение автоматизированного Бога…» (17 июня 1945).

Еще в ранних дневниках встречаются записи, свидетельствующие о внутренней приемлемости для Вавилова авторитаризма. 2 октября 1912 г. Вавилов пишет: «Ни в какое возрождение России я не верю, сгниет, растащат немцы, если, конечно, не появится Петра Великого в 5-й степени». Через три года, летом 1915 г. Вавилов делает еще несколько подобных записей. «На Руси сейчас гения нет, нет Петра, Россия, проснувшаяся Россия, готовая к новому чудесному, сверхъестественному – без головы. Боже, как жалки сейчас эти витии Меньшиковы, Милюковы, России нужен гений ума и воли, дела и слова» (11 июня 1915). «России сейчас нужен Петр, нужен гений, иначе она обречена. А где же он?» (3 августа 1915). О Петре I есть запись и в поздних дневниках, 5 апреля 1940 г. (в связи с известным фильмом): «Вихрь смертей Полтавского боя, Гангута, но смертей ликующих, победоносных, смерть Алексея. В жертву будущего, в жертву России, в жертву эволюции отдаются эти десятки тысяч жизней. Преодоленная смерть». Есть и прямое сравнение Петра I со Сталиным: 10 февраля 1946 г. одобрительно высказавшись об услышанной речи Сталина, Вавилов цитирует «Медного всадника» Пушкина – «Тяжело-звонкое скаканье по потрясенной мостовой».

И, разумеется, нельзя не вспомнить в этом контексте запись от 7 июня 1915 г.: «Война приведет Россию к „просвещенному абсолютизму“, α и ω политической мудрости».

К концу сороковых в философствованиях Вавилова все явственнее заметна смена богоподобного всепланетного «коллективного сознания», «культуры всего общества, совокупности людей» самым обычным государством. «…долг перед страной и вселенной» (2 июня 1948) – «…обязанности перед народом, государством» (11 июля 1948). «Остающиеся годы жизни надо полностью отдать государству» (1 января 1950). «За что же цепляться, чтобы жить? Люди, государство, народ. Истина только здесь. // Рациональнее всего военный строй. Личное совсем уходит на задний план. Здесь яснее всего, как из „я“ выходит „не я“» (12 марта 1950).

Очень велик для Вавилова соблазн прекратить рефлексировать. «…надо совсем забывать свое и переходить стопроцентно на государственное, внечеловеческое, сверхчеловеческое, без „я“» (27 мая 1949). Он мечтает перестать сопротивляться миру, отдаться жизненному потоку. «Революционная буря – это и есть смысл бытия. Нужно попасть в фазу этого вихря. Но так долго, трудно было понять и на каждом шагу дрянь, мелочь, полное противоречие смыслу революции» (24 мая 1950).

Желание слиться с эволюционирующими в грядущего бога народными массами, растворить сознание во всемирной революционной буре – более-менее понятно. В каком-то смысле это «изнанка» панпсихизма («…с космосом слиться!»). Но конкретные формы уничижения перед Левиафаном, смирения гордыни и демонстрации покорности получились у Вавилова купечески-аляповатыми.

«„Сотвори себе кумира“ в противоположность библейской заповеди – один из главных столпов устойчивости людского существования. Вера в кошек и крокодилов, в мощи, в несуществовавших святых, в идиотических, но полных воли вождей вроде Гитлера. До того безумно, слепо, а тем не менее именно эта вера, эти кумиры объединяли массы, превращая энтропийный хаос в стройное движение! ‹…› во имя „эволюции“ вера в кошек и вождей куда более верна и действенна» (22 апреля 1942). «В конце концов каждое „начальство“[439] содержит уже в себе „божественные“ элементы. Материалистическая теория Бога» (26 апреля 1945).

В пятиминутном обращении к участникам учредительного съезда Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний (впоследствии – общество «Знание») Вавилов упоминает Сталина 28 раз [Вавилов, 1948]: «Товарищи! Для советского человека и для передового демократа любой страны мира нет имени более значительного и более дорогого, чем имя Иосифа Виссарионовича Сталина. (Бурные аплодисменты. Все встают.) Товарищ Сталин – великий государственный деятель, вождь, друг и учитель трудящихся, гениальный мыслитель и ученый, корифей современной передовой науки. ‹…› Гением Сталина наука поднята на новую, высшую ступень ‹…› Направляемая сталинским гением советская наука стала одним из могучих рычагов социалистического переустройства нашей Родины и достигла больших успехов в великой задаче подчинения сил природы свободным людям. ‹…› Деяния Сталина, как великого преобразователя человеческого общества, записаны на страницах мировой истории. Мудрая сталинская мысль и сталинская воля направляют народ наш к вершинам коммунизма ‹…› От имени большой группы членов Общества вношу, товарищи, предложение об избрании Иосифа Виссарионовича Сталина первым почетным членом Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний. (Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают. Раздаются возгласы: „Вождю народов товарищу Сталину – ура!“, „Да здравствует товарищ Сталин!“)».

«Да здравствует величайший человек наших дней, мудрый Сталин!» – восклицает с трибуны Вавилов спустя год (доклад «Научный гений Сталина» на торжественной сессии Академии наук в честь 70-летия «корифея всех наук» [Вавилов, 1949б]).

В финале поэмы Гете ослепший Фауст принимает звуки роющих ему могилу лопат за звук рытья каналов – созидательного труда на благо человечества. Вавилов, похоже, ощущает какое-то сходство[440] своей жизненной ситуации с этим сюжетом: «Совсем новыми глазами увидал финал „Фауста“ – пятый акт. Здесь мысль и смелость больше всего, и сюда придется еще вернуться» (24 января 1945). Он иногда мыслит в связке фаустовские мотивы и тему богостроительства: «…общество должно понять свою основную задачу – ускорения эволюции, трансформацию природы. Личное человеческое – громадный фактор, но его надо подчинить задачам коммунистического общества. Цель есть – грандиозная, умопомрачительная. Вот Grundgedanke[441] для „Фауста и Леонардо“» (16 июля 1939). Однако о самой яркой рифме своей судьбы с судьбой Фауста – о продаже души дьяволу – Вавилов нигде прямо не пишет.

Долго об этом не решались написать и биографы Вавилова. Вообще впервые о несколько эксцентричном увлечении знаменитого академика Вавилова «Фаустом» сообщил широкой публике в биографии Вавилова в серии «Жизнь замечательных людей» (1961) Владимир Келер[442]. В детской научно-популярной книжке 1970 г. «Возвращение чародея» В. Келер вновь коснулся интереса Вавилова к «Фаусту» Гете, посвятив небольшую главку Вавилову как «настоящему „фаустовскому человеку“» (в смысле самоотверженной преданности науке). Около 10 страниц Келер посвятил теме «Вавилов и „Фауст“» при переиздании биографии Вавилова в 1975 г., в том числе целую главу «Фауст или Вагнер[443]?». Вавилов написал о «Фаусте» достаточно много, чтобы его биографы[444] смогли увлекательно рассказать и о вавиловском восприятии драматургии Гете, и об оценке Вавиловым выведенных в драме типов ученых, и об «очистке фаустовского духа в горниле нравственности» и прочих тонких материях, обходя при этом далеко стороной ядро легенды – продажу души.

Прямо сравнить президента Академии наук СССР с чернокнижником В. Келер, понятно, также не мог. Но – пытался. Он несколько раз – помимо обнародования самого факта увлечения Вавилова Фаустом – намекнул на это: привел воспоминания жены Вавилова о его любви к чертовщине (об этом подробнее речь пойдет ниже) и зачем-то включил в книгу рисунок Вавилова «Ведьма в ступе». Невероятно рискованным, даже отважным для своего времени ходом Келера была и неудавшаяся – пресеченная редакторами биографии Вавилова – попытка протащить аллюзию Вавилов – Фауст при помощи вставной истории о Сталине и писательнице М. Шагинян[445]. Это якобы безобидное упоминание Сталина в контексте легенды о Фаусте было бы однозначно понято и принято на ура привыкшей к эзопову языку интеллигенцией семидесятых. Только в 2017 г. в книге С. Резника о Николае Вавилове «Эта короткая жизнь» впервые была прямо и ясно отмечена аналогия судьбы С. И. Вавилова и доктора Фауста, продавшего свою душу дьяволу.

Осознавал ли эту аналогию сам С. И. Вавилов? Однозначного вывода сделать нельзя. Это ведь только при взгляде на биографию Вавилова «со стороны» кажется, что высшие силы вдруг ни за что ни про что вознесли скромного ученого к вершинам власти, одарили славой и могуществом. Ни власти особой у него не было (все важные вопросы согласовывались и решались в отделе науки ЦК ВКП(б), президент АН СССР был во многом «свадебным и похоронным генералом»), ни могущества (каналы на благо человечества рылись по всей стране скорее по воле Курчатова). С другой стороны – несмотря на то что по легенде передача души черту должна была состояться только после смерти Фауста, – Вавилов именно в 1945 г., став президентом Академии наук СССР, начинает писать в дневнике о потере души.

В молодости Вавилову нравилось писать о своих «двух душах» («Zwei Seelen» из того же «Фауста»). Затем и одной пришлось нелегко: «…у меня замерзшая, окаменевшая душа, почти переставшая жить» (6 июля 1943). За три недели до назначения президентом возникает новый образ. «У меня не осталось души» (25 июня 1945). «Улетевшая душа» (29 июня 1945). Через два дня после согласия стать президентом АН СССР: «Чувствую, как улетает от меня личное, свое, настоящая душа» (15 июля 1945). 10 января 1946 г.: «Улетучивание души».

«С ужасом читаю в „Вестнике Академии“ в каждом № свои председательские, загробные речи, газетные статьи. Где же моя душа?» (9 мая 1946).

С середины 1946 г. метафора «утраты души» – неуверенная подсознательная попытка вообразить себя Фаустом? – перестает употребляться. Дальше Вавилов вновь многократно пишет, что «на душе» грустно, тревожно и т. п. Иногда, впрочем, все же отмечая, что «…„душа“ такая маленькая и вспомогательная, что ее почти не чувствуешь» (23 апреля 1950). И еще раз – через четыре года – все же вспоминает прежнюю эффектную метафору: «…на душе (которой нет) очень тяжело» (21 мая 1950).

Но на смену «потере души» с конца 1946 г. приходит другая сходная по своей сути метафора – эфемерность/иллюзорность/условность «Я».

4 февраля 1947 г. в годовщину трагической гибели племянника, сразу после похорон физика Н. Д. Папалекси (1880–1947), захороненного рядом с могилой другого физика Л. И. Мандельштама (1879–1944), искренне любимого Вавиловым, он пишет: «Мерз у могилы. ‹…› Что-то страшное и вопиющее этот конец „я“. Как его понять? Как „разлетание облака“?» С этого момента записи о «полной фикции „я“» (28 февраля 1947) становятся регулярными и очень частыми. Вавилов пишет об этом 23 марта, 27 апреля («„я“: временная комбинация на шахматной доске природы»), 1, 3 мая, 27 июня, 13, 17 июля. Вероятно, даже нет смысла перечислять конкретные даты, так как об эфемерности/иллюзорности/условности «Я» Вавилов пишет почти в каждом философском рассуждении 1947 г. Лишь несколько наиболее ярких формулировок: «Остается „дым“ вообще без личности, без самого себя» (29 июня 1947), «…чувство исчезающего, растворяющегося „я“» (9 августа 1947), «„Я“, сознание – обман и пустота» (25 октября 1947), «Настроения и „философия“ самые грустные и самые безнадежные. Растекание личности…» (13 ноября 1947). К лету 1948 г. тема ненужности, «условности» (12 сентября 1948), «эфемерности» (31 июля, 14 декабря 1947), «фиктивности» (20 марта 1949) «Я» немного отступает перед другими темами, но все же сохраняется до конца дневников. «Мне все яснее становится эфемерность „я“ и сознания» (6 марта 1949). «Мне все яснее, что роль „я“, индивидуального сознания, роль дифференциала, близкого к нулю» (8 мая 1949). Перегруженность Вавилова административными обязанностями только способствует подобным мыслям: «…опять водоворот с исчезающим „я“» (22 июля 1949). В конце 1949 г. эта тема вновь звучит чуть ли не в каждой записи. «Так ясна эфемерность „я“ и его очень условная устойчивость. Душа умирает еще до телесной смерти» (2 октября 1949). «Сознание и чувство обманности „я“ ‹…› Все об одном. О фикции „я“» (9 октября 1949). «Потеря „я“, ничего не остается» (16 октября 1949). «Усталость и философия полного растворения „я“» (21 октября 1949). «Эфемерность субъективного» (23 октября 1949). «…страшнее этого: философия, которую очень трудно мне передать и формулировать. Это философия полной эфемерности, ничтожности, обманности „я“» (6 ноября 1949). «…все больше углубляется и вживается чувство распада „я“ ‹…› От „я“ почти ничего не остается» (4 декабря 1949). «Все больше и очевидней срывается маска „я“» (18 декабря 1949). «…я слишком хорошо понял мир и тщету „я“» (26 марта 1950). «Вчера тихо сходящая с ума Вера Павловна[446] сказала про себя: „Живу так, как будто бы меня нет“. Такой же переход в „объективное“ существование в сущности и со мной происходит. Летящий камень. Чуть-чуть сознающий свое падение. „Я“, сознание – разлетаются, как дым» (20 мая 1950). «На ходу растекаюсь в небытие. „Я“ – жалкая чепуха» (9 сентября 1950). «Сознание фиктивности, обманности собственного „я“» (24 сентября 1950).

«„Я“ – главный фокус природы» (16 ноября 1947)

В личной философии Вавилова понятию «Я» уделено исключительно много внимания (такое написание – «Я» в кавычках – он использует в дневнике около 200 раз). В размышлениях о «загадке сознания» это, в общем, естественно. Часто Вавилов использует слова «Я» и «сознание» парой, через запятую, еще чаще как взаимозаменяемые синонимы. «Выйти за пределы предположения о панпсихизме, о врожденности сознания у материи не могу. Но от панпсихизма до „я“ так далеко и сложно» (3 октября 1948). «Хитрейший, сложнейший фокус природы – возникновение сознания, появление „я“ как могучего действенного признака движения. Физика до сих пор не знает важнейшего» (6 марта 1949). Лишь порой Вавилов задается вопросом: «…мыслимо ли сознание без личного?» (20 июля 1939), «Может ли существовать сознание без „я“, со всеми его фокусами?» (28 апреля 1944). Ответ, к которому он чаще всего склоняется, очевиден: «Очень простая истина: сознание не может быть без „я“. Но, может быть, в ней и все дело» (5 февраля 1947)[447].

Вавилов не только переживает о потере души и наблюдает за «исчезновением» собственного «Я», но также много на эту тему теоретизирует.

Исчезновение «Я» в таких теоретизированиях он, разумеется, в первую очередь связывает с моментом смерти. «Необычайно трудно представить себе полное прекращение собственного сознания, конец своего „я“. На сегодня точка, в которой пересекаются явления мира, звезды, цветы, окрашиваясь в „мою“ окраску музыки, живописи, архитектуры, мысли. Завтра ничего нет ‹…› Каждый день засыпаю и просыпаюсь, казалось бы, пора научиться» (27 июля 1949). «Как можно думать о бессмертии „я“ – это просто contraditio in adjecto[448]. Все равно что думать о бессмертии актера, играющего „Гамлета“, в этой роли» (25 декабря 1949).

Кроме смерти, к исчезновению «Я» ведут и другие пути. 16 ноября 1947 г. Вавилов, ужасаясь изменчивости, подвижности мира, пишет, что нужно «понять, полюбить и полностью войти в динамику, в подвижность до конца, до полного растворения „я“: это пытаюсь делать, но это противоестественно. „Я“ – главный фокус природы, и растворить его – это покончить с фокусом». Вавилов и в самом деле предпринимал попытки осуществить на практике такое «растворение» «Я». Описанное выше натужное самоотречение во имя социума – «Совершенная ясность в служебном значении „я“, в его подчиненности и нужности для общего» (18 апреля 1948) – только одна из таких практических попыток. В теории же Вавилову вновь и вновь на протяжении всей жизни приходилось убеждать себя в том, что «„Я“ – фиктивный абсолют» (31 декабря 1946).

Рассуждения против философской значимости понятия «Я» изредка встречаются уже в ранних дневниках. 18 января 1909 г. основным принципом миросозерцания объявляется «отрицание личности как чего-то абсолютного, могущего быть противопоставленным внешнему миру». 19 января 1909 г. Вавилов пишет, что «единственным миросозерцанием является наука, как познающая мир без вмешательства личности», «личность – только вещь в мире, не более (в маховском смысле вещи)». 11 мая 1909 г. он обдумывает «учение об эфемерности личности». 31 мая 1910 г. анализирует свою недавнюю философию: «…личность это религия, пессимизм, „дисгармонии“, а потому долой личность; а тут еще на грех Мах подвернулся, ну и поехало, долой личность, хочу с космосом слиться». В поздних записях Вавилов сомневается в значимости понятия «Я» намного чаще. 24–25 сентября 1941 г. он пишет, что «„я“ – очень вероятно один из „фокусов“ природы», «индивидуальное только фикция», «„я“, „сознание“ – только материал вроде бензина в эволюционной машине». 12 октября 1941 г.: «психика со страхом только часть машины». 17 октября 1942 г.: «„душа человеческая“ – условный обман». Описанное выше «страшное чувство отсутствия души» (28 октября 1945) часто было не только отражением личных переживаний, но также и следствием (или поводом для) рассудочных, рациональных рассуждений, «философствований», обобщений. «…людям снова надо изобретать и открывать душу. ‹…› Надо ее искать. Вероятно, отыщется» (31 октября 1945). «Душу в мире найти нужно и можно. Но хватит ли жизни? И не лучше ли сразу ее кончить, души не найдя?» (6 ноября 1945). «Так ясна бессмысленность бытия с личной точки зрения. ‹…› Не нужно самолюбия, не нужно „я“» (7 августа 1946). «…придет смерть, постоянно изменявшееся и остающееся „я“ – кончается? Давно уже подозреваю, что „я“ и сознание – биологический фокус природы „для организации материи в целях эволюции“» (15 сентября 1946). «„Я“ – совершенная фикция, ловко „придуманная“ природой для эволюционных целей» (24 декабря 1946). «…поиски смысла. Ничего, кроме статистического, среднего прогресса, в котором нет места „я“, который как „среднее“ в ярком конфликте с „я“» (27 июля 1949).

Применительно к «Я», сознанию Вавилов более 20 раз употребляет оборот «фокус природы» и близкие по смыслу выражения («надувательство» и т. п.). «Неотвязная мысль: сознание – биологический фокус природы. ‹…› Обман…» (3 января 1945). «Сознание, „я“ – „фокус“ природы, выполняющий функцию наиболее эффективного использования куска вещества[449]. Этот „фокус“ возникает при определенной комбинации вещества и разлетается как дым в момент смерти. От сознания и „я“ ничего не остается» (12 октября 1947). «Опять злополучное „я“, растекающееся облако, фокус природы» (14 ноября 1947). «„Я“ – давно понял его фиктивность, его вспомогательную сущность в природной машине» (5 декабря 1947).

Человек, живое, сознание, душа, «Я» – лишь инструменты бездушной природы или жестокого бога. «Единственная „мистика“ жизни – таинственная эволюция, в которой приходится играть роль кирпича, укладываемого чужими руками» (25 апреля 1943). «„Сознание“ – орудие производства, вовсе не для меня предназначенное, а только меня использующее ‹…› неужели и дальше надо быть слепым орудием в руках слепой природы?» (12 марта 1944).

«Ясно, что „матери природе“ сознание нужно как легкое эволюционное понукательное средство. ‹…› Сделать так, чтобы камень „сознательно“ падал куда надо, а бревно раскалывалось „по доброму желанию“» (30 мая 1943). «…перед взором холод, ужас и безысходность механического мира с утерянной душой» (8 августа 1943). «Сознание с наукой и философией только биологические „приспособления“ наряду с глазами, ушами и прочим» (12 января 1945). «„Развитое сознание“ такой же продукт дарвиновской эволюции, как крылья птиц» (25 апреля 1948).

«Безрадостный материализм» (31 июля 1947)

В записи от 23 декабря 1941 г. Вавилов вспоминает юношеский «воинствующий, восторженный материализм». Само это слово, правда, не входило в активный лексикон молодого Вавилова – во всем массиве дневников 1909–1916 гг. оно встречается лишь дважды (для сравнения, в поздних дневниках – около 70 раз). Начиная с 1940 г. «материализм» занимает прочное место в философских записях: «Развивающийся с каждым месяцем все сильнее „материалистический объективизм“ спасает от последнего отчаяния и самоубийства» (31 декабря 1940). Вавилов называет его «неотвязным материализмом» (19 мая 1944). «Все психическое, сознательное, индивидуальное ‹…› обращено в конце концов на самого же себя, существует только для себя и ровным счетом ничего не меняет в объективном мире» (24 сентября 1941). «Сознание – временная комбинация материи, разрушающаяся, как сны, как облака. Неразрушимая материя и эфемера сознания…» (9 мая 1944). «…материалистическая основа всего ясна совсем и навсегда. Даже говорить и лепетать об этом не хочется» (8 сентября 1946). «Становлюсь материалистом все глубже, все конкретнее» (26 сентября 1948). «Практический, глубоко внедрившийся материализм в каждой мысли» (5 декабря 1948).

У Вавилова были излюбленные философские метафоры, особенно часто употреблявшиеся в те или иные периоды. Одна из главных в поздних дневниках – крайне материалистическая по своему духу метафора человека как автомата, машины, механизма. «С каждым днем яснее автоматизм и механичность людской истории» (15 августа 1943). «Люди кажутся машинами ‹…› „я“ – только нефть и бензин в эволюционной машине» (17 октября 1943). «…все яснее и яснее человеческий автоматизм. Автоматы. „Я“, „свободной воли“ на копейку и больше „на закраску“» (17 февраля 1944). «…страшная философия людей-машин, от которой не могу освободиться» (1 мая 1944). «…ужасающее просвечивание механической сущности всего происходящего» (11 апреля 1945). «Самое несомненное, становящееся час от часу очевидностью – человеческий автоматизм, манекенство. Люди – предметы с костяными, скелетными шарнирами, желудком и пр. частями. Сознание, „свобода воли“ – хитрая механика, приложенная к обычным автоматам, наполняющая их самолюбием, самосохранением. По каким-то неведомым причинам или для каких-то неведомых целей живые автоматы должны сохраняться, размножаться» (17 июня 1945). «Сегодня мне в качестве президента-патрона показывали ‹…› фильм „Солнечное племя“ про жизнь пчел[450]. Страшная картина. Уютные строители сотов, убийцы трутней и маток оказываются в конце концов совершенно невменяемыми машинами. Операции, как будто бы свидетельствующие о доброй воле, уме, эстетике, все оказывается машиной. Экстраполяция на нас совершенно очевидна. Страшная картина, так же, как поэма Лукреция. // А может быть, в этом ничего страшного нет? Чем худо быть летящим камнем, сознающим, созерцающим свое падение и неспособным его изменить?» (20 октября 1945). «…наше бытие – это комбинация „автоматики и механики“» (28 октября 1945). «Чувствую, что „свое“, „я“ постепенно исчезает, остается машина, вполне „объективная“, с которой можно сделать что угодно» (22 июня 1947). «…так ясно, что человек только „леса“, потребляемые для постройки чего-то. В сущности „петрушка“, исполняющая роль, но очень сильно автоматизированная» (7 июля 1947). «Ясное ощущение себя машиной, на которой „кто-то“ работает. „Я“, сознание – обман и пустота» (25 октября 1947). «Философский фон: полное чувство автомата без „свободы воли“. Мной двигают, сознание не известно к чему. Психология, душа, ум, даже вера в Бога – средства в борьбе за существование, затеянной природой» (6 июля 1948). «И удовольствия и горе – все автоматика. Человеку давно пора смириться, понять это. Жизнь и смерть будут простыми» (19 июля 1948). «В какой-то, во всяком случае очень большой, доле человек „телефон-автомат“, сознающий происходящее, но все же действующий автоматически» (3 октября 1948). «Усталость. Автоматизм. Все кажется машинами, у сознания диспетчерская роль» (30 января 1949). «…пренеприятно чувствовать себя сознающим автоматическим телефоном» (20 марта 1949). «…неотвязчивая философия, это настоящий, глубочайший материализм. Но есть два вида материализма. Один „материализует“ внешний мир, но не касается „я“. Это „я“ имеет материалистическую основу, но оно такое, как есть, как надо, анализировать его не надо, ему надо подчиняться. Отсюда все жизненные стремления и стимулы. Другой материализм, когда само „я“ подвергнуто полному анализу, ясна его эфемерность, случайность. Такой второй материализм <нрзб>. Это болезнь, и самая страшная болезнь. Нет стимулов, нет смысла. Как удержаться и как жить?» (18 июня 1949). «[„Я“] – странная машина, которая должна сделать свое дело и замениться другой» (14 августа 1949). «Жизнь кажется скверной механикой, сознание – надувательством „природы“» (18 сентября 1949). «…через меня и вообще через людей говорит „природа“, как из автомата спрятавшийся фокусник» (22 ноября 1949).

Другая очень частая материалистическая метафора – образ облака. «Ко мне неотвязно привязался образ людей как облачек, собирающихся и разлетающихся» (7 марта 1947). «…теория „тающего облака“» (6 апреля 1947). «…человек – „сходящееся и расходящееся облако“» (1 мая 1947). И еще многократно – например, 25, 29 мая, 10 августа, 27 сентября, 14 ноября 1947 г., 2 июля 1948 г., 29 мая, 3 июля 1949 г., 12 марта 1950 г. Метафора «облако» здесь и в самом деле вполне материалистична, речь идет не о призрачности, а в первую очередь о другом: «…философия „сходящихся и расходящихся облаков“ (в сущности – Лукреций)» (25 мая 1947) – образ людей-облаков обязан своим появлением в 1945 г. размышлениям над атомизмом римского философа и поэта Тита Лукреция Кара (в мире нет ничего, кроме пустоты и разнообразных скоплений крошечных материальных частиц). Лукреция Вавилов читает как раз в 1943–1945 гг., в частности работая над статьей: «Сейчас выдавливаю из себя „Физику Лукреция“ и „Советская наука на службе родины“» (9 декабря 1945).

Записи Вавилова о Лукреции, выдающемся представителе античного атомистического материализма, крайне мрачны. «Читал Лукреция – тоже страшно холодно – это 2000 лет тому назад. Застарелая болезнь» (9 сентября 1945). «…во все нервы и во все уголки сознания пролезает „лукрецианизм“, на свете становится страшно холодно и хочется скорее умирать» (23 сентября 1945). «Лукрецианский пессимизм» (2 декабря 1945) находит выражение в эпитетах, которыми Вавилов сопровождает употребление имени Лукреция («с его, в сущности, совершенно гробокопательской философией» – 3 января 1943) и слов «лукрецианизм», «лукрецианская философия»: «безнадежность» (14 октября 1945), «страшная картина» (20 октября 1945), «распад» и «уничтожение» (12 февраля 1946), «страшное» (13 июля 1947), «мрачное, безнадежное» (9 августа 1947). Чуть более развернутые, но не менее мрачные мысли о Лукреции (и шире – об античном атомизме) есть в записях от 14 и 21 апреля, 31 декабря 1946 г., 9 мая 1948 г. «Лукрецианские очки. Смотрю на человека, перебегающего перед машиной, и насквозь вижу его нагнувшийся скелет. Покойники, покойники и между жизнью и смертью давно для меня протянулся знак равенства» (5 декабря 1945). «…неотвязчивая лукрецианская философия. Сознание, возникающее при сложном сочетании атомов и молекул. „Дома и люди – все гроба“» (21 января 1946). «А люди все кажутся – облаками, временно собравшимися – и сам такое же облако. Материализм, доведенный до конца» (18 января 1947). «…самое страшное – внечеловеческая, сверхлукрецианская философия „разоблаченной“ природы, играющей (непонятным пока способом) в игрушки „я“» (13 июля 1947). «…сегодняшний день скоро станет пустяками. Пыльный вихрь» (31 октября 1948).

Очень близок в эмоциональном плане термину «материализм» другой термин из поздних дневников – «объективизм»: Вавилов пишет о «безысходном объективизме» (29 ноября 1940), «леденящем объективизме» (5 декабря 1940, 23 декабря 1941, 21 марта 1942). «Развивающийся с каждым месяцем все сильнее „материалистический объективизм“ спасает от последнего отчаяния и самоубийства. На будущее начинаю смотреть так же просто, спокойно и хладнокровно, как „смотрит“ камень на пыльной дороге или Луна. Окаменение, окостенение…» (31 декабря 1940). Часто у Вавилова этот термин – «объективизм», «объективирование», «объективизация» – выступает в качестве эквивалента отождествления себя с неживым предметом. «Как никогда чувствую себя предметом, объектом, как тумба, стол, в лучшем случае, живое дерево. Такая объективизация, конечно, от многого спасает. Тумбам и столам все равно» (14 ноября 1940). Многократно Вавилов пишет: «Я из субъекта стал объектом» (27, 29 июня, 16 декабря 1945, 4 августа 1947), еще чаще использует другие, более образные сравнения себя с различными предметами: с пешкой, манекеном, телефонной станцией, ящиком для деловых конвертов и т. п. «И все зреет „объективизм“, превращение субъектов в объекты. На человека начинаю смотреть как на 70 кило мяса с курьезом „сознания“. Непривычно тяжело и безнадежно» (19 января 1941). «Чувство бессилия, старости и страшного морозного объективизма» (29 июля 1942). «Отвратительное объективирование себя самого» (2 мая 1943). «Отрава физического объективизма» (9 мая 1945). «Страсти, стихи, наука, картины – все „объективизируется“, машинируется» (21 апреля 1946). «Странно и, по-видимому, противоестественно уходить от „я“ – автообъективация. Но она у меня все сильней и сильней» (3 мая 1947).

Главный посыл всех опубликованных, «официальных» философских статей академика Вавилова – что идеализм это плохо, а материализм хорошо. По дневниковым записям можно увидеть, насколько для него порой материализм ужасен и отвратителен. «Материализм без материальных побуждений и движений. Это – почти самоубийство. ‹…› Из кучи протонов, нейтронов и электронов склеены ‹…› я, стол и куча грязного тающего снега. Во всем этом какая-то страшная неправда» (15 апреля 1941). «…этот страшный ледяной, как мороз градусов в 30 с ветром, „объективный материализм“» (31 декабря 1941). «И снова деревянный материализм и превращение человека в мягкую машину, в забор, в камень и хочется самому скорее окаменеть» (22 июля 1942). «…материалистический холод вещей и людей» (22 декабря 1943). «По мере отрастания „материалистического“ пессимизма растет ясность» (28 апреля 1944). «…траурный материалистический флер надо всем» (24 декабря 1944). «…в душе отлагаются кристаллы философии совсем материалистической и совсем печальной, потому что и „я“ стало временным облачком» (23 марта 1947). «…полная безотрадная ясность выстраданного материализма» (22 сентября 1947). «Все элементарно просто. Не отстающее чувство материалистической элементарности, простоты, понятности всего заранее, скуки» (28 ноября 1948). «Последовательный материализм. И не все ли равно, когда кончать – сегодня или завтра» (11 сентября 1949).

Нет ли тут противоречий?

А как же богоподобность сознания? Одушевленность материи?

«Личной философии» Вавилова свойственна противоречивость. Это можно было заметить и раньше. Например – если задуматься – самовольное сознание как могущественный новый фактор воздействия в природе, нарушающий ее законы, плохо сочетается с панпсихистским слиянием воедино духа и материи. Похожее противоречие заметно и в «богостроительских» идеях Вавилова: речь идет о футуристическом боге, создаваемом человеком по его – человека – хотению, или же это бог, лишь потребляющий человека в процессе своего самовозведения? 11 июля 1942 г. Вавилов прямо пишет об этом противоречии: «Человеку (философу) хотелось бы быть Богом, чистым могущественным сознанием, понимающим и создающим все от начала до конца. На самом деле – мразь и, видимо, надо покорно жить…» «Сознание – ‹…› вроде бензина в автомобиле. Сверхчеловеческие возможности сознания – иллюзия» (1 сентября 1940).

То же и с материализмом. Отношение Вавилова к нему не ограничивается описанным ужасом и охватывает полный диапазон мыслей – от отрицания до принятия – и чувств – от ненависти (чаще) до любви. «Материализм как философия, в нем столько же романтизма и готики, сколько и в идеализме» (12 марта 1940). В «страшном ледяном, как мороз градусов в 30 с ветром, „объективном материализме“» Вавилов умудрялся найти кое-что хорошее.

Прежде всего, это проявляется в отношении к «природе». «Небу, лесу, всей природе все равно до бесовни людей ‹…› Какой уж тут солипсизм…» (8 сентября 1914). «Нужно почаще обращаться к естественному, к природе, к биологии. [Это] источники моей „науки“, стремления к созерцанию, обобщению, разгадкам загадок – самое дивное – лет с десяти» (4 июля 1945).

На эмоциональном уровне Вавилов, несомненно, воссоединялся с миром, наслаждаясь пребыванием в летнем лесу – буквально психологически преображался (сам удивляясь этой «лесной мистике» – 20 июня 1944 г.): «Только в лесу – вполне дома. Свое, ничто не фальшивит» (1 августа 1947); «Хочется в летний солнечный лес, под дуб или березу, в тишину и в единение с природой» (18 декабря 1949) – и еще много подобных признаний в любви к лесу.

Но и на рациональном уровне он находил пользу от внешнего мира. «Объективное, внешнее вполне мыслимо и очевидно без сознания. Сознание без объективного бессодержательно, пустое, несуществующее. В этом и смысл материализма» (10 апреля 1949).

Мысль о необходимости внешнего мира для субъекта повторяется Вавиловым в разное время несколько раз. Он пишет об этом и в философской статье ([Вавилов, 1944], с. 130), и в дневнике: «Связь с миром, увеличение запаса ощущений – необходимое условие познания. Нелюдимость, отрыв от опыта, отрыв от природы – настоящая трагедия» (15 июля 1939; об этом же цитата из книги XVII в., выписанная в дневник 23 июля 1937 г.: «Больше знает человек опытный без теории, чем книжный ученый без опытности»); «Тяжелое чувство невозможности экспериментировать. ‹…› Опыт, опыт – прямо к природе, а не только через голову» (3 ноября 1944). И это не просто пустое теоретизирование. «Тоска по эксперименту» (22 июля 1942) – один из сквозных мотивов дневников. Десятки раз все более отрывающийся от повседневных исследований Вавилов-администратор записывает мечту: «Хочется в лабораторию, к творческому опыту. Искать и находить новое» (14 августа 1942). «Последние дни совсем урывками сажусь за лабораторный стол и словно попадаю на машину времени, возвращаюсь к детству и веселому философическому романтизму 12–14 лет» (16 мая 1943). «Вырваться бы изо всего и пожить немного философом, с маленькой своей лабораторией, свежей головой и книгами. Побыть божественным homo sapiens» (5 декабря 1943). «Именно сейчас, когда все так ясно, когда знаю, что важно, что нет, – как бы хорошо спокойно, весело поработать в лаборатории, подойти к природе не через книги, не через вторые руки, а прямо. После войны, если будет хотя бы какая-нибудь уверенность в равновесном житье, надо бросить „сиденье наверху“ и запереться в лабораторию» (4 июля 1944).

Мечта о возврате к работе в лаборатории так и не воплотилась. Не оставляющее места сомнению в искренности Вавилова позитивное отношение к материальному миру – в лице природы и научного эксперимента – теряется на фоне описанного выше потока философских стенаний по поводу «материалистического холода». Концепция о необходимости объективного мира для «увеличения запаса ощущений» познающего субъекта, к сожалению, чуть ли не единственный пример успеха Вавилова в поиске «резонанса с миром» на рациональном уровне (если не считать сомнительной «материалистической теории бога»).

Вавилов много размышлял об этом «резонансе». В одну из редких минут хорошего весеннего настроения он писал: «Человеческая машина в резонансе с солнцем, землей, птицами, травой. Этот резонанс отражается в сознании, отсюда совершенно субъективная, совершенно сознательно-биологическая „весна“» (10 апреля 1949).

«Резонанс» («Я», личности, сознания, индивидуума – с миром, с действительностью, с обществом, с целым) – одно из важных понятий поздней личной философии Вавилова. Подобно тому как в молодости Вавилов мечтал «с космосом слиться», иронизируя потом над этим, в зрелые годы он настойчиво пытался «попасть в резонанс с миром». Термин «резонанс» в таком не физическом, а философском смысле встречается в дневниках более 20 раз[451]. Поиски «резонанса» сами по себе заслуживают внимания в качестве существенного элемента личной философии Вавилова. Но еще более примечательными они становятся, если учесть, насколько запутанно и противоречиво его понимание того, что с чем должно «резонировать».

В записях Вавилова с не меньшей силой, чем описанные переживания об утрате души и «Я», звучат громкие сетования на их переизбыток. А метафора всемогущего мирового механизма совмещается с метафорой хаотичности, случайности всего происходящего.

«Все – случайно случившийся случай» (8 апреля 1944)

Выше в связи с идеями Вавилова о связи сознания, свободы воли с флуктуациями уже приводились некоторые яркие цитаты о хаотичности мира. «…все кажется преходящим случайным пустячком, как налетевшее облако или пролитое молоко с мухами. ‹…› Солнечная система. Тоже случайная флуктуация. ‹…› все и вся слепая случайная флуктуационная игра» (12 июня 1941). «Философия сплошной ненужной случайности, флуктуационности. „Плесень на планете“ или „плевок в луже“» (12 октября 1941). «Острое сознание случайности, флуктуационности происходящего» (25 октября 1942). Временами Вавилов чувствует себя «…листком, сорвавшимся с ветки и носимым черт знает кем и куда и неизвестно для чего» (22 января 1942).

Только что описанный мотив «механической сущности всего происходящего», природной «эволюционной машины», «автоматизированного Бога», набирающий силу с середины сороковых годов, парадоксальным образом звучит параллельно с чуть раньше набравшим силу противоположным по смыслу мотивом абсолютной вселенской хаотичности, случайности. «Философия? Прежняя. Случайность, бренность, ненужность. Даже отсутствие ощущения, что ты „винтик в мировой машине“» (5 мая 1946).

Атомизм Лукреция, вероятно, потому так и тронул Вавилова, что в своей базовой метафоре – атомах, носящихся в пустоте подобно пылинкам в луче света, – тоже соединял «механистичность» и «хаотичность».

Случайность, статистичность в мировоззрении Вавилова несут однозначно негативный смысловой оттенок. «Эволюция!? Когда все это растирается в пыль и прах случайно наступившим каблуком» (1 августа 1940). «Сознание растет, ширится за счет вещественных процессов и начинает изменять их (радио, „уран“, поезда и пр.). Но от малейшего толчка с их стороны все может полететь прахом, как голова Кюри, раздавленного тяжеловозом, или вся земная культура от хорошего болида, Гитлера или землетрясения» (9 марта 1941). «Все пустяки и случайность, и могло бы не быть, например, Земли около Солнца, или самого Солнца. Что же говорить о реках, людях, городах, событиях, все случайно, как пролетевшая мимо муха ‹…› ощущение мирового холода, ужас, бесцельность, случайность всего» (23 декабря 1941). Большая запись на эту тему сделана 12 февраля 1942 г.: «Кристаллически ясна статистичность, флуктуационность жизни и моей и общества, и государств, и даже планет» – и далее еще несколько абзацев об этом же. «Чувство полной случайности, отсутствия всякой опоры все крепнет. Что не случайно? Самая Солнечная система и вся галактика – флуктуации, которых могло бы и не быть. Что же говорить о Земле, жизни, людях, мне самом и, наконец, пресловутой „истории“ будто бы с закономерностями. Это все равно что разыскивать законы выигрыша в картежной игре. Во всем, что знаем, может быть не случайны элементарные частицы, электроны, протоны, нейтроны, да и то сомнительно. Вывод старый-престарый: „Вся наша жизнь – игра“» (22 апреля 1942). «Entzwei, entzwei[452]! Мир условный, люди, слова, жесты, понятия, законы, привычки распадаются на глазах, как в театре после представления, после опущенного занавеса и разошедшихся зрителей. Все – случайно случившийся случай, плесень на случайно свалявшемся комке вещества, именуемом Землей» (8 апреля 1944). «Эфемерность, случайная роль сознания вполне ясна» (4 мая 1944). «По-прежнему восприятие „истории“ как случайного плевка вселенной. В этом плевке размножаются, дерутся, строят, эволюционируют по Дарвину – но до первого „сапога“ вселенной, который разотрет, разобьет плевок со всей ее историей…» (11 июня 1944). «Все так просто, элементарно. Родился, умер – случайно случившийся случай, никому не нужный» (3 августа 1944). «…все временно, условно, временные комбинации, как сны и облака. И люди, и дома, и мысли. Это – сейчас наиболее навязчивая мысль (вернее строй)» (18 мая 1945). «Сейчас все кажется временным, преходящим, случайной комбинацией случайных элементов – сходящиеся и расплывающиеся облака» (1 января 1948). «…sub specie aeternitatis[453] все бесцельное броуновское движение» (22 января 1949). «Все бежит, течет, меняется, рвется, растет. Никакой уверенности в завтрашнем дне. Надо научиться стать таким динамичным, любителем этой динамики. Кончить со статикой, с „я“, растечься, расплыться» (26 июня 1949). «…эта угнетающая философия, когда все обратилось в облака, собирающиеся и разлетающиеся» (3 июля 1949).

Мотив немощи «Я», его заброшенности в хаотично бурлящий мир едва заметен в дневниках молодого Вавилова (например: «Война – чудовищная колесница, запряженная апокалипсическими ихтиозаврами ‹…› Армия, я – невольные седоки этой колесницы…» и т. д. – см. запись от 21 августа 1915 г.). Однако во всех поздних дневниках эта тема звучит уже непрерывно, приобретая особую отчетливость в 1941–1942 гг. Начало Второй мировой войны, арест брата, все, что дальше происходило с Вавиловым, его близкими, со страной, с миром, не могло не повлиять на формирование в мировосприятии Вавилова мотива фатализма, бессилия человеческого «Я» – не так важно, перед лицом ли мирового бессмысленного хаоса или материалистического мира-механизма.

Однако случайность Вавилов находит не только в окружающем мире, но и в работе сознания, пишет о «флуктуациях мысли» (5 августа 1938). «…сознанию не доверяю, оно тоже не независимо, результат бытия, тоже подвергнуто статистике и флуктуациям» (12 февраля 1942). Это, в общем, вполне сочетается с переживаниями об утрате души и исчезновении «Я».

«Рефлексионная гипертрофия» (29 февраля 1948)

И здесь обнаруживается еще одно явное противоречие. Жалуясь на утрату «Я», Вавилов одновременно отмечает его избыток. Он употребляет выражение «гипертрофия сознания» около двух десятков раз; как обычно, реже в академически-спокойных рассуждениях, чаще – в эмоционально-личностных. В июле 1939 г. Вавилов впервые задумывается, «не окажется ли эволюция случайной гипертрофией?». «Сознание как способ в борьбе за существование, как биологический признак вроде когтей и рогов, вдруг вырастает, перерастает все (вплоть до самоубийства – диаметрально противоположного борьбе за существование). Уравновешенное сознание зверей и гипертрофия человеческого сознания! Природа, выскакивающая из самой себя» (5 февраля 1941). «…все же удивительно, что такая гипертрофия мозга могла произойти и, следовательно, может существовать несравнимо большая гипертрофия – сознание, обнимающее несравнимо больше и несравнимо иначе» (10 февраля 1941). Сходные рассуждения есть в программной панпсихистской записи от 18 февраля 1941 г. (см. приложение 4.5) и, кратко, в следующей, 21 февраля 1941 г. Гипертрофию сознания Вавилов упоминает 23 мая 1944 г. (в связи с Маугли – «Добрые звери. Отвратительные люди. Эта отвратительность, к несчастью, результат гипертрофии сознания»), 12 января 1947 г. (в связи с «Фаустом» Гете – «Фауст – это трагедия слишком широкого гипертрофированного сознания»), 18 апреля 1948 г. (гипертрофия сознания противоречит служебной роли «Я»). Обычно с выражением «гипертрофия сознания» у Вавилова связаны сильные отрицательные эмоции. «Гипертрофия сознания – состояние ужасное» (9 марта 1941). «Неужели гипертрофия сознания только отвратительная плесень?» (5 июля 1942). «…гипертрофия сознания – просто зубная боль, неудача природы» (7 сентября 1942). Другие примеры мыслей на эту тему: «„Смирись, гордый человек“[454]. Пора понять ограниченность и обусловленность сознания. Выше себя никак не прыгнешь. Сознание надо усмирять, подчинять его чисто практическим задачам, выдвигаемым обществом и биологией. „Полеты“ сознания за пределы предельные – мнимые, невозможны. Нормальные люди, по-видимому, только в деревне. „Наше дело маленькое“ – природе виднее, а я такая же гайка, как лошадь, собака, корова. Делай свое дело и не мудри» (7 февраля 1943). «Для того чтобы жить, нужно изрядно придушить сознание ‹…› Мне совсем ясно, что гипертрофия сознания обязательно приведет к трагедии» (26 августа 1943). Сознание – «сильное эволюционное орудие, но гипертрофированное и в конце концов самоуничтожающееся» (17 октября 1943). Вспоминая детство: «А как уютно было (и, вероятно, есть у других) без гипертрофированного сознания, без науки, прежде всего. Мир – полный тайн, за который я не отвечаю, могучий, способный сделать все. Чувство ребенка, ходящего на поводу у матери, ни за что не отвечающего» (8 апреля 1944). «Несчастное человеческое сознание. Гипертрофия природы. Природа, зашедшая в тупик и самоуничтожающаяся» (9 мая 1944). «Дурацкая ошибка природы с гипертрофией сознания. Куда лучше лошади и корове, а еще лучше волку в лесу, или просто камню, или разреженному газу в межзвездном пространстве» (2 декабря 1945). «Гипертрофия сознания самая страшная болезнь, но мир ей несомненно заболел» (3 марта 1946). «…гипертрофированное сознание начинает стремиться к самоуничтожению» (26 сентября 1948). «…болезненная гипертрофия, как рак и слоновья болезнь. Надо смиряться и не стремиться прыгать выше себя» (16 мая 1948).

«Прыжки выше себя» – это рефлексия, одна из самых опасных, по Вавилову, форм гипертрофии сознания. «До чего нелепа рефлексия. Ничего ни у кого не выходило. ‹…› Цена рефлексии нулевая, потому что она построена на безграничном количестве ложных предпосылок и, конечно, circulus vitiosus[455]» (27 июля 1937). «Человеческая „рефлексия“ как белка в колесе, тысячелетия, все те же вопросы, все те же выводы. „Жизнь коротка и бесплодна подобно летучему дыму“ и „дурак ожидает ответа“. Поэтому и не хочется повторять этой безнадежности и писать о ней – не есть ли это „ау, ау“ ребенка, а настоящее не понять, для этого нужно выше себя прыгнуть» (16 марта 1940). «Самокритика и самопонимание, доведенные до отчаянных глубин» (27 февраля 1941). «…самое правильное – отбрасывать эту безнадежную рефлексию ‹…› Выше себя не прыгнешь» (5 декабря 1947). «Как мучительна эта гипертрофия рефлексии: природа, вылезающая сама из себя» (26 июня 1948). «При помощи „я“ заглянуть на самого себя невозможно, можно глядеть на мир…» (18 февраля 1950). «…хочется последний раз оглянуться на себя, если это вообще возможно» (10 декабря 1950).

Одним из символов рефлексионной гипертрофии у Вавилова выступает часто используемая им метафора: барон Мюнхгаузен, вытаскивающий сам себя за косичку из болота. Впервые этот образ употребляется 19 января 1910 г.: «…увы и ах, выше себя не прыгнешь, а проблема барона Мюнхгаузена неразрешима». Во второй части дневников он обычен: после 1940 г. эта метафора встречается около 30 раз (и еще около 20 раз сходное сожаление – в философском контексте, – что «выше себя не прыгнешь»). Особенно часто Вавилов использует этот образ с весны 1947 по весну 1948 г. и в конце 1948 – начале 1949 г. Несколько примеров: «Противоречия между сознанием и миром. ‹…› Изо всего этого никак не выбраться, и Мюнхгаузен, вытаскивавший себя за косу из болота, – врал» (24 сентября 1941). «Отвратительное желание – прыгнуть выше себя и сознание невозможности этого» (24 октября 1943). «…попытка подняться выше себя самого, заглянуть поверх себя. ‹…› Кончится ли это, как у Мюнхгаузена, или удастся выскочить „за собственную орбиту“ – не знаю» (12 января 1945). «Философия ‹…› философа, понявшего, что выше себя не прыгнешь» (21 декабря 1947). «…трагедия Мюнхгаузена, извлекающего себя за косу из болота» (18 апреля 1948). «Опять Мюнхгаузен, не могущий прыгнуть выше себя самого» (10 апреля 1949). Запись от 28 ноября 1948 г.: «Хочется заказать ex-libris и „герб“ в виде Мюнхгаузена, пытающегося вытянуть себя из болота за косу. На этот агностицизм и бессилие наталкиваешься всюду».

«Скептицизм, агностицизм, релятивизм – что угодно» (30 ноября 1947)

9 марта 1941 г. Вавилов пишет: «…все условно, все результат добровольного соглашения между участниками. Ну, а что же „безусловно“ – вещественные комбинации? Но их тоже можно менять. Можно комбинировать атомы и молекулы в „бронзовую медаль с портретом“, в „вазу с портретом юбиляра“ и т. д. Можно даже разложить ядра, превратить часть электронов в фотоны. Где же „безусловное“? „h“, „c“[456], законы сохранения и пр.? Что-то сомнительно». В записи от 24 октября 1943 г. он лаконично описывает свои последние философские достижения: «В поисках абсолютного. И пока ничего, кроме сохраняющейся энергии и заряда. Все остальное растекается, гибнет, исчезает». 31 декабря 1946 г. исключений уже не остается: «…все летит, все меняется, и остающегося нет ничего (вероятно, даже энергия, заряд и пр.). Это, по-видимому, основной вывод философии 1946 г.». 5 сентября 1948 г. Вавилов пишет: «Смысл „я“ для самого себя стал темой бессмысленной».

Критический взгляд Вавилова на собственные философствования зафиксирован в очень многих записях. «…чувствую, что такие рассуждения слишком примитивны, элементарны и неверны» (7 декабря 1941). «Америки, которые открываю, открыты тысячелетия назад» (3 января 1943). Часто это сетования на невозможность выбора какой-то одной из обдумываемых версий мировоззрения, еще чаще – сомнения в самом существовании философской истины и пути к ее познанию.

Такой философский релятивизм очень ярко выражен в ранних дневниках. «Странный перелом начинаю я замечать в своем сознании. Появляется какая-то неустойчивость, я начинаю критически относиться ко всему, у меня теперь нет никакого базиса, я не могу ни на чем остановиться. Задумаю разрешить какой-нибудь вопрос, а по дороге встречаю сотни новых, ранее и не возникавших проблем… получается какой-то сумбур, что-то безрезультатное совершенно… Где искать выхода, пока не знаю, а критицизм все растет и растет» (5 мая 1909). «…я понял, что все безразлично, относительно и даже это самое утверждение относительного ‹…› Я понял, что я ничего не понимаю, что и это понятие не понятно; я понял, что все – и наука, и религия, и искусство, и общество, и культура – чушь и величины как одинаковые нули – равнозначные» (27 августа 1909). «Истины – нет, и ни в каких голубиных книгах она не записана, ее не знают ни люди, ни Бог. Все только – Standpunkt[457], точка зрения, отношение смотрящего к происходящему. Всякий обман – истина, и всякая истина – обман. „Тьма истин“ – наука – только „нас возвышающий обман“. Искусство жизни – найти возвышающий, а не унижающий обман, или истину, найти точку зрения. Мы-„зрители“ тем и отличаемся от прочих, что ежеминутно меняем Standpunkt и колеблемся от счастья к несчастью. Вчера я был мизантропом, сегодня спокоен, а завтра стану энтузиастом» (22 октября 1915). Сохраняется такой выраженный философский релятивизм и в поздних дневниках – Вавилова «взрослого» философа. «Бесконечны „системы отсчета“ сознания ‹…› Самое простое – одна крепкая система координат, самое ужасное – постоянные переходы, блуждания. „Интеллигент“, существо с блуждающей системой отсчета. Приспособить все остальные системы на службу одной? Можно ли это? И какая же система начнет претендовать на звание „абсолютной“. Но релятивизм сознания – одновременно его грядущая гибель» (26 июля 1936). «Страшный релятивизм, отсутствие абсолюта, точки опоры» (1 января 1947). «…безбрежный релятивизм, неизмеримо шире всяких Коперников. Не за что уцепиться» (12 января 1947). «Скептицизм, агностицизм, релятивизм – что угодно. „И нет в творении творца, и смысла нет в мольбе“. Расплывание личности и это боль личности» (30 ноября 1947). «…в конце концов отчаянное убеждение: найти абсолютную систему координат, „абсолютную“ точку зрения нельзя» (14 ноября 1948). «Слова, люди, понятия, горе и радости – все зависит от „системы координат“, которые меняются, бегут, летят» (25 декабря 1949). «…глубоко печальная философия – условности всего» (8 января 1950).

В записи от 31 июля 1947 г. Вавилов так характеризует два последних периода своей мировоззренческой эволюции: «…Мистический агностицизм (23–50). Теперь безрадостный (тоже довольно агностический) материализм…» Агностицизм – еще один термин, который Вавилов часто использует при описании своей философии. «…растет мертвящий агностицизм. Человеку выше себя не прыгнуть. ‹…› Иллюзия все философские системы. У науки, конечно, только практические цели, и, в конце концов, бессмысленен спор об „основах“» (1 сентября 1940). «Люди, по-видимому, до сих пор не поняли самого главного о мире и о себе самих. Три мировоззрения: примитивный материализм, религиозная схема, полностью проектирующая человеческие отношения на вселенную, и скептический агностицизм, отказ думать о мире, приводящий либо к безудержному опусканию на дно, либо к самоубийству. Другого, в сущности, не было, много только претензий и ярлыков других. // Но как же выпрыгнуть из этого непонимания? Или попытки выпрыгнуть все равно что стремление прыгнуть выше самого себя?» (5 мая 1941). «…никто ничего не знает. Это – последняя истина» (20 октября 1946). «Фиксировать выводы, „философию“ так трудно. Все это ускользает почти сразу же, как появляется. Агностицизм?» (27 октября 1946). «…ясен заколдованный круг попытки выпрыгнуть из себя самого. И остается покорный агностицизм: „мы люди темные“» (24 ноября 1946). «Кажется (по-видимому, это ошибка), что достигнута страшная рентгеновская ясность, что будто бы понял все, что понять можно. Вернее – агностицизм» (1 января 1947). «…агностицизм, невозможность Мюнхгаузену вытащить себя за косу из болота. Живи и дожидайся, что из этого выйдет. Все может быть» (12 октября 1947). «Выше себя не прыгнешь. Агностицизм» (5 декабря 1947). Размышляя о том, что «неискоренимый исконный материализм» «очевидно – упрощение», Вавилов не может предложить ничего взамен: «Мысли и чувства странные и малоприятные. ‹…› Агностицизм. Уже одно это – доказательство никчемности» (3 апреля 1949). «…кроме сократовского „знаю, что ничего не знаю“, пожалуй, ни к чему не придешь» (17 июля 1949). «…полная неизвестность объективного. Электроны, нейтроны в виде горошин – это тоже субъективное. А на самом деле? В лучшем случае (в физике) формулы математические, выражающие только отношения. Мучительный агностицизм» (23 октября 1949). «Философия жалкая агностической белки в колесе, не умеющей ни за что ухватиться» (25 ноября 1950).

«…грустная мизантропия, из которой хотелось бы вырваться» (5 декабря 1947)

Еще одно яркое противоречие обнаруживается в отношении Вавилова к людям. Причем противоречие двойное – и «в теории», и «на практике».

Во многих приведенных выше записях – особенно сделанных при обдумывании «безрадостного материализма» (но не только) – отчетливо прочитывается мизантропический посыл. Люди десятки раз сравниваются с машинами, автоматами, кажутся Вавилову «манекенами, мало отличными от кузнечиков и автомобилей» (18 сентября 1940), «зверями» (28 декабря 1941), «мухами» (23 августа 1942), «каркасами, малоостроумными скелетами, обросшими мясом, которые в свое время превратятся в нефть вроде окатышей» (30 августа 1942). «…люди кажутся скелетом, обросшим мясом, говорящими жирными молекулами, вообще гадостью» (3 января 1943). «Молекулы на двух ногах, с руками и с кажущейся свободой воли» (11 апреля 1945). «Человек как гигантская, сложнейшая „молекула“, награжденная для большой эффективности сознанием» (29 февраля 1948).

Такого рода записи попадаются и у молодого Вавилова: «Я не люблю людей настоящего и боготворю людей прошлого» (24 марта 1911). «Самое отвратительное в жизни люди, а остальное прекрасно» (28 января 1914). «Я люблю то, около чего нет живых людей: физику и старину. Вне людей все-таки не так страшно, т. е. не страшно (глупое слово), но не так тоскливо, скучно и безнадежно» (15 ноября 1916). Часто достается и конкретным персонажам: одноклассникам – «…вместо крови – чай, вместо мозга медный пятак, нет ни детского задора, ни старческого разума – гнилой задор, гнилой разум. ‹…› Все уроды – все, все, все. ‹…› И все это пропахло приказчиком, жуликом, дураком, мерзавцем. Все – грязь, вонь, безобразие. Как же тут самому не возгордиться. И какая же радость, что через 5 месяцев – jamais, jamais[458]. Вон из этой выгребной ямы купеческих нечистот» (2 января 1909), – а также позднее однокурсникам, сослуживцам в армии. Однако подобных брезгливых человеконенавистнических пассажей значительно больше в поздних дневниках. Люди «едят, любят, умирают, под давлением государственного аппарата работают, движутся, заполняют мозг трафаретными словами, мыслями, песнями» (17 октября 1943). «…всюду homo homini lupus est[459]. Надевают овечьи шкуры, притворяются, но смысл один – перебежать другого, ухватить раньше другого» (21 ноября 1943). «Насквозь просматриваю этих глупо-эгоистичных, трусливых, подлых окружающих» (31 декабря 1943). «Жизнь на Земле сейчас отвратительна», – заключает Вавилов 30 декабря 1944 г., помечтав в очередной раз о том, как бы хорошо было уединиться ото всех «в лабораторию, без помощников, лаборантов». «Отвратительная „внутривидовая борьба“» (17 июня 1948). «Осматриваюсь кругом, все безотраднее примитивный эгоизм, стремление „утилизировать“, работа за страх, а не за совесть. Нет „отзывчивых душ“. „Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей“. Пушкин это очень рано понял. Я только что начал понимать» (2 июля 1948). «Примитив окружающих – ни одного настоящего человека с головой, душой, добротой и пониманием» (13 сентября 1948). Люди – «случайное сочетание влияний семейной обстановки, школы, исторической эпохи, слов, идей, трафаретов на почве естественной основы, звериной, которая выражается в желании питаться, утверждать свое место, расталкивая других и размножаясь» (20 марта 1949).

Такая явно выражаемая мизантропия в сочетании с общей крайне индивидуалистической интонацией дневников делает естественным предположение о соответствующем поведении Вавилова в социуме. Но это не так.

18 мая 1941 г. Вавилов выписывает в дневник из журнала «Жизнь для всех» (1914) слова художника И. Е. Репина: «…не может быть счастлив ницшеанец».

Существует обширная, так сказать, «агиография» Вавилова, в том числе изустная: в ней много различных мифов, но нет ни слухов, ни сплетен, ни малейших намеков, что он хоть когда-нибудь, хоть в какой-нибудь ситуации обидел кого-то, поступил бесчестно или жестоко, отомстил. В воспоминаниях о Вавилове по частоте употребления утверждение о его доброте и благожелательности, вероятно, уступит лишь восхищениям его трудоспособностью. Академик В. Л. Гинзбург (1916–2009) так характеризовал его нравственные качества: «…память о Сергее Ивановиче и для меня это добрая и светлая память. ‹…› Когда человек хорошо относится к членам своей семьи – родителям, жене, детям – это вполне обычно и не дает оснований считать такого человека мудрым, добрым и т. п. То же можно сказать, когда речь идет о хорошем отношении к друзьям и близким сотрудникам. К счастью, имеется не так уж много людей, которые вообще никого не любят. Но вот человек относится со вниманием и заботой и к тем, кто ему лично совсем не симпатичен или во всяком случае не вызывает особой симпатии. Это уже явление не столь частое. И вот я считаю, что Сергей Иванович принадлежал к числу подобных мудрых и добрых людей. ‹…› С возрастом больше ценишь такое поведение, уважаешь мудрость и доброту Сергея Ивановича» ([Гинзбург, 1992], с. 307).

Сам факт ведения дневников – предполагающий хотя бы даже и вымышленного, но все же читателя – также говорит о незамкнутости сознания Вавилова на самом себе. «Для чего все это пишется? Какая-то, очевидно, самому неясная надежда на то, что кто-нибудь прочтет, и так ускользнуть со всеми несчастиями своими на некоторое время от разрушения?» (11 июня 1942). Отвечая на вопрос, для чего он философствует, Вавилов сам себя успокаивает: «Для „славы“ – чепуха, цена ей грош ломаный, без нее спокойнее и счастливее. Для других, для общества, для мира, для вселенной» (10 июля 1939). «Для самого себя хотелось бы незаметно, асимптотически перестать быть „я“ – умереть. Для мира, для людей, для будущего – надо жить, строить» (22 января 1950). Даже если не учитывать разобранные выше надрывные теоретические потуги пожертвовать собственным «Я» ради блага коллектива, страны, человечества, грядущего бога и т. п., все равно общая «гуманитарность» Вавилова и его не сочетающаяся с декларируемой мизантропией социальная активность не вызывают сомнений. «Из мыслей на заседании. Робинзон на необитаемом острове без Пятницы должен был затратить все усилия, чтобы вернуться к людям, иначе ему оставалось бы самоубийство» (4 апреля 1941). «…странные приходят фантазии в голову. Сейчас во время обеда представилось, что бы произошло, если бы в результате проповеди [или] пропаганды все люди за исключением одного прибегли бы к самоубийству. Оставшийся, конечно, сделал бы то же самое» (26 февраля 1950). «…хотелось бы к финалу заглянуть поглубже в природу, увидеть что-то свое очень важное и передать людям» (2 апреля 1944). «Хочется в последние годы жизни оставить на земле что-то людям для „эволюции“ ‹…› увидеть то, чего не видел никто, и передать это людям» (25 августа 1946). «Многое начинаю понимать и за десять лет спокойной жизни без дерганья, вероятно, я что-нибудь людям и сказал бы совсем новое. Некогда и нет сил додумывать» (28 апреля 1944). «Оставить людям что-то большое» Вавилов хочет также 25 апреля 1945 г. и 22 февраля 1948 г.

Наконец, есть и прямые высказывания самого Вавилова на тему его отношения к окружающим, диаметрально противоположные по смыслу вышеприведенным мизантропическим пассажам об «отвратительности» людей. Несколько примеров. 1 января 1944 г. Вавилов упоминает «доброту и самоотверженность людей, оправдывающие жизнь». «…чувство жалости и сочувствия к живому, к лошади, у которой ребра видны, к кошке, к уткам, к березе. Такого чувства к камням, звездам нет. Это инстинктивное чувство чужого страдающего „я“ замечательно» (14 августа 1947). «В жизни остались наука, философия, искусство, жалость к людям…» (1 января 1948). «Всегда, как себя помню, был философом, добрым, и хотел сделать что-то для мира. Почему же все это так трудно осуществлять?» (3 июля 1949). «Одно скажу про себя – в этом мое несомненное достоинство. Никому я лично не сделал зла, не делаю и не хочу этого. Совсем не толстовец и зачастую не способен „любить ближнего“, но не способен и ненавидеть» (26 марта 1950). «…всех страшно жалко…» (24 июля 1950). «Всех и все жалко» (17 сентября 1950).

Разыскиваемый философский «резонанс с миром» оказывался во многих случаях не резонансом с неким абстрактным миром вообще, а резонансом с обществом, с другими людьми. «…жить надо „на людях“, для людей, для „человечества“, и вся задача в установлении резонанса между „своим“, между „душой“, стремлениями etc. и общим» (4 апреля 1941). Да, это сложно и неприятно: «Люди кругом ‹…› невыносимо скучны и трафаретны, в полном „резонансе“ с жизнью» (7 марта 1948); «„Тот счастья полного достиг“, у кого машинное существование в полном резонансе с машинным сознанием» (11 апреля 1948) – но что поделать? Нужно. Противопоставляя индивидуализм – жизни «для мира, для людей, для будущего», Вавилов пишет: «Нужно попасть в резонанс, подчинить себя этому полностью» (22 января 1950).

Мизантропические записи в поздних дневниках были не только «теоретическими». Часто меткой уничижительной характеристики удостаивались конкретные люди, обычно вполне заслуживающие этого персонажи (вроде Т. Д. Лысенко). Но некоторые «переходы на личность» удивительны. «В поезде в Свердловск в купе: Иоффе, Капица, Семенов[460]. Бездарные „благочестивые“ разговоры. Капица на вершине фаворитизма. Смесь неинтеллигентности с хитростью, ловкостью и полной беспринципностью. Талантливый автомат. У Иоффе трудно выразимая нравственная нечистоплотность, отсутствие настоящего дара, вид жирного банкира. Семенов, при всех способностях, невыносимая поганенькая нравственная блудливость. В купе было трудно дышать» (25 декабря 1942). С упомянутым П. Л. Капицей связана целая сюжетная линия, позволяющая оценить, насколько слова и поступки Вавилова могли противоречить друг другу. В поздних дневниках Вавилов упоминает Капицу по разным поводам еще два десятка раз, при этом четырежды давая ему крайне нелицеприятные характеристики. «Ставший придворным академиком Капица рассказывает почтительным голосом о благоволении к Академии в Куйбышеве[461]. Странное mixtum compositum[462]. С одной стороны, несомненно остроумный конструктор-физик, оригинально и здорово и до конца решающий самые трудные вещи, а с другой – аморальность, бестактность, глупость и наивность. Противоречия-то тут нет, но все же сочетание маловероятное» (7 декабря 1941). «Стычка с глупым и наглым Капицей в „ньютоновской“ комиссии. Человек без всякого чувства истории, зверь-изобретатель» (11 июня 1942). Всемирно признанного физика П. Л. Капицу (в будущем лауреата Нобелевской премии, 1978) не выпустили в 1934 г. из СССР, он не смог вернуться в Англию, в лабораторию, построенную специально для него Кембриджским университетом, и продолжил работать в созданном для него Институте физических проблем[463]. На протяжении всей жизни Капица – личность которого не менее сложна и интересна, чем личность С. И. Вавилова, – писал пространные откровенные письма Сталину и другим руководителям страны (по огромному кругу вопросов; в частности, в 1938 г. спас от гибели арестованного физика Л. Д. Ландау (1908–1968)). Из-за личного конфликта с руководителем советского атомного проекта Л. П. Берией (1899–1953) Капица ушел из проекта на самом раннем его этапе, в 1946–1955 гг. был в опале. Пребывая фактически «в ссылке» – круг людей, не боявшихся общаться с ним, чрезвычайно сузился, – П. Л. Капица попытался оборудовать на даче на Николиной горе, в сторожке небольшую лабораторию. И неожиданно получил в этом помощь от Вавилова. Вдова П. Л. Капицы вспоминала, что на пике опалы, когда тот был отстранен даже от преподавания на физико-техническом факультете МГУ (после отказа присутствовать на торжествах в честь 70-летия со дня рождения Сталина – «Петр Леонидович сказал мне, что он никуда не поедет, так как не видит необходимости это делать. В конце концов, кто хочет, тот и едет, а он не будет в этом участвовать»), «…ему очень помог С. И. Вавилов. Он все, что мог, делал для Петра Леонидовича, но никогда этого не афишировал. Я думаю, многое из того, что для нас в те годы делал Вавилов и что только сейчас стало известно, Петр Леонидович не знал» ([Капица, 1994], с. 88). Еще некоторые детали отношений Вавилова и П. Л. Капицы привел В. Л. Гинзбург ([Гинзбург, 2001], с. 1080): «Несправедливое отношение к Сергею Ивановичу, к сожалению, касалось и науки и имело место со стороны некоторых физиков. Наиболее яркий пример – письмо[464] П. Л. Капицы Резерфорду в 1936 г., посланное в Англию не по почте, а переданное Резерфорду лично женой П. Л. Капицы. ‹…› как мне сообщил С. П. Капица, его отец в конце жизни Сергея Ивановича решительно изменил мнение о нем и, вероятно, пожалел об упомянутом письме. ‹…› Сергей Иванович не знал, конечно, об упомянутом письме П. Л. Капицы, но ему было известно о резко отрицательном отношении Капицы к себе и даже, возможно, о каких-то оскорблениях. ‹…› Когда П. Л. Капица был в опале и работал на даче (в „хате-лаборатории“, как тогда говорили), он обратился в Отдел снабжения АН СССР с просьбой предоставить ему какие-то материалы и простые приборы, но получил хамский отказ. В ответ на жалобу П. Л. Капицы Президент АН Сергей Иванович Вавилов не только поставил на место грубиянов и приказал доставить на Николину Гору требуемое оборудование, но и сам приехал к Капице, видимо, с извинением». На вопрос: «Почему Вы сделали этот широкий жест? Ведь он прежде так ругал Вас?» – Вавилов ответил: «Благородный поступок и вежливость в этом случае и есть месть интеллигентного человека» ([Захарченя, 1995], с. 40). Можно также предположить, что Вавилов очень завидовал опале Капицы. «Хата-лаборатория» Капицы по сути была той самой желанной «dumpfes Mauerloch» Фауста, о которой Вавилов писал так много в ранних дневниках и о которой постоянно грезил в поздних, мечтая об уходе со всех своих административных постов и об уединении в лаборатории. «…хотелось бы последние годы жизни спокойно провести в маленькой лаборатории, за книгами, приборами со своими мыслями. Я и вселенная» (15 октября 1944).

Эпизод с Капицей показателен, но не исключителен. Вавилов подобным образом помогал многим ученым – писал и подписывал ходатайства об арестованных, предоставлял работу в Академии наук вернувшимся из заключения. «Об отзывчивости Сергея Ивановича ходили легенды» ([Бонч-Бруевич, 2001], с. 1090).

Вавилов: «Странное дело „статистическое милосердие, человеколюбие, филантропия“, т. е. пожалеть, любить помочь не Ивану Ивановичу, а человеку вообще, статистически среднему человеку. Это уже не милосердие, а совершенно беспримесный расчет. А между тем это – стиль эпохи» (27 июля 1942).

«Вавилов был доброжелательным человеком, в личном общении – мягким и добрым. Он, в качестве депутата Верховного Совета СССР, очень много общался с избирателями, приезжавшими к нему с жалобами и просьбами. ‹…› У него в столе лежали заготовленные заранее конверты с деньгами (из его президентской зарплаты), и он, не имея в большинстве случаев реальной возможности помочь несчастным людям иначе, давал многим эти деньги. Это стало известно, и ему пытались это запретить» ([Сахаров, 1996], с. 116).

При этом Вавилов продолжал философствовать о том, что окружающие «глупо-эгоистичны, трусливы, подлы», и вновь и вновь цитировал в дневнике пушкинский афоризм «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей» (2 июля 1948, 26 июня 1949 и 13 мая 1950). Он вполне осознавал свою «теоретическую» мизантропию. «…грустная мизантропия, из которой хотелось бы вырваться, пока – человек» (5 декабря 1947). Еще в молодости он пытался ее анализировать. «…я „не уважаю“ ни одного живущего человека, хотя преклоняюсь перед умершими. Я вовсе не пророк и не адвокат этого моего „индивидуализма“, он-то и есть моя страшнейшая язва, из него-то и вытекают мои иногда почти фатальные неудачи. ‹…› чувствовать себя островом среди океана, штука весьма неприятная» (3 апреля 1911). «„Жить для других“ – вот от чего теперь не спасешься. Если жить, то для других, а если для себя, то остается только умирать» (18 сентября 1915). «…Бог знает, для кого и чего живу. Ни для людей – их не люблю, ни для Бога, его не знаю, но и не для себя. Для кого же?» (1 октября 1916). Приходилось сооружать хитроумные конструкции для разрешения противоречий. «Искусство жизни в том, чтобы, думая, что живешь для себя, – жить для других, или наоборот, живя как будто для других, жить только для себя. Изолироваться нельзя. Исход тогда один – смерть» (27 января 1916). Эти же «идеи» никуда не исчезли в годы поздних дневников. «Нужна полная переделка психологии сознательного человека в сторону какого-то гармонического диалектического соединения преимуществ эгоизма и индивидуализма с явно коллективным предназначением» (11 апреля 1940). Сознание – «обман, как будто для себя, а на самом деле для семьи, общества, Земли, вселенной» (3 января 1945).

Философский идеализм

Так называемый «основной вопрос философии», канонизированный в СССР в формулировке «Что первично, материя или сознание?», не мог не вызвать замешательства у физика, сфокусировавшего внимание на сознании.

В противоречивом отношении Вавилова к идеализму, как и в его отношении к людям, ясно прорисовываются три фактически независимых друг от друга «уровня»: рациональный (в свою очередь расходящийся на два – «за» и «против»), эмоционально-метафорический и уровень реальных поступков, стиля жизни.

Рациональный уровень – так же как и в ситуации с одновременной и утратой, и гипертрофией «Я» – двоится: философские высказывания Вавилова об идеализме постоянно противоречат друг другу. В основном это все-таки осуждение идеализма, хотя встречаются и аргументы в его пользу. В официальных, опубликованных философствованиях, разумеется, идеализм однозначно отвергается. «Философский идеализм» в СССР был если не составом преступления, то уж точно чем-то позорным и неприличным, под стать «поповщине». «В „Правду“ пишут письма по поводу моего „идеализма“», – жаловался Вавилов в дневнике 6 мая 1947 г. В философской статье ([Вавилов, 1938], с. 32) он писал: «Следует покаяться, что советские физики иной раз незаметно для себя попадают в идеалистические тенета». Но в неофициальных философствованиях Вавилов чувствовал себя свободнее.

Декларируя материализм, ужасаясь ему, Вавилов не мог не размышлять и о его противоположности. Одну лишь неприязнь к материализму, очевидно, нельзя принимать в качестве аргумента в пользу идеализма. Но страдая от собственного материализма, созерцая «…траурный материалистический флер надо всем», Вавилов волей-неволей в материализме сомневался, думал об альтернативах. Некие прочитанные пьесы, к примеру, вдруг оказывались в «…удивительном резонансе с тем, чем volens nolens[465] занята голова: „игра“ и „действительность“, „сон“ и „явь“» (19 февраля 1950).

Идеи, которые можно при желании отнести к «идеалистическим», встречаются, разумеется, в ранних дневниках эпохи «борьбы за научное мировоззрение», попыток уйти «от фанфар солипсизма и эстетизма» (1 января 1914). Некоторые примеры: «…умру, быть может, совсем, а может и нет, и на этот счет у меня есть сомнения» (23 сентября 1909). «…время есть функция сознания, психики, не в том смысле, что сознание выдумало время, а в том, что сознание и время почти тождество» (7 ноября 1909). «Пожалуй, верно, по общепринятому пониманию, что жизнь есть сон, а сон есть жизнь» (11 ноября 1909). «…не есть ли все эти земли, солнца, луны, элементы, цветы, звуки просто буквы какой-то неведомой азбуки» (10 марта 1910). «Знание бездушно, безлично и как раз – великое освобождение души человеческой от тела» (8 октября 1914). «Сознание – расщепление всего на все и меня. Неужели и „горнее“ Божеское сознание такое же, или там одно только я, но нет „всего“, остального, есть субъект, но нет объекта?» (27 мая 1916). «Умирать не страшно, но, увы, совсем умереть нельзя» (2 октября 1916).

В рассуждениях поздних дневников идеалистические мотивы также возникают довольно регулярно. Иногда это явно отголоски прежних размышлений. 29 июня 1915 г.: «…отчего я не одна чистая кристаллизованная душа, холодная, как лед, далекая и бесстрастная, как небо» – спустя почти 30 лет, 18 октября 1942 г.: «Иногда хочется быть духом бесплотным, летающим всюду и на все смотрящим». Но в целом, по сравнению с «материалистическими» размышлениями и переживаниями, в поздних дневниках к «идеалистическому дискурсу» может быть отнесено очень небольшое число записей.

4 апреля 1940 г. в рассуждении о памяти и об исчезновении всего субъективного со смертью человека Вавилов задается вопросом «Не объективнее ли или, вернее, несомненнее это субъективное всего объективного?». В уже неоднократно цитировавшейся записи от 18 февраля 1941 г. с панпсихистской/пантеистической программой и с опасением: «Мысль материалистов, но которая, пожалуй, может и не довести до материалистического добра» – Вавилов, перебирая варианты соотнесения сознания и материи, обдумывает «реальное бытие сознания и призрачность остального». 17 июля 1944 г. признается: «Все время сознание релятивизма относительно себя самого. Для себя – чуть ли не все, центр, узел мира, солипсизм».

4 мая 1945 г. Вавилов пишет: «Все сильнее и яснее становится мысль об особом условном психологическом, символическом мире, на который до сих пор внимания не обращал». 17 июня 1945 г. он предполагает (с сомнением), что все же «верны платоновские идеи». Правда, позже, 16 июля 1950 г., высказывается о Платоне уничижительно: «Сегодня прочел „Тимея“. Бездарно. Материализм наоборот. Психея двух– или трехэтажная, созидающая все до кишок. Конкретное без выдумки, без остроумия, без предугадывания». Идеализм Платоновского извода (по советской классификации – «объективный») Вавилову явно не по душе.

В дневнике вспоминается фраза-лозунг послереволюционных лет: «Нет ни бога, ни природы» – вырванная из контекста фраза философа Л. Фейербаха (1804–1872), которой он завершает книгу «История философии Нового времени от Бэкона Веруламского до Бенедикта Спинозы»: «Там, где бог отождествляется или смешивается с природой или, наоборот, природа с богом, там нет ни бога, ни природы, но есть мистическая, амфиболическая смесь. Вот основной недостаток Спинозы». Провозглашаемое этим лозунгом отрицание Вавилов расширяет еще дальше: «Нет ни Бога, ни природы, вообще ничего нет, кроме создания никому не нужного, бездарного и повторяющего „несуществующую“ природу» (8 октября 1944). 18 апреля 1948 г. он опять вспоминает эту фразу: «…как писали анархисты на вывесках в 1920 г. в Москве, „нет ни бога, ни природы“. Есть сознание (cogito ergo sum[466]) и через него объективированное „все“».

28 октября 1945 г., рассуждая о двух физически тождественных близнецах, он пишет: «„Я“, по-видимому, не простое следствие комбинации атомов в определенном сочетании» – и 17 февраля 1946 г. вновь задумывается о «двух совершенно совпадающих существах, отличающихся своими „я“». Задается вопросом, кончается ли бытие с физической смертью тела (1 мая 1946). Сравнивая пейзаж вокруг и физическую картину той же реальности («мечущиеся молекулы и ядра» и т. п.), Вавилов может признать, что и то и другое «конечно, „не на самом деле“, а просто картинка» (27 июля 1948). Удивляется способности сознания «вобрать в себя весь мир» (7 октября 1948). О несводимости живого к материальному Вавилов пишет 15 января 1950 г. 19 декабря 1950 г. в «Научных заметках» – в рассуждении о «я» максвелловского демона – Вавилов пишет: «Сознание во многом (может быть, во всем) зависит от физических факторов, но оно не сводимо [к ним]». «Воспоминания связаны с мозгом. Есть ли [это] conditio sine qua non[467]?» (7 января 1951).

Сомнению подвергается независимое от сознания существование мира. «…мир кончается со смертью, „apres nous le deluge“[468]» (31 июля 1939). «„Я“, свой мир, воспоминания, люди, близкие, знакомые, дом, квартира, книги, пейзажи, слова, сны, краски, картины, музыка, „история“ – все мимолетное, субъективное, которое навсегда уйдет как растаявшее облако, вернее, вместе с ним» (12 марта 1950).

Иногда Вавилов отмечает «чувство отрыва от мира» (28 марта 1948) и нередко наблюдает свое сознание, глядящее на себя и мир извне, сверху, с внешней относительно себя самого и всего мира точки зрения. «…высокая „надмирность“ „с птичьего полета“. Сознание, поднявшееся „выше Солнца и планет“» (25 апреля 1948; см. также записи от 7, 13, 21 мая 1950).

Также в связи с «идеализмом» Вавилова нужно упомянуть его общий интерес к «селективному субъективизму» Эддингтона[469].

Тем не менее в целом по сравнению с философскими раздумьями материалистического толка (происхождение сознания и его связь с материей, «материалистическая теория бога» и т. п.) идеалистическая составляющая рассудочных конструкций Вавилова незначительна.

Внутренняя приемлемость идеализма для Вавилова яснее просвечивает не через его рациональные рассуждения, а через яркие и вполне однозначные метафоры, вроде сравнения мира с иллюзией, миражом, сновидением. Таких метафор в дневнике очень много.

«…опять эфемерность и игрушечность происходящего» (25 августа 1945). «…полная эфемерность прошлого. Все кажущееся ценным – сон и мираж» (13 ноября 1947). «Все, все в движении, расплывается, совсем не вечно, люди, как актеры, вещи, как картины, быстро выцветающие и распадающиеся» (16 ноября 1947). «Сейчас мираж, туман, из которого можно уйти каждую минуту» (3 октября 1948). «…все сильнее чувство „обмана“, декорации, невсамделишнего ото всей жизни» (27 июля 1949). Регулярно встречается метафора мира как сновидения. «Жизнь – рой сновидений и кошмаров, когда-то круто обрывающихся. Эволюция и пр. – тоже отрывки сновидений» (7 сентября 1944). «Ясен фантом вещей, людей. Все кратковременные сочетания, как во сне» (7 августа 1946). «Странное чувство. Все люди как призраки во сне» (19 января 1947). «Люди кажутся без души и все мираж, облака, сон и затем ничего» (23 января 1947). «Я сейчас вроде заигравшегося актера не различаю, где сон, где явь» (12 мая 1915).

«Все кажется декорацией…» (30 октября 1949)

Метафора актеров, театра, декораций – одна из излюбленных у Вавилова. Всего эти образы используются в дневнике, вероятно, полторы-две сотни раз. «Каждый человек, чем бы он ни занимался, всегда актер (бессознательно). Исполнение определенной роли (экспромтное) – это необходимый признак социального человека. Только человек на необитаемом острове не актер, да и то когда отучится от социальных актерских привычек. В это нужно вдуматься самым серьезным образом» (25 октября 1942). Часто эта метафора применяется в рассуждениях о свободе воли (актерской, то есть мнимой: «Люди кажутся временами актерами, шагающими как куклы между небытием до рождения и небытием после гроба» – 22 сентября 1940) и о боге-режиссере или авторе пьесы. Но в обертонах фальшивых декораций и пассивного зрительства эта метафора вполне однозначно помечает также и мысли Вавилова о нереальности мира.

В ранних дневниках эпохи борьбы за научное мировоззрение встречается пару раз интересное противопоставление «мира-декорации» и науки, заглядывающей «за кулисы мира». «Наука тот призрак, который влечет меня, по отношению к которому весь мир кажется декорацией, где ты?» (4 августа 1910). «Мы – зрители плохие, стараемся найти изнанку декораций и бутафории (наука), но иногда просыпается истинный – божественный – зритель. И стоишь очарованный, и смотришь, смотришь» (21 мая 1915).

В поздних дневниках в метафоре мира как декорации «закулисная механика» становится менее важной, чем обманность, неподлинность всего окружающего. «Солнце, грязь на Новодевичьем – декорация. ‹…› Смотрящая душа, как будто внеземная и неизвестно какая» (8 апреля 1946). «Так ясна эфемерность. Спектакль, декорации, актерство. А есть ли что-нибудь настоящее?» (30 декабря 1946). Описав вид за окном и квартиру вокруг, Вавилов вдруг заключает: «Но все это только декорация бумажная» (6 мая 1947). «Теория облаков. Эфемерность. Спектакль, потушат свечи, актеры снимут бороду, и нет ни „Гамлета“, ни „Жизели“» (29 мая 1947). «Жизнь – это все-таки сознание, впечатления, декорация» (13 июня 1948). «Питерский стройный парад с итальянской торжественностью иногда кажется бумажной декорацией „над пучиной[470], где царствует тьма“» (3 июля 1948, сравнение Ленинграда с декорацией есть и в записи от 11 сентября 1948 г.). «Дома, люди, деревья, все начинает казаться плохими декорациями» (11 июля 1948). «Люди, предметы, природа – все начинает казаться миражом, театральной декорацией, которую вот-вот снимут и заменят другой» (8 сентября 1948). «…всё – картонные декорации» (2 декабря 1950). «Театр, декорации, условные языки, условные ценности. Сон» (23 октября 1949). «…всё и вся превратилось в спектакль, декорацию, условность, котильон. Даже звезды, даже деревья» (15 декабря 1950).

Такое количество «театральных метафор» в философских рассуждениях объясняется, вероятно, тем, что Вавилов был настоящим театралом. В театр он начал ходить очень рано – как минимум с 10-летнего возраста. В 1948 году (31 октября) записал: «Был в Художественном театре и вспоминал, как 47 лет назад сидел с мамой на „Слепых“ [Метерлинка] и „Юлии Цезаре“ [Шекспира]». Увлечение театром у Вавилова, вероятнее всего, именно от матери, он упоминает (4 декабря 1914), что даже в письмах в армию она писала ему о театре; вспоминая в поздних дневниках давние посещения театра, Вавилов несколько раз пишет – «с мамой».

Театр занимал достаточно важное место в жизни Вавилова. Иногда он ходил в театр по несколько дней подряд (см. запись от 20 июня 1945 г.). В дневнике упоминаются многие спектакли («Бранд», «Синяя птица», «Три сестры», «Сирано де Бержерак», «Горе от ума» и др.), оперы («Дон Паскуале», «Снегурочка», «Руслан и Людмила», «Иван Сусанин», «Аида», «Травиата», «Иоланта»), балетные постановки («Жизель», «Золушка», «Ромео и Джульетта», «Лебединое озеро», «Спящая красавица», «Шопениана»). Нередки записи по свежим театральным впечатлениям. «…смотрел „Дядюшкин сон“. Совсем новость. Великолепная петрушка, в конце которой вдруг раздается трагический голос подлинной души, появляясь, как статуя командора в „Дон Жуане“» (5 декабря 1943). «…был на „Синей птице“ на 1003-м представлении. Лет 35 тому назад был на 3-м. Тихая платоновская мысль и музыка. ‹…› „Прощайте, прощайте, пора нам уходить“. А сейчас это так желаю, так завидно. За этим туманным тюлем так хотелось увидеть мать, отца, Лиду, Николая» (26 февраля 1944). «Уланова действительно воплощенная душа, психея в балете» (1 декабря 1946). Под впечатлением от балета Вавилов пишет: «Вчера вечером, окно, как хороший сон. ‹…› Иногда кажется, что такая „Спящая красавица“ с феями, кавалерами, котом в сапогах, мальчиком-с-пальчик, людоедом и гипнотизирующей музыкой и есть настоящее, а прочее – неотвязчивый сон» (9 января 1949).

Сходные философские мысли вызывал у Вавилова и кинематограф.

Кино – как и театр – Вавилов тоже любил. Первый упомянутый в дневнике фильм – «идиотская переделка Живого трупа „Il cadavere vivente[471]“» в итальянском Cinematografo (29 июня 1913). Вавилов часто ходил «в кинематограф», будучи в армии («Вечером зашли в кинематограф и взирали с ужасом на некое „Исчадие ада“» – 11 сентября 1916). Много фильмов он посмотрел во время поездки по Европе в 1935 г. («Одурманивающая картина, превосходно разыгранная „Anna e Elisabeta“ с чудесами ясновидящей» – 15 июня 1935), обращая внимание, помимо прочего – как оптик – на технологию цветной съемки. 25 апреля 1945 г. Вавилов с разочарованием отзывается о «Серенаде солнечной долины» (1941) – «американское слабительное с джазом и архипримитивом для бесхвостых обезьян». 20 мая 1945 г. упоминает «мягкий, хороший и умный фильм об Эдисоне», 29 декабря 1948 г. «бульварный фильм „Монте-Кристо“». Из отечественных фильмов в дневнике упоминаются «Петр Первый» (1937–1938), «Мои университеты» (1940), «жалостная бездарность» «Майская ночь» (1940), «Весна» (1947), «Ленин в Октябре» (1937) и научно-популярный фильм «Солнечное племя» (1944). В санатории в Барвихе в последние месяцы жизни Вавилов смотрел фильмы ежедневно, но упомянут в дневнике только документальный фильм «Освобожденный Китай» (1950) – «титанические дела там делаются» (22 декабря 1950) и – последним – фильм «Лермонтов» (1943).

Очень понравились Вавилову фильмы «Джунгли» (1942) – «Почти предел и идеал кинотехники ‹…› Добрые звери. Отвратительные люди» (23 мая 1944) – и «Бэмби» Диснея (1942) – «…про оленей, зайцев, птиц и полную гармонию сознания их с бытием» (15 июля 1945).

Весной 1944 г. Вавилов дважды за два месяца посмотрел фильм про Аладдина «Багдадский вор» (1940) – «В этом двухчасовом сказочном сне и хотелось бы навсегда остаться, не просыпаясь, не возвращаясь к жизни» (19 марта 1944).

Метафора «жизнь лишь кино» при всем этом просто обязана была проявиться в философствованиях Вавилова.

«Трагедии, комедии, пейзажи – но все только кинематограф» (4 августа 1915). «Иду и думаю на самую важную тему для человека, об эфемерности, о смерти. Разница между „фантомом“, „сном“, кинокартиной и „действительностью“ совсем небольшая» (23 декабря 1945).

Но намного более доступным, чем кино и театр, был для Вавилова другой практический способ бегства от реальности, погружения в вымышленные миры – художественная литература.

«Одно, или умереть, или уйти в себя, к книгам» (12 августа 1915)

16 июля 1912 г. молодой Вавилов записывает в дневник стихотворение, в котором есть строки: «Настоящее – лишь призрак // ‹…› Заведи библиотеку // ‹…› Перелистывай альбомы // ‹…› Позабудь, что есть другие, // Позабудь, что мир вертится, // Что умрешь ты неизбежно. // Сон и явь пусть незаметно // Чередуются друг с другом».

Чтение как способ позабыть о мире – один из мотивов библиофилии Вавилова.

Вавилов и в самом деле очень много читал. Он записывал в дневник впечатления от книг, а в поздних дневниках дополнительно, на отдельных страницах, даже вел помесячный учет прочитанного. По таким спискам 1946–1950 гг., например, видно, что президент Академии наук в среднем за месяц успевал прочесть шесть книг (из них четыре-пять на иностранных языках – немецком, английском, итальянском). Причем это не литература по физике, а книги по истории культуры, философские трактаты, мемуары, романы – исторические, фантастические, детективные.

«Время во многом заполняется чтением, „легким“, бессмысленным. Что-то вроде жвачной резины. Так вот прочел сегодня „Восстание ангелов“ А. Франса. Это очень странный процесс мозговой активности-пассивности. Остаться без чтения – становится скучно, хорошо, если клонит ко сну. Мозг сам автоматически развертывает сонные „представления“, иногда увлекательные, занятные и зачастую намного более талантливые, чем прочитанные „легкие“ книги. Но если нет сна, то из книг „мертвые беседуют с живыми“, ведут вроде нянюшкиных сказок. Небольшая собственная активность в виде фиксации буквенных знаков, сочетания из них слов, фраз и мыслей, перевертыванием страниц рождает такую „нянюшкину сказку“. Иногда это очень успокоительно, бодрит и оживляет, иногда, наоборот, усыпляет» (16 августа 1939).

16 июня 1914 г. Вавилов записал в дневнике: «Если бы не было книг – жить почти не стоило бы. Книга лучше музыки, живописи, любви, гастрономии и вообще жизни».

«Среди безысходного, неумолимого конвейера обязанностей заседаний, неприятных разговоров, телефонных звонков, положения свадебного генерала, усталый, с больной головой хватаюсь за книги, пока жив» (7 октября 1949).

Жена Вавилова так вспоминает о начале их совместной жизни: «…первое, что сделал С.Ив., он перевез на двух грузовиках свою библиотеку. Вдохновенно и радостно таскал он огромные мешки и ящики с книгами, помогая носильщику и шоферу. Потом уставил по стенам тяжелые дубовые шкафы. Я с ужасом поглядывала на целые „Гималаи“ книг, лежащих на полу двух наших комнат» ([Вавилова, 2004], с. 45).

Все биографы Вавилова упоминают, что он практически каждое воскресенье посещал букинистические магазины, есть об этом и записи в дневнике: «С десяти лет в воскресные дни ходили на охоту за книгами („Сухаревка“)» (11 января 1948). Он называл это «своей сухаревско-библиофильской страстью» (11 июля 1913), с которой периодически даже пытался бороться («Сегодня не удержался, пошел на Сухаревку, хотя знаю, и прекрасно, что пора наложить узду на библиоманию, особенно бессистемную» – 28 июля 1913 г.) – не получилось. По воспоминаниям Н. А. Смирновой, референта Вавилова в Академии наук в годы его президентства, традиция воскресных походов за книгами сохранилась: «Каждое воскресенье утром его можно было встретить в книжном магазине Академии наук на улице Горького» ([Франк, 1991], с. 297); многократно пишет об этом и сам Вавилов в дневнике («Поеду за книгами. Это вроде пьянства» – 21 марта 1948 г.). Не реже раза в неделю Вавилов раньше срока заканчивал работу в Президиуме и уезжал в книжный отдел Академии (еще в тридцатых годах Вавилов вошел в Редакционно-издательский совет АН СССР, а с 1945 г. возглавил его[472]). «Для ознакомления с новой вышедшей в издательстве литературой Сергею Ивановичу присылали в президиум обязательный экземпляр всех вышедших книг. Мы раскладывали их па столе в кабинете президента, и Сергей Иванович, придя в президиум, прежде чем начать работу, их просматривал, часть отбирал себе» (там же). К концу жизни личная библиотека Вавилова насчитывала около 37 тысяч томов ([Левшин], с. 216). Книг об одном только Леонардо да Винчи было «более кубометра» ([Франк, 1991], с. 271).

11 мая 1947 г. Вавилов записал в дневник: «…дома один. Полная изоляция. Я и книги. ‹…› Наклейка ex-libris’ов, которые осуществились лет через 38 (деревянная гравюра Валлотона)».

Экслибрис Вавилова был сделан на основе символичной гравюры по дереву швейцарского художника Ф. Валлоттона (1865–1925) «Библиофил» (1911). Идея этой гравюры – исчезновение лица («личности») библиофила в тени освещающей книги лампы – вполне созвучна самозабвенному отношению Вавилова к чтению.

Вавилов писал в воспоминаниях: «Читать научила меня матушка по азбуке Толстого. ‹…› Я очень рано полюбил книги, устроил себе полочку, на которой был однотомный Пушкин, Лермонтов, и читал их каждый день» ([Франк, 1991], с. 102). «Подарки матушки: особенно запомнилась толстая книга сказок Афанасьева, „крепость“ с музыкой, в которой при вращении ручки между двумя башнями проходила кавалерия и артиллерия из бумаги; „Польские сказки“ с большой чертовщиной, „Аладдин и волшебная лампа“ – маленькая книжка с кунстштюком: за ленточку можно было раскрыть эффектный пиршественный зал» ([Франк, 1991], с. 103).

Много выразительных записей о книгах есть в дневниках. «„Von Buch zu Buch, von Blatt zu Blatt“[473] этими строками начинаю я новый год, здесь заключены все мои желания и стремления; большего я не хочу. Жизнь… она пойдет своим чередом, будет свершать свое „vorgeschriebne Reise“[474], и моим желаниям в этой области делать нечего. Зачем разводить новые виноградники и делать новое вино, когда подвалы ломятся от накопленных веками сосудов с благовонными тончайшими вековыми винами; библиотеки полны, они необъятны, необъятнее, чем сама жизнь; зачем я стану тянуть противное, мутное, не перебродившее сусло, когда я хозяин несметного богатства» (1 января 1911). Во время одной из поездок в Италию: «…истратил около 30 лир на книги. У антиквария купил две книжки о Галилее и еще кой-какого математического хлама. Затем приобрел паскудное издание Данте и 2 томика стихов Аннунцио, вот и все. Вообще с книгами мне пора остепениться. Я в них не новичок, понимаю всякую ценность книги, т. е. „мою“ и антикварную. Я и покупаю-то книги именно по этим двум ценностям, для себя и иной раз как „редкость“. Но, несмотря на это мое понимание, приобретаю немало дряни, мусора и кирпичей. Книга самая высокая „вещь“ в мире, потому что это почти человек, даже иногда выше человека (как Гаусс и Пушкин). Но книжка хороша 1) прочитанная, 2) хорошая; в моей библиотеке многие книги этим условиям не удовлетворяют» (18 июля 1913).

«У меня друзей, кроме книг, нет» (9 февраля 1913). «…все-таки единственные друзья мои на свете – книги, о них надо бы и написать, посвятить им оду. Без них – жизнь была бы пуста и суха и жестка, как жестянка» (8 августа 1913).

И действительно, в разные годы молодой Вавилов посвятил книгам несколько стихотворений, есть и подобие оды.

31 июля 1910

Снова август, дождик, тучи

Рим, Равенна… далеко

Предо мною книжек кучи

Так уютно и легко

Снова будут снег и вьюги

Снова будет бодрый труд

Не мечтаю я об юге

Веселей за книжкой тут

В книге счастье, в жизни – горе

Для чего же в горе жить

И не лучше ль в книжном море

Жизнь живую утопить.

31 мая 1915

Книги

Будет некогда день, вернусь я к пенатам

родимым,

В дряхлый мой мезонин, к книгам

милым моим.

Сумрак тихий слетит, засвечу одинокую

лампу,

В книгах навек потону, прошлого

сгладится след.

Вы оживете опять шкафы молчаливые,

полки,

Пыль я с книг отряхну, забвения

сброшу печать.

С вами буду я жить и вас до конца

не покину

Книги – одни, только вы – верные

вечно друзья.

Старый Вольтер, ты стоишь,

никто тебя верно не тронул.

Гаусс, Ньютон и Бойль – как

зачарованы спят.

Там, на столе разрослись

стопою тяжелой журналы.

Ждете меня? Я приду, вас ото

сна разбужу.

Жизнь одна нам дана, мы лишь

вместе жить можем.

Я мертвею без вас – мертвеете

вы без меня.

Без книг (такое случалось с молодым Вавиловым в армии) он изнывал и страдал.

8 августа 1914

Книги – как мне вас жаль, и как по вас я тоскую

Строгие полок ряды, вновь я увижу ли вас

‹…›

Книги, вас я люблю, людей вы умнее намного

Мирны, бесшумны всегда и как кинжалы – остры

«Книги, милые книги, сколько вас там у меня и как хорошо и спокойно там среди вашего кладбища» (31 октября 1914). «Нет книг. ‹…› Без книг – это самая скверная трагедия. Книги – молчаливые собеседники, вы спасали меня всегда и ото всего. Будь что будет в жизни, вероятно, много скверного, но были бы книги со мной, и я погружусь в их целительную атмосферу. Я плохой „актер“ в жизни, даже совсем не хочу быть актером. Я только зритель. Но жизнь, сама по себе, она идет так медленно, изменения еле заметны. Смотреть на эти халупы, пыльную дорогу, пыльное небо. Нет, черт с нею, с жизнью. В книгах жизнь концентрированная, и там я настоящий зритель» (31 мая 1915). Чтение было для него способом скрыться от повседневности в воображаемый мир. «…безумие войны ‹…› Нет спасения, и даже к книгам, к созерцанию загорожена дорога» (21 августа 1915).

В увлечении «Фаустом» Гете также, разумеется, есть доля библиофильства.

14 марта 1915

Заветный том везде теперь со мной

Как Библии священные скрижали

Люблю его читать порой ночной

Когда все стоны жизни замолчали

И наступает царственный покой

«Faust по-прежнему выручает, странная книга, она как калейдоскоп, сколько не верти, все новые картины и мысли» (13 июня 1915).

Картины и мысли, вызываемые калейдоскопами-книгами, – в частности, о самих книгах, – охотно записывались в книгу-дневник. «Передо мною лежит старая, старая книжечка Contareni „De elementis ebrumque mixtionibus“[475] 1564 г. И самые странные мысли возникают у меня о ней. Что такое эта книга. Какая тайна зарыта в ней. ‹…› …меня охватывает благоговение, радость, я вижу этого чудака кардинала, хоть 350 лет и отделяют нас, нас соединила и объединила эта книжка. Но что же за сила в ней сидит, почему я все это понимаю, почему все вижу» (6 марта 1910). Вавилов сравнивал книги с «кристаллами духа»: «…кругом так хорошо, так многообещающе лежат книги – „кристаллы духа“…» (28 февраля 1910). «Книга – кристаллы духа, в ней зарыты все тайны души» (10 марта 1910). Спустя 40 лет – с «кристаллами мысли» и «кристаллами прошлого»: после смерти владельцев «снова потащатся книги прямыми и кривыми путями на толкучку, в книжные лавки. Во всяком случае, живут они много дольше хозяев. Странно: закристаллизовавшаяся мысль, которая существует только при наличии других. Я и все. Условность „я“. А что же у человека лучше книг? Ничего. Лучший Пушкин и Ньютон – конечно в книгах. Это: фракционированная тонкая перегонка клубка, хаоса мыслей. Книжное „бессмертие“. Хорошее бессмертие, понятное другим и приятное самому. Днем с Виктором ездили по книжным лавкам. Снова пыль, кристаллы прошлого. ‹…› Жизнь с книгами – странная жизнь, но реальная, настоящая, хотя и платоновская» (12 сентября 1948).

«Странная жизнь с книгами» затягивала. «…кругом горы книг…» (19 марта 1950). «…наваленные неразобранные книги…» (29 октября 1950). «…за занавесом книг клокочет Москва» (28 мая 1950).

Находящийся внутри этого занавеса мир – в отличие от внешнего мира – привлекал Вавилова.

Самого себя он порой отождествлял с героями литературных произведений.

В молодости – в годы «острой фаустомании» – неизбежным было сравнение с Фаустом. 8 октября 1914 г., например, разобрав открывающиеся перед Фаустом «три дороги: 1) Наука, 2) Магия, 3) Полная человеческая жизнь», Вавилов тут же пишет: «Третий путь Фауста „In Lebensfluthen, im Thatensturm“[476] – путь, в который брошен я». 22 марта 1915 г., испытав по бытовому поводу чувство отчаяния и впав в «самую черную меланхолию», Вавилов затем ретроспективно анализирует свое состояние и рассуждает, «что бы чувствовал» на его месте Фауст – выпил бы он яд? Даже фраза из «Фауста» «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» (на немецком), часто (например, 31 декабря 1911, 13 октября 1914, 25 апреля, 4 и 17 сентября 1915, 10 июня 1935, 17 августа 1945, 21 августа 1948) употребляемая Вавиловым в безобидном значении «Ах, как же хорошо!», иногда одновременно выступает и как сравнение самого себя с Фаустом. 12 марта 1915 г. Вавилов прямо пишет: «Будь я Фауст, я бы воскликнул сейчас весне „Verweile doch, du bist so schön“[477], и Мефистофель мог бы меня сцапать».

Есть и примеры отождествления себя с другими литературными персонажами. 6 октября 1912 г. Вавилов пишет: «Наконец-то нашел я и свое отражение, я – Пер-Гюнт»[478] – и рассуждает о возможной встрече со страшным Пуговичником. 27 октября 1915 г.: «…я не с меньшим удовольствием кричал „Эврика“, чем умирающий Balthasar van-Claes»[479]. 27 августа 1909 г. Вавилов написал: «…вижу свою путеводную звезду в чудном образе профессора Бержере»[480], спустя 30 лет, 6 апреля 1940 г.: «Я сам немного на Бержере похож».

Интересно, что в предыдущей записи от 4 апреля 1940 г. Вавилов писал: «Философия Бержере: жизнь на нашей планете есть „болезненное явление, язва, словом что-то отвратительное, чего не бывает у здоровых и хорошо устроенных звезд“». Другой, более ранний пример описания своей философии через философию литературного героя: «Появилась у меня очень скверная философия. Все равно, всё пустяки, и все равно придется умереть. Заглушаю ее работой, книгами, шахматами, но в „пустые“ минуты она страшна. Философия пушкинского Мефистофеля» (28 октября 1916).

Книжный мир, в котором прятался Вавилов, имел свою топографию. Грубый набросок карты этого мира можно попытаться сделать, основываясь на частоте упоминания в дневнике писателей и на некоторых «окололитературных» записях самого Вавилова[481].

Если не считать Пушкина (о котором – как и о других поэтах – речь еще пойдет особо), на первом месте по частоте упоминаний в дневнике, разумеется, Гете и его «Фауст».

Формально на втором месте – около 60 упоминаний – Гоголь. Ему посвящены три большие записи в связи с торжествами по поводу 100-летия смерти писателя (21 марта, 26 и 29 апреля 1909 г.; первая из них – даже частично в стихах). Вавилов любил Гоголя за его ранние произведения: «Настоящий Гоголь – это Гоголь Майской ночи, Сорочинской ярмарки, а Гоголь Ревизора – уже фальшивый» (21 марта 1909). В сороковых годах Вавилов опять перечитывает именно раннего Гоголя.

За третье место (несколько десятков упоминаний) борются Лев Толстой и Достоевский.

Толстому – как и Гоголю – в дневнике посвящено несколько «мини-эссе». Толстой – просто гений. «Войну и мир» к 19 годам Вавилов прочел уже шесть раз (запись от 30 апреля 1910 г.), перечитывал и другие произведения («Анну Каренину» – несколько раз; «Казаков»). 8 ноября 1944 г. в эвакуации в Йошкар-Оле Вавилов записывает: «Перечел Д. О. Ю.[482] Толстого. ‹…› исключительность, гениальность и напряженность сознания, оставшаяся до конца жизни».

Достоевский упоминается чуть реже Толстого, но – иначе. «Наиболее сильное impression[483] за все время это „Записки из подполья“; странно как-то совпали они с моими мыслями за это время, и глубоко, думаю, понял я их» (8 февраля 1909). Отношение к Достоевскому более личное. Достоевский, конечно, тоже гений, и его произведения Вавилов тоже вновь и вновь перечитывал: «Подростка» («Прочел „Подростка“ (не знаю в который раз)» – 3 апреля 1942), «Бесов», «Преступление и наказание» («„Преступление и наказание“ не идет из головы. Это и „Фауст“, и великолепный детективный роман» – 18 августа 1942 г.). Но в отличие от толстовской образцово-показательной «гениальности вообще» гениальность Достоевского более конкретна, он – «психолог» (7 ноября 1910), причем дергает явно за те же струны человеческой души, которые пытается в себе настроить Вавилов. Знаменитая фраза из речи Ф. М. Достоевского о Пушкине «смирись, гордый человек» цитируется Вавиловым 15 июня 1941 г., 7 февраля 1943 г., 27 апреля 1947 г.: «…чем старше, тем яснее понимаю это „смирись, гордый человек“». Вавилов вполне осознавал свое внутреннее сходство с Достоевским и, похоже, – по меньшей мере в молодости, – оно ему даже нравилось. «Я из Достоевского или Hofmann’a, а об этом никто не подозревает» (12 декабря 1911).

Э. Т. А. Гофман (1776–1822) упоминается более 20 раз, он явно самый любимый из иностранных писателей (после Гете, разумеется). «К Гофману тянет, а вместе с тем это так нелепо. ‹…› Пока есть Гофманы, жить еще на свете можно» (14 июля 1940).

Явно небезразличен был Вавилов к А. Франсу (упоминает его почти так же часто, как Гофмана). Но отношение к нему резко колебалось: от принятия – «У Франса нахожу что-то свое, совсем близкое» (30 ноября 1915) – до ненависти (4 апреля 1940) – и обратно.

Из отечественных писателей часто упоминаются еще Д. С. Мережковский и В. В. Розанов (оба по 11 раз, из которых 10 – в ранних дневниках). В самой первой записи, 1 января 1909 г., Вавилов называет главным литературным событием прошедшего 1908 г. прочитанный сборник стихов Мережковского «Бог и черт». Благоговением перед Леонардо да Винчи, продлившимся всю жизнь, Вавилов, по всей видимости, также обязан роману Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» из трилогии «Христос и Антихрист». Но зато через несколько лет Вавилов в Мережковском разочаровался, причем очень сильно («Какая-то касторка, а не книги» – 28 марта 1915 г.), а в Розанове – не настолько (даже перечитывал его в 1943 г.). Молодой Вавилов отыскивал в себе черты любимых писателей или их персонажей, и Розанов (дважды упомянутый в этой связи) стоит в одном ряду с Достоевским и Гофманом (трижды так упомянутыми): «…по своему характеру я чем-то родственен Достоевскому, Розанову и Бекфорду[484]» (27 мая 1912). «Я, как уже писал, немножко из Гофмана, Достоевского и Розанова» (31 декабря 1912).

Остальные писатели упоминаются реже, хотя иногда Вавилов особо выделял какие-то отдельные тронувшие его произведения. Так, например, большое впечатление произвели на Вавилова изданные в 1912–1915 гг. «Письма» А. П. Чехова, а также, позднее, его пьесы. «Раздирающая по безнадежности чеховская музыка „Трех сестер“. Если разглядеть – видны пропасти…» (20 июня 1945). О «Сирано де Бержераке» Э. Ростана (1868–1918) Вавилов написал 27 февраля 1915 г.: «…поистине великая это вещь! Трогательнее и красивее ничего не читал в жизни. Отныне Bergerac „моя“ книга, наряду с Фаустом, с Пушкиным».

По-видимому, из любви к «Сирано…» позднее был прочитан даже «плохенький французский роман» (30 августа 1945) «Д’ Артаньян против Сирано де Бержерака» П. Феваля (1816–1887). Помимо любимых писателей Вавилов, разумеется, читал и всех остальных: модных, подвернувшихся под руку, каких угодно – потреблял в больших дозах любую литературу от французских авантюрных романов до произведений советских писателей вроде А. Н. Толстого (1882–1945) и А. А. Фадеева (1901–1956) или таких неожиданных книг, как «дамский русско-итальянский роман» (19 июля 1949) «Мы – живые» А. Рэнд (1905–1982). Требовательность к уровню прочитываемых книг понизилась еще в молодости, в армии. «Читаю „Les fils de Judas“[485] Ponson du Terrail. Прелесть, хотя и глупо. И, пожалуй, талантливо» (28 декабря 1914). «В сущности ведь это почти счастье. Сижу сейчас один в комнате, курю, передо мной лежит только что прочитанный Ponson du Terrail. ‹…› „Les fils de Judas“ не читается, а глотается – в конце этого проглатывания, конечно, „ниц“[486] – это книжный шоколад, чай, что угодно. Это даже не Дюма, хотя и здесь столько французской gaiete[487], „шампанского“. Литература совсем в стиле „пустого места“. Боже мой! „Faust“ и „Les fils de Judas“! Тот врезается словно ножом, тяжел, иногда невыносимо скучен, но врезается, а этот – прочел и тю-тю, нет его. Спросить себя самого завтра о всех этих Tony, Alèa etc. – останется только легкий приятный дым. Купил себе еще P. du Terrail’ я. Что же делать?» (30 декабря 1914). Читая дю Террайля (автора более 200 приключенческих романов), Вавилов сам себе удивлялся: «Привык за войну к этой времябойной литературе, а до войны такое чтение казалось преступлением перед Богом и самим собою» (1 ноября 1915) – но продолжал потреблять подобное низкосортное чтиво, не читать в свободное время он просто не умел. За следующие десятилетия ничего не изменилось: «Читаю всякую дребедень, от которой ничего не остается. Для чего такое чтение, не понимаю. Похоже на жвачку резины. Заполнение времени, убегание от самого себя. Но читаю» (23 марта 1940). В лучшем случае Вавилов читал писателей уровня Дюма. «Изучил за время болезни „мушкетерный“ вопрос. Прочел „Мемуары д’ Артаньяна“ сочинения какого-то графомана XVII в. Марто, потом „Трех мушкетеров“ и, наконец, „Les vrai mousquetaires“[488]» (27 января 1943). В дневнике упомянуты также другие писатели уровня Дюма и ниже – Э. Габорио (1832–1873), Э. Сю (1804–1857), Г. Леру (1868–1927), в списках прочитанного есть А. Кристи (1886–1976), Р. Стаут (1875–1975), Ж. Сименон (1903–1989). «…нужна конкретная работа или детективные романы. Среднее – невыносимо» (14 января 1951). Вавилов читал «дурацкие немецкие фантастические романы» (12 декабря 1943). Из произведений Г. Уэллса – кроме уже упоминавшихся «Войны миров» и «Первых людей на Луне» – был выделен (подтолкнул к небольшому философскому рассуждению в записи от 27 июля 1937 г.) философский роман «Мистер Блетсуорти на острове Рэмполь». Фантастика и – в нынешней терминологии – «фэнтези», сказки для взрослых, хорошо подходят для того, чтобы забыть о реальности: кроме сказочников-классиков (Гоголя, Гофмана, По и т. п.) Вавилов читал и произведения попроще в этом и близких жанрах – вроде «Призрака оперы» и т. п. Также Вавилов любил исторические романы, биографии, воспоминания. О совсем не сказочных «Дьявольских повестях» Ж. А. Б. д’ Оревильи (1808–1889) Вавилов написал: «Книга талантливая, страшная, французская и на 100 процентов безнадежно атеистическая. Материализм на практике. Действительно дьявольский хохот над людьми, запутавшимися в сознании, приличии, морали и зверском элементарном существе» (31 октября 1943). Впечатление от романа «Неведомый ученик» Ф. Перри (1885–1974) о Христе и его последователях: «…в конце до слез. Улетающая душа, и так неуютно на свете» (14 июня 1946). Через месяц, о романе «Энтони несчастный» Х. Аллена (1889–1949): «Кончил громадный роман Allen’a: „Anthony Adverse“. Все то же: Иов и можно бы не рождаться» (19 июля 1946); «Все назойливее в „мысленных экспериментах“ встает фигура вроде Anthony Adverse…» (18 августа 1946). Пьесы импрессиониста А. Шницлера (1862–1931) попали в «удивительный резонанс с тем, чем volens nolens[489] занята голова: „игра“ и „действительность“, „сон“ и „явь“» (19 февраля 1950).

При всей начитанности, Вавилов открывал некоторых писателей очень поздно.

Так, только в 1942 г. он оценил Н. С. Лескова (1831–1895). «Читаю „Праведников“ Лескова. Это из самых больших русских книг» (21 июня 1942). «Самое большое впечатление за эти дни „Праведники“ Лескова, „Очарованный странник“, „Левша“ и пр.» (1 июля 1942).

Огромное впечатление на Вавилова произвел прочитанный уже в конце жизни роман Томаса Карлейля (1795–1881) «Sartor Resartus». «Читаю Карлейля, помесь Гофмана с Б. Шоу» (7 августа 1949). «Читаю Карлейля. Удивительная книга и многое очень сильно резонирует. Просвет» (8 августа 1949). «Кончил Sartor resartus. Это – английский „Фауст“, с теми же достоинствами и недостатками. Та же тема о смысле человеческого бытия, о существе, закрытом одеждами разных портных. То же нагромождение ненужного, как во второй части „Фауста“. Шекспировское кривлянье. А в целом одна из самых больших вещей на свете. Странно узнавать об этом на 59-м году жизни» (9 августа 1949). «Утром читал тексты докладов Быкова и Кулакова к Павловскому юбилею. Диаметрально противоположное карлейлевскому Тейфельсдреку. Все одуряюще просто и примитивно, и делается вид, что все объяснено» (10 августа 1949).

Опубликованный в 1833–1834 гг. «Sartor Resartus» – многословное рассуждение издателя о присланном ему философском труде «Одежда: ее происхождение и влияние» и о его загадочном авторе Диогене Тейфельсдреке («Diogenes Teufelsdrökh» можно расшифровать как «Богорожденный Чертов Помет»). Многие рассуждения в книге созвучны вавиловским записям. В ней превозносится гений Гете и многократно упоминается (и даже цитируется) «Фауст», есть сравнение вселенной с «громадной, мертвой, неизмеримой Паровой Машиной, вертящейся в своем мертвом равнодушии», а людей – с марионетками и автоматами, есть «Идеальная Мастерская», о которой тосковал Тейфельсдрек, и есть даже гимн книгам. Но помимо этих частных совпадений впечатляет совпадение общего духа философствований Вавилова и Карлейля, убеждающего, что «весь Внешний Мир и все, что он обнимает, есть только Одеяние». Вот несколько цитат[490] из книги, в которой вымышленный автор с помощью Тейфельсдрека проводит читателя «через мало обещавшую калитку, в настоящую Страну Сновидений»: «Кто я? Что такое это Я? ‹…› Конечно, я есмь и еще недавно не был; но Откуда, Как, Для Чего? ‹…› Мы пребываем как бы в бесконечной Фантасмагории, в Пещере Грез ‹…› мы спим крепче всего тогда, когда мним себя наиболее бдящими! ‹…› Его, Недремлющего, Чье творение – и Греза, и Грезящий, Его мы не видим, и даже не подозреваем, кроме редких минут полубодрствования. ‹…› Какая из ваших Философских Систем есть что-нибудь иное, чем теорема грез?.. ‹…› Ваши национальные Войны, с их Бегством из Москвы, ваши кровавые, полные ненависти Революции, – что все это, как не Сомнамбулизм больных Спящих? И эти сновидения, этот Сомнамбулизм есть то, что мы называем на Земле Жизнью». В книге дважды цитируются слова Мага из «Бури» Шекспира: «И Сами мы вещественны, как сны. // Из нас самих родятся сновиденья, // И наша Жизнь лишь сном окружена!»

«…диалектический вихрь сбивает с ног» (1 января 1950)

Реальный мир только иллюзия и исчезнет в момент смерти, все – лишь театр и цветное кино, уж лучше забыться, вспоминая детство или любимые картины, читая романы или попросту убегая в сны. Наоборот, «Я» – только иллюзия и обман, оно исчезнет в момент смерти, останется только чудовищно огромный и холодный материальный мир: «…становлюсь материалистом все глубже, все конкретнее», «…винтик в гигантской машине…» и т. д. Гипертрофия «Я» и его полная атрофия, первичность материи (то ужасная, то желанная) и первичность сознания (то восхищающая, то мучительная).

«Мерцание» «Я» – то оно теряется и разыскивается, то его слишком много. Переменчивость отношения к этому «Я». Иногда Вавилов верит во «вселенскую роль живого, людей, самого себя» (31 декабря 1947). «„Душа“, сознание ‹…› Для этого призрака вся история, вся жизнь. Без него непонятно, чем груда камней хуже людской семьи» (24 февраля 1948). Без «Я» все плоско и бессмысленно (28 ноября 1948). Одновременно он говорит об «игрушке „я“» (13 июля 1947), «пустышке „я“» (2 июня 1948). «Мне все яснее, что „я“ – какое-то легкое дуновение, налет на темную, движущуюся, изменяющуюся материю. При этом налет этот тоже полностью материальный, неразрывно связанный с „темной“ материей. ‹…› Полная готовность каждую минуту уйти из жизни, т. е. к испарению „налета“. Пусть мир крутится, но к чему эти „налеты“, если они ни на что не действуют» (29 октября 1950). Вавилов пишет о «трагедии „я“» (23 января 1947), «тяжести „я“» (20 февраля 1948). «Все „несчастия“ человеческие проистекают только из „я“» (26 декабря 1947). Но в «Научных заметках» от 19 декабря 1950 г. вдруг пишет: «Самое замечательное, это чувство себя, „я“. Это громадный творческий двигатель, именно „я“ и определяет возможности „максвелловского демона“» – а буквально через несколько строк вновь: «…„я“ совсем не „божественно“. В большинстве случаев маленькое оно, примитивное, все на службе физиологии».

Вавилов непостоянен в своих мыслях о создании (или самосоздании) бога: «Сознание и „я“, бесконечно экстраполируя его развитие, создавая возможности, можно почти довести до „всемогущего“ состояния. Но этот „конструированный бог“ едва ли кому-нибудь для чего-нибудь нужен» (НЗ, 19 декабря 1950). Через две недели оказывается, что нет, он таки нужен – подводя итоги прошедшего года, философскую часть записи Вавилов ограничивает одной-единственной фразой: «Желаю, чтобы люди вышли наконец на спокойную дорожку, ведущую, где „eritis sicut Dei“[491]» (31 декабря 1950). Правда, стоит помнить при этом, что новых вавиловских «богов» тоже два: один – «построенный» сознательной волей людей, другой – эволюционно «самособирающийся» посредством людей как пассивного сырья. Да и само пожелание (змея-искусителя) «быть, как боги, знающие добро и зло» имеет очень неоднозначные смысловые оттенки.

Мизантропия Вавилова противоречила его попыткам слиться с народными массами и общему альтруизму.

Мечты об уединении записывались одновременно с жалобами на одиночество.

Отвращение к материализму сочеталось с увлеченностью физикой, с тоской по эксперименту.

Десятилетиями бьющийся над самой таинственной из тайн – «загадкой сознания», – Вавилов вдруг писал иногда о «бедности, прозаичности, элементарности и даже грубости сознания» (12 ноября 1950).

Жалобы на исчезновение с годами любых желаний, включая желание вообще жить, соседствовали с острым желанием решать фундаментальные философские загадки.

Вавилов не мог не замечать настолько явной противоречивости своих философствований, постоянной переменчивости мироощущения. «…у меня в психологическом смысле в глазах двоится» (30 июля 1909).

Он жаловался на это в стихах.

24 октября 1909

Неизбежно, неизбежно

Мне, вращаясь в диком круге

Бунтовать, причем мятежно

От себя бежать в испуге

От себя бежать в себя же

Что же хуже, что же гаже.

9 февраля 1910

Плачь! Ори! Кричи! Визжи!

Череп об стол размозжи

«Две души во мне живут»

И на части меня рвут

И не борятся оне

Обе точно, как во сне

«…вечные внутренние противоречия во мне, мои „две души“» (13 сентября 1913) – одна из излюбленных метафор молодого Вавилова при самоанализе. Можно припомнить в этой связи также и тянущееся с молодых лет раздвоение Вавилова на «физика» (материалиста-экспериментатора) и «гуманитария» (искусствоведа-книголюба-поэта-философа).

В поздних дневниках Вавилов также неоднократно сам отмечает противоречивость своего мировоззрения. «…Übermensch[492] сменяется антикваром. Так вот и скачут точки зрения, желания, взгляды, настроение, и всему этому грош цена» (20 марта 1940). «Устрашающий объективизм ‹…› а вместе с тем острое болезненное „я“» (19 июля 1942). «Соскакиваю с одного образа на другой. То „мешок с костями“, то „чистая душа“» (16 апреля 1943). «С одной стороны, „всё во мне, и я во всем“, с другой – это самоё совершенный пустяк, какое-то ухищрение природы» (20 июня 1948). 28 марта 1948 г. Вавилов, мрачно зафиксировав в очередной раз «чувство отрыва от мира и в то же время ясное ощущение фиктивности сознания», пытается хоть как-то обосновать такую противоречивость, утверждая, что высшая стадия личной человеческой эволюции как раз и есть «гипертрофия сознания, настоящая философия, с ее парадоксальным отрицанием „я“», – но в конце сдается и признает: «Все вместе непонятно».

Как известно, самая передовая в мире марксистско-ленинская рабоче-крестьянская философия существенно опиралась на диалектику Гегеля. Элементарные основы диалектики даже входили в переиздававшийся десятки раз многомиллионными тиражами «Краткий курс истории ВКП(б)». Разрешение любых парадоксов, таким образом, было пустячной задачей для советских философов. Вавилов тоже в своих философских статьях многократно убеждал наивных физиков, что быть просто материалистами недостаточно – обязательно нужно быть материалистами диалектическими. В дневниковых записях он тоже несколько раз вспоминает о диалектике. «…философия, основанная на знании, – сомнительное дело. Самое мудрое и единственное – диалектика. С ее гибкостью и широтой можно вместить многое» (23 октября 1949). Но диалектика явно не относится к живым, активным понятиям личной философии Вавилова. Всего это слово употребляется им в дневнике лишь около 10 раз, чаще в связи с избитыми штампами вроде «перехода количества в качество» (21 марта 1940) или «единства и борьбы противоположностей» (3 октября 1948). «В воскресенье купил новое издание „Диалектики природы“ Энгельса за 3 р. 15 коп. А огурец на базаре (это в августе!) стоит 4 руб. Поистине – диалектика природы» (18 августа 1942). И уж точно диалектика не выступала для Вавилова в качестве метода снятия противоречий его личной философии. «Все бежит, меняется, диалектика, превращающаяся для „я“ в безысходную, печальную элегию» (8 сентября 1948). «Во времена оные в этой диалектике спасала религия. Сейчас просто жду смертельного толчка, который ее разрешит» (28 ноября 1948). «…диалектический вихрь сбивает с ног, теряется твердая „система отсчета“. Без опоры» (1 января 1950).

Но диалектическая философия духа на Гегеле не заканчивалась.

Почти одновременно с Вавиловым пытались разобраться со схожими противоречиями и парадоксами многие другие философы, к сожалению малоизвестные тогда в СССР. Отличаясь друг от друга почти так же сильно, как все вместе от диалектического материализма, они формировали новые ветви философии, некоторые из которых – экзистенциализм – впоследствии вполне окрепли. Это ответвление философии (очень условно можно назвать его «философией жизни») было плохо знакомо Вавилову.

В силу своего статуса философствующего советского физика Вавилов читал работы зарубежных философствовавших физиков – А. С. Эддингтона, Э. Шредингера, Дж. Джинса и др., критиковал «идеалистический уклон» их концепций в своих статьях, упоминает их в дневнике. Но, например, «чистого» философа А. Бергсона (1859–1941) – одного из ярчайших представителей «философии жизни» – он хотя и упоминает, но, похоже, не читал. 29 октября 1944 г., в связи с книгой Э. Леруа[493] (Le Roy, 1870–1954) о Бергсоне, Вавилов записал только: «Весь Бергсон – по-видимому, примитив и очевидное, но еще раз выбивается всякая система координат, без руля и без ветрил»[494] – при том что с идеями Бергсона совпадали некоторые собственные мысли Вавилова (например, мысль о тождестве сознания и времени в записи от 7 ноября 1909 г.). Неизвестно даже, читал ли Вавилов Ницше (хотя, несомненно, имел какое-то представление о его философии и точно читал книги о нем – см. записи от 9 июля 1942 г. и 14 января 1945 г.). Как и в ситуации с психологией (никто из психологов странным образом не упоминается в многочисленных околопсихологических рассуждениях Вавилова), естественно предположить, что он не знал и современных ему западных философов, далеких от проблем физики. Вся эта ветвь философии осталась вне зоны интересов Вавилова. Культурная изоляция страны и идеологическое давление сами по себе не способствовали оперативному знакомству с новинками зарубежного «идеализма и поповщины», но, возможно, сработала также и «прививка», полученная Вавиловым в юности при встрече с низкопробными, местечкового извода «поп-вариантами» «философии жизни», вроде «символизма» Мережковского и прочей теософии.

Тем интереснее близость, иногда даже полное совпадение тематики, интонации, общего посыла философских рассуждений Вавилова с общим пафосом развивавшейся параллельно «философии жизни».

Недовольство «мертвой» позитивистской ветвью философии озвучивается в некоторых записях вполне однозначно: «Мах, позитивизм, логический эмпиризм – все это производит странное мертвенное впечатление ‹…› Забыто живое сознание…» (7 августа 1947). «Сознание – орудие жизни, существования, а вовсе не познания» (7 октября 1949).

«…и выступает мороз бытия» (23 января 1947)

Базовый для «философии существования» – экзистенциализма – термин «бытие» применяется Вавиловым чаще всего в неинтересном, общеупотребительном смысле, лишь порой приобретая весомость и смысловые оттенки, характерные для экзистенциализма («…надо философствовать и отрешиться, понять бытие» – 13 апреля 1941 г., «Так ясна бессмысленность бытия с личной точки зрения» – 7 августа 1946 г.). «Небытие» в большинстве случаев также используется Вавиловым традиционно – просто как эвфемизм «смерти» («каждую минуту с удовольствием бы незаметно „через сон“ перешел бы в небытие» – 7 ноября 1941 г.; «…скорее, скорее умереть, уйти в пустое небытие без памяти, без дел, без я, без забот» – 7 февраля 1944 г. и т. п.), из полутора сотен записей о желании умереть около трех десятков – со словом «небытие». Но несколько раз Вавилов использует его вполне «по-экзистенциалистски»: «Жизнь как поездка в метро. Из небытия вошел, в небытие вышел» (2 апреля 1944); «…философский фон – дыра в небытие» (24 ноября 1949). Свою жизнь он описывает как «человеческое бытие, доведенное до абсурда» (2 марта 1950).

Советский физик, профессор-ударник, пусть и публикующий в журнале «Техника молодежи» философские статьи, совершенно не обязан был знать о существовании экзистенциализма, только приобретавшего в 1930–1940-х гг. свое наименование и оформлявшегося в философское течение. Поэтому можно быть практически уверенным, что такие основополагающие понятия экзистенциализма, как ощущение заброшенности человеческого «Я» в мир, страх и тревога, непостижимость собственного бытия, философская значимость смертности, были «переоткрыты» Вавиловым самостоятельно[495].

Экзистенциалистские по духу записи есть уже в ранних дневниках. «Опять спасаюсь у неба, выхожу на балкон и смотрю на это безмерное „все“. Ради этого всего и живу. Но, вдруг, опять становится жутко и как-то невольно слагаются две строки из несуществующего стихотворения:

Зачем же небо без границ

И где же ты, Творец?

Это уж жуть вселенская – от которой спасенья нет. Да как-то все жутко – кругом» (20 апреля 1915). «…если есть смерть – на свете все возможно и все равно, это надо помнить» (21 августа 1915). «На свете скучно быть и Богом и человеком, и чем угодно, небытие кажется какой-то утонченной экзотикой ‹…› Ужасна эта „бесценность“ всего sub specie aeternitatis[496], безумное „все равно“, все – равно нулю – и эта хрипящая лампа и пушки за горизонтом» (30 сентября 1916).

Сходство между философией Вавилова и экзистенциализмом заметно уже на словарном уровне. Некоторые излюбленные философские метафоры Вавилова совпадают с используемыми философами-экзистенциалистами К. Ясперсом (1883–1969) и Ж.-П. Сартром (1905–1980). «Сознание» – один из базовых терминов и у Ясперса, и у Сартра[497]. Но совпадением употребляемых терминов и метафор сходство не ограничивается. Целые тематические потоки философствований Вавилова иногда вполне ложатся в общее русло экзистенциалистской проблематики.

Вавилов на рациональном, философском уровне пытается разрешить мучительную дихотомию «Я» – мир, привести сознание в «резонанс с бытием» (15 июля 1945). Именно этот болезненный и неразрешимый для Вавилова вопрос о первичности материи или сознания – среди первых и в экзистенциализме (пусть даже там он с самого начала объявляется снятым – например, посредством так называемой феноменологической редукции). Вавилов также иногда вплотную подходит к такому «решению» проблемы: «И „я“ и „мир“ фикция» (25 апреля 1948).

Постоянные неудачные попытки рефлексирующего Вавилова «прыгнуть выше себя» («Отвратительное желание – прыгнуть выше себя и сознание невозможности этого» – 24 октября 1943 г.), взглянуть на себя со стороны (сознание, «оглядывающееся само на себя, пытающееся тщетно оторваться от самого себя, ото всего и „объективно“ на все взглянуть» – 13 мая 1950 г.), вытащить себя, как Мюнхгаузен, за косичку из болота – иллюстрация того, что, согласно экзистенциализму, феноменологическую редукцию по отношению к собственному «Я» осуществить невозможно.

Сбивающий Вавилова с ног диалектический вихрь свободно носится по трактатам многих экзистенциалистов, по-своему развивавших идеи Гегеля; излюбленное выражение самого известного из экзистенциалистов Сартра при описании сознания в высшей степени «диалектично»: сознание – это бытие, которое «есть то, чем оно не является, и не есть то, чем оно является».

Экзистенциалистская философия отличается особым вниманием к понятию смерти. О смерти в той или иной форме Вавилов пишет в дневниках около тысячи раз (например, ровно 100 раз встречается слово «кладбище», 93 раза – слово «гроб» и т. д.). Вначале, впрочем, смерть упоминается преимущественно в стихах. В сотне с небольшим стихотворений молодого Вавилова тема смерти затрагивается около 50 раз. Общее впечатление понятно – декадентствующий юноша. Но есть, разумеется, уже и в ранних дневниках более серьезные «прозаические» рассуждения о смерти, например, такое: «Что-то много связанных со мною, так или иначе, умирают. Лебедев, Пуанкаре, Настасья Петровна, Суворин, Станкевич, Дедюхина, есть и еще. Господи, что ж может быть трагичнее и ужаснее смерти, а я вот сейчас ничего, сижу и более чем спокоен. Бывают у меня моменты, секунды, когда я становлюсь совершенно на другую точку зрения, чем стоял секундою раньше, все теряет свою цену, или по крайней мере переоценивается. Каждая смерть знакомого всегда во мне возбуждает на короткий миг именно такую перемену точки зрения. Наука, искусство, книги, еда, все становится пустяком. „Умрешь“, думаешь о себе, „умрут“, думаешь, глядя на мать, сестру, брата и прочих. Я как-то тут видел странный сон, произведший на меня впечатление самое гнетущее. На моих руках умирал брат, определенно до последнего[498] ‹…›» (13 августа 1912). 9 ноября 1914 г. Вавилов описал три потрясшие его смерти: младшего брата Ильи, учителя П. Н. Лебедева («Ужас на сердце, тоска и тайна смерти перед глазами» – 1 марта 1912 г.) и сестры Лиды. Много о смерти было передумано им на войне, в связи с гибелью сослуживцев, под обстрелами и бомбежками. «…смерть, и самая ужасная – избавительница. Жить нужно так, чтобы умирать было легко, но чтобы перед смертью можно было прошептать: „Feci quod potui…“[499]» (27 января 1916). Уход близких людей в последующие годы – отца, обожаемой матери, старшей сестры Александры, покончившего самоубийством Д. С. Рождественского, умершего в тюрьме брата Николая, Л. И. Мандельштама, погибшего в горах племянника, – не становясь раз от раза менее мучительным (скорее наоборот – см., например, запись от 3 марта 1946 г.), усугублял крепнущее с годами «философское отношение» к смерти. «Меня страшит собственное спокойствие. Смерть так проста, так нужна и так не страшна, вроде укола шприцем…» (4 апреля 1940). «…смерть совсем не страшна и похожа на укладывание кукол после петрушечного представления» (22 сентября 1940). «Смерть кажется таким простым делом, как насморк. „Я“ – такой пустяк, как зóря, как проигравшая музыка» (28 июня 1947). «Так скучно и так просто умирать» (30 ноября 1947). Вавилов размышляет об эвтаназии и способах безболезненного самоубийства. 18 мая 1940 г. он пишет: «Вылечивать и особенно спасать от смерти медицина не умеет. Не лучше ли ей заняться другим. Разработать способы подготовки смерти. Сделать ее незаметной, даже приятной. // Такие способы, вероятно, изменили бы образ жития человеческого. ‹…› Предложение мое относительно медиков – практическое и едва ли такое страшное, как может сначала показаться». «Наивысшая возможность для сознания только уйти от жизни, когда хочется и когда нужно. Не больше» (28 декабря 1941). «…в сущности, во власти человека одно сильное средство, возможность и право – кончить в любой момент по собственному желанию с этой игрой, т. е. самоубийство. Все остальное только воображение и самообман» (22 апреля 1942). «Теплая осень. Падающие последние листья. Мечтаю о какой-нибудь медицинской таблетке, которая быстро бы и незаметно отправила на тот свет» (10 октября 1943). «Несчастное человеческое сознание. ‹…› Самое умное изобретать безболезненные незаметные средства к самоубийству» (9 мая 1944). С годами напускное безразличие к смерти сменилось готовностью и желанием умереть. «…нестерпимая фальшь вокруг гонит скорее к смерти» (31 декабря 1943). «Полная готовность каждую минуту уйти из жизни…» (29 октября 1950). Размышления о смерти вообще и попытки как-то осмыслить свою собственную смертность также нередки[500]. Многие мысли Вавилова на эту тему близки по духу к экзистенциалистским. Он размышляет в дневнике о смерти в терминах исчезновения «Я» (признавая, впрочем, неразрешимость этой загадки: «как всегда на бесчисленных похоронах, никакого решения» – 4 февраля 1947). «…пора скидывать „я“» (30 декабря 1947). «Хочется ‹…› тихо, незаметно перейти в небытие и покончить с ненужным „я“» (20 февраля 1948). «Все неотвязчивее мысль о том, как просто уйти в небытие, прервать навсегда „свое“ сознание» (22 декабря 1948). «Никчемность, случайность, эфемерность собственной жизни (готов с нею кончить каждую минуту)» (3 апреля 1949). «…существую, как тень, готовая каждый момент без сопротивления растаять» (6 октября 1950). Вавилов многократно (более 150 раз) пишет в дневниках – во второй их части – о своем желании умереть. Такая общая фиксация на теме смерти, готовность к смерти вполне соответствует экзистенциалистскому понятию «бытие-к-смерти».

Также совершенно «экзистенциалистской», стопроцентно соответствующей общепринятому представлению об этом философском направлении, выглядит проходящая сквозь все дневники Вавилова тема абсурдности и трагичности человеческого существования. «Мы актеры неизвестной пьесы и незримого, таинственного автора» (9 октября 1914). «Появилась у меня очень скверная философия. Все равно, всё пустяки, и все равно придется умереть. Заглушаю ее работой, книгами, шахматами, но в „пустые“ минуты она страшна» (28 октября 1916). «…мучительное раздирающее созерцание. Для чего понадобилась эта органическая эволюция? Неужели случайно создалось такое разрывающее душу и тело состояние?» (14 ноября 1940). «Все в земле, все умерло, все далеко и развеяно и, вероятно, без следа. Бесследность – самое страшное. Все ни к чему. ‹…› разлетимся вместе с Солнцем, и в электроны и кванты разлетится все научное наследие! Ну что же, остается наивная ни для чего не нужная, а главное – мучительная игра» (19 января 1942). «Впрыснут эликсир самолюбия, любви, получается буйная человеческая машина. Иссякли эти эликсиры – и человеческое сознание перед страшным разбитым корытом. Ему надо исчезать» (31 октября 1943). «Философия моя совсем отчаянная. Понимаю марионеточность жития, не хочу быть марионеткой» (21 ноября 1943). «…извольте жить и эволюционировать, чувствуя и сознавая каждое мгновение трагический балаган» (18 апреля 1944). «Самое тяжелое в том, что даже грусть кажется искусственной, выдуманной все тем же искусственным „я“. И обращенным только к нему же. Остается просто отвратительная боль, а не меланхолия и грусть» (24 ноября 1946).

Отличительная особенность экзистенциализма – провозглашение ухода от классических холодных и бесстрастных «философствований», придание особой значимости субъективным чувствам и ощущениям (страх, заброшенность в мир – знаменитая «тошнота» Сартра – и т. п.). Ужас от мира и отвращение к нему звучат во многих записях Вавилова. «Хочется закричать на весь мир „Караул“ и умереть» (26 марта 1944). «„Я“ – обращающееся в тухлую груду» (9 мая 1944). Эфемерный человек в эфемерном мире – «какой-то плевок божества» (26 октября 1945). «Вышел бы на открытое место и закричал страшным криком на всю вселенную» (3 марта 1946).

Вавилов иногда оказывался в особом состоянии измененного сознания (подробнее об этих эпизодах речь пойдет чуть ниже), наблюдая, как «…кругом все в глазах разлагается на составные части, дома на кирпичи, люди на кишки, желудок и прочие физические и психические атомы» (18 октября 1942). В один из таких моментов проникновения в подлинную суть всего Вавилов-экзистенциалист пишет: «…слетают условности, слова, и выступает мороз бытия» (23 января 1947).

Выразительность

Нобелевской премии по литературе были удостоены два философа-экзистенциалиста. Экзистенциализм – самое «литературное» философское направление XX в. К «экзистенциалистам» традиционно относят множество писателей.

Вавилов обладал несомненным литературным талантом. Его научно-популярные книги, работы по истории науки и философские статьи хорошо написаны, легко читаются. Дневниковые записи образны и ярки[501]. Ценящий и ежедневно читающий художественную литературу, знающий несколько языков, регулярно пишущий, Вавилов достиг несомненного мастерства в искусстве письменного изложения мыслей.

При этом изначально отношения с письменной речью у него были не самые простые.

В двухтомнике дневников Вавилова в предисловии оговорено, что явные описки и малосущественные ошибки при публикации исправлены (как и заменен на современное написание «дореформенный» – с «ятями» – язык ранних дневников). Но именно по таким ошибкам в рукописном оригинале видно, что Вавилов пришел к выразительности письменной речи непросто – так называемая «интуитивная» грамотность не была изначально ему присуща.

Вавилов часто путался в употреблении частиц «не» и «ни» («Нет веры не в себя, не в других», – написал он 10 июня 1944 г., при том что во многих других случаях грамматическая конструкция «ни…, ни…» применялась правильно, например, 31 декабря 1915 г. дословно та же самая фраза была написана верно, через два «ни»). «…не на чем не могу сосредоточиться» (8 июля 1909). «Как это не странно, но я согласен с этим двустишием» (10 мая 1910). «…как калейдоскоп, сколько не верти все новые картины» (13 июня 1915). То же с дефисом перед частицей «бы» – в поздних дневниках он то появлялся, то исчезал, причем написание иногда варьировалось в пределах одной записи (например, 26 декабря 1947 г., в одном предложении написано и «было-бы», и «отсутствовало бы»). «Хотя-бы какая-нибудь уверенность…» (4 июля 1944). «…дай боже, что бы и мне слететь. Жить стало-бы легче…» (1 февраля 1948). Иногда Вавилов мог написать «от чего? ‹…› от того, что» вместо «отчего? … оттого что…» (21 марта 1909); «причем здесь Кант?» вместо «при чем здесь?» (9 мая 1944). В записи от 25 апреля 1948 г. есть фраза: «ни во сне, ни на яву». Один и тот же оборот мог писаться по-разному (оба раза неверно): «просто на просто» (23 января 1913) – «просто напросто» (12 октября 1914). Очень часты и пунктуационные ошибки: «Фаусту видите ли захотелось…» (26 декабря 1910) и т. п. С грамматикой дела обстояли получше, но тоже не безупречно: «реторики» (31 июля 1912), «кругом по-прежнему фальш, фальш» (12 октября 1941 г. и еще более 10 раз), «элексир» (26 сентября 1946), «…чувство жалости и сочуствия…» (14 августа 1947). Случались ошибки в спряжении глаголов (например, «выровнить» – 1 мая 1947 г., «дышет» – 22 сентября 1947 г.) и в причастиях (например, «строющей» – 28 июля 1948 г.). «…может ли эта попытка удасться…» (12 января 1945). «…всеведующим» (18 августа 1946).

Подобная явная неуверенность владения письменной речью парадоксальным образом соседствует с ее выразительностью, яркостью (порой доходящей до вычурности – «все случайно случившийся случай», «Боже мой, как людям нужен Бог» и т. п.), афористичностью. Такое специфическое искусство письменного выражения мыслей, вероятно, связано с тем, что в молодости Вавилов писал стихи и, по-видимому, всерьез считал себя поэтом.

Некоторые свои стихотворения Вавилов вспоминал и цитировал спустя десятилетия. Например, написанные в юности строки: «Когда я буду погибать ‹…› Тогда живою пеленой // Ты ниспади передо мной, // Италия, о, край родной!» – Вавилов вспоминал в ноябре 1916 г., в 1935 г. во время командировки в Италию, затем в связи с книгами об Италии, которые читал 20 августа 1940 г. (чуть варьируя: «о ниспади передо мной и захлестни своей волной Италия, мой край родной») и 6 июля 1943 г. («…волшебной пеленой…»). 31 августа 1948 г. он записал: «„Когда я буду умирать и жизни путь к разверстой бездне меня вновь будет увлекать и говорить мне «О, исчезни», Тогда волшебной пеленой о ниспади передо мной Италия, мой край родной“. Стихи очень плохие, писались они сорок лет назад, но я их всегда помню». Строку из стихотворения от 9 февраля 1909 г. «над нирваной, где царствует тьма» Вавилов вспомнил почти через 40 лет, 3 июля 1948 г. (также в чуть измененном виде: «над пучиной, где царствует тьма»). Два стихотворения сохранились только в поздних дневниках. 1 февраля 1948 г. Вавилов вспоминает: «Когда-то под Радомом, весной 1915 г. писал что-то в таком роде: // „Объятый ширью одиночества // Внимаю тайнам тишины // И отдаленные пророчества // В мечту немую вплетены“». 23 июня 1949 г. он вспоминает стихотворение школьной поры о путешествии по пушкинским местам, заканчивающееся строками: «Души моей и квант и атом // Несу как жертву к алтарю». Стихотворение, написанное 25 марта 1915 г., Вавилов вспоминает через 30 лет дважды – 23 января и 5 декабря 1947 г.: «Шар земной ничтожный и презренный // Неизменный совершает путь // И оков таинственных вселенной // Не дано навеки разомкнуть». Строки, написанные 12 июня 1916 г., Вавилов цитирует потом в разные годы еще восемь раз, последний – 19 сентября 1948 г. с комментарием «тогда это было мальчишество, сейчас это плод размышлений убеленного сединами»: «Sub specie aeternitatis[502]// И все и вся глупейший нуль // Нам жизнь дана зачем-то gratis[503] // И все равно: живу, умру ль». 20 декабря 1950 г. (за месяц до смерти) Вавилов после очередного сердечного приступа вспоминает свои стихи августа 1914 г.: «По чистой совести скажу только, как говорил еще 36 лет назад. // „Смерти я не боюсь // Неизбежность страха не стоит“».

Значительно чаще Вавилов цитировал в дневнике не себя, а других поэтов: он хорошо знал и любил поэзию.

Любимые поэты Вавилова – Пушкин, Тютчев, Лермонтов[504].

Пушкин вообще упоминается в дневнике чаще, чем кто-либо другой (более 200 раз). Ему посвящено несколько больших записей и множество восторженных реплик: «Для меня Пушкин вечная надежда» (2 июня 1913), «С Пушкиным можно жить и умирать» (17 августа 1914), «Тень Пушкина всегда со мною» (28 августа 1914), «Какая красота, глубина, гармония сознания» (22 мая 1949) и т. п. Эпиграфами из Пушкина Вавилов начинал дневники 1913 и 1914 гг.: «На свете счастья нет, // а есть покой и воля» и «Сохраню ль к судьбе презренье? // Понесу ль навстречу ей // Непреклонность и терпенье // Гордой юности моей?» Словами Пушкина Вавилов неоднократно выражает собственные мысли и чувства, например: «Я – президент, „но счастья нет измученной душе“» (2 апреля 1947). Цитаты из любимых стихотворений Пушкина обычны и в ранних, и в поздних дневниках. Например, Вавилов трижды цитирует разные строки из стихотворения «Поэт и толпа», в том числе «Подите прочь – какое дело // Поэту мирному до вас!», четыре раза пишет: «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей», пять раз вспоминает строки «Тьмы низких истин мне дороже // Нас возвышающий обман», семь раз – «Что пройдет, то будет мило». Часто используются в дневнике и другие известные пушкинские обороты – «А счастье было так возможно», «Пир во время чумы», «У гробового входа», «Добру и злу внимая равнодушно», «Двуногих тварей миллионы», «Все утопить», «Мальчики кровавые в глазах».

Тютчева[505] Вавилов цитирует около двух десятков раз. Дневник 1909 г. начинается с эпиграфа – последних девяти строк стихотворения «Тени сизые смесились»:

Всё во мне, и я во всем!..

Сумрак тихий, сумрак сонный,

Лейся в глубь моей души,

Тихий, темный, благовонный,

Все залей и утиши.

Чувства мглой самозабвенья

Переполни через край!..

Дай вкусить уничтоженья,

С миром дремлющим смешай!

Вавилов прямо объявлял Тютчева «любимым поэтом» (8 января 1909): «В нем я услышал такие яркие, полные мотивы отрицания личности, проповедь саморастворения в природе, в сравнении с которыми блекнет иногда Пушкин». Слова «Всё во мне, и я во всем!» Вавилов процитировал в дневнике еще четыре раза. Также четырежды (в поздних дневниках) вспомнил строки Тютчева: «О, нашей мысли обольщенье, // Ты, человеческое Я…»

Примерно так же часто цитируется Лермонтов с его «таинственными, смертельно-грустными стихами» (1 января 1915) – вроде выписанных в тот же день строк: «Уж не жду от жизни ничего я, // И не жаль мне прошлого ничуть, // Я ищу свободы и покоя; // Я б хотел забыться и заснуть». В поздних дневниках Вавилов четырежды вспоминает строки: «И как преступник перед казнью // ищу кругом души родной» и шесть раз «…некому руку подать // в минуту душевной невзгоды».

Много в дневниках и цитат из других поэтов – от Г. Р. Державина и Е. А. Баратынского до поэтов Серебряного века.

О поэме А. Блока «Возмездие» Вавилов 30 марта 1914 г. написал: «Чудеса! Почти всю мою туманную „философию“ последних дней нашел в стихах, напечатанных сегодня в „Русском слове“. Стихи прекрасны, давно я таких не читал…» – и далее в дневник вклеена большая вырезка из газеты с прологом к поэме.

Иностранные (иноязычные) поэты, разумеется, цитируются реже (более 30 раз сделанные в дневник выписки из «Фауста» на немецком – не в счет). Особо отмечен был Вавиловым Э. Ростан («Сирано де Бержерак») в ранних дневниках и Омар Хайям в поздних (его Вавилов читал в немецком переводе).

В ранних дневниках в начале каждого года или в начале каждого нового блокнота (эти события не всегда совпадали) Вавилов обязательно делал стихотворный эпиграф. В поздних дневниках эта традиция вернулась только в дневнике предсмертного 1950 г., там вновь – практически тайно, незаметно, под адресом и телефоном владельца тетради – записан короткий эпиграф, всего пять слов – рефрен из стихотворения Лоренцо Медичи (1449–1492): «Di domań’ non c’è certezza» – «В день грядущий веры нет»[506].

Общая «поэтичность» Вавилова проявлялась не только через специфическую выразительность его философского языка, можно говорить об особой «поэтичности» (как противоположности сухой рациональности) его мировосприятия в целом.

В юношеских стихах Вавилова явственно слышна особая «неотмирная» философская нота. 15 раз встречаются слова «мечта» и «мечтать». Слова, относящиеся ко сну, – «сон», «уснуть», «сновидения», «дремота» и т. п. – употребляются 29 раз. 11 раз встречается слово «туман», четырежды – «призрак», по три раза «нирвана» и «дурман», дважды – «видéнье». Слова, связанные со смертью («смерть», «умру», «могила», «кладбище» и т. п.), встречаются 63 раза.

В поздних дневниках любовь к поэзии явно оказывала влияние на стиль[507] философствований Вавилова.

Вавилов испытывал слабость к употреблению в философских записях красивых слов вроде «нирвана» (встречается в дневнике больше 20 раз), его не смущали ни пафосные обороты вроде «в голове космическая безнадежность» (2 апреля 1946; «вселенную» он упоминает в дневнике более 70 раз), ни многократный повтор образов на грани поэтических «штампов» (десятки раз – театральная терминология; 14 раз используется образ калейдоскопа; 10 раз – слово «мираж» и т. п.). Естественно чувствуют себя в философских записях и часто употребляются красивые физико-математические термины: слово «асимптотически» (обычно в мечтах о смерти: «…так хорошо бы асимптотически сойти на нет» и т. п.), «резонанс» (более 20 раз), «флуктуации» (около 50 раз) – «Никчемные флуктуации бытия» (12 июня 1941) – и др. Понятие атома свободно используется в рассуждениях о сознании (что произойдет с сознанием двух одушевленных атомов в момент их аннигиляции, то есть при превращении этих атомов в свет? – совершенно серьезно размышляет Вавилов 6 ноября 1946 г.). Можно вспомнить еще раз многочисленные метафоры в рассуждениях о ледяном мире-механизме или нарисованном мире-декорации. Люди – актеры, марионетки, автоматы, облака… Вытягивание себя за волосы из болота.

Образность и поэтичность языка Вавилова сделала возможным появление в дневнике множества ярких и одновременно глубоких – афористичных – высказываний.

«А что, право, не писала ли какая невидимая рука на вселенной, не есть ли все эти земли, солнца, луны, элементы, цветы, звуки просто буквы какой-то неведомой азбуки» (10 марта 1910). «…пылинка, приставшая к одной из пешек, с ней я двигаюсь, торжествую или погибаю – но в игре я бесполезен» (19 февраля 1915). «Я сейчас вроде заигравшегося актера не различаю, где сон, где явь» (12 мая 1915). «Может быть, знание – нелепая вера, а вера – инстинктивное истинное знание, симптом существования: „Credo ergo sum“[508]» (26 февраля 1916). «На себе с полной ясностью понимаю безысходную трагедию живого вещества» (11 июня 1942). «И снова деревянный материализм и превращение человека в мягкую машину, в забор, в камень…» (22 июля 1942). «…все яснее „облачность“ „я“ и полная подчиненность ветрам» (2 марта 1947). «…пора скидывать „я и поступать в общий „котел“» (30 декабря 1947). «Читаю Платона ядовитыми материалистическими глазами» (1 февраля 1948). «Вещество, эволюционным путем превращающееся в могущественного бога…» (24 февраля 1948). «Остались: философия и красота. Можно сбрасывать тела и улетать в платоновские высоты, или, проще говоря, исчезать» (8 февраля 1948). «Живые существа, в том числе и homo sapiens, какие-то случайные дырки-окна, которые протыкает в своем развитии вселенная, оглядываясь на себя самою» (20 марта 1949). «Судорожные, хаотические поиски смысла» (27 июля 1949).

Подобных примеров выразительности языка Вавилова – множество.

Невыразимость

Тем не менее – при всей писательской мастеровитости – Вавилов ощущал неудовлетворенность от того, чтó ему удавалось выразить на бумаге: часто писал о трудностях поиска правильных слов, регулярно жаловался на невыразимость того важного, что понял (или почти понял, или не понял, а лишь чувствует). «…слов, слов, нет, понимаешь ли, слов нет» (26 ноября 1909). «Твердо вижу, что узнал о жизни больше Ньютонов и Кантов ‹…› А вот написать все это не могу…» (15 августа 1943). «Мысль, пробивающаяся, не могущая никак оформиться» (22 ноября 1949). «Схватить, сказать, записать не могу то, что иногда удается „поймать“, или кажется, что удается. Не могу примириться с условным языком, понятиями, которым научили, которыми пользуются все. Не могу, потому что знаю условность всего этого» (18 февраля 1950). Дважды, в 1915 и в 1941 гг., Вавилов вспоминает в этой связи строку из стихотворения Тютчева «Silentium!»[509]: «О других людях судить страшно, как сердцу высказать себя, другому как понять тебя. Не хватает слов, нет слов ‹…› Потому-то я и люблю одиночество, в нем нет этой тюрьмы слов» (17 ноября 1915). «Самое глубокое и основное, по-видимому, не передашь ни в словах, ни в формулах: „Другому как понять тебя“» (20 апреля 1941).

20 июня 1948 г., обнаружив в очередной раз противоречие в своем мироощущении («С одной стороны, „всё во мне, и я во всем“, с другой – это самоё совершенный пустяк, какое-то ухищрение природы вроде волосков и пушинок у тополя, летающих сейчас по Москве»), Вавилов признает: «Философия чудная, не поддающаяся словам и формулам…»

Действительно, непросто подобрать слова для выражения одновременно всех описанных ранее противоречащих друг другу философских прозрений (мир – и иллюзия, и всемогущий бог; «Я», души – то мало, то слишком много, и т. п.). Такому «диалектическому вихрю» и вправду тесновато в любой «тюрьме слов». Становится понятным появление некоторых совершенно парадоксальных записей: «Отрава физического объективизма, делающая все условным, эфемерным, как картина на бумаге» (9 мая 1945). «…победивший вполне материализм, люди-машины, зелень, лазурь, солнечные лучи, все как декорации и костюмы на театральной сцене» (4 июля 1945). Сама «философия» оказывается мерцающей, колышущейся, проскальзывающей сквозь клетку словесных конструкций. Так сны, вот только что еще такие яркие и волнующие, растворяются и обесцениваются при попытке облечь их в слова.

Но «проблема невыразимости» оказывается еще более сложной. Да, Вавилов много пишет на философские темы и жалуется, что пытается нечто очень важное выразить, но не может. Однако при этом он порой проговаривается, что еще и не хочет этого. Даже боится.

Нежеланию (или страху) выразить словами некоторые особо важные мысли сам Вавилов давал два объяснения.

Во-первых, он чувствовал иногда, что жесткие и четкие формулировки убивают суть, опасны для того, чтó высказывается. 20-летний Вавилов писал: «Ох, боюсь я знания истины vérité, heilige Wahrheit usw[510], боюсь превращения я музыки Божьей в шарманку» (31 мая 1910). Через 30 лет, после очередного рядового философского пассажа (жалобы на «ледяной объективизм»), Вавилов, вероятно, услышал в своих словах отзвуки той самой шарманки: «Хотелось бы тайны, многозначительности, но их уже не притянешь» (23 декабря 1941). «Совсем отлетела загадочная душа мира. Все просто, прозаично, не нужно…» (16 марта 1947). Таинственность, загадочность, недосказанность – «сладкое чувство „тайны“» (30 марта 1942) – изначально играли большую роль в мироощущении Вавилова. Например, 16 ноября 1916 г., анализируя свою тягу к старине, он посвятил своему влечению к тайне, таинственному несколько страниц дневника, отмечая, в частности: «Тайна только и влечет к жизни ‹…› для меня тайна – высшая ценность и оценка на свете». Какое-то время Вавилов лелеял заветную мечту разгадать физическую тайну – Gravitation’s Problem – «проблему гравитации». Потом главной стала «загадка сознания» – «…неизведанное море психического, памяти, сознания, снов» (9 января 1944). Ощущение тайны, ее присутствие были для Вавилова едва ли не важнее ее разгадки[511].

Во-вторых, Вавилов считал, что на некоторые темы говорить словами нельзя, потому что это опасно для говорящего. «Я боюсь говорить о творчестве, потому что сказать это другому – погубить себя» (3 января 1916). 1 января 1946 г. очередной пассаж об эфемерности жизни и сознания он закончил словами: «…другие давно это знают, но молчат, потому что говорить об этом – конец».

И для сомнений в пригодности имеющегося в наличии языка, и для обоих опасений – вредности слов для высказываемого и их опасности для высказывающего – были основания.

«Сознательно кончить с сознанием» (14 декабря 1947)

Философия, плохо приспособленная для описания словами – и для выражения словами своей сути, – существует.

Кроме изощренной диалектики, есть еще один способ гарантированно избежать парадоксов и логических противоречий – отказ от самой логики. Рациональные рассуждения философа Вавилова – «холодное объективирующее сознание» (1 января 1948) – не вся его философия. Существенная черта Вавилова-философа – «снос» в сторону от рациональности и даже порой явная ее критика. Вавилов – философ, посвятивший всего себя проблеме сознания, из года в год многословно рассуждающий о нем, – мог в то же время признавать человеческий разум злом или чушью. Это отношение к сознанию опять проявилось на трех уровнях: и в прямых критических высказываниях о рациональном мышлении, и на уровне языка, метафор, образов, и на уровне действий.

Казалось бы, само воплощение рациональности – ученый-физик, крупный администратор, – Вавилов тем не менее мог писать так (в контексте допустимости самоубийства): «То, что кажется безумным с каких-то других более высоких точек зрения, – самое умное и нужное. А самый ум – может быть величайший порок рода человеческого» (22 апреля 1942). Ломая голову над «загадкой сознания», он признавался: «Сознанию можно верить только до определенной границы» (14 ноября 1940); «…до чего же мучительно сознание» (30 мая 1943); «…хочется скорее отвязаться от сознания» (6 апреля 1944); «страшная вещь сознание» (26 декабря 1948).

Уже в первом абзаце самой первой записи «поздних» дневников Вавилов пишет о вреде сознания: по мере роста и расширения сознание «переходит в свою противоположность, становится врагом своего носителя – тела» (26 июля 1936). Сквозная для «поздних» дневников экзистенциальная тема бытия-к-смерти нередко опирается на подобные мысли о враждебности сознания жизни: «Старость и смерть нужны уже потому, что все равно развивающееся сознание одного человека привело бы, вероятно, к смерти» (20 апреля 1941). «Для того чтобы жить, нужно изрядно придушить сознание» (26 августа 1943). Очередную запись о полной готовности умереть Вавилов поэтично завершает: «Пусть завянет ужасный цветок сознания» (1 августа 1943).

«Отключение» сознания – это не только смерть. «…мое единственное спокойное состояние, равновесие – это сон» (21 сентября 1910). Многочисленные высказывания Вавилова вроде следующих: «Что нужно мне для спокойного существования до конца? ‹…› 5) Уверенность в возможности всегда умереть спокойно, незаметно, через сон» (14 января 1945 г.; аналогичное высказывание – «„через сон“ перешел бы в небытие» – 7 ноября 1941 г.); «Хочется незаметно заснуть в этой зелени и никогда не проснуться» (1 августа 1947) – особо выделяют тему сходства смерти и сна: пусть эта тема и не оригинальна, но звучит в дневниках отчетливо. 3 августа 1914 г. Вавилов пишет, что жизнь движется «к вечной Нирване конца, к миру, покою и сну» (это стихотворение Вавилов вновь вспоминает 20 декабря 1950 г., за месяц до смерти); 4 декабря 1916 г. он повторяет: «…аналогия бдения и сна, жизни и смерти, пожалуй, глубже, чем она кажется. Только неужели в смерти так же мало метафизики, как во сне?» Более 30 лет спустя, на очередных торжественных похоронах, он вновь пишет: «Стоял на трибуне и думал о сознании. Сон без сознания. Смерть без сознания» (2 сентября 1948)[512].

Бессознательному, иррациональному традиционно принято отдавать в управление самую загадочную область сознания – сновидения. Отношение Вавилова к сновидениям – как обычно – очень противоречивое: «…думаю, что из этого подсознательного источника в науке и искусстве родилось самое большое и интересное» (14 июля 1939) – «Сны: в них только отбросы бодрственного состояния» (26 сентября 1948). Тем не менее Вавилов прямо признается, что «часто задумывается о снах» (24 июля 1950). При этом теоретизирует о природе сновидений он на удивление мало (по сравнению, например, с рассуждениями о природе воспоминаний). В записи от 11 ноября 1909 г., например (с выводом: «о, если бы можно было жизнь – проспать»), или 14 июля 1939 г. (с интересным признанием в конце, что название книги «Глаз и солнце» ему приснилось). «Как это все уложено в мозгу? Это же чудо из чудес, бесконечное обилие тонких наблюдений, мыслей и высочайшего искусства» (24 марта 1942). «И какая разница между сном и „на самом деле“. Последнее время они у меня иногда сливаются» (19 ноября 1943). Вавилов, по воспоминаниям жены ([Келер, 1975], с. 182), «мгновенно погружался в детский спокойный сон и сны видел архитектурные и музыкальные». «…я очень часто вижу „эстетические“ сны, то посещаю картинные галереи, то обсуждаю планы декорировки какого-то дворца» (1 сентября 1914). Особо впечатлявшие его сны он регулярно записывал[513] и некоторые из снов вспоминал даже спустя многие годы (например, 20 августа 1950 г. – сон 50-летней (!) давности: «Помню, за месяцы перед экзаменом снилась форма учеников коммерческого училища, и все это казалось несбыточной мечтой» – [Франк, 1991], с. 105). В личном мире Вавилова сновидениям, несомненно, было отведено достойное место.

Широко распространенный взгляд на природу рационального мышления: «человек мыслит словами» – применим к Вавилову с оговорками. Да, он много и успешно работал со словами. Но при этом явно плохо отличал слова и символы от образов и понятий. С мая 1945 г. в дневнике эти термины то и дело встречаются группой, через запятую. Например, 6 мая 1945 г. Вавилов особо пишет о «значении „образов“, слов, понятий», трижды повторяя это выражение: «Жизнь современного городского человека – это взаимодействие таких образов, слов, понятий о других людях, об их намерениях и пр. Трудно представить себе человека, выросшего в полном одиночестве. Что составит его жизнь. Его „образы“, слова, понятия? Безóбразная жизнь – движение, физиология – совсем другое. Начинается угадывание чего-то». «Странное и страшное чувство освобождения от условных символов, образов, слов. Они сильны – во сне и наяву» (4 июля 1945). «Забыто живое сознание, состоящее не из ощущений, а из образов, понятий, представлений, слов» (7 августа 1947). 25 мая 1950 г. Вавилов вновь делает развернутую запись о «громадном значении образов, понятий, слов в человеческом сознании», в частности об их изначальной обусловленности историей, окружением[514].

Неразличение философом слов и образов уже само по себе необычно. Но еще необычнее отношение Вавилова к философии в целом как к состоянию души, а не как к умственной конструкции. Мысль для Вавилова больше, чем силлогизм. Вавилов пишет о «мыслях, которых никому не понять, которые я сам едва чувствую» (13 июля 1909). «Мысль и то, что около мысли (все эти догадки, „интуиции“, инстинкты и пр.)» (18 февраля 1941). «Да, новая мысль. Вернее, не мысль, а сильное чувство…» (6 мая 1945). Философия – не только мысли, но и чувства. «Философия чудная, не поддающаяся словам и формулам и только урывками чувствуемая» (20 июня 1948). Слово «философия» Вавилов часто использовал для обозначения своего внутреннего состояния – как синоним «мироощущения», «настроения». В молодости он поругивал себя за такие черты характера, как излишняя склонность к «метафизике» (в других записях скучая по ней: «…испарилась теплая метафизика» – 1 декабря 1916 г.), за излишний «теоретизм» и «эстетизм». В последнее десятилетие жизни, делая записи в дневнике, Вавилов многократно употребляет по отношению к своей философии – иногда даже беря это слово в кавычки – далекие от рациональности эмоциональные эпитеты «печальная», «безнадежная» и т. п.: «жуткие философские выводы», «„философия“ самая холодная, ледяная», «угнетающая философия», «скверная философия», «философское состояние драматическое», «усталость, апатия и усугубление „философии“».

Допустимо ли вообще употреблять слово «философия» для обозначения смутных ощущений и душевных состояний? Вопрос о том, что такое настоящая философия, а что нет, – сам по себе очень философский, об этом можно долго спорить. Но не может быть никаких сомнений в том, что не выразимая словами, ускользающая от осознания, вновь и вновь сама себе противоречащая – в целом очень необычная – философия Вавилова тем не менее существовала. И такое необычное словоупотребление – печальная философия, теплая метафизика, ледяная философия и т. п. – лишь полнее раскрывает особенность личной философии Вавилова, того, что он сам считал возможным называть этим словом. Есть и примеры обратной «подмены термина». О явно философском по своей сути противоречии (чрезмерный субъективизм при одновременном «устрашающем объективизме») Вавилов пишет: «Хочется передать действительное психическое мое состояние, но не удается, неуловимо» (19 июля 1942). «Психическое состояние», «настроение», «философия» были для Вавилова словами-понятиями одного порядка.

Чувства и эмоции лежат на краю сознания, противоположном рациональности, и слабо контролируются волей. Вавилов порой пишет об этом – как о философии, живущей своей собственной жизнью.

«Философия, не выпускающая из когтей и окрашивающая все» (22 января 1942).

Описывая в очередной раз «ясное ощущение эфемерности, временности и служебной роли „я“», Вавилов пишет: «Подсознательно изменяется, развивается „философия“, нигде не фиксируемая и создающаяся сама собой. ‹…› Вся эта философская эволюция вовсе не результат раздумья и „изучения“. Все происходит „само собой“» (31 июля 1947). Потом эта тема – независимой от сознания «философии» – звучит еще несколько раз. «Страшная философия объективизации, пробирающаяся внутрь помимо меня» (31 декабря 1947). «…философия, проникающая помимо всего, без дум» (26 июня 1949).

«Сошел с рельс людского трафарета и пока без орбиты» (31 декабря 1949)

С присущей ему образностью Вавилов описывает поведение своих «упрямых» (6 ноября 1946) мыслей. «Схемы, как всегда, лопаются», – пишет он, например, 19 июля 1939 г. (уточняя: «…и эволюция обращается в непродуманный сон»). Несколько раз упоминаются «осколки мыслей»: «В голове моей какие-то пессимистические и ультраматериалистические осколки» (28 января 1945), «…совсем больная голова, осколки мыслей и трудно жить» (4 марта 1950). Используется и метафора «скользящие мысли»: «Мысли вырываются, скользят, подходя к самой замечательной задаче сознания» (18 февраля 1941). «Мне с каждым днем становится все яснее и понятнее, и, кажется, вот-вот мир будет постигнут во всей его неприглядности. Этого „вот-вот“ не случается, в последнюю минуту соскальзываешь…» (20 апреля 1941). «Сознание… Иногда вдруг что-то как будто начинаю понимать, но соскальзываю…» (16 апреля 1943).

«Скользить» Вавилову не нравится, хочется за что-нибудь «зацепиться» (одна из очень частых метафор). «…я винт с сорванной нарезкой. Меня крутит, я кручусь, но не зацепляюсь, ни шага вперед» (12 декабря 1911). «…мозговые колеса ни за что не зацепляются» (15 марта 1940). Восемь раз с 1941 г. дословно повторяется фраза «не за что зацепиться». Многочисленны сожаления: «нет зацепки», «никакой зацепки» и т. п. «…полностью надежды не утерял. Все еще верую в „зацепку“» (3 марта 1946). Встречаются и более образные вариации этой метафоры: «Не ухватишься ни за какой абсолютный крючок» (20 марта 1940), «Ищу якорь спасения» (5 июля 1942), «Нет большого хорошего, своего крюка, за который мог бы держаться последние годы жизни» (12 августа 1946), «…мне внутри тяжело и не по себе. Никаких зацепок, никаких крючков» (14 марта 1948).

Еще несколько метафор, сходных по тематике и интонации, повторяются в дневниках регулярно.

Развитие темы Мюнхгаузена, тянущего себя за волосы из болота, – излюбленная философская метафора Вавилова «прыгнуть выше себя». В свою очередь, ее вариации («выскочить из себя» и т. п.) рисуют образ сознания, выходящего, стремящегося за установленные рамки. «Не нахожу места. Мысль ‹…› рвется за человеческие пределы…» (18 февраля 1941). «Расширяющиеся мысли обо всем, уходящие за пределы всего, мысли, охватывающие все» (21 февраля 1941). «Все настойчивее мысль о том, что все попытки прорваться сознанием через шаблон, через скорлупу условностей и трафарета – напрасные и похожи на самовытаскивание барона Мюнхгаузена из болота. // В этом, в частности, убеждает вот что: если взять за 2000–3000 лет сознательного существования человечества, общие мысли самых умных, общие и Эмпедоклу, и Ньютону, и Эйнштейну – эти мысли оказываются плоскими, примитивными и „внутрискорлупными“» (15 июня 1941). «Ограниченность сознания, знания, логики, всего естествознания, их внутренняя замкнутость в человеческом становятся все яснее. Выше себя не прыгнешь» (21 июня 1942). «Если сознанию суждено каким-то способом вырваться за пределы и границы, то статистически оно победит и станет чем-то вроде Бога» (11 июля 1942). «…людям либо придется добровольно умереть, либо опуститься в животный примитив, умерив сознание, либо пробить стену этих страшных трех измерений и что-то за ними увидать» (3 января 1943). Люди в большинстве живут в «зоологической плоскости», «исполняют „предначертания“», но «…может быть, иногда удается пробиться через твердую оболочку „зоологического сознания“ и заглянуть вовне и на себя самих» (23 января 1943). «Подняться выше себя самого не удается, и падаешь в безнадежности. А до конца жизни хотелось бы понять, разбить эту границу и сказать другим» (16 апреля 1943). «Можно ли так дальше жить? Или надо сверлить, сверлить и наконец просверлить оболочку, заглянуть наружу?» (4 июля 1945). «Все чаще приходит в голову мысль о полной замкнутости человеческого сознания. Это и грустно, и утешительно, и, по-видимому, верно» (16 ноября 1945). «Хочется прорвать какие-то завесы напоследок…» (25 августа 1946). «…хотелось бы выглянуть в окошко» (18 декабря 1946). «…хочется прорваться и посмотреть, „а как на самом деле“. ‹…› Высунуть свою голову из самого себя – нельзя» (27 июля 1948). «Перескакивание сознания за пределы, над природой – противоестественное и, вероятно, конец развития сознания. Но сейчас у меня так» (22 мая 1949). «Человеческое сознание, оказывается, может (сужу по собственному примеру) стремиться поглядеть на все [из]вне себя. Занять какую-то внешнюю к самому себе точку зрения» (7 мая 1950). «…сознание, вырывающееся за дозволенные пределы» (13 мая 1950).

Выход за пределы интеллектуальной нормы, разрушение умственных границ – лишь один из нескольких образов, передающих отношение Вавилова к сознанию.

Другая подобная метафора – «сход с орбиты». «Да, невесело быть человеком, выскочившим из орбиты» (30 декабря 1946). «При такой философии не мудрено „соскочить с орбиты“ в небытие и сознательно кончить с сознанием» (14 декабря 1947). «Человек ‹…› не может выскочить со своей орбиты» (18 апреля 1948). О себе: «Трагедия человека ‹…› соскочившего с предписанной природой орбиты» (3 июля 1948). «Хотелось бы сорваться с этой орбиты, выскочить» (13 сентября 1948). «Сошел с рельс людского трафарета и пока без орбиты» (31 декабря 1949). Вариация этого же образа, естественная для физика, понимающего орбиту математически, – потеря координат. «Давно сорвался с обычных человеческих координат, какие-то надмирные высоты…» (24 мая 1942). «…соскакиваю с одной системы координат на другую, не удерживаясь ни на одной» (15 апреля 1944). «„Человек, потерявший координаты“ – это довольно правильно определяет мое состояние последнее время» (9 мая 1945). «…у меня болезненная „одержимость“, не могу отвязаться, стать на привычную систему координат человеческих интересов определенного времени и места» (21 апреля 1946). «…мои координатные системы скачут одна за другой, и неизвестно, на чем остановиться» (12 декабря 1948). «Постоянное стремление сорваться с обычной системы координат…» (30 октября 1949).

Орбиты, с которых тянущее себя вверх сознание соскакивает (или хочет соскочить), обычно в небе (астрономический термин). Метафора сознания, возвысившегося над повседневностью, тут вдвойне уместна. Еще в ранних дневниках Вавилов употребляет выражение «смотреть на все „des point de vue de Sirius“» (16 июня 1915) – «С точки зрения Сириуса». 23 декабря 1941 г. – тот же мотив: «Смотрю на все как будто из другой звездной системы». «Сверхличная точка зрения на все» (8 ноября 1947) – в том числе на самого себя – упоминается во многих записях. «…подымаюсь до леденящих высот безысходного объективизма. Отсюда все факты начинают казаться такими же, как полет пера из вороньего крыла, поднятого порывом ветра» (29 ноября 1940). «Срываю и сорвал с себя многие житейские путы, физиологию, зоологию, куда-то поднялся. Но дальше нельзя» (11 июня 1942). «…сознание, соскочившее с житейских рельс и движущееся как-то поодаль, сверху. Не то изнутри, не то „с птичьего полета“, но, во всяком случае, смотрю не оттуда, откуда положено природой» (13 июня 1948). Высота и влечет – «…напоследок хочется на высоту, в настоящую науку и философию» (18 марта 1945), – и пугает. «Слишком высоки высоты, на которые задираюсь „для себя“» (25 мая 1947). Сознанию, зависающему над бездной «в попытках подняться все выше и выше» (14 ноября 1943), снова так нужен спасительный крюк: «Надо крепко зацепиться. Иначе повис в пространстве» (20 апреля 1950). В связи с этим образом – сознания, вознесшегося ввысь, – оригинальный смысл у Вавилова приобретает и образ «сверхчеловека». «Сверх-» в этом слове – не надменное превосходство, а возвышение над самим собой (в сверхчеловеки Мюнхгаузен тянет себя вверх из болота): «Surhomme’ом[515] все равно не станешь, выше себя не прыгнешь, а перестать быть человеком можно» (6 июня 1943). «Безнадежные и все же неизбежные попытки выйти из самого себя, подняться над собой, посмотреть на все „сверхчеловечески“» (18 февраля 1950). «Философия сознания, будто бы вырвавшегося из самого себя и на себя „сверху“ оглядывающегося. Фактически: сошел с предустановленных рельс, по которым все движутся, и очень часто нужно большое усилие, чтобы найти общий язык. Совсем не „сверхчеловек“, а просто „не-человек“» (21 мая 1950).

«Человек – только „в своем уме“» (30 декабря 1946)

В описанной ранее философской мизантропии Вавилова уже был слышен отголосок ощущения «я не такой». «Приглядываюсь к себе самому. Совсем не похож на остальных. Все в сознании. Обобщения. Старание от жизни оторваться. Все это очень давно» (17 июля 1944). «Оглядываюсь на свое прошлое и „объективно“ вижу, что я всю жизнь был „уродом“, не похожим на других, с философской абстракцией и заинтересованностью и глубиной» (22 февраля 1948). «Все больше убеждаюсь, что не похож на остальных. ‹…› Вижу, с ясностью вижу то, чего другие не замечают» (5 ноября 1948). 30 октября 1949 г., вспоминая периодически ощущаемые им состояния измененного сознания, Вавилов заканчивает запись словами: «Теперь это постоянно, настойчиво и трудно жить с другими. Чувствую себя марсианином». 1 января 1950 г.: «Знаю, что не похож на других, и часто вижу и понимаю то, чего не видят и не понимают другие».

Отклонение от нормы – ненормальность.

Марсианин-Вавилов, «сошедший с рельс», «с сорванной нарезкой», наблюдающий за неправильным поведением своих мыслей, пытающийся «пробить стену этих страшных трех измерений», «просверлить оболочку» и «высунуть свою голову из самого себя», не без оснований опасался за свое психическое здоровье.

Записи об этом есть уже в ранних дневниках: «Может быть, я просто странный человек, не то что сумасшедший, а с ума сходящий» (17 июля 1909), «Уж право, не с ума ли я схожу?» (30 июля 1909), «…я – почти больной человек» (31 декабря 1912).

В поздних дневниках подобные подозрения сохраняются. 15 марта 1940 г. Вавилов пишет, что нужно «выбраться из беспросветного пессимизма, апатии, автоматизма и безразличия, в котором нахожусь давно, давно. Болезнь это или нормальное состояние?» И далее – неоднократно: «Срываю и сорвал с себя многие житейские путы, физиологию, зоологию, куда-то поднялся. Но дальше нельзя. ‹…› уже на грани с сумасшествием. Понимаю, что если пойду по этому пути дальше, то сумасшествие (т. е. излом, крушение сознания) неминуемо» (11 июня 1942). «Боюсь, что балансирую на грани с сумасшествием…» (18 октября 1942). «Двигаюсь как лунатик и от первого толчка могу полететь» (15 августа 1943). «Сознание, оторвавшееся от его прямого биологического назначения. Это, вероятно, и есть начало сумасшествия» (14 ноября 1943). «…у меня болезненная „одержимость“, не могу отвязаться, стать на привычную систему координат человеческих интересов определенного времени и места» (21 апреля 1946). «Я потерял платформу и все время в неустойчивом полете. Отсюда недалеко до сумасшествия, а после этого в сущности кончается все. Человек – только „в своем уме“» (30 декабря 1946). «Когда сам с собою – отлет сознания вверх „выше солнца и планет“. Отлет, конечно, кажущийся, на самом деле вырваться, по-видимому, нельзя. А весь день, на людях, опять влезаю в тело. Актер, игра, условность, слова, люди, дома, история, искусство. Выскакивать вверх так трудно. // Это все самое главное и самое интересное. Остальное как сон. ‹…› Побаиваюсь, не сойду ли с ума с такими мыслями» (28 апреля 1948). «Не начало ли это сумасшествия?» (25 декабря 1949).

С философской точки зрения безумие, конечно, – всем иррационализмам иррационализм.

Но в случае Вавилова «душевное расстройство» – не только рисовка и эффектная поза разочаровавшегося в рациональности философа. Для опасений и вправду были основания.

Есть с десяток записей, в которых Вавилов упоминает многократно случавшиеся с ним необычные состояния измененного сознания.

2 октября 1909 г. это состояние описано в стихотворении:

Бывают минуты… нет даже мгновенья

Когда рвутся путы людского рождения

Когда вдруг, не знаю, иль выше иль ниже

Я вне человека и к космосу ближе

Как камни, как море мне кажутся люди

И головы, руки и ноги и груди

Чужие: не будет ни горя, ни гнева

В их звуках не слышно родного напева

Себя забываю; во мне нет желанья

Ни воли, ни страсти; есть только познанье

Немое познанье, без горя без счастья

Лишь символ великий, что космоса часть я

И в целом и в малом я есть, жив и вечен

Но я… стал космичен, а мир человечен.

За философичностью и напыщенностью тут скрыто описание реальной психической аномалии («Бывают минуты… нет даже мгновенья»), которую в поздних дневниках Вавилов называет «утренней рентгеновской ясностью». «Пробуждение по утрам. Обычная устрашающая ясность, глубина и дальность, которые хорошо знаю еще с самых ранних детских лет. Словно рентгеновыми лучами пронизывается окружающее» (19 апреля 1942). «Утренняя ясность ума (при пробуждении). Словно покрывало снимается, какие-то мозговые лучи Рентгена. Все насквозь видно во всей обнаженности. Но может быть, это действительно только Х-лучи и от людей остаются только скелеты – без тела и души? Нет, по-видимому, не так. Прозорливость всеобъемлющая» (20 мая 1942). «Нечеловеческое сознание, понимание мира, понимание всего, та одуряющая рентгеновская ясность, которая бывает по утрам, при пробуждении, уже на грани с сумасшествием» (11 июня 1942). «Опять холодный, объективный, как микроскоп, пессимизм, особенно когда просыпаюсь. На несколько минут при этом как будто происходит резкая фокусировка этого ужасного микроскопа» (18 августа 1942). «Боюсь, что балансирую на грани с сумасшествием. Усталость. Бессилие. А кругом все в глазах разлагается на составные части, дома на кирпичи, люди на кишки, желудок и прочие физические и психические атомы» (18 октября 1942). «Страшная ясность утром, в постели, когда просыпаешься. Чувство скелета в мешке с жиром, который надо целый день представлять на житейской сцене» (8 апреля 1943). «…просыпаюсь в 6 ч. утра: радио над головой вместо будильника. И сразу при переходе от сна к бодрости „рентгеновская“ ледяная ясность» (14 ноября 1943). «Страшные минуты, обыкновенно после дневного сна, когда все начинает просвечиваться: люди кажутся механическими игрушками – скелетами, кем-то заведенными, даже доски и камни в глазах распадаются на атомы и электроны. В такие минуты хочется скорее отвязаться от сознания. Ничего, ничего, за что бы ухватиться в мире» (6 апреля 1944). «Грустные рабочие утра. Как всегда, с раннего детства, пронизывающая „рентгеновская“, холодная ясность. Вижу насквозь…» (23 января 1947). «…есть немногие, срывающиеся с биологических позиций, больные. Я это знаю с давних пор, мальчишкой, когда, особенно по утрам, мир вдруг представлялся совсем иным, будто бы просматривал его рентгеновскими лучами, видел насквозь» (30 октября 1949).

В зависимости от того, насколько описания Вавилова буквальны, точны или же иносказательны и приукрашенны, такие состояния измененного сознания можно при желании отнести либо к гипнопомпическому онирическому синдрому ([Рыбальский, 1989], с. 224), либо к повторяющимся эпизодам гипнопомпических галлюцинаций (с. 214) или даже к галлюцинозу, либо к таким же парейдолическим иллюзиям (с. 171) (возможно, с элементом дереализации – с. 158).

Если продолжать «ставить диагноз по фотографии» (в данном случае – по дневнику), то следует отметить еще несколько явных психических аномалий Вавилова.

Прежде всего, это очевидная даже на взгляд неспециалиста общая «депрессивность»[516] дневников. При этом постоянное эмоциональное «шараханье в крайности» (высказывания о мире, «Я», людях то с отвращением, то с восхищением) может быть следом биполярного расстройства (маниакально-депрессивного психоза). Количественное преобладание при этом «депрессивных» записей может свидетельствовать только о том, что в маниакальной (счастливой) фазе Вавилов просто не вспоминал о дневнике, который в депрессивной фазе, наоборот, исправно выполнял психотерапевтическую функцию (давал возможность выговориться, «выплакаться»).

Явно выражены также несколько аддикций (навязчивых потребностей).

То же ведение дневника можно рассматривать как следствие тяги писать (легкой графомании): Вавилов определенно чувствовал влечение к этому занятию (в итоге доведя мастерство выражения мысли на бумаге до высокого уровня). Увлечение стихосложением и, позже, появление ненаучных (газетных, философских) статей Вавилова также можно рассматривать как проявление и следствие его тяги к письму. Безобидная на первый взгляд библиофилия Вавилова тоже содержит отголосок преклонения перед письменной речью, «кристаллами духа».

Несомненна тяга Вавилова к философствованиям. Вавилов многократно пишет о вреде «…размышлений о бытии, смысле и прочем. Эти размышления просто болезнь и сумасшествие. С ними никуда, кроме воображаемых мистических конструкций, не спасешься» (3 ноября 1944). Тем не менее он вновь и вновь философствует. «„Философствовать“ хочется больше, чем когда-либо» (9 августа 1947). Весь «поздний» дневник, как уже говорилось, возник как развитие, разрастание специальной тетради для философских записей. Фоновым «звучанием» философия сопровождает Вавилова и в повседневной жизни, многие дневниковые записи начинаются фразами: «Из мыслей на заседании…» (4 апреля 1941) и т. п. Потребность философствовать явно сопровождалась обсессивно-компульсивным расстройством (навязчивые мысли). «…мысли в таком роде не отстают нигде, ни на заседаниях, ни в автомобиле, ни во сне, ни наяву» (25 апреля 1948). «Отрывки мыслей на ходу, во время переезда на ЗИС-110…» (20 марта 1949). «Попытки выйти из самого себя, подняться над собой ‹…› – постоянно, просыпаясь, на ходу, в машине, на заседаниях» (18 февраля 1950). Также можно отметить в философствованиях Вавилова некоторые признаки пустых умствований: частые повторы одних и тех же мыслей, регулярное сомнение в недавно несомненном, постоянное «с одной стороны… с другой стороны…», особое внимание к форме высказываемого (записываемого).

Даже в страстности несомненно искренней борьбы Вавилова с экзистенциальными философскими проблемами может быть усмотрено параноидальное упрямство.

Очевидно, и «депрессивность», и другие перечисленные после этого малозначительные «аддикции» не следует воспринимать всерьез. Писательство и философствование очень распространенное занятие. «Нормальных людей» вообще не существует. А Вавилов к тому же в целом сохранял критичность: вполне осознавал свои «странности» и многократно писал о них.

Дневниковые записи – и опасения сойти с ума, и декларации о ненужности и вредности сознания, и упоминания о своих двух душах, и прочие подобные жалобы на невозможность высунуть голову из самого себя – все это выглядит малозначительной словесной игрой на фоне примет действительного – не на словах – «безумия» Вавилова. Теоретический иррационализм Вавилова приобретает весомость только в свете этого фактического, практического иррационализма.

Можно указать три подобных проявления «ненормальности» – или, все же правильнее, «неординарности» – Вавилова. Два из них можно пожелать любому: это особое отношение к музыке и жажда творчества.

«Улететь бы с этой музыкой в небытие» (25 декабря 1942)

Музыку Вавилов вспоминает в дневниках часто. Более-менее развернутые размышления о ее загадке и смысле в ранних дневниках есть в записях от 26 января 1909 г. («…лишь музыка – жизнь»), 16 июля 1913 г. («Из искусств серьезна только музыка, самое чистое, самое светлое и самое живое»), 26 апреля 1916 г. Есть рассуждения о музыке и в поздних дневниках. «Объективно: колебание струн, иногда препаршивая личность пианиста и никакого соответствия между тем, что слушатель чувствует, и тем, что думает этот пианист. Внешние акустические импульсы как-то влияют на структуру человеческую, что в итоге возникает самое глубокое» (17 марта 1941). 18 октября 1942 г., описав в очередной раз, как все во вселенной плохо, Вавилов делает единственное исключение: «Вот только музыка (сейчас слушал патетическую сонату) – в ней, кажется, есть абсолютное в отличие от всего прочего (от людей, слов, картин, мыслей)». «По радио Вивальди: „Четыре времени года“. Снова думаю о загадке музыки. Физически слишком уж элементарно. Мозг – звуковые колебания, условной символики, как при разговоре, как будто бы никакой. В чем же дело? Почему такое глубокое впечатление? Иногда как вино, как лекарство, до слез, до успокоения и примирения с чем хотите! Притом действие только на развитой интеллигентный мозг» (6 июля 1944).

Однако куда красноречивее, чем в подобных попытках рационального анализа, отношение Вавилова к музыке проявляется в записях, сделанных под ее воздействием.

«…в 9-й симфонии я первый раз понял силу музыки, силу непобедимую, силу неотвратимую. ‹…› готов кричать: „Seid umschlungen Millionen“[517] // Здесь такая радость, такой порыв, сознание исчезает, слышишь музыку и понимаешь и сам кричишь…» (18 декабря 1910). «Орган, как голос с неба. Тоска незримо переходит в тихую печаль. На душе становится почти хорошо. Музыка, музыка» (11 ноября 1914). «Сознание ‹…› превращается в независимое, отрывающееся, стремящееся заглянуть на себя самого ‹…› „О человеческое я, ты нашей мысли обольщенье“. Мыслимо ли сознание без я и возможно ли я, сливающееся с миром. (Гремит 5-я [симфония]). И кажется возможным, „Всё во мне и я во всем“» (18 февраля 1941). «Один вполне искренний голос: строгая музыка. „Шестая“ Чайковского, „Пятая“ Бетховена, Бах, Шопен. Искреннее всего, глубже всего, роднее всего» (17 марта 1941). «Музыка с людьми разговаривает особым, потусторонним языком, неразумным, но пробуждающим разум» (24 мая 1942). «Концерт органный Баха (Гедике). Словно голос Бога» (25 декабря 1942). «Иногда под звуки радио, песни Сольвейг, „Фантазии“ Глинки и вспоминается былое, на бестелесных санках с безбрежных высот спускается мама, Илюша, Лида, Александра Ивановна и, кажется, Николай. // Музыка – тоже голос оттуда» (23 января 1943). «На свете осталось только искусство, вернее, только музыка. Она (конечно, безголосая только) отрывает и переносит в 4-е измерение» (31 октября 1943). «По радио сейчас был Бах. Это всегда радость, как будто слетаешь с земли и переносишься в средневековый рай» (14 декабря 1943). «Еле удерживался от слез. Искреннее, совсем не фальшивое, доходящее до душевного дна – только музыка» (2 февраля 1944). «Вчера вечером органный концерт Гедике, Бах и Вагнер. Совсем другое измерение, и так хорошо бы сойти на нет под органную фугу» (16 ноября 1945). «Короткий момент не радости, но душевного покоя, более всего нужного, с этим покоем – легко умирать под музыку органа. Мгновение резонанса сознания и бытия» (29 сентября 1946).

Действие музыки, накатывающие сильные эмоции нравятся Вавилову. Музыка неожиданно оказывается одним из лучших способов «попасть в резонанс с миром». Причем, в отличие от рассудочного и мучительного «общественно-политического» пути (отказа от «Я», подчинения государству, слияния с простым народом), этот способ – не теоретический, а практический, к тому же легкоосуществимый и приятный.

Сходный эффект переключения сознания в другой режим производила на Вавилова и живопись: «…совершенно (в точном смысле) музыкальное впечатление» (10 июля 1935) он испытывал от некоторых картин. Страстная любовь к изобразительному искусству была одной из главных духовных опор молодого Вавилова (он называл эту свою черту «эстетизмом»). «Искусство и наука – мой символ веры – основные принципы моего миросозерцания» (19 января 1909). «Живопись – жизненная поэзия» (26 января 1909). С годами отношение к прекрасному не изменилось: «Остались: философия и красота» (8 февраля 1948).

Многие и многие страницы ранних дневников посвящены описанию увиденных в Италии шедевров, мыслям о любимых художниках (Леонардо да Винчи, Джорджоне, Пьеро делла Франческа и др.). В поздних дневниках «музейных» записей меньше, но они не менее эмоциональны. 1 января 1949 г. директор Эрмитажа провел для Вавилова персональную экскурсию, Вавилов три часа наслаждался картинами любимых художников (Боттичелли, Джорджоне, Леонардо да Винчи[518]), записав потом в дневнике: «Словно путешествие в четвертое измерение ‹…› Это щепотка счастья».

Наслаждение прекрасным – музыкой, живописью – явно выполняло для Вавилова психотерапевтическую функцию. Об этом он писал уже в ранних дневниках. «Стоишь перед рисунком, не ломаешь себе головы, не разрешаешь загадок, а только наслаждаешься, и не устаешь, все равно что запах сирени вдыхаешь, хорошо и без потуги на умствование» (5 января 1909). «Я погружаюсь в нирвану: в старину, в искусство…» (16 февраля 1911). «Джиаконда высшее счастье человеческое, нирвана, наука, спокойствие, равнодушие и размышление» (11 августа 1911).

После войны Вавилов завел себе своеобразный эстетический «иконостас» (21 марта 1948) – небольшую коллекцию произведений искусства эпохи Возрождения (копий, разумеется), развешанных на синей стене. Любоваться ими стало для него своеобразной медитацией: «Человеком себя чувствую. И так хорошо просидеть хоть 10 минут перед этой стеной» (6 марта 1947). Уже одно только количество упоминаний любования этими картинами в дневнике (более 30 раз[519]) говорит о том, насколько много это для Вавилова значило.

«В мире бывает столько красивого, т. е. находящегося в резонансе с „я“» (19 июля 1946).

Эти медитации проходили под классическую музыку. «…иногда удастся поймать по радио Гайдна или Баха и несколько минут живешь человеком» (22 ноября 1946). «Оторванное от людей искусство: музыка Генделя по радио из Лондона. На стене Доменикино (или старая копия с него), написанная лет 300 тому назад. Santa Cecilia. В нем какие-то летающие идеи Платона, обнаруживаемые при встрече с резонирующим человеком» (24 ноября 1946). «Душевное равновесие, только когда слышу музыку Баха или Бетховена» (11 января 1948). «В радио органный Бах, фуги (Гедике). Хорошо. Полный резонанс. Какое чудо может делать музыка» (18 октября 1948). «Toccato и fuga re-minor Баха. Как хорошо бы постепенно сойти на нет под эту музыку» (27 декабря 1948).

В самой последней записи дневников (21 января 1951) тоже упоминается музыка: «Музыка Генделя. Ели в снегу. Снег. Луна в облаках. Как хорошо бы сразу незаметно умереть и улечься вот здесь в овраге под елями навсегда, без сознания».

«…превращение твари в творца» (26 марта 1940)

Вторая «странность» Вавилова – его отношение к творчеству. Творчество, понимаемое как активность «Я» (в этом смысле оно противоположно музыкально-эстетическим медитациям), стало в определенный момент одним из главных понятий его личной философии и фундаментальным жизненным принципом.

При самозабвенном погружении в музыку «Я» «работает на прием», пассивно. В ранних дневниках подобная общая созерцательная пассивность однозначно приветствовалась Вавиловым-философом – много записей посвящено осмыслению себя в качестве только лишь наблюдателя, зрителя[520]. «…на войну ‹…› смотрю солипсически» (1 января 1915). «…смотреть, вот она моя α и ω, и, вероятно, на всю жизнь» (30 сентября 1915). «Жить-смотреть, вот что я могу, чего я хочу и что я делаю. Мир, жизнь, пьеса, а я зритель, посмотрел, надел шубу, шапку и калоши и ушел-умер» (20 октября 1915). «„Не для житейского волненья, не для корысти, не для битв“, а для спокойного созерцания рожден я» (26 декабря 1916). Такая позиция уже тогда уживалась у Вавилова с прямо противоположной. Вавилов, несмотря на подобные рассуждения, несомненно, был активен и деятелен. Один из любимых образов – себя как «актера» на мировой сцене – косвенно (а также частотой употребления в ранних дневниках) выражает отношение Вавилова к активности: ведь актер – от латинского «actio» (действие), «действующее лицо» пьесы – по определению активен. Вавилов употреблял эту метафору, одновременно споря с ней[521]: «Я плохой „актер“ в жизни, даже совсем не хочу быть актером. Я только зритель» (31 мая 1915). В итоге к середине – концу 1915 г. молодой Вавилов, пытаясь примирить противоположные идеи по поводу собственной пассивности/активности, пришел к необычной концепции. Эту концепцию он назвал «схемой „созерцание и творчество“»[522].

«Созерцание и творчество для меня то же, что время и пространство, материя и энергия. Созерцание – вечная пассивность, но в то же время очи отверстые (дневник мой – сплошное созерцание), а творчество – это Бог, это сила, actio[523] , но сила и дело, как-то проходящие вне мира. Смысл жизни только в нем, а созерцание – отношение к чужой жизни и выбор из нее материала на этот чудный огонь – творчества» (3 января 1916).

С конца 1915 г. и до конца жизни тема творчества заняла в философии Вавилова исключительное место. На последний год ранних дневников приходится столько же употреблений этого слова, сколько на предыдущие семь лет. В поздних дневниках творчество упоминается не реже.

Вообще, «творчество», «творческий» – одни из наиболее часто употребляемых в дневниках слов (Вавилов использует их более 300 раз).

Вначале, например 28–29 июля 1911 г., Вавилов слегка теоретизирует об отличии творчества в живописи и в науке[524]. Несколько раз вскользь касается этой темы, размышляя о живописи в Италии. 26 июня 1914 г., обдумывая предстоящую службу в армии (Вавилов планировал «взять с собою в лагерь и книги, и чернила, и бумагу»), он впервые высказался о творчестве как о важном элементе собственной философии. Но только к 1915 г. эта тема обрела новое звучание. «Кто видел или узнал смерть, тому три пути, глубочайшее отчаяние, религия и… творчество» (10 января 1915). «На свете вообще можно делать три вещи: 1) жить, 2) творить, 3) смотреть» (31 мая 1915). «Наука – не знание, а познание, и вся радость ее в творчестве» (28 декабря 1915). «Творчество – единственное спасение» (26 апреля 1916). «…творчество, т. е. счастье» (26 апреля 1916). «Самое сладкое и самое ужасное в жизни – Einsamkeit[525]. В эти дни, часы и минуты человек себе хозяин и творец своей жизни. ‹…› Если не вынесешь Einsamkeit, тогда беги, хватайся за первую зацепку, чтобы тебя закрутило, завертело, чтобы ты себя забыл. Но если Einsamkeit – творчество, тогда это достигнутое счастье, и единственное счастье на земле» (13 июня 1916). «Спасение в работе и творчестве» (18 декабря 1916). Мысли о творчестве есть также в записях от 1 мая, 11, 19 сентября 1916 г.

«Схема „созерцание и творчество“» определенно очень много значила для самого Вавилова и с годами не забылась. В 1939 г. Вавилов вновь вспоминает свои давние дневниковые записи: «Старая схема – „созерцание и творчество“, угадал ее двадцать с лишним лет назад вполне верно. ‹…› только творчество „патент на благородство“. В творчестве самое главное в загадке сознания…» (11 июля 1939). И позже эта «схема» упоминается неоднократно: «…улетучивается спасавшее творчество, остается пассивное, холодящее и умертвляющее созерцание» (16 сентября 1941); «Сейчас задним числом вижу, что жизнь моя сложилась совсем особенно. ‹…› ее действительное содержание всегда было „творчество и смотрение (созерцание)“» (16 мая 1943); «Смотреть и думать, не делая. Это – одно. Второе – творчество. Кроме близких своих, Олюшки, Виктора, смотрение и творчество – единственная зацепка в жизни» (30 мая 1943); «Мое созерцание, творчество. Где же все это останется?» (15 июля 1945) и т. п. В приводившейся ранее выразительной цитате о потере души дальше речь идет также об этой паре: «С ужасом читаю в „Вестнике Академии“ в каждом № свои председательские, загробные речи, газетные статьи. Где же моя душа? Где мое „творчество и созерцание“» (9 мая 1946).

19 июля 1948 г., читая книгу о римском папе Сиксте V (1521–1590), Вавилов одобрительно отметил: «Хорошая, настоящая фигура старика создателя, творца ‹…› Старик построил новый Рим с куполом Петра, с Aequa Felice, с Piazza del Popolo[526]. Жизнь, действительно сливающаяся с миром, „я“ и мир перестают противоречить друг другу». Творчество – как и музыка – было для Вавилова еще одним средством снять трагическое противоречие между миром и «Я». В отличие от «выключения» и сознания, и реальности во время сна без сновидений и «выключения» реальности при чтении романов или медитативном погружении в музыку, увлекательная творческая работа сосредоточивает сознание на чем-то внешнем, не оставляя места рефлексии – человек, занятый творчеством, забывает о своем «Я». «…нужна увлекающая работа, творческая, вдохновенная, вызывающая самозабвение» (24 сентября 1950).

В вавиловской «схеме» пара «созерцание и творчество» изначально противопоставлялась третьей составляющей – «жизни». «Да, в жизни умереть // Вне ж жизни бурно жить // Вот цель моя, вот все мое стремленье» (11 марта и 27 августа 1909, 1 января 1910). «Мне в жизни всегда нужно вдохновенье, хотя бы самое пустячное. Тянуть жизнь – на это есть револьвер» (22 октября 1916). «…с ранних лет тяготело „созерцание и творчество“ и не было интереса к жизни» (30 марта 1942). Вавилов понимал творчество прежде всего как внутреннюю, интеллектуальную активность, а не как вообще любую жизненную деятельность. «Творческое знание – единственная сверхчеловеческая и надприродная черта у человека» (12 июня 1942). 2 мая 1943 г. оправданием существованию он называет «творчество, создание новых духовных ценностей». «Эстетская», «снобская» составляющая такого понимания «творчества» несомненна: при таком подходе творчеством оказывались только научная деятельность и писание всевозможных текстов – книг, статей, дневника. «Создавать надо – философия, новые мысли excelsior[527]» (24 апреля 1946). Но такое отношение к творчеству беспокоило Вавилова. «Человек не имеет права только думать и смотреть, он должен действовать, строить, бороться. А я, по природе моей, главным образом „философ“. Смотрю, думаю. Действие мое это творчество» (22 января 1950). На словах относясь к творчеству как к размышлению во время прогулок с последующим записыванием мыслей на бумаге, Вавилов иногда «проговаривался», что понимает «творчество» все же пошире, чем столь утонченное «создание новых духовных ценностей» или «сила и дело, как-то проходящие вне мира» (3 января 1916). «Главное движущее начало (оставшееся) – творческий стимул (противно сказать „зуд“). Часы, прожитые без новых мыслей, без чего-то сделанного, написанного, списанного, склеенной рамки или уложенных на полке книг, кажутся преступно прожитыми» (11 июля 1939). «Склеенная рамка» – уже что-то большее, чем размышления о тщете всего сущего и соответствующие философские этюды в дневнике. 18 июля 1939 г., рассуждая о «труднейшей задаче поддержания оптимизма у сознающего», Вавилов писал: «Выход? Он ясен, это – наличие временных частичных, удачно разрешаемых задач, наличие удачливого творчества. Поддержание такого удачливого творческого состояния для сознающего человека это, по-видимому, единственный рецепт оптимизма, а не в кислом молоке и долголетии Мечникова». Творчество тут понимается уже явно шире, чем чисто умственная деятельность, – это активность вообще – по сути, та самая «жизнь», которая в вавиловской схеме противопоставлена паре «созерцание и творчество». «Стараюсь работать, и, как только перестаю, наступает taedium vitae[528]» (6 июля 1944). «„Пустой“ день, когда не сделано ничего, кажется преступлением» (3 августа 1946). «…нужен непрерывный опиум „дел“» (7 августа 1946). Об этом же Вавилов писал еще в 1910 году: «Почему я всегда хочу работать, творю из работы бога? Сам не знаю почему. В работе я чувствую себя здоровым, свежим, без нее я делаюсь меланхоликом» (9 января 1910).

По всей видимости, именно благодаря «творческому зуду» и зависимости от «опиума дел» Вавилов мало-помалу ввязался во все те многочисленные занятия – помимо науки, – которые с годами безнадежно опутали его как администратора и публичную фигуру. Но нелепость повседневных занятий (совещания, торжественные заседания, административная деятельность) и усталость от них привели к тому, что о творчестве он стал мечтать еще больше. Такие разнообразные в молодости цели, мечты, творческие планы с годами все в большей степени сменялись простой и всеобъемлющей мечтой: «Боже, хотя бы увлечься какой-нибудь задачей и получить хотя бы мираж цели и стимула!» (12 февраля 1942). Если сравнить (см. главы «Планы, цели и мечты»), о чем мечтал Вавилов в ранних и поздних дневниках, видно, что мечта хотя бы мечтать, желание что-то желать выходят в поздних дневниках на одно из первых мест (яркий пример неосуществимого плана – «…ежедневно хотя бы час мечтания по набережной, в белую ночь…»). Соответственно, и о творчестве Вавилов вспоминает в поздних дневниках чаще всего в диапазоне чувств от грусти до отчаяния: две трети из примерно 250 упоминаний – сожаления об отсутствии творчества и мечты о нем.

«Из жизни постепенно уходит научное творчество, всегда спасавшее. Остаются заседания, разговоры по вертушкам. ‹…› Мозаика. Страшное чувство невыполненного. И нет творчества, оправдывающего жизнь» (22 января 1946). «Наполовину мертвец. Куда-то отлетел творческий дух живой. Отяжелел. Безразличие – космическое» (29 марта 1946). «Свое творчество нужно как воздух, без него все теряет смысл» (6 ноября 1946). «…творческая активность, она спасет» (7 марта 1948). «Увлекающая творческая идея нужна как воздух. В этом смысл остающейся жизни» (4 июля 1948). «Спасаться надо в творчестве» (5 декабря 1948). «Спасение только в творческой работе» (20 апреля 1950). «И никакого творчества. Пусто. Трудно удерживаться на земле. Из моей жизни с каждым месяцем испаряется все обычное „человеческое“. Зацепиться можно только за творчество – его нет. Грустно и тяжело» (5 декабря 1949). «…отсутствие творчества. Это самое грустное и тяжкое. Иногда шевелится предчувствие, что это навсегда, что творчество не вернется. Если так, пора умирать» (26 марта 1950). «…необходимо творческое наполнение сознания. Без этого все мучительно и не нужно» (9 июля 1950). «В душе совсем замерло творческое, и это для меня почти небытие» (23 апреля 1950).

Однако творчество исчезало и замирало не только из-за навалившейся на Вавилова горы административных обязанностей. Его задевало также и осколками сталкивавшихся в сознании Вавилова философских конструкций.

В очередной раз разочаровавшись в философской значимости «Я» и сознания, Вавилов писал: «…не знаю, как жить после того, как все маяки оказались блуждающими огнями, рули поломаны и ладья летит просто по законам природы. Сознание становится бесстрастным и беспомощным свидетелем этого странного процесса» (22 сентября 1946). Отсутствие маяков-целей и рулей, позволяющих управлять жизненным курсом, сознание, бесстрастно движущееся по течению жизни, – это и есть отсутствие творчества. Естественный взгляд на происходящее вокруг: «Я тут ни при чем, оно само» – хорошо сочетается с «созерцательной» философской позицией. Но творческому «Я» претит как идея неподвластной ему полной хаотичности мира (в вавиловской терминологии – «теория облака»), так и идея полной предопределенности происходящего («машиноподобность» мира с его не зависящими от «Я» мировыми законами). Не зря Вавилову были так неприятны обе эти идеи. Он понимает это противопоставление: упоминает превращение под влиянием творческого вдохновения «из машины в творца» (11 июля 1939). Делая множество «пораженческих» записей о том, что «„я“, „сознание“ – только материал вроде бензина в эволюционной машине», Вавилов тем не менее ищет, «что же в человеке, несмотря на сознание, „не-машинное“» (23 июня 1946), и сохраняет веру в то, что «самое замечательное, это чувство себя, „я“. Это громадный творческий двигатель» (НЗ, 19 декабря 1950).

Сталкиваясь с противодействием, спонтанная активность творческого «Я» проявляется как целеустремленность и упорство, которые Вавилов однажды называет «спортом»: «„Спорт“ – желание доводить „дело“ до конца всюду: в науке, в организации Академии, при разборке книг. Это, по-видимому, sub specie aeternitatis[529] и суть главное» (29 июня 1947).

Несмотря на огромное количество депрессивных записей, на отчаяние от происходящего вокруг и на душе, на признание ерундой всей своей философии (включая попытки сочетать медитативную созерцательность и деятельную активность), Вавилов все же вновь и вновь мечтает о творчестве, не отказывается от идеала, упрямо – «спортивно» – продолжает верить в «Я» – свободное, активное, творческое.

«Ненормальное» влечение к творчеству – еще одно напоминание об «экзистенциалистской» компоненте личной философии Вавилова. Отсутствие в жизни смысла – не повод для прекращения игры. Бунт против судьбы, активность вопреки абсурдности жизни, творчество перед лицом смерти – темы знаменитого эссе А. Камю (1913–1960) «Миф о Сизифе» (1942). Одна из главных работ экзистенциалиста Н. А. Бердяева (1874–1948) с красноречивым названием «Смысл творчества (Опыт оправдания человека)» (1916) могла даже быть известна Вавилову. Ключевая сартровская тема фундаментальной свободы человека также перекликается с темой свободного творчества[530]. В так понравившемся Вавилову «протоэкзистенциалистском» романе «Sartor Resartus» также отмечается важность творчества: «Во всех играх детей, будь то хотя только их шаловливая ломка и порча, – вы можете подметить творческий инстинкт (schaffenden Trieb): Человечек чувствует, что он рожден Человеком, что его призвание – творить» ([Карлейль, 1904], с. 100).

Сам Вавилов обосновывал философскую важность творчества более традиционно. Один из постулатов религиозной философии (применяемый, например, для объяснения возможности грешить при всесилии отвечающего за движение каждой пылинки бога) – «выданная» человеку при его создании свобода воли. Вавилов усвоил этот постулат. В творчестве как в волевом свободном деянии личности он видел сходство человека и бога. Об этом есть записи в ранних дневниках. «…творчество – это Бог, это сила, actio[531]» (3 января 1916). «Не Дьявол антитеза Бога, а Скука. Богу не скучно, потому что Он Творец…» (26 апреля 1916). В поздних дневниках также есть прямые высказывания о том, что творчество делает человека подобным богу. Вся тема «богостроительства», по сути, об этом – «…возникновение почти всемогущего сознания, меняющего мир. Вполне понимающего мир, творческого, создающего» (31 июля 1939). Одна из самых афористичных записей Вавилова о творческой роли «Я» (26 марта 1940): «Именно творчество „Sicut Dei“[532]. Победа над природой. Цель эволюции – превращение твари в творца».

«…я был так странен – мистик и дитя» (17 октября 1914)

Третья «странность» Вавилова по сравнению с первыми двумя – обостренным восприятием музыки и красоты (музыкально-эстетические медитациии) и жаждой творчества – действительно необычна: это повышенный интерес к волшебству.

Вавилов считал, что способность к творчеству – из того же «чистого источника», что и любопытство: что-то «надмирное, божеское» (12 июня 1942). Благодаря способности творить люди уподобляются богам – «именно творчество „Sicut Dei“». Другая общая черта человека и бога – сознание. «…один только путь – творчество и созерцание, т. е. божеское» (27 декабря 1915). «Если сознанию суждено каким-то способом вырваться за пределы и границы, то статистически оно победит и станет чем-то вроде Бога» (11 июля 1942). «Как просто бы представить природу без сознания. Все было бы более-менее понятно und im grossen und ganzen[533] исчерпано. На самом деле остается человеческое. По объему это бесконечно малое во вселенной, но не может ли это бесконечно-малое переделать бесконечно большое?» (24 февраля 1948). «Сознание и „я“, бесконечно экстраполируя его развитие, создавая возможности, можно почти довести до „всемогущего“ состояния» (НЗ, 19 декабря 1950). Вавилов неоднократно писал, что сознание – «фактор, как-то воздействующий на физику, т. е. и сам физический» (12 октября 1947). «Влияние психического на физическое? Обратное несомненно, почему же не бывать и прямому?» (3 октября 1948).

Простейший способ творческого «влияния психического на физическое» очевиден: двинуть рукой и изменить что-то в мире. Но это – «безрадостный материализм»: отступая назад по цепочке причин (от движения руки к вызвавшему его нервному импульсу, к материальной причине этого импульса и т. д. и т. д.), невозможно выбраться за пределы скучного мира-механизма с человеком-автоматом внутри. Именно с этим «лукрецианским» – атомистическим – бездушным и бессмысленным кошмаром Вавилов-философ отчаянно сражался. Поэтому допускал другие способы «влияния психического на физическое», «вмешательство сознания, нарушающее законы природы» (25 сентября 1941).

Попытки как-то встроить в материалистическую систему мира душу, обладающую сознанием и свободой творческой воли, предпринимались философами на протяжении тысячелетий и до сих пор вызывают жаркие споры (одно из названий для этих споров – «проблема психофизического параллелизма»). Вавилов-философ тоже пытался разгадать загадку воздействия духа на материю – как-то по-новому, по-своему. «Очевидность сознания и его безусловная действенность (не только психо-физический параллелизм)» (1 января 1948) – в основе возводимых Вавиловым рациональных конструкций. Поиску места в мире для деятельной души посвящена вся панпсихистская ветвь философии Вавилова, приводящая его в итоге к нелепым мыслящим атомам[534]. Как ученый-физик, но при этом верящий в присутствие души в мире, он искал источник свободы воли в физических нововведениях своей эпохи, ставя сознание с ними в один ряд: «…все эти чудеса – Ungenauigkeitsrelation[535], элементарная статистика, сознание» (15 января 1950). Сознание «есть новый фактор воздействия в природе, в естествознании до сих пор не учитывавшийся» (7 мая 1950). «…сознание физически действующий агент» (НЗ, 18 декабря 1950). Выдуманный в дидактических целях сознательный демон Максвелла не давал Вавилову покоя именно тем, что похож на живое вещество своей способностью нарушать физический закон (возрастания энтропии). Интерес Вавилова к Ungenauigkeitsrelation также естественен – квантовая механика с самого начала охотно предоставляла философам лазейки для встраивания творческой души в материальный мир. До сих пор это довольно распространенное занятие: например, в статье «Концепция сознания в контексте квантовой механики» ([Менский, 2005], с. 432) всерьез рассматривается предположение о том, что «…сознание может влиять на вероятности наблюдения этим сознанием различных альтернатив» и следующие из этого предположения выводы для понимания чуда: «…доказательства того, что это на самом деле „рукотворные чудеса“, а не случайное везение, никогда не будут абсолютными ‹…› „неверующий“ предпочтет оказаться в таком [Эвереттовском] мире, в котором „чуда“ не произойдет. Поэтому для скептика вероятность, что он своими глазами увидит осуществление маловероятного события, остается малой».

Если подобного рода суждения о чудесах возникают даже в рамках рационального, околонаучного философствования, то в других типах мировоззрений творческие способности души трактуются еще более широко. «Обычный» способ «влияния психического на физическое», принимаемый безрадостным материализмом, – далеко не единственный. Многие искренне верят в действенность молитв и заклинаний (например, окропляют святой водой ракеты перед запуском). Вавиловское выскальзывание за рамки рационального мышления вполне допускало возможность и такого влияния души на мир – к загадке творческого сознания он подступался не только как физик, но также и как бывший мистик.

На словах профессор-ударник Вавилов «мистику» вроде бы не любил. В философских статьях он особо упоминал мистицизм как опасность, грозящую ученым, запутавшимся в квантовой механике и теории относительности, критиковал «идеалистический и мистический туман над современной физикой» ([Вавилов, 1944], с. 130). В дневнике тоже есть уничижительное высказывание о мистике: 30 марта 1942 г., удивляясь своему сохранившемуся с детства увлечению Гофманом, Фаустом и алхимией, Вавилов строго уточняет, что нет-нет, «совсем это не „мистика“ с гнилью ее и гадостью».

Но в молодости отношение Вавилова к мистике было более сложным. Его решимость стать ученым возникла именно как результат борьбы с собственным мистицизмом. «До 10 лет, до поступления в школу я был ребенком, ребенком трусливым, одиноким, мистиком, мечтавшим, мечтавшим и мечтавшим до 15 лет, я был учеником и опять мистиком, мечтавшим об алхимии, чудесах, колдунах, любившим играть в магию, много и без толку читавшим и глубоко верующим ‹…› От мистицизма, заполненного жизнью, через псевдонауку, миросозерцательство я поднимаюсь к чистой абстрактной науке» (13 марта 1910). При этом риск рухнуть обратно сохранялся и признавался: «Куда меня кинут думы о войне, в глубины мистицизма, отчаяние скептицизма или тупое спокойствие?» (1 августа 1914).

Уже став ученым, молодой Вавилов участвовал в вызывании духов. «В сочельник Чебышев и Бартенев занимались спиритизмом. ‹…› Хорошо хоть был этот клочок мистического тумана, а то что-то грустно» (16 декабря 1914). Потом, правда, испытывал неловкость от этого: «Когда у нас поднимался треногий стол на две ножки, думал о связи всего этого столоверчения и столоподнимания с gravitation’s problem[536]. В самом деле, „духи“, поднимая столы, преодолевают силу тяжести. Вот, право, уж не тут ли искомая зацепка, не в спиритических ли экспериментах. Перед самим собою извиняюсь за эту чепуху» (4 января 1915).

Не всегда мистицизм описывался и как что-то совсем уж нехорошее. «Наше православие целиком – мистично, католицизм мистично-сентиментален, ну а лютеранство – просто какая-то пропись моралей. Ей Богу, немцы, мне вас было жалко, вы ведь – голые, ведь почти обезьяны, совсем нет мистического тумана, который окружает меня и всех нас» (22 февраля 1915). В очередной раз ловя и анализируя свой удивленно-философский взгляд на мир, 24-летний Вавилов признает: «В жизни я всегда был тем же, т. е. в конце концов – мистиком malgre moi[537], послушным внутренним, странным, инстинктивным порывам. Мир научил только скрываться, прятать ото всех самого себя и внешне приспособляться, чтобы не походить на выходца von Jenseits[538]» (3 января 1916). Весь период своей жизни с 1914 по 1941 г. (предшествующий «безрадостному материализму») Вавилов позже определит как «мистический агностицизм» (31 июля 1947).

То есть Вавилов, резко высказываясь о мистике, как минимум хорошо понимал, о чем говорит.

Смесь мистики и физики, по сути, – магия.

Есть многочисленные свидетельства того, что магическая сторона мира была важна для Вавилова. Как и в случаях с материализмом и сознанием, отношение Вавилова к такого рода вещам проясняется не только по его высказываниям (противоречивым), но и по некоторым особенностям поведения (в духе «практического иррационализма»), по его необычным интересам, по его отношению к чудесам, совпадениям и прочей чертовщине. Некоторые его поступки, привычки, увлечения говорят об особом отношении Вавилова к «прикладному мистицизму» даже больше, чем прямо зафиксированный в дневниковых философствованиях острый интерес к творческому «Я» в сочетании с общим антиматериалистическим настроением.

«Чудо» присутствовало в активном философском словаре Вавилова и в молодости – «…чудо стали доказывать (!!!), ну не абсурд ли это, не глупость» (9 января 1909), «…беспорядок – беззаконие, красивей выражаясь, – чудо» (5 января 1911)[539] – и в зрелые годы. В книге о Ньютоне Вавилов цитирует его слова о чудесах: «Чудеса называются так не потому, что они творятся богом, но потому, что они случаются редко и поэтому удивительны. Если бы они происходили постоянно по определенным законам природы вещей, то они перестали бы казаться удивительными и чудесными и могли бы рассматриваться в философии как часть явлений природы…» ([Вавилов, 1943]), с. 196–197).

Главная книга С. И. Вавилова по истории науки – биография «Исаак Ньютон» [Вавилов, 1943] – посвящена самому известному алхимику из физиков. Странностям Ньютона в книге уделено относительно немного внимания, но все же значительно больше, чем можно предположить для книги эпохи «Краткого курса истории ВКП(б)». В XI главе Вавилов подробно описывает алхимические увлечения Ньютона, его многолетнюю напряженную работу в маленькой, отдельно стоявшей в саду алхимической лаборатории, упоминает алхимические трактаты в его библиотеке – например, «Оккультную философию» Агриппы Неттесгеймского (1486–1535), – и несколько тысяч страниц ньютоновских алхимических заметок и набросков. В XII главе довольно много внимания – с пространными цитатами из безумных писем – уделено умопомешательству Ньютона в 1692–1693 гг. XV глава посвящена богословским и гуманитарным[540] работам Ньютона (толкование Апокалипсиса, альтернативная хронология Древнего мира), его теологическим взглядам, близким арианству. Важность теологической и алхимической компонент в мировоззрении Ньютона[541], его идейная принадлежность сразу к двум ветвям постижения мира – не только к нарождавшейся механистической, но и к более древней околомагической – давно общепризнаны в западном ньютоноведении. А вот особое внимание советского биографа к этой – второй – стороне ньютоновского мировоззрения более понятно только в свете детского увлечении алхимией самого Вавилова – «…мистика, мечтавшего об алхимии, чудесах, колдунах» (13 марта 1910). Детский интерес к «алхимиии с глицериновым мылом Ралле» (7 июля 1946), о котором Вавилов около 10 раз вспоминает в дневнике, с превращением Вавилова во взрослого ученого, естественно, видоизменялся – но не исчез (в дневнике 1949 г. – 27 февраля – есть, например, упоминания алхимика Парацельса: «…доканчиваю тягучего, нудного, ноющего „Парацельса“ Браунинга, которого раньше просто не мог читать»).

Но больше, чем частые воспоминания о детских алхимических опытах или увлечение Ньютоном-алхимиком, об интересе Вавилова к алхимии и – шире – магии свидетельствует, разумеется, его интерес к легенде о докторе Фаусте.

Как уже отмечалось, общее количество упоминаний чернокнижника Фауста в дневниках (в том числе цитат из различных произведений о нем) – более трехсот. 30 марта 1942 г. Вавилов вспоминает: «К „Фаусту“ прилип с ранних лет ‹…› Этот „фаустизм“ всю жизнь тянется». «Фауста» Гете Вавилов читает в годы Первой и Второй мировых войн. 24 января 1945 г. он снова пишет в дневнике: «Докончил „Фауста“ (начал в 1942 г.). Действительно, неразлучный спутник». Последняя фраза – прямая отсылка к ранним предсказаниям, в точности сбывшимся: «Фауста я буду читать всегда» (21 января 1915); «Странная книга! Я буду всегда читать ее» (24 января 1915). На обороте форзаца томика «Фауста» Вавилов написал: «Книга была со мною на фронте в 1914–1918 г. Переплетена в Кельцах весной 1915 г. // В Йошкар-Ола (Царевококшайск) во время эвакуации 1941–1945 г.» В посвященном «Фаусту» Гете стихотворении молодой Вавилов писал (14 марта 1915): «Заветный том везде теперь со мной // Как Библии священные скрижали ‹…› И Фауста вновь перечитывать готов // Всю жизнь мою, как Библию сначала // Как откровение он вечно нов ‹…› К тебе, как прежде, устремив глаза // В тоске стою коленопреклоненный» и т. д. Еще одно сравнение с Библией: «На столе у меня „Фауст“, маленький, черный и толстый, как католический молитвенник» (8 июля 1915).

Сложно определить, что в этой рисовке молодого Вавилова перед самим собой – откровенной позе страстного «фаустомана» – первично: потребность в необычном объекте интеллектуального преклонения (Гете)? эпатаж (заигрывание с чертовщиной)? притягательность волшебства? Вероятно, все сразу.

В дневниках повзрослевшего Вавилова Фауст упоминается раз в 10 реже, чем в ранних. Два кратких воспоминания о запойном чтении Гете в годы Первой мировой, несколько цитирований («Был и остался дураком…» и т. п.), несколько упоминаний задуманной когда-то книги «Фауст и Леонардо» да мрачная запись от 12 января 1947 г.: «Я бы мог сейчас написать самого страшного „Фауста“ на свете». Остальные упоминания – это либо «гравюра псевдо-Рембрандта» с изображением Фауста в «эстетическом иконостасе» на синей стене (семь упоминаний), либо размышления о своем тянущемся с раннего детства «фаустизме». Также, возможно, восходит к Фаусту и неотступная мечта зрелого Вавилова о маленькой собственной лаборатории (той самой, которую в ранних дневниках Вавилов обозначал выражением из «Фауста» Гете – «dumpfes Mauerloch»): «В келью, к книгам, к лабораторному колдовству, к тихому раздумью» (6 мая 1944).

Но ранние дневники, в отличие от поздних, «фаустизмом» переполнены. Вавилов пишет о литературных особенностях драмы Гете и ее символике, о Фаусте как «мировом типе» (из ряда «всяких Гамлетов, Дон-Жуанов, и Дон-Кихотов» – 12 января 1911 г.), сравнивает Фауста Гете с Фаустами из других книг («…куда же ниже Гетевское произведение старой народной книги» – 24 января 1915 г.). В главе о литературных грезах приводились примеры отождествления самого себя с Фаустом. Нередки размышления о Фаусте как о реальном человеке: «Я не могу себе вообразить Фауста в пиджаке, в зеленом с крапинками галстуке, обремененного супругой и чадами, имеющего и любящего лошадей, читающего газеты, ходящего в театр и т. д. Между тем современные Фаусты именно таковы, современный Фауст похож на всякого… ‹…› …теперь не только все могут быть Фаустами, но и все на деле Фаусты. Хоть на грош да Фауст, хоть дурак и жулик, но Faust; Фаустовство теперь подешевело, его продают оптом и в розницу; дешево и крепко» (12 декабря 1910). Вероятно, в подобных рассуждениях слово «Фауст» обозначает обмен души на воплощение желаний. Однако и другой базовой компоненте легенды о Фаусте – магии, чудесам – тоже уделено должное внимание. «Фауст проводит свое время с чертями и бросается в магию не потому, что он „проклял знанья ложный свет“, а как раз наоборот, потому, что в магии-то этого света он и ищет» (12 января 1911). 8 октября 1914 г. на фронте – всего через несколько дней после случайно совпавших по времени получения посылки с томиком «Фауста» и появления в небе кометы – в пространной записи Вавилов разбирает «три дороги», открывающиеся перед Фаустом, – науку, магию и обычную жизнь, – и подозревает, что Фауст «бежит сначала к магии – науке, но какой, как вот эта комета Делавана ‹…› на бесстрастном Ньютоновском небе. Этого по меньшей мере можно искать. Религиозный и нравственный элемент, вплетающийся в тонкое материалистическое кружево знания». Магом называет Вавилов Фауста в стихах: «Мой Фауст был суровый, дивный маг» (14 марта 1915). В рассуждениях о Фаусте среди прочих ярких персонажей упоминается другой волшебник – Мерлин: «Леонардо, Парацельс, Мерлин – три фигуры, которые нужны, как мера для анализа гетевского Фауста. ‹…› Мерлин – титан, сверхчеловек ‹…› узнавший все, поймавший ту Лапласовскую формулу, после которой все тайное стало явным» (4 июня 1915). Магии уделено особое внимание и в одном из поздних (22 января 1942) комментариев к «Фаусту» Гете: «„У ворот“ кажется самой лучшей сценой всего Фауста. Народ, люди с их нормальным сознанием ‹…› рядом Фауст, на которого смотрят почти как на полубога. ‹…› И в конце магия. Дух и черный пудель. // Эту сцену можно читать сотни раз, без конца. Это и есть ключ к Фаусту-ученому. Природа – люди – великое сознание – магия. // ‹…› Фауст – трагедия о действии, а не о мысли, не об ученом, а о человеке. Наука отбрасывается с самого начала. Вместо нее магия, простое и бесстыдное средство овладеть большим. Почти воровство» (цит. по: [Келер, 1975], с. 229)[542].

Алхимия – прародительница естественных наук, Фауст – ученый, магию «фаустовского» типа можно назвать – по сравнению, например, с какими-нибудь шаманскими практиками – магией рассудочной, рациональной. Иррационально в легенде о Фаусте, по сути, только вмешательство потусторонних существ, явление черта. Эта сказочная сторона легенды также вполне принималась Вавиловым, всерьез обдумывалась. В приведенном ранее стихотворении «о Фаусте ученом, в мрачной келье // Вступающем с чертями в разговор» он писал: «Мой Фауст был познанья раб и жрец // А дьявол лишь орудие познанья» (14 марта 1915). Роли черта в сюжете легенды Вавилов посвятил несколько записей, иногда очень – даже чрезмерно – глубокомысленных, например: «Схема всякого „Фауста“ – великая Троица: Бог-Творец, Мефистофель-Creatur[543], но взбунтовавшаяся, и Фауст тоже Creatur, но не бунтующая – малый Бог. Истинный Мефистофель – не враг Фауста, он только ищет в нем союзника. Вместо познания природы и Бога – Мефистофель старается внушить Фаусту бунт против того и другого ‹…› Бог затеял мир от скуки, но и сам мир стал скучен, и Мефистофель это прежде всего должен показать» (28 декабря 1915). Мефистофель упоминается в дневнике около 20 раз, его реплики часто цитируются. Об обращении за помощью к «силам ада» Вавилов пишет в стихотворении от 26 сентября 1910 г.: «В жизни двух путей мне нету // Иль к науке, или в Лету // Улетать // Стать собой давно уж надо // Хоть пришлось б все силы ада // Вызывать». Здесь «силы ада» скорее расхожий поэтический штамп. Но есть записи, в которых и в прямом смысле, не иносказательно, Вавилов размышляет о чертях и тому подобной сказочной нечисти. «Сначала (лет до 13–14) твердо знал то, что вложено в голову дома мамой, нянькой. Бог, черти, ведьмы, другие люди, весь мир (все довольно просто и вполне естественно). Затем (14–22 года) разрушение этого мира…» (31 июля 1947). «Сначала мир полон духовного. Бог, черти, лешие, все живое, мир дышит, в нем опасно, но радостно жить» (22 сентября 1947). Уже будучи 24-летним, он пишет: «Дорога длинная и ночная, в лесах и болотах чудится всякая чертовщина, и, ей Богу, жаль, что ее, кажется, нет da vero[544]. Куда бы веселее, загадочнее, чудеснее стало в мире [при наличии] хотя бы самого завалящего лешего» (31 октября 1915). 16 ноября 1916 г. Вавилов снова признается, что любит «всякую, даже наивную, чертовщину».

Миры, пришедшие на смену миру со сказочной нечистью, не нравились Вавилову. «С исчезновением богов и чертей из природы и жизни они становятся механикой» (2 мая 1949). И хотя во взрослых, серьезных философствованиях «черти и ведьмы» из разрушенного детского мира «усохли» до вполне благопристойных физических демонов Максвелла и Лапласа, особое отношение к чертовщине тем не менее никуда не делось.

Вот как об увлечении 25-летнего Вавилова «чертями и ведьмами» вспоминал его племянник (сын сестры Александры) А. Н. Ипатьев (1911–1969): «На наше детское воображение действовал и страх, который испытывали мы – дети Александры Ивановны – от первых физических опытов будущего знаменитого физика. Сергей Иванович рисовал фосфорными спичками чертей и ведьм на стенах, гасил свет, рисунки фосфоресцировали, и это, конечно, поражало воображение 5-летнего мальчика» ([Ипатьев, 1974], с. 109).

В воспоминаниях жены Вавилова есть небольшая главка «Чертополох» ([Келер, 1975], с. 187). «Дорога к роще идет полем, иногда спускаясь в неглубокие лощинки. Я выбираю запутавшиеся в высокой траве лесные колокольчики и среди них вижу яркую малиновую колючую шапку чертополоха. // „Тут чертополох!“ – кричу я, зная, что Сергей Иванович любит этот цветок. „Бери, бери его!“ – отвечает он мне, подходит сам и, вынув носовой платок, осторожно, чтобы не уколоться, ломает гордый цветок. На мой вопрос, почему же ему так он нравится, Сергей Иванович, пристально посмотрев мне в глаза, отвечает, улыбаясь: „Оттого, что чертями пахнет!“ Подняв цветущую, в колючках ветку с растопыренными лапчатыми листьями, увенчанную малиновой чалмой, он, любуясь ею, говорит: „Великолепный цветок!“ И смеется. // Русские сказки, набитые чертями, Мефистофель из заветного „Фауста“ с невидимой свитой „нечистой силы“, Дюрер, у которого дьявол тащится за рыцарем в броне, – все это стихия, занимавшая воображение Сергея Ивановича. Он любил рисовать чертей с извилистыми туловищами и длинными хвостами, Бабу Ягу в ступе и Кота в сапогах, в берете с пером и торчащими усами. // „Нечистая сила“, знахарство, алхимия – из этой темной руды человеческого воображения в великих муках и трудах зарождалась наука. Первые ее сны и предчувствия воплощались в этих фантастических образах. // Колдовство, ведовство – дерзкие, но бессильные попытки повелевать силами природы, ощущаемыми как нечто „злое“ и „нечистое“ (потому что они часто приносили человеку лишения и боль, а он был бессилен перед ними), – как любил Сергей Иванович обращаться к этим древним путям человеческого миропонимания и миропознания! Он любил сказки с их жутью и проказами чертей, с оборотнями и волшебствами. В его библиотеке 40 томов разных изданий Фауста, Парацельс, Буше-Леклерк „Истолкование чудесного (ведовство) в античном мире“, Забылин „Русский народ, его обычаи, предания, суеверия и поэзия“».

Общим интересом к чертовщине и волшебству неплохо объясняются литературные пристрастия Вавилова. Он обожает Гоголя, но именно как Гоголя-сказочника: «Настоящий Гоголь – это Гоголь Майской ночи, Сорочинской ярмарки, а Гоголь Ревизора – уже фальшивый» (21 марта 1909)[545]. Мир порой кажется Вавилову «паноптикумом д-ра Коппелиуса» (28 декабря 1941) – мастера, изготовлявшего неотличимые от людей куклы в рассказе Гофмана «Песочный человек». Гофман вновь и вновь перечитывается: «Прочел „Повелителя блох“. К Гофману тянет, а вместе с тем это так нелепо. Смесь немецкой уютности, аккуратности, церемонности с сумасшедшими прыжками Гофмана, вероятно, и определяет его притягательность. Повелитель блох – сон, нелепый, но уютно и обстоятельно рассказанный. Пока есть Гофманы, жить еще на свете можно» (14 июля 1940). «Магическая литература» (сказки для взрослых) вообще занимает одно из важнейших мест – если не главное – в ряду литературных предпочтений Вавилова. Помимо любимых Гете, Гофмана, Гоголя, в дневниках упоминается множество других произведений в этом жанре. Вавилов особо выделял и многократно цитировал Г. Ибсена (1828–1906). Любил «Синюю птицу» М. Метерлинка (1872–1949). Был под сильным впечатлением от У. Бекфорда (1760–1844), в неоготическом «Ватеке» которого отчетливо звучат фаустовские мотивы. «Человек из зеркала» Ф. Верфеля (1890–1945) охарактеризован Вавиловым как «новая версия „Фауста“» (9 июля 1942). Особо был выделен К.-В. Саличе-Контесса (1777–1825): «…почти гофмановские рассказы. Немецкая романтика. Помесь маленького сумасшествия, насмешки надо всем и отчаянных поисков тайн и романтического» (13 июня 1948). В 1948 г. упомянут среди прочтенных роман В. Я. Брюсова (1873–1924) «Огненный ангел».

Так понравившийся Вавилову «Sartor Resartus» Карлейля нельзя отнести к фантастическим романам, но общая атмосфера этого произведения очень гофмановская, упоминаются Гете, Фауст и Дьявол, цитируется Маг из шекспировской «Бури» («И сами мы вещественны, как сны; // Из нас самих родятся сновиденья, // И наша жизнь лишь сном окружена»), утверждается, что в детстве «спать и бодрствовать – одно и то же», есть рассуждения о «великом тауматургическом[546] искусстве Мысли», упоминаются «Эмиссары из преисподней», а в образном ряду попадаются вполне сказочные сравнения: «Подобно созданному Богом, дышащему огнем Духу-Привидению, появляемся мы из Пустоты, бурно спешим через удивленную Землю, затем погружаемся опять в Пустоту».

Волшебная, колдовская, сказочная атмосфера, по всей видимости, облегчала ускользание сознания Вавилова в выдуманный мир – «Иногда кажется, что такая „Спящая красавица“ с феями, кавалерами, котом в сапогах, мальчиком-с-пальчик, людоедом и гипнотизирующей музыкой и есть настоящее, а прочее – неотвязчивый сон» (9 января 1949). Сюжеты картин частной мини-коллекции для медитаций – «эстетического иконостаса» – также уводили мысли Вавилова в сторону колдовских сказок: «Эти старые картины на стенах, написанные лет четыреста, триста, двести назад – живое колдовство. Совсем гофмановская атмосфера. ‹…› Милый гофмановский мир, в котором немного отдыхаю и забываюсь», – записал Вавилов 17 июня 1948 г. В июне 1948 г., на даче («Оторванность такая, словно принял какое-то зелье» – 20 июня 1948 г.) Вавилов зафиксировал сразу несколько мыслей/ощущений на грани магии и экзистенциализма. Одна из этих мыслей – о вторичности реальности по отношению к сознанию. «Жизнь – это все-таки сознание, впечатления, декорация. В некоторых рамках ее можно сделать по заказу, такой, какой хочется» (13 июня 1948). Достаточно допустить самую малую возможность того, что мир – это греза, чтобы стали мыслимы нематериалистические способы влиять сознанием на мир – колдовство. Вавиловская «схема созерцание и творчество» – сочетание медитативной созерцательности с душевной гиперактивностью – хорошо сочетается с таким мистическим отношением к миру. До практической магии – «„мистики“ с гнилью ее и гадостью» – Вавилов все же, кажется, не опустился, но на уровне его повседневного поведения обнаруживается несколько небольших странностей, которые можно при желании «срифмовать» с увлечением средневековой магией и прочей чертовщиной.

В дневнике за 1914–1915 гг. описаны несколько случаев гадания. «…стал гадать. На пятиалтынном. Война к Пасхе кончится, мы победим. До Рождества судьба моя изменится. Ну, хоть бы так» (25 ноября 1914). «Все начинает казаться предзнаменованием. Вышел в поле, посредине на фоне голубого мягкого осеннего неба чернеет кучка деревьев, чет или нечет, победа или нет. Слава Богу, чет. Да, теперь верю только чуду, иррациональному» (23 августа 1915). «…осмеливаюсь только на то, чтобы сунуть руку в ящик с шахматами и загадать: если белая фигура – буду до 1-го января опять в телеграфной роте. Фигура белая» (15 октября 1915). «Сую руку в коробку с папиросами и загадываю чет – перемена. Чет! // Хочется мне жизни, нового, света и огня, а тут скучное, покойное болото» (28 октября 1915). В поздних дневниках следы подобного мироощущения – того, как «…в отчаяньи гадал на пятиалтынном…» (4 января 1915), – остаются лишь в редком удивлении «мистике чисел» – совпадению календарных дат знаковых событий (родные умирали в начале апреля; об этом – записи от 3, 5 апреля 1940 г. и 15 марта 1942 г.). Наконец, слабым отголоском особой душевной чувствительности Вавилова в отношении совпадений и случайности можно, вероятно, считать два его увлечения: он был страстным библиофилом и грибником. И то и другое занятие – и поиск случайных ценных антикварных изданий в мусоре книжных развалов, и поиск грибов в лесу – довольно азартны («повезет – не повезет»).

Особым было отношение Вавилова к темноте. Уже говорилось, что молодой Вавилов считал себя «человеком ночи» (10 июля 1915). «Ночь – она моя, со своей зеркальной луной, звездами, мраком и тайной, а день – я его люблю, но в нем чужой» (5 января 1916). Чернокнижник Фауст, черная магия, силы тьмы… Так случайно вышло, что все свои главные научные опыты Вавилов проводил, высиживая по многу часов в полной темноте (метод гашения по порогу зрения). Также, помимо люминесцентных «ламп холодного света», Вавилов занимался приборами ночного видения: в годы войны руководил их разработкой и производством в Государственном комитете обороны. Позднее он исследовал как историк физики эпизод с фантастической «ночезрительной трубой» Ломоносова. При этом в обыденной жизни Вавилов, по воспоминаниям жены, «не терпел даже ночью полной темноты. Обязательно половина занавески на окне должна быть открыта. На ночном столике стояла лампа с самосветящимся абажуром, а около нее лежали кусочки какого-то вещества, светящегося ночью» ([Келер, 1975], с. 186).

Обе эти «околомагические» особенности поведения – обостренное восприятие случайности и необычное отношение к темной стороне мира – малозначительны. Сам Вавилов едва осознавал их наличие. Они почти незаметны на фоне явной аномалии вавиловского увлечения Фаустом, средневековой алхимией и прочей чертовщиной. Вот это свое увлечение – Вавилов вполне осознавал. «На днях, рассматривая на рентгеновском экране мои кишки и прочее, один врач выразился: „да у него вообще стиль готический“. Вполне правильно и не только в отношении скелета, кишечника и общей конституции, но и гораздо глубже. Средние века, Фауст, разноцветные витражи, алхимические бредни, „жил на свете рыцарь бедный“ – все это есть. Верно, стиль – готический» (12 марта 1940).

Выражение «готический стиль» можно соотнести с расхожим противопоставлением «темного Средневековья» рационализму последующих эпох. В сходном смысле – как противоположность рационализму – Вавилов также иногда употреблял слово «романтизм»: например, 18 сентября 1915 г. характеризовал войну как «романтическую, иррациональную», 12 марта 1940 г. сравнивал количество «романтизма и готики» в разных философских системах и т. п. В воспоминаниях он возвращался «к детству и веселому философическому романтизму 12–14 лет» (16 мая 1943). И «романтизм», и «готика» – воображаемый средневековый мир – однозначно нравились Вавилову. Музыка Баха переносила его в «средневековый рай» (14 декабря 1943). «Музыка прорывает окна в прошлое. Вальс „Фауста“: первый образ готических домиков, средневековой тайны, чертовщины, уюта – там навсегда и оставшихся. ‹…› …мальчишеские философски-ученые блуждания по лесам в 14 лет. Была же какая-то Фаустовская тайна во всем» (22 декабря 1943).

В истории Европы и готика, и романтизм остались в прошлом, закончились, исчезли. В истории Вавилова это произошло с его личным прошлым, детством. Детство, прошлое, воспоминания[547], «то, чего нет» противопоставляются у Вавилова настоящему, реальному, тому, что есть. «Так ясно становится, что прошлое – это то, чего больше нет и не будет» (20 апреля 1947). Дети, считал Вавилов, не отличают реальность от вымысла: в книге «Глаз и солнце» он писал, что лишь по мере взросления ребенок «постепенно все определеннее начинает отличать свои ощущения от внешнего мира, сон резко отделяется от действительности, обманы чувств – от реальности» ([Вавилов, 1928], с. 164–165). «…хочется назад к первоначальному миру, как в „сон“» (22 сентября 1947).

И Вавилов совершенно явно не хотел взрослеть.

До 1947 г. он неоднократно прямо писал, что ощущает себя мальчишкой. «Солдатчина – возвращение в детство. Ничего не знаю, хожу, кушаю, сплю, а там кто-то „взрослые“ обо всем заботятся…» (10 ноября 1914). «25-я весна для меня сегодня начинается. Прожил такую уйму лет, а позади, в сущности, ничего, так, парение надо всем, наслаждение всем, чувствую себя все-таки мальчишкой. Жизнь впереди, жизнь светлая, интересная» (12 марта 1915). «…похож на философствующего медвежонка» (2 августа 1915). «…вместе с этой тяжестью жизни до сих пор мальчишеские ощущения начинаемой, почти не начатой жизни» (25 марта 1940). С осени 1940 г. (арест брата) в дневнике стали появляться записи обратные по смыслу: «В эти жуткие дни я отчетливо ощутил, что старею. До сих пор почти всегда казался себе самому почти мальчишкой» (18 сентября 1940). «Очень ясно чувствую, что стал стариком. Сразу скачок почти из юношества в старость» (18 января 1943). Этот «скачок», правда, растянулся на десятилетие. «Чувствую явную старость. Из мальчишки прямо в старики» (31 декабря 1944). «Сам я растолстел, и наконец начинает пропадать то чувство молодости и мальчишества, которое так долго не покидало» (1 марта 1947). «Я как-то внезапно стал стариком» (27 августа 1950).

Также об особом отношении Вавилова к детству говорит то, что он удивительно часто и явно с удовольствием о нем вспоминал. Причем, что интересно, это началось уже в ранних дневниках: «А прежде, как хорошо, но и как грустно вспомнить прошлое, веру, счастье, елку, радостные лица, все это в тумане, все это такая радость» (25 декабря 1909) – подобных записей очень много. Поздние же дневники – с их общим отвращением к настоящему – ностальгичны насквозь. «Светлые детские воспоминания» (22 сентября 1946) – «путешествия в прошлое» (18 января 1948) – куда более «настоящие» грезы, чем те, в которые погружаешься при чтении романов. В воспоминаниях, которые Вавилов начал писать летом 1949 г., также примерно половина посвящена школьным годам, а половина – раннему детству. «Сознание, память стали вполне ясно формироваться на четвертом-пятом году, в доме на Никольском переулке. Память сохранила многие подробности: стройку, гашение извести, сад с вишнями и вьюнками, просторный сарай, где рубили капусту, собашник Героя, калитку, тополи на дворе, колонны соседнего Лабзовского дома. Но все это осколки, в целое не срастающиеся. Фон занят матерью, ангелом-хранителем, без нее все остальное немыслимо» ([Франк, 1991], c. 101). Уютом, безопасностью, прочностью мир детства Вавилова обязан его матери. От матери же, по мнению Вавилова, и необычные черты его личности: «Моей матери я обязан всем, что в моей натуре иррационально, поэтично и мистично» (13 сентября 1913).

Детскость в понимании Вавилова противоположна взрослости в смысле отношения к миру. Взрослой разумности, рациональности Вавиловым противопоставлялось особое детское «сладкое чувство „тайны“». Вот еще один большой отрывок о детстве из дневниковой записи от 30 марта 1942 г. (частично уже цитировавшейся): «На себя оглядываюсь. Всегда бессознательная тяга к „тайному“, „колдовскому“. Детские годы 10–12 лет: алхимия с колбами с кипящим розовым брокаровским маслом. Любовь к „чудесным“ книжкам – вроде „Волшебной лампы Аладдина“. ‹…› Игры в русалок, колдунов и какое-то сладкое чувство „тайны“, непонятное и сейчас. К „Фаусту“ прилип с ранних лет, привлекла его колдовская, магическая сторона. Этот „фаустизм“ всю жизнь тянется. А вместе с тем ясность естественника. Университет, физика. Как это совмещается – не знаю и понять не могу. Но всегда это было и никогда от этого не избавиться. Гофман, Фауст, Парацельс. ‹…› Собственно, из этого магического Drang’a[548] ясно, что с ранних лет тяготело „созерцание и творчество“ и не было интереса к жизни. // Страшно, однако, понимать себя только на закате». Об этом же есть запись и в раннем дневнике: «Я физик – всегда был фантастом и метафизиком. Вспомнить только мои детские „заветы“ с Богом, алхимию и всякую чертовщину» (4 января 1915). Еще до школы он «почему-то вникал в печатные церковные проповеди, брошюровал их, занимался „алхимией“ на основе брокарного мыла» (22 февраля 1948). «…всю жизнь тянет к одному, лет с восьми. Фауст, алхимическая игра с колбами…» (7 октября 1949).

Интересом к магии и всем прочим, «что в его натуре иррационально, поэтично и мистично», Вавилов, вероятнее всего, был обязан – через мать, няню и «чудесные» книжки – волшебным детским сказкам.

«Была у меня няня Аксинья Семеновна, старушка. ‹…› Нас она любила, и мы ее любили. ‹…› Рассказывала сказки и страсти. До сих пор помню сон, видел ад с чертями. Сочетание зрелища топящейся дровами печи, старой иконы и Аксиньиных рассказов» ([Франк, 1991], с. 99). «Раскапывая сейчас свою память, ясно вижу, что с ранних лет меня тянула романтика. Сначала черти на иконах, потом сказки Афанасьева с бесконечными вариантами на тему Вия, потом жуткая чертовщина польских сказок[549]. Это была совсем не религиозность, а какая-то специфическая симпатия к бабе-яге, лешим и пр., как бывает симпатия к кошкам и собакам. Это осталось на всю жизнь. И до сих пор тянут Гофман, немецкие романтики и романтика русских сказок. Смысла этого до сих пор не понял, но думаю, что смысл имеется» (там же, с. 104).

Кроме детских игр в алхимию и «специфической симпатии» к чертям, у вавиловского «фаустизма» обнаруживается и совершенно конкретный ранний сказочный источник. В воспоминаниях о детстве 59-летний академик Вавилов среди других «подарков матушки» на именины (сказок Афанасьева и «польских сказок с большой чертовщиной») особо выделяет «Аладдина и волшебную лампу»[550] – «маленькую книжку с кунстштюком: за ленточку можно было раскрыть эффектный пиршественный зал» ([Франк, 1991], с. 103). Вавилов упоминает эту книгу и в дневнике (только что процитированная запись 1942 г. о «любви к „чудесным“ книжкам – вроде „Волшебной лампы Аладдина“»). Дважды (!) – 19 марта и 24 мая 1944 г. – он смотрит знаменитый фильм об Аладдине. «В кино второй раз „Багдадский вор“ с Джаффаром, Джинны. А все-таки воспоминание об Аладдине и волшебной лампе сильнее, сложнее и магичнее этого цветного шедевра» (24 мая 1944). Вряд ли фигурирующая в сказке лампа (источник света) повлияла на то, что мальчик Вавилов стал именно оптиком. Но сюжетный ход с подчинением своей воле джинна, могущественного злого духа, полностью совпадает с сюжетом легенды о средневековом чернокнижнике.

Особое детское увлечение волшебными сказками повлияло на всю последующую жизнь Вавилова. В этом увлечении истоки и особого отношения к грезам (мечтаниям, философствованиям, запойному чтению, снам), и, возможно, некоторого общего инфантилизма в хорошем смысле этого слова. Вавилов до конца жизни наивно пытался сохранить детскую веру в некоторые вещи, в которые многим взрослым верить уже как-то и неловко – в прогресс, культуру, человечество. Если сохранившуюся детскую веру в чудеса он все же не готов был прямо признать, нагромождая вокруг этого вопроса целые философские конструкции, то кое-какие другие чудачества вполне осознанно себе позволял. Возобновление в конце тридцатых ведения откровенного личного дневника – как привык в юности – уже довольно необычно. Увлечение чертовщиной, «фаустизм» – несомненная странность: рассуждениями о Фаусте Вавилов заполнил десятки страниц в дневниках 1909–1916 гг., будучи уже 19-летним, он по-мальчишески наивно задумывался, а не перевести ли самому «Фауста» Гете на русский, 22-летним смотрел «Фауста» в Мюнхенском кукольном театре. Всю жизнь он жадно коллекционировал различные издания легенды о Фаусте. Страстная библиофилия Вавилова, нужно признать, также очень наивна[551] (как, впрочем – по самой своей сути, – и все другие виды коллекционирования) и, очевидно, берет начало если не с той самой «книжки с кунстштюком», то уж точно с самодельной детской полочки с парой книжек. Во время Второй мировой войны Вавилов получил откуда-то из-за рубежа еще одну книгу в коллекцию: огромный фолиант о своем любимце Леонардо да Винчи. «Бывало, ложась спать, президент Академии наук вполне по-детски клал эту книгу себе под подушку» ([Келер, 1975], с. 115). Племянник Вавилова, так пораженный светящимися в темноте нарисованными чертями, тоже вспоминает интерес Вавилова к «Фаусту» ([Ипатьев, 1974][552], с. 112): «После женитьбы некоторое время Сергей Иванович продолжал поэтизировать. Пожалуй, последние стихи его, сочиненные для меня, опять-таки путем импровизации (а я записывал), были стихи о Фаусте и Мефистофеле. Великая трагедия Гете всю жизнь занимала Сергея Ивановича. Он собирал все издания Фауста, и их накопилось у него, наверно, десятка полтора-два. Вот стихи про Фауста и Мефистофеля С. И. Вавилова.

Как-то Фауст и Мефистофель

Сидя чистили картофель.

Встал вдруг Фауст во весь рост,

Мефистофель поднял хвост.

Фауст сказал – „Ах, ты прохвост,

Две картошки ты украл.

Сукин сын ты и нахал“.

Мефистофель не бледнея

Встал и Фаусту дал по шее.

Доктор ахнуть не успел,

От него дух отлетел.

Завернув его в халат,

Черт унес его в свой ад».

17 октября 1914 г. 23-летний Вавилов написал: «…я был так странен – мистик и дитя, впрочем, многое так и осталось». Через 35 лет, 7 октября 1949 г., в очередной раз припомнив в дневниковой записи свои странности – библиофилию, любовь к прекрасному и появившуюся «лет в восемь» тягу к алхимическим играм, – академик Вавилов, «глава советской науки» (18 ноября 1946), делает тот же вывод: «Это – органическое, искони с детства, и с этим надо умирать».

Всю жизнь практикуясь в искусстве мечтания и фантазирования, ломая голову над возможностью чудес и волшебства (называя это по-взрослому – «загадкой сознания»), Вавилов в постановке важнейших экзистенциальных вопросов сохранил детскую наивность и искренность.

В дневниковых записях он обычно называл внука «маленький Сережа». Большому Сереже, с детства «любившему играть в магию» (13 марта 1910), чудо в общем-то удалось в итоге только одно – его жизнь в целом.

Пора скидывать «Я» и поступать в общий «Котел»

В искаженном и уменьшенном виде повторение церемонии, которая происходила 6000 лет тому назад при погребении Хеопса, вплоть до земляной пирамиды, только совсем маленькой. Люди не могут освободиться от некромантской мистики даже при коммунизме. Давно пора уничтожение трупов сделать чисто технической процедурой без участия родственников и близких, и безо всяких церемоний. Это же недостойно человека.

9 декабря 1945

С. И. Вавилов умер дома в ночь на 25 января 1951 г. (почти в очередную годовщину смерти брата Николая – 26 января, – опять «мистика чисел»). Похоронен на Новодевичьем – а не на родном Ваганьковском – кладбище.

Похороны прошли на государственном уровне. В течение двух дней, 26 и 27 января, несмотря на более чем двадцатиградусный мороз, десятки тысяч людей прошли через Колонный зал Дома Союзов, где был установлен гроб с телом академика Вавилова. Огромное количество венков не уместилось в Колонном зале, стена из них протянулась на несколько сотен метров – спускалась к Охотному Ряду, затем по улице Горького поднималась до проезда Художественного театра.

Кончине президента Академии наук были посвящены большие подборки материалов во всех главных газетах. В «Правде» 27 января под фотографией лежащего в гробу Вавилова был опубликован репортаж о похоронах:

У ГРОБА

Вчера трудящиеся Москвы прощались с крупнейшим ученым, выдающимся государственным и общественным деятелем, президентом Академии наук СССР, академиком Сергеем Ивановичем Вавиловым.

Колонный зал Дома Союзов в трауре. Люстры затянуты крепом. С мраморных колонн ниспадают бархатные полотнища, обрамленные траурными лентами. На высоком постаменте в окружении цветов и пальм установлен гроб с телом покойного.

В 11 часов утра открылся доступ в Колонный зал. Проститься с выдающимся ученым, отдавшим всю свою жизнь служению Родине, советской науке, великому делу коммунизма, пришли тысячи людей. Нескончаемым потоком мимо гроба шли ученые, рабочие и служащие московских предприятий и учреждений, сотрудники научно-исследовательских институтов, студенты, профессора высших учебных заведений, воины Советской Армии, школьники.

Отдать последний долг С. И. Вавилову пришли рабочие завода «Красный пролетарий», станкостроительного завода имени Орджоникидзе, Второго Государственного подшипникового завода, фабрики «Красный Октябрь» и других предприятий.

Печально звучат траурные мелодии Чайковского, Бетховена, Шопена.

Через каждые три минуты у гроба сменяется почетный караул. Траурную вахту несут академики И. П. Бардин, В. П. Волгин, А. Я. Вышинский, А. И. Опарин, Д. В. Скобельцын, А. В. Топчиев. Т. Д. Лысенко, В. В. Виноградов, Б. А. Введенский, И. Г. Петровский, В. Н. Сукачев, А. В. Палладин, Н. Н. Аничков, секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. Ф. Горкин, председатель исполкома Московского городского Совета депутатов трудящихся М. А. Яснов, министр высшего образования СССР С. В. Кафтанов, секретари МГК ВКП(б) И. И. Румянцев и Е. А. Фурцева. В почетный караул становятся видные ученые союзных республик, стахановцы московских предприятий, представители партийных, советских и общественных организаций столицы, генералы и офицеры Советской Армии.

Многочисленные делегации возлагают венки – знак глубокой признательности крупнейшему ученому, видному государственному и общественному деятелю С. И. Вавилову. У гроба – венок от Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б). На алой ленте слова: «Выдающемуся советскому ученому, президенту Академии наук СССР Сергею Ивановичу Вавилову».

Возложены венки от Президиума Верховного Совета СССР, от Совета Министров РСФСР, от президиума Академии наук СССР, от МК и МГК ВКП(б), от Всесоюзного Центрального Совета Профессиональных Союзов, от ЦК ВЛКСМ, от правления Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний, от академий наук союзных республик, от министерств, научных учреждений и предприятий.

Венков становится все больше и больше.

Имя академика С. И. Вавилова широко известно в нашей стране. Его кипучая, многогранная деятельность была направлена на развитие советской науки, служащей интересам народа.

Среди тех, кто пришел проститься с Сергеем Ивановичем, можно видеть ученых многих национальностей, научных сотрудников институтов, лекторов Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний. Многие из них являются учениками покойного.

В зале проходят деятели науки и практики, которые в творческом содружестве трудятся над разработкой важнейших проблем, связанных с осуществлением гигантских строек на Волге, Днепре, Дону и Аму-Дарье. Этой грандиозной задаче нашей современности много сил и энергии отдавал С. И. Вавилов, являясь председателем созданного при президиуме Академии наук СССР Комитета содействия великим стройкам коммунизма.

Имя С. И. Вавилова пользуется большой известностью за пределами нашей Родины. Проститься с покойным в Колонный зал Дома Союзов вчера пришли представители стран народной демократии. К гробу возложены венки от правительств, посольств и дипломатических миссий Китая, Польши, Чехословакии, Румынии, Венгрии, Болгарии, Монгольской Народной Республики, Корейской Народно-Демократической Республики, Албании, Германской Демократической Республики.

Беспрерывно меняется почетный караул. Траурную вахту посменно несут ученые, Герои Советского Союза, Герои Социалистического Труда, лауреаты Сталинских премий, учителя, врачи, знатные люди промышленности и транспорта.

…23 часа 50 минут. Доступ к телу покойного прекращен. В зале остаются родные и близкие С. И. Вавилова.

В течение дня через Колонный зал Дома Союзов прошли десятки тысяч трудящихся. Они прощались с талантливым организатором научных сил нашей страны, верным сыном социалистической Родины, преданным великому делу Ленина – Сталина.

В некрологе, опубликованном в журнале «Nature», говорилось, что проделанная Вавиловым «работа на благо Родины превосходит выпадающую на долю одного человека. Наряду с Ломоносовым его будут считать одним из великих создателей науки в СССР».

Совет Министров СССР принял специальное постановление «Об увековечении памяти президента Академии наук СССР академика С. И. Вавилова и обеспечении его семьи».

В 1951 г. его имя было присвоено Государственному оптическому институту и Институту физических проблем АН СССР[553]. Впоследствии имя С. И. Вавилова было присвоено Минскому механическому заводу, Всесоюзному научно-исследовательскому проектно-конструкторскому технологическому светотехническому институту (ВНИСИ) и Институту истории естествознания и техники. В Академии наук была учреждена Золотая медаль имени С. И. Вавилова, стипендии имени С. И. Вавилова для аспирантов-физиков.

В 1951 г. Вавилову посмертно была присуждена третья Сталинская премия в области техники за разработку люминесцентных ламп (совместно с группой ученых и инженеров), в 1952 г. – четвертая Сталинская премия «за выдающиеся научные работы в области физических наук, за научные труды „Микроструктура света“ и „Глаз и Солнце“» (книга «Глаз и Солнце» в 1950 г. была издана в пятый раз).

В 1951–1956 гг. было издано четырехтомное собрание его трудов. В 1991 г. в особо изданном к 100-летию со дня рождения Вавилова Всесоюзным обществом «Знание» «Рекомендательном указателе литературы в помощь лектору» приведен список из 50 статей и книг, посвященных Вавилову. В перечне литературы о Вавилове в биографии 2003 г. – более 350 наименований ([Левшин, 2003], с. 363–389).

Около нового здания ФИАНа в Москве, Государственного оптического института в Ленинграде и Белорусского оптико-механического объединения в Минске возведены памятники С. И. Вавилову. Бюст Вавилова стоит в фойе физического факультета МГУ. Мемориальные доски в память Вавилова установлены на здании ГОИ, на старом здании ФИАНа, на домах, где жил Вавилов в Москве, в Йошкар-Оле, на даче в поселке Мозжинка.

В 1961 г. были выпущены в обращение почтовая марка, почтовая открытка и почтовый конверт с портретом Вавилова.

Одна из самых длинных улиц Москвы, на которой располагалось много институтов (с 1952 г. она называлась «1-й Академический проезд», до этого «Свалочное шоссе»), была в 1963 г. названа в честь Сергея Вавилова. Есть песня, посвященная этой улице, – «Улица Вавилова» (Алексей Кортнев и группа «Несчастный случай»), бодрый припев которой звучит так: «Улица Вавилова, улица Вавилова, // Имени ученого // Клевого, нехилого». Именем Братьев Вавиловых названа также улица в Ленинграде. Есть улицы имени С. И. Вавилова в Бухаре, Йошкар-Оле, Перми, Томске и Дубне. Имя С. И. Вавилова носят несколько морских судов. Имя «Vavilov» присвоено кратеру на обратной стороне Луны[554] (с 1970 г.) и одному из астероидов (№ 2862, с 1977 г.).

Приложения

Приложение 1. Любимые поэты

Молодой Вавилов часто выписывал в дневник понравившиеся стихи (например, каждый год начинал поэтическим эпиграфом из Тютчева, Пушкина, Лермонтова, Гете). В поздних дневниках стихотворения выписаны всего несколько раз, но по-прежнему нередко цитируются по памяти отдельные яркие строки.

Некоторые из этих стихотворных строк – по сути проходные поэтические штампы и малоинтересны. Например, Вавилов многократно по самым разным поводам употребляет выражение из «Бориса Годунова» Пушкина «минувшее проходит предо мною»; и в ранних, и в поздних дневниках девять раз цитирует оборот из поэмы Лермонтова «Демон»*[555] «без руля и без ветрил» и четыре раза «будь к земному без участья»; шесть раз встречается в дневниках оборот «хаоса бытность довременна» из архаичной оды Державина «Бог»*; восемь раз цитируется реплика шекспировского Гамлета «The time is out of joints» («Распалась связь времен») – уж не говоря о фразах из «Фауста»: «Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust»[556], «Verweile doch, du bist so schön»[557] и т. п.

Но часто поэтические цитаты употребляются Вавиловым не только «для красного словца», они вполне уместно вплетаются в авторские рассуждения. Например, 26 декабря 1915 г. Вавилов записывает строки стихотворения Пушкина «Поэт и толпа»*: «Не для житейского волненья, не для корысти, не для битв…» – и дальше вместо «Мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв», продолжает: «…а для спокойного созерцания рожден я…» Даже некоторые «заезженные» в дневнике обороты явно несли для Вавилова особый, глубоко личный смысл, как, например, пять раз повторяющаяся в разные годы фраза «дурак ожидает ответа» – финальная строка русского перевода известного стихотворения Г. Гейне (1797–1856) «Вопросы»*.

Особая смысловая нагруженность и уместность использования характерны, разумеется, для цитат из любимых поэтов. Но очень грубый «рейтинг любимости» можно составить и просто прикинув частоту цитирования и упоминания имен поэтов.

Оказывается, что по количеству упоминаний в дневнике (не только имен поэтов, но вообще любых имен) на первом месте – вовсе не Гете (более 130 раз), а Пушкин (более 200 раз)[558].

Эпиграфами из Пушкина Вавилов начинал дневники двух лет. Эпиграф к 1913 г. – строки из стихотворения «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит»*: «На свете счастья нет, // а есть покой и воля». Эпиграф к 1914 г. – из стихотворения «Предчувствие»*: «Сохраню ль к судьбе презренье? // Понесу ль навстречу ей // Непреклонность и терпенье // Гордой юности моей?»

Многократно с помощью Пушкина Вавилов пытался выразить свои переживания. «…мне почти 21 год и ничего не сделано. Мечты ‹…› исчезают, и „День каждый, каждую годину // Привык я думой провожать // Грядущей смерти годовщину // Меж них стараясь угадать“[559]. // Скучно, страшно и грустно. Петля внешних занятий меня запутывает с каждым днем, я барахтаюсь, хватаюсь за все и не схватываю ничего и только мой индифферентизм, лень, безволие и эстетизм держат меня на верху пучины и не дают потонуть» (29 февраля 1912). Итог прошедшего 1912 г. Вавилов подвел словами: «Я пережил свои желанья // Я разлюбил свои мечты»[560] (31 декабря 1912). «Словно для меня написано: // Ни для житейского волненья, // Ни для корысти, ни для битв // – Мы рождены для вдохновенья // Для звуков сладких и молитв[561] // В том и вся беда, что сейчас нет ни вдохновенья, ни звуков сладких, ни молитв, житейских же волнений сколько угодно» (16 октября 1915). Использовать пушкинские строки как средство самовыражения Вавилов продолжал – хотя уже и не так часто – и в поздних дневниках. «Я – президент, „но счастья нет измученной душе“[562]» (2 апреля 1947).

Некоторые стихотворения Пушкина цитируются особенно часто. Трижды – разные строки из стихотворения «Поэт и толпа». Четыре раза Вавилов записывает строки из «Евгения Онегина»: «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей». Пять раз вспоминает строки из стихотворения «Герой»*: «Тьмы низких истин мне дороже // Нас возвышающий обман». Семь раз пишет: «Что пройдет, то будет мило»[563] (стихотворение «Если жизнь тебя обманет»*). По несколько раз Вавилов употребляет и многие другие известные пушкинские обороты.

Переписаны в дневник (10 мая 1910) также большие отрывки знаменитой пушкинской «Сцены из „Фауста“», и несколько раз в разные годы процитированы реплики пушкинского Фауста.

Хотя формально по частоте упоминаний в дневнике на втором месте оказывается Гете, но это вряд ли говорит об отношении Вавилова к нему именно как к поэту – скорее как к автору произведения о Фаусте.

Дневник за 1911 г. Вавилов начал эпиграфом – строками из «Фауста». После этого (в основном в ранних дневниках) много отрывков из «Фауста» – чаще несколько слов, но иногда и десятки строк – были выписаны еще больше 30 раз. Некоторые – неоднократно: например, трижды – первые строки поэмы «Ihr naht euch wieder, schwankende Gestalten…» – «Вы вновь со мной, туманные виденья…»; четырежды «Ihr durchstudiert die groß´ und kleine Welt…» – «Большой и малый свет вам изучать придется. // А там – пускай все остается, // Как бог пошлет»; трижды (в том числе и в поздних дневниках – 30 июня 1946 г.) – сетование Фауста «Da stheh ich nun, ich armer Tor // Und bin so klug als wie zuvor» – «И не умней я стал в конце концов, // чем прежде был… Глупец я из глупцов!»

На фоне громады «Фауста» цитирование других поэтических произведений Гете почти незаметно. В записи от 31 декабря 1911 г. выписана эпиграмма Гете «Aus einer grossen Gesellschaft heraus…» и т. д. – «Из общества с коллегой в час ночной // Ученый шел, задумавшись, домой. // „Вам там понравилось?“ – Ученый отвечал: // „Будь это книги, – я б их не читал!“»[564]. 21 ноября 1914 г. выписаны шесть строк из пьесы «Торквато Тассо». Вся запись от 3 августа 1939 г. – одна строфа стихотворения Гете «Блаженное томление»* из сборника «Западно-восточный диван»: «И покуда не поймешь: // Смерть – для жизни новой, // Хмурым гостем ты живешь // На Земле суровой»[565]. Остальные прочитанные произведения Гете лишь упоминаются.

Следующий по частоте упоминаний (около двух десятков цитирований) – Ф. И. Тютчев.

Вавилов начал дневник 1909 г. 1 января с эпиграфа – последних девяти строк стихотворения Тютчева «Тени сизые смесились»*.

Через неделю, 8 января 1909 г., появление такого эпиграфа объясняется: «Хочу писать для кружка статейку о Тютчеве, поэте, которого я буквально открыл нечаянно на Рождестве, и поэт, который стал теперь моим любимым поэтом. В нем я услышал такие яркие, полные мотивы отрицания личности, проповедь саморастворения в природе, в сравнении с которыми блекнет иногда Пушкин».

Строку из стихотворения, с которой начинается эпиграф – «Всё во мне, и я во всем!», – Вавилов цитирует еще четыре раза (дважды в поздних дневниках).

Восторженное отношение к Тютчеву со временем несколько охладело (см. запись от 1 января 1910 г.), но в числе любимых поэтов он остался и многократно цитировался. В ранних дневниках Вавилов трижды по разным поводам записывал строки из стихотворения Тютчева «Поэзия»*: «и на бушующее море льет примирительный елей» (причем цитировал по памяти – заменяя «море» на «волны»), дважды вспомнил знаменитое выражение «аршином общим не измерить» (2 октября 1912 г., 18 ноября 1916 г. – «нас „аршином не обнять“»). 12 марта 1914 г. выписаны строки из стихотворения «И чувства нет в твоих очах»*: «Мужайся, сердце, до конца: // И нет в творении – творца. // И смысла нет в мольбе!» 6 октября 1914 г. выписаны первые три строки известного стихотворения «Есть в осени первоначальной». В 1915 и 1941 гг. Вавилов вспоминает слова «Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?» из стихотворения «Silentium!»*. В поздних дневниках (с 1940 по 1946 г.) Вавилов четыре раза цитирует строки из стихотворения Тютчева «Смотри, как на речном просторе»*: «О, нашей мысли обольщенье, // Ты, человеческое Я…» – причем трижды цитирует неточно – путает мысль и жизнь, вместо «мысли» пишет «жизни»: «О человеческое „я“, о нашей жизни обольщенье», «О, нашей жизни обольщенье, ты – человеческое я». 14 ноября 1943 г. Вавилов выписывает строку из стихотворения «О чем ты воешь, ветр ночной»*: «Только музыка одна „понятным сердцу языком твердит о непонятной муке“». 18 декабря 1949 г. Вавилов цитирует последнюю строку из знаменитого четверостишия:

Природа – сфинкс. И тем она верней

Своим искусом губит человека,

Что, может статься, никакой от века

Загадки нет и не было у ней.

По количеству цитирований с Тютчевым может поспорить Лермонтов. Эпиграф к дневнику 1915 г. – отрывок из стихотворения «Валерик»* с известными строками «Судьбе как турок иль татарин // За все я ровно благодарен». В тот же день 1 января 1915 г. Вавилов выписывает строки из стихотворения «Выхожу один я на дорогу»*: «Уж не жду от жизни ничего я, // И не жаль мне прошлого ничуть, // Я ищу свободы и покоя; // Я б хотел забыться и заснуть», и сразу вслед за ними строки из стихотворения «По небу полуночи…»*: «По небу полуночи ангел летел // И тихую песню он пел // И месяц, и звезды, и тучи толпой // Внимали той песне святой». 13 октября 1941 г. Вавилов цитирует известный лермонтовский перевод стихотворения Гете: «Подожди немного, // Отдохнешь и ты». Некоторые строки Лермонтова Вавилов вспоминает особенно часто – четырежды в поздних дневниках строки из стихотворения «Гляжу на будущность с боязнью»*: «И как преступник перед казнью ищу кругом души родной». Шесть раз – тоже в поздних дневниках – начало стихотворения «И скучно и грустно»*: «…некому руку подать в минуту душевной невзгоды».

В 1949 и 1951 гг. Вавилов цитирует заключительную реплику Бранда, героя одноименной пьесы Г. Ибсена: «Боже, ответь хоть в час смерти моей // Легче ль песчинки в деснице твоей // Воли людской quantum satis?»[566] Эти же слова Бранда звучат в последних строках поэмы А. Блока «Возмездие»*: «…жизнь – безмерно боле, // Чем quantum satis Бранда воли» – этой поэмой Блока Вавилов в свое время был очень впечатлен. 30 марта 1914 г. в дневник вклеена вырезка из газеты «Русское слово» с прологом к поэме. Трижды в 1946 и 1948 гг. Вавилов цитирует в дневнике строки из стихотворения Блока «Равенна»: «Дома и люди – все гроба», в 1946 г. вспоминает стихотворение «Петроградское небо мутилось дождем».

Других поэтов конца XIX – начала XX в. Вавилов тоже неплохо знал. В годовщину смерти Н. И. Вавилова С. И. Вавилов вспоминает строки из стихотворения (автоэпитафии) Андрея Белого (1884–1928) «Друзьям»* (1907): «Думой века измерил, а жизнь прожить не сумел»; за 30 лет до этого, 3 августа 1915, Вавилов выписал в дневник финал другого стихотворения Белого – «Отчаянье»*: «Исчезни в пространство, исчезни, // Россия, Россия моя!» Дважды в поздних дневниках – 3 апреля 1941 г. и 15 мая 1949 г. – он вспоминает строку из известного стихотворения В. Я. Брюсова (1873–1924) «Грядущие гунны»*: «А мы, мудрецы и поэты…». 25 августа 1916 г. выписывает строки стихотворения В. С. Соловьева (1853–1900) «Милый друг, иль ты не видишь…»*: «Милый друг, иль ты не видишь, // Что все видимое нами // Только призрак, только тени // От незримого очами» – и вновь вспоминает это стихотворение 16 августа 1941 г.: «О Николае сведений никаких, и все становится мрачнее и страшнее и „одно на целом свете верно то, что сердце сердцу говорит в немом привете“».

Знал Вавилов и поэтов начала XIX в. (помимо уже упомянутого Г. Р. Державина). Несколько раз – в основном в ранних дневниках – он цитирует стихи Е. А. Баратынского (1800–1844), в том числе пять раз строки из стихотворения «На смерть Гете» (1832). В записях по поводу чьей-то смерти несколько раз цитируется «Торжество победителей» (1828, перевод баллады Шиллера «Das Siegesfest») В. А. Жуковского (1783–1852): «Спящий в гробе мирно спи…» 21 сентября 1910 г. молодой Вавилов выписывает в дневник строки из стихотворения И. М. Долгорукова (1764–1823) «Хижина на Рпени», в 1911 г. – пишет свои полемические вариации на тему двустишья А. Н. Нахимова (1782–1814): «Коли наука – огнь, печь – наша голова // Что ж разум нам? Солома и дрова» (20 января 1911).

Из других имен русских поэтов можно упомянуть «походя» цитируемых А. К. Толстого (1817–1875), К. Р. (великого князя К. К. Романова, 1858–1915), Н. А. Некрасова (1821–1877).

Поэты, писавшие на других знакомых Вавилову языках, цитируются в дневнике существенно реже. Дважды, в 1910 и 1941 гг., Вавилов упоминает в рассуждениях «Оду к радости» Ф. Шиллера (1759–1805) и цитирует знаменитую строчку «Seid umschlungen Millionen»[567]. В период изучения латыни Вавилов изредка цитирует Горация. На французском цитирует (или переписывает в дневник) стихи П. Верлена (1844–1896), Э. Ростана (1868–1918), Ж. М. Гюйо (1854–1888), нескольких других поэтов, упоминает патриотическую песню «Ça ira!» (с призывом «Аристократов на фонарь!»). На итальянском – всего пару раз цитирует «Божественную комедию» Данте, упоминает Г. д’ Аннунцио (1863–1938) да еще в дневниках 1915–1916 гг. для обозначения разухабистой жизни армейских сослуживцев использует полтора десятка раз итальянский оборот «Gradita è la vita fra Bacco ed Amor»[568] – строку из ариетты Дж. Россини (1792–1868) «Оргия» на стихи К. Пеполи (1796–1881).

Из «иностранных» поэтов Вавилов особо выделил Омара Хайяма: «Прочел еще раз Омара Хайяма в немецком переводе. Омар в 11-м веке сказал почти все, что сказали потом все этические мудрецы вместе взятые. В пределах „обыденного“ опыта он исчерпал вопрос. Он не догадался только до эволюции, которая придает смысл всем неприятностям человеческим, смысл не индивидуальный, а природный, родовой, космический» (12 февраля 1950).

Ниже приводятся некоторые из процитированных Вавиловым в дневнике стихотворений (Пушкин, Тютчев, Лермонтов, Гейне, Белый, Брюсов, Державин, Соловьев, Гете, Блок).

А. С. Пушкин

«Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит» (1834)

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит –

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля –

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

«Я пережил свои желанья» (1821)

Я пережил свои желанья,

Я разлюбил свои мечты;

Остались мне одни страданья,

Плоды сердечной пустоты.

Под бурями судьбы жестокой

Увял цветущий мой венец –

Живу печальный, одинокой,

И жду: придет ли мой конец?

Так, поздним хладом пораженный,

Как бури слышен зимний свист,

Один – на ветке обнаженной

Трепещет запоздалый лист!..

«Если жизнь тебя обманет» (1825)

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

«Предчувствие» (1828)

Снова тучи надо мною

Собралися в тишине;

Рок завистливый бедою

Угрожает снова мне…

Сохраню ль к судьбе презренье?

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?

Бурной жизнью утомленный,

Равнодушно бури жду:

Может быть, еще спасенный,

Снова пристань я найду…

‹…›

«Поэт и толпа» (1828)

Procul este, profani[569]

Поэт по лире вдохновенной

Рукой рассеянной бряцал.

Он пел – а хладный и надменный

Кругом народ непосвященный

Ему бессмысленно внимал.

И толковала чернь тупая:

«Зачем так звучно он поет?

Напрасно ухо поражая,

К какой он цели нас ведет?

О чем бренчит? чему нас учит?

Зачем сердца волнует, мучит,

Как своенравный чародей?

Как ветер, песнь его свободна,

Зато как ветер и бесплодна:

Какая польза нам от ней?»

Поэт.

Молчи, бессмысленный народ,

Поденщик, раб нужды, забот!

Несносен мне твой ропот дерзкий,

Ты червь земли, не сын небес;

Тебе бы пользы все – на вес

Кумир ты ценишь Бельведерский.

Ты пользы, пользы в нем не зришь.

Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?

Печной горшок тебе дороже:

Ты пищу в нем себе варишь.

Чернь.

Нет, если ты небес избранник,

Свой дар, божественный посланник,

Во благо нам употребляй:

Сердца собратьев исправляй.

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны;

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы;

Гнездятся клубом в нас пороки.

Ты можешь, ближнего любя,

Давать нам смелые уроки,

А мы послушаем тебя.

Поэт.

Подите прочь – какое дело

Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело,

Не оживит вас лиры глас!

Душе противны вы, как гробы.

Для вашей глупости и злобы

Имели вы до сей поры

Бичи, темницы, топоры; –

Довольно с вас, рабов безумных!

Во градах ваших с улиц шумных

Сметают сор, – полезный труд! –

Но, позабыв свое служенье,

Алтарь и жертвоприношенье,

Жрецы ль у вас метлу берут?

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

«Брожу ли я вдоль улиц шумных» (1829)

Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Вхожу ль во многолюдный храм,

Сижу ль меж юношей безумных,

Я предаюсь моим мечтам.

Я говорю: промчатся годы,

И сколько здесь ни видно нас,

Мы все сойдем под вечны своды –

И чей-нибудь уж близок час.

‹…›

День каждый, каждую годину

Привык я думой провождать,

Грядущей смерти годовщину

Меж их стараясь угадать.

‹…›

И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять.

«Герой» (1830)

‹…›

Да будет проклят правды свет,

Когда посредственности хладной,

Завистливой, к соблазну жадной,

Он угождает праздно! – Нет!

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман…

Оставь герою сердце… что же

Он будет без него? Тиран…

Ф. И. Тютчев

«Silentium!»[570] (1829 или начало 1830-х)

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои –

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне

Безмолвно, как звезды в ночи, –

Любуйся ими – и молчи.

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи, –

Питайся ими – и молчи.

Лишь жить в себе самом умей –

Есть целый мир в душе твоей

Таинственно-волшебных дум;

Их оглушит наружный шум,

Дневные разгонят лучи, –

Внимай их пенью – и молчи!..

«Тени сизые смесились» (1835)

Тени сизые смесились,

Цвет поблекнул, звук уснул –

Жизнь, движенье разрешились

В сумрак зыбкий, в дальний гул…

Мотылька полет незримый

Слышен в воздухе ночном…

Час тоски невыразимой!..

Всё во мне, и я во всем!..

Сумрак тихий, сумрак сонный,

Лейся в глубь моей души,

Тихий, темный, благовонный,

Все залей и утиши.

Чувства мглой самозабвенья

Переполни через край!..

Дай вкусить уничтоженья,

С миром дремлющим смешай!

«И чувства нет в твоих очах» (1836)

И чувства нет в твоих очах,

И правды нет в твоих речах,

И нет души в тебе.

Мужайся, сердце, до конца:

И нет в творении творца!

И смысла нет в мольбе!

«О чем ты воешь, ветр ночной» (1836)

О чем ты воешь, ветр ночной?

О чем так сетуешь безумно?..

Что значит странный голос твой,

То глухо жалобный, то шумный?

Понятным сердцу языком

Твердишь о непонятной муке –

И роешь и взрываешь в нем

Порой неистовые звуки!..

О, страшных песен сих не пой

Про древний хаос, про родимый!

Как жадно мир души ночной

Внимает повести любимой!

Из смертной рвется он груди,

Он с беспредельным жаждет слиться!..

О, бурь заснувших не буди –

Под ними хаос шевелится!..

«Поэзия» (конец 1840-х – не позднее 1850 г.)

Среди громов, среди огней,

Среди клокочущих страстей,

В стихийном, пламенном раздоре,

Она с Небес слетает к нам –

Небесная к Земным Сынам,

С лазурной ясностью во взоре –

И на бунтующее Море

Льет примирительный елей.

«Смотри, как на речном просторе» (1851)

Смотри, как на речном просторе,

По склону вновь оживших вод,

Во всеобъемлющее море

За льдиной льдина вслед плывет.

На солнце ль радужно блистая,

Иль ночью в поздней темноте,

Но все, неизбежимо тая,

Они плывут к одной мете.

Все вместе – малые, большие,

Утратив прежний образ свой,

Все – безразличны, как стихия, –

Сольются с бездной роковой!..

О, нашей мысли обольщенье,

Ты, человеческое Я,

Не таково ль твое значенье,

Не такова ль судьба твоя?

М. Ю. Лермонтов

«По небу полуночи ангел летел» (1831)

По небу полуночи ангел летел,

И тихую песню он пел,

И месяц, и звезды, и тучи толпой

Внимали той песне святой.

Он пел о блаженстве безгрешных духов

Под кущами райских садов,

О Боге великом он пел, и хвала

Его непритворна была.

Он душу младую в объятиях нес

Для мира печали и слез;

И звук его песни в душе молодой

Остался – без слов, но живой.

И долго на свете томилась она,

Желанием чудным полна,

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.

«И скучно и грустно» (1840)

И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят – все лучшие годы!

Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда,

А вечно любить невозможно.

В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:

И радость, и муки, и все там ничтожно…

Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг

Исчезнет при слове рассудка;

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, –

Такая пустая и глупая шутка…

«Выхожу один я на дорогу» (1841)

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сияньи голубом…

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чем?

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб вечно зеленея

Темный дуб склонялся и шумел.

«Валерик» (1843)

‹…›

Страницы прошлого читая,

Их по порядку разбирая

Теперь остынувшим умом,

Разуверяюсь я во всем.

…

Влачил я цепь тяжелых лет;

И размышлением холодным

Убил последний жизни цвет.

‹…›

Мой крест несу я без роптанья:

То иль другое наказанье?

Не все ль одно. Я жизнь постиг;

Судьбе как турок иль татарин

За все я ровно благодарен;

У Бога счастья не прошу

И молча зло переношу.

Быть может, небеса востока

Меня с ученьем их Пророка

Невольно сблизили. Притом

И жизнь всечасно кочевая,

Труды, заботы ночь и днем,

Все, размышлению мешая,

Приводит в первобытный вид

Больную душу: сердце спит,

Простора нет воображенью…

И нет работы голове…

Зато лежишь в густой траве,

И дремлешь под широкой тенью

Чинар иль виноградных лоз…

‹…›

Тянулись горы – и Казбек

Сверкал главой остроконечной.

И с грустью тайной и сердечной

Я думал: жалкий человек.

‹…›

…В самозабвеньи

Не лучше ль кончить жизни путь?

И беспробудным сном заснуть

С мечтой о близком пробужденьи?

«Гляжу на будущность с боязнью» (1838?)

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской

И, как преступник перед казнью,

Ищу кругом души родной;

Придет ли вестник избавленья

Открыть мне жизни назначенье,

Цель упований и страстей,

Поведать – что мне бог готовил,

Зачем так горько прекословил

Надеждам юности моей.

Земле я отдал дань земную

Любви, надежд, добра и зла;

Начать готов я жизнь иную,

Молчу и жду: пора пришла.

Я в мире не оставлю брата,

И тьмой и холодом объята

Душа усталая моя;

Как ранний плод, лишенный сока,

Она увяла в бурях рока

Под знойным солнцем бытия.

«Демон» (1829–1839)

‹…›

На воздушном океане,

Без руля и без ветрил,

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил;

Средь полей необозримых

В небе ходят без следа

Облаков неуловимых

Волокнистые стада.

Час разлуки, час свиданья –

Им ни радость, ни печаль;

Им в грядущем нет желанья

И прошедшего не жаль.

В день томительный несчастья

Ты об них лишь вспомяни;

Будь к земному без участья

И беспечна, как они!

‹…›

Г. Гейне

«Вопросы» (1859, перевод М. Л. Михайлова)

У моря, пустынного моря полночного

Юноша грустный стоит.

В груди тревога, сомненьем полна голова,

И мрачно волнам говорит он:

«О! разрешите мне, волны,

Загадку жизни –

Древнюю, полную муки загадку!

Уж много мудрило над нею голов –

Голов в колпаках с иероглифами,

Голов в чалмах и черных, с перьями, шапках,

Голов в париках и тысячи тысяч других

Голов человеческих, жалких, бессильных…

Скажите мне, волны, чтó есть человек?

Откуда пришел он? куда пойдет?

И кто там над нами на звездах живет?»

Волны журчат своим вечным журчаньем;

Веет ветер; бегут облака;

Блещут звезды безучастно-холодные…

И ждет безумец ответа!

Андрей Белый

«Друзьям (автоэпитафия)» (1907)

Золотому блеску верил,

А умер от солнечных стрел.

Думой века измерил,

А жизнь прожить не сумел.

Не смейтесь над мертвым поэтом:

Снесите ему цветок.

На кресте и зимой и летом

Мой фарфоровый бьется венок.

Цветы на нем побиты.

Образок полинял.

Тяжелые плиты.

Жду, чтоб их кто-нибудь снял.

Любил только звон колокольный

И закат.

Отчего мне так больно, больно!

Я не виноват.

Пожалейте, придите;

Навстречу венком метнусь.

О, любите меня, полюбите –

Я, быть может, не умер, быть может,

Проснусь –

Вернусь!

«Отчаянье» (1908)

(З. Н. Гиппиус)

Довольно: не жди, не надейся –

Рассейся, мой бедный народ!

В пространство пади и разбейся

За годом мучительный год!

Века нищеты и безволья.

Позволь же, о родина мать,

В сырое, в пустое раздолье,

В раздолье твое прорыдать –

Туда, на равнине горбатой, –

Где стая зеленых дубов

Волнуется купой подъятой,

В косматый свинец облаков,

Где по полю Оторопь рыщет,

Восстав сухоруким кустом,

И ветер пронзительно свищет

Ветвистым своим лоскутом,

Где в душу мне смотрят из ночи,

Поднявшись над сетью бугров,

Жестокие, желтые очи

Безумных твоих кабаков, –

Туда, – где смертей и болезней

Лихая прошла колея, –

Исчезни в пространство, исчезни,

Россия, Россия моя!

В. Я. Брюсов

«Грядущие гунны» (1904–1905)

Топчи их рай, Аттила.

Вяч. Иванов

Где вы, грядущие гунны,

Что тучей нависли над миром!

Слышу ваш топот чугунный

По еще не открытым Памирам.

На нас ордой опьянелой

Рухните с темных становий –

Оживить одряхлевшее тело

Волной пылающей крови.

Поставьте, невольники воли,

Шалаши у дворцов, как бывало,

Всколосите веселое поле

На месте тронного зала.

Сложите книги кострами,

Пляшите в их радостном свете,

Творите мерзость во храме, –

Вы во всем неповинны, как дети!

А мы, мудрецы и поэты,

Хранители тайны и веры,

Унесем зажженные светы,

В катакомбы, в пустыни, в пещеры.

И что, под бурей летучей,

Под этой грозой разрушений,

Сохранит играющий Случай

Из наших заветных творений?

Бесследно все сгибнет, быть может,

Что ведомо было одним нам,

Но вас, кто меня уничтожит,

Встречаю приветственным гимном.

Г. Р. Державин

Ода «Бог» (1784)

О Ты, пространством бесконечный,

Живый в движеньи вещества,

Теченьем времени превечный,

Без лиц, в трех Лицах Божества!

Дух всюду сущий и единый,

Кому нет места и причины,

Кого никто постичь не мог,

Кто все Собою наполняет,

Объемлет, зиждет, сохраняет,

Кого мы называем – Бог.

Измерить океан глубокий,

Сочесть пески, лучи планет

Хотя и мог бы ум высокий –

Тебе числа и меры нет!

Не могут духи просвещенны,

От света Твоего рожденны,

Исследовать судеб Твоих:

Лишь мысль к Тебе взнестись дерзает,

В Твоем величьи исчезает,

Как в вечности прошедший миг.

Хаоса бытность довременну

Из бездн Ты вечности воззвал,

А вечность, прежде век рожденну,

В Себе самом Ты основал:

Себя Собою составляя,

Собою из Себя сияя,

Ты свет, откуда свет истек.

Создавый все единым словом,

В твореньи простираясь новом,

Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек!

‹…›

Ты есть! – природы чин вещает,

Гласит мое мне сердце то,

Меня мой разум уверяет,

Ты есть – и я уж не ничто!

Частица целой я вселенной,

Поставлен, мнится мне, в почтенной

Средине естества я той,

Где кончил тварей Ты телесных,

Где начал Ты духов небесных

И цепь существ связал всех мной.

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь – я раб – я червь – я Бог!

Но, будучи я столь чудесен,

Отколе происшел? – безвестен;

А сам собой я быть не мог.

‹…›

В. С. Соловьев

«Милый друг, иль ты не видишь…» (1892)

Милый друг, иль ты не видишь,

Что все видимое нами –

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,

Что житейский шум трескучий –

Только отклик искаженный

Торжествующих созвучий?

Милый друг, иль ты не чуешь,

Что одно на целом свете –

Только то, что сердце к сердцу

Говорит в немом привете?

И. В. Гете

«Блаженное томление» (1814–1818) (перевод Н. Вильмонта)

Скрыть от всех! Подымут травлю!

Только мудрым тайну вверьте:

Все живое я прославлю,

Что стремится в пламень смерти.

В смутном сумраке любовном,

В час влечений, в час зачатья,

При свечей сиянье ровном

Стал разгадку различать я:

Ты – не пленник зла ночного!

И тебя томит желанье

Вознестись из мрака снова

К свету высшего слиянья.

Дух окрепнет, крылья прянут,

Путь нетруден, не далек,

И уже, огнем притянут,

Ты сгораешь, мотылек.

И доколь ты не поймешь:

Смерть – для жизни новой,

Хмурым гостем ты живешь

На Земле суровой.

«Фауст» (Отрывок из части I, сцены 4, перевод Н. А. Холодковского)

‹…›

Мефистофель

Суха, мой друг, теория везде,

А древо жизни пышно зеленеет!

Ученик

Клянусь, теперь брожу я как во сне!

Еще разок прийти нельзя ли мне?

Никто учить так мудро не умеет!

Мефистофель

Чем я могу, служить всегда готов.

Ученик

Нельзя ж мне так уйти от вас! Позвольте

Просить вас написать в альбом мне пару слов

В знак вашей благосклонности!

Мефистофель

Извольте!

(Пишет и возвращает ученику альбом.)

Ученик

(читает)

Eritis sicut Deus, scientes bonum et malum[571].

(Почтительно закрывает альбом и откланивается.)

Мефистофель

Следуй лишь этим словам да змее, моей тетке, покорно:

Божье подобье свое растеряешь ты, друг мой, бесспорно!

‹…›

А. А. Блок

Отрывки из поэмы «Возмездие» (1910–1921)

Пролог

Жизнь – без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами – сумрак неминучий,

Иль ясность божьего лица.

Но ты, художник, твердо веруй

В начала и концы. Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

Тебе дано бесстрастной мерой

Измерить все, что видишь ты.

Твой взгляд – да будет тверд и ясен.

Сотри случайные черты –

И ты увидишь: мир прекрасен.

‹…›

Финал

‹…›

Когда ты загнан и забит

Людьми, заботой, иль тоскою;

Когда под гробовой доскою

Все, что тебя пленяло, спит;

Когда по городской пустыне,

Отчаявшийся и больной,

Ты возвращаешься домой,

И тяжелит ресницы иней,

Тогда – остановись на миг

Послушать тишину ночную:

Постигнешь слухом жизнь иную,

Которой днем ты не постиг;

По-новому окинешь взглядом

Даль снежных улиц, дым костра,

Ночь, тихо ждущую утра

Над белым запушенным садом,

И небо – книгу между книг;

Найдешь в душе опустошенной

Вновь образ матери склоненный,

И в этот несравненный миг –

Узоры на стекле фонарном,

Мороз, оледенивший кровь,

Твоя холодная любовь –

Все вспыхнет в сердце благодарном,

Ты все благословишь тогда,

Поняв, что жизнь – безмерно боле,

Чем quantum satis Бранда воли,

А мир – прекрасен, как всегда.

Приложение 2. Вавилов о литературе

Подборка наиболее показательных отрывков из дневника, посвященных литературе, писателям, отдельным произведениям.

21 марта 1909

Не Гоголя славословят, а черт знает что, место какое-то пустое, учебники словесности, где о Гоголе писано. Прочел сейчас с десяток юбилейных газет, и за двумя-тремя исключениями «смех сквозь невидимые миру слезы» и «все эти Чичиковы и городничие живут среди нас». Глупость и тупость, черт с ними с этими слезами, которых мне, да и им не видно, да и у Гоголя-то которых не было, выдумали идиоты своего глупенького, пошленького Гоголя; и нет теперь ни Чичиковых, ни городничих, да если бы и были, не стал от этого Гоголь выше. Да черт с ними со всеми общественными идеями Гоголя, не за них люблю я его, сотворили по образу и по подобию своему чучело, наклеили ярлык с надписью «Гоголь» и давай своей же глупости венки возлагать. И как глубоко приходится рыться, чтобы, наконец, за слоем пыли увидеть Гоголя – Гоголя смехотворца. В этом весь он. Этот смех без слез, а просто смех, и без «сатиры». Это блаженство, нирвана малоросса – его счастье. Но Петербург и все эти «слезы» отрезвили малоросса – хотели получить великоросса с общественными идеями – но вышел просто урод. Да, Гоголь урод – хотя и великий. Настоящий Гоголь – это Гоголь Майской ночи, Сорочинской ярмарки, а Гоголь Ревизора – уже фальшивый, хотя и здесь, в виде смеха, пробивается истина. Творчество Гоголя – это великое злодеяние, пересадка малоросса на великорусскую почву – получение урода.

29 апреля 1909

Кончились гоголевские «торжества», и так грустно, лучше бы их и не было. ‹…› Идиоты!!! Для кого все это празднество… или это лишний случай погулять и показать свои «умственные» рыла сквозь незримую миру глупость непроходимую… И только один памятник, ставший всем чуждым, ненужным, он один истинная тризна по Гоголю. Третьего дня я еще раз ходил смотреть его, и мне он решительно понравился, в нем я понял истинную идею памятника. Памятник Гоголю – воскресение Гоголя из мертвых. ‹…› это не монумент, как Пушкин, а живой Гоголь, и оттого-то он всех тем отталкивает, тем непонятен всем… Да, Гоголь теперь воскрес, он среди нас, он там на Арбатской площади, он живой покойник. И чем хуже были торжества, тем они торжественнее для Гоголя, потому что настоящая гоголевская торжественность, «хлестаковщина».

30 апреля 1910

Прочел я в шестой раз «Войну и мир». Я искусство вообще, литературу в частности считаю просто виньеткой, и как-то, ей Богу, не могу назвать музыканта или художника великими, хороши и только. Но Толстой исключение. Толстой вовсе не «литератор», вот те самые, которые теперь съезд устраивают. Толстой жил и живет, и вовсе не живет тем, что пишет, а наоборот, пишет о том, чем живет. Толстой тем и хорош, потому я его и великим назвать могу, что он не виньетка, а жизнь. Я говорю донельзя откровенно: и Пушкиным, и Достоевским я доволен, люблю их, но очень часто позевываю, а вот Толстого читаю шестой раз, а, ей Богу, через год опять примусь. Толстой – это сама жизнь, и никакой схемы.

14 июня 1910

Кончил сегодня «Илиаду», насилу одолел, да великá, но, говорю откровенно, и вели́ка. ‹…› Перед мною сейчас вот лежат «Три мушкетера» и «Илиада». ‹…› …и Дюма и Гомер оба повествователи деяний, поступков, и в этом они схожи, но также схожи, как глиняный болван с мраморной статуей ‹…› Существует какое-то тонкое, неосязаемое отношение, важна не сама величина, а отношение, кроме числителя выступает на сцену какой-то неведомый, но всеми ощутимый знаменатель. И в «Илиаде» этот-то знаменатель и ценен особенно. ‹…› за словами Дюма кроется столь многократные повторения на все лады того же, что знаменатель обращается в ∞, а сами слова в 0. ‹…› Илиада «общее место» со знаменателем 0. Спасение от Дюма, спасение от пошлости в прекрасном чистом первоисточнике пошлости «Илиаде». Я не нашел в «Илиаде» того, что нахожу я в Гете, Пушкине, Толстом, все они от другого начала, они равноправны с Гомером. Но, ей Богу, ведь от Гомера же, ни от кого-нибудь другого пошли Дюма, Булгарины, Соловьевы, Пинкертоны. И, только прочитав Гомера, понимаешь, что вся беда именно в том, что мысль повторенная есть пошлость. Для меня, для других Гомер – великий пошляк, но дело-то в том, что не потому он велик, что пошл, а потому пошл, что велик; а это ведь уж вина наша. Великое от Гомера, а «пошлое» от нашего преклонения перед ним.

7 ноября 1910

Толстой – умер. Прозвучали последние стоны великой поэмы. Нет больше Толстого, порвалась великая цепь, не осталось больше «великих», Державин, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Достоевский и Толстой. Весь девятнадцатый век прожили люди на фоне «великих». С Толстым фон этот исчез. Толстой наш последний и великий бог. Смерть Его символ, символ яркий, очевидный. Мы в поле, в открытом поле, все ясно, гладко, пусто, последняя легенда, сказка улетела, а была живая, всеми чувствуемая сказка. Толстой – гений, и, что главное, очевидный, осязаемый. Если в Лермонтове, а иногда и в Пушкине, колеблешься, то здесь никогда, это Монблан, он велик, и этим сказано все. Пушкин был «поэтом», Тургенев – «писателем», Достоевский «психологом», Толстой был «творцом». Подобные Пушкину есть, Толстому нет, он один.

12 января 1911

Сегодня кончил читать самую старинную книгу о Фаусте, издание 1587 г. Меня Фауст занимает более всяких Гамлетов, Дон-Жуанов, Дон-Кихотов и т. д., так называемых «мировых типов». Фауст – это ученый, и именно единственно как над ученым над ним должны производиться различные литературные эксперименты. Экспериментов этих производилось целыми десятками и Goethe, и Lessing, и Klinger, и Пушкин и т. д. Многие из этих экспериментов я еще не знаю (но надеюсь узнать), а тем, что знаю, в общем не доволен. Говорю, конечно, главным образом о Гете. Гете слишком немец, чтобы понять Фауста, он ходит вокруг, нащупывает, иногда открывает гениальные прозоры; но в общем его Фауст в конце концов сбивается на Маргариту, Елену, прорывание каналов и прочую чепуху. Его Фауст – это ученый, неведомо почему свихнувшийся с дороги науки и устремившийся в жизнь за разными «Abenteuer’ами»[572], подобные же Abenteuer’ы мог бы свободно проделывать и Дон Жуан (да у А. Толстого он, кажется, их и проделывает), Дон Кихот etc. В гетевском Фаусте нет главного, фаустовской специфичности, его Фауст только «der Mensch, der immer strebt»[573]. Пушкин «Фауста», конечно, написать не мог, уж слишком он сам-то был далек от фаустовства. Его сцена только великолепное приложение к гетевскому «Фаусту». Истинный Фауст вот кто: «er name an sich Adlers flügel, wollte alle Gründ am Himmel und Erden erforschen»[574], как пишет о нем первоисточник. Фауст проводит свое время с чертями и бросается в магию не потому, что он «проклял знанья ложный свет», а как раз наоборот, потому, что в магии-то этого света он и ищет. Уж вовсе не из-за «жизни» он связался с Мефистофелесом[575], а если у него и есть приключения, пирушки и т. д., так ведь все это дьяволовы «штуки», «искушения». Фауст расспрашивает своего черта об устройстве мира, ездит на нем удостовериться самолично, все ли так обстоит на небе, как говорит теория (эта деталь интереснейшая), сочиняет календарь и т. д. Истинный Фауст – истинный ученый, и, увидав своего гетевского однофамильца, он наверное покачал бы только укоризненно головою. Мы имеем великого исторического Фауста, Леонардо да Винчи, вот с кого надо писать Фауста. Ученый и художник, всегда зеркало и никогда жизнь. Великое отчуждение от жизни к книге, вселенной или картине – вот неизбежная черта Фауста. Повторяю, пока, кажется, ни один поэт не понял Фауста, не создал его (как создал Дон Жуана, Гамлета и Дон Кихота). Но Фауста создала жизнь и создала слишком en grand[576]. И, пожалуй, лучшим Фаустом из написанных является «Леонардо» Мережковского. Но пока ist genug[577], тема неисчерпаемая…

24 марта 1911

Баратынский во многом антитеза Пушкину. Если бы я был поэтом, я был бы Баратынским. Пушкин – поэт отражающий, Баратынский – поэт преломляющий. Вся философия Пушкина – поэзия, вся поэзия Баратынского – философия. «Твори прекрасное, и пусть другие ломают над ним голову», – коротко и ясно сказал Баратынский Пушкину. Сам же свою поэзию он рассматривал «философически».

31 июля 1912

Прочитал Novalis’a и доволен. Для немцев и этого достаточно. Novalis и Hofmann это уже сила. Novalis странный и даже смешной, поэт, хотевший быть философом, философ, хотевший быть поэтом, в сущности, не бывший ни тем ни другим, горевший платоническим жаром к поэзии, к философии и даже к… математике. Есть искры самой глубокой истинной поэзии, есть искры и глубокой философии, много воды, риторики. В сущности, весь Novalis понятен из своей несчастной биографии. Много, конечно, осталось и немца, но глубокая религиозность совсем в духе не немецком. В афоризмах много хорошего, много нашел «своего», есть понимание «эстетизма» поэзии и науки. Novalis’у предстояло или заглохнуть, или перерасти Goethe. Он умер в начале дороги и тем дал еще особый искренний оттенок своим творениям.

30 ноября 1912

Открытие для меня самое поразительное: по существу своему Чехов был вторым Пушкиным; та же абсолютная честность, правда и полная внутренняя свобода. Быть и изображать у Пушкина и у Чехова 2 вещи разные. Абсолютный оптимизм в жизни – вот черта Чехова, по своей натуре Чехов такое же солнце, как и Пушкин. Удивительно хорошая книга, эти чеховские письма, лучше он не писал ничего.

25 июня 1915

У меня кроме «Фауста» лежат еще «Драматические сцены» Пушкина, их я проглотил вчера на сон грядущий. Пухлый Фауст и тщедушные драмы Пушкина, невольно произносишь Сальери и Моцарт. Я знаю, что Гете не Сальери. Фигура Гете грандиозна, Пушкин – человек, но тем самым удельный вес моцартизма куда выше у Пушкина, чем у Гете. «Фауст» Гете и «Фауст» Пушкина – вот он пробный камень. Ф[ауст] Пушкина так прост, классичен и глубок. «[Фауст] Мне скучно, бес. [Мефистофель.] Что делать Фауст, такой вам положен предел» – в этом вся трагедия пушкинского Фауста. Знание – скука, бесконечная, безысходная – остается путь преступления. «Все утопить», на этом и гибнет Фауст Пушкина. Но вот Ф[ауст] Гете – тучный, тяжелый, нелепый, иногда поразительно глубокий, иногда глупо-смешной. Ф[ауст] Пушкина – Аполлон Бельведерский во всей его красоте и глубине. Ф[ауст] Гете – пирамида Хеопса, грандиозная, сложная, таящая сокровища, но нелепая. И я предпочитаю Пушкина.

30 ноября 1915

Прочел «Остров пингвинов» Франса. Я сам не знаю, за что я люблю France’a, а я его люблю несомненно. Пожалуй, мне совершенно безразличен и этот наивный и глуповатый Остров, и «Histoire contemporaire»[578], но влечет сам France, эта несомненная борьба в себе самом. Стремление, неудержимое притяжение к «зеркальности», к созерцанию, к эстетике старого, старых фолиантов в пергаменте, а вместе желание вырваться из этого, вырваться в наивную общественную борьбу и пр. France иронизирует и наслаждается своими безделушками. И не поймешь, Voltaire это или английский эстет. Все его книги – борьба с самим собою, его наивность и глуповатость – искусственная, а сам он фантаст, роющийся в книжных ларях антиквариев на парапетах Сены. У Франса нахожу что-то свое, совсем близкое – но оно всегда неуловимо и между строк.

4 апреля 1940

Читаю снова, не знаю в который раз, но первый раз систематически «Современную историю» Франса. Когда-то лет 16–17-ти для меня Франс был кумиром, образцом скептика-эпикурейца, с зубоскальством внимающего равнодушно добру и злу. Лет десять тому назад я Франса возненавидел. Показался пустым, ломакой, «пархатым старикашкой», надуманным снобом и эстетом с дешевой политикой (особенно возмутило Revolte des anges[579]). Читаю сейчас с большим интересом (куда с бóльшим, чем Дюма и Конан Дойля). Это уже показательно. Да, зубоскальство по всякому случаю, иногда очень умное, иногда поверхностное. Философия Бержере: жизнь на нашей планете есть «болезненное явление, язва, словом что-то отвратительное, чего не бывает у здоровых и хорошо устроенных звезд».

11 апреля 1940

Читаю «Петербург» Белого во втором варианте. Зачем читаю, не очень понятно. Читал 25 лет тому назад в 1-м варианте этот мучительный кривляческий бред с гениальными пятнами. Много я прочел за 1 ½ месяца в больнице и санатории. Но во всех случаях неудовлетворенность. Во всех случаях срыв и у Heller’a, у Eyth’a, Бенвенуто, Дюма, Конан Дойля, Франса, Сенкевича, Чапыгина; нигде не нашел полного напряжения гения, везде ремесло. Хотел бы это развить, но рука не подымается.

16 января 1942

В детстве не мог читать Майн Рида, что-то отталкивало, читал Дюма и Эмара. А сейчас прочел «Охотников за черепами». Схематизированные до последней черты люди, мало чем отличающиеся от бизонов, коней и антилоп. Краснокожие скальпируют бледнолицых так же, как волки загрызают лошадей и буйволов. Голос расы, голос пола. Все совершенно случайно, и убийство людей так же просто и естественно, как дождь; совсем современный и, пожалуй, самый «глубокий» писатель, в смысле угадывания настоящего и постановки точек над «i». Гитлеризм в миниатюре. Флуктуационизм и материализм. И роман совсем не фантастический, а куда правдоподобнее «Анны Карениной» и «Бесов».

Приложение 3. О книге Томаса Карлейля (1795–1881) «Sartor Resartus. Жизнь и мысли герр Тейфельсдрека» (1831)

«Sartor Resartus» переводится с латыни как «Перекроенный портной». Это книга о книге. Вымышленный английский издатель пытается разобраться в рукописи немецкого философского труда «Одежда: ее происхождение и влияние» и узнать что-то о его загадочном авторе Диогене Тейфельсдреке из города Вейснихтво («Diogenes Teufelsdrökh» можно расшифровать как «Богорожденный Чертов Помет», «Вейснихтво» переводится с немецкого как «Неизвестногде»).

Авторская характеристика книги: «Сквозь несколько небольших отверстий мы могли взглянуть на внутренний мир Тейфельсдрека; его странный, мистический, почти магический Чертеж Мира» (с. 228). Главная идея вымышленной книги Тейфельсдрека многократно приводится в тексте автора-«издателя»: «…в одном этом многозначительном предмете: Одежда, если его правильно понять, заключается все, что люди думали, о чем мечтали, что делали и чем были; весь Внешний Мир и все, что он обнимает, есть только Одеяние, и сущность всякой Науки заключается в Философии Одежды» (с. 79), «…что есть Природа? О, почему не называю я тебя Богом? Разве ты не „живое Одеяние Бога“?» (с. 209), «Долог и полон приключений был путь: от этих, наиболее обиходных, осязаемых Шерстяных Оболочек Человека, через его удивительные Телесные Одеяния и его удивительные Общественные Уборы, вплоть до Одеяния самой Души его Души, до самих Времени и Пространства!» (с. 297)[580].

Многие известные личности на протяжении более чем полутора сотен лет признавали, что книга произвела на них сильное впечатление. Так, например, Х. Л. Борхес (1899–1986) вспоминал, как он был ошеломлен, прочтя в 17-летнем возрасте «Sartor Resartus» – многие страницы из него он запомнил наизусть ([Borges, 2000], с. 104). Карлейлю он обязан тем, что стал изучать немецкий.

Приведенные ниже отрывки из книги выбраны по принципу их сходства или интонационной близости с некоторыми философскими записями из дневников или совпадения некоторых нюансов биографий С. И. Вавилова и Диогена Тейфельсдрека (любовь к книгам, преклонение перед Гете, особая роль матери и т. п.).

Цитаты (орфография частично приведена к современным нормам) даются по изданию: Карлейль Т. Sartor Resartus. Жизнь и мысли герр Тейфельсдрека / Пер. Н. Горбова. – М.: Типо-лит. Т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1904. – 356 с.

«Люди умозрительного склада, – пишет Тейфельсдрек, – переживают иногда периоды, – сладкие, но многозначительные часы размышления, когда с удивлением и страхом ставите вы себе этот неразрешимый вопрос: Кто Я? Что это за существо, которое может сказать „Я“? (das Wesen, das sich Ich nennt?). Мир, с его шумной суетой, отходит вдаль, и, сквозь бумажные обои, сквозь каменные стены, сквозь толстые завесы Торговли и Политики, сквозь все живые и безжизненные покровы (Общества и Тела), которыми окружено ваше Существование, – сквозь все это взор проникает в пустую Глубину, и вы – один на один с Миром и вступаете с ним в молчаливое общение, как одна таинственная Сущность с другой».

«Кто я? Что такое это Я? Голос, Движение, Внешность; – некоторая воплощенная, получившая образ, Мысль Вечного Ума? Cogito, ergo sum. Увы, бедный Мыслитель, это мало подвигает нас вперед. Конечно, я есмь и еще недавно не был; но Откуда, Как, Для Чего? Ответ лежит вокруг; он написан всеми красками и почерками; он произносится на все тоны восторга и воплей в тысячеликой, тысячегласой, гармонической природе; но где тот острый глаз, то чуткое ухо, для которых это Богом написанное Откровение выскажет раздельно свою мысль? Мы пребываем как бы в бесконечной Фантасмагории, в Пещере Грез, – бесконечной, ибо самая слабая звезда, самый отдаленный век лежат не ближе нашего к ее пределам; звуки и многоцветные образы летают вокруг наших чувств; но Его, Недремлющего, Чье творение – и Греза, и Грезящий, Его мы не видим, и даже не подозреваем, кроме редких минут полубодрствования. Творение, скажут, находится перед нами, как великолепная Радуга; но Солнце, ее произведшее, находится сзади нас и скрыто от нас. И в этом странном Сне как цепляемся мы за тени, как будто бы они – сущности; и мы спим крепче всего тогда, когда мним себя наиболее бдящими! Какая из ваших Философских Систем есть что-нибудь иное, чем теорема грез, – одно частное, принятое на веру, когда и делимое, и делитель неизвестны? Ваши национальные Войны, с их Бегством из Москвы, ваши кровавые, полные ненависти Революции, – что все это, как не Сомнамбулизм больных Спящих? И эти сновидения, этот Сомнамбулизм есть то, что мы называем на Земле Жизнью; и большинство бродит в этом, не смущаясь, как будто может отличить правую руку от левой, а между тем мудр только тот, кто знает, что он ничего не знает».

«Достойно сожаления, что всякая Метафизика оказывалась доселе столь невыразимо бесплодной! Тайна Существования Человека все еще подобна тайне Сфинкса: загадка, которую он не может разгадать; и за незнание этой тайны он претерпевает смерть, худшую из смертей, духовную. Что такое все ваши Аксиомы и Категории, и Системы, и Афоризмы? Слова, слова! Из Слов искусно строятся высокие Воздушные Замки; Слова связываются крепкой известкой Логики, и однако ни одно знание не желает поселиться в этом замке. Целое больше части; как необыкновенно верно! Природа боится пустоты; какая это необыкновенная ложь и клевета! Далее: Ничто не может действовать иначе, как там, где оно находится; согласен от всего сердца; только Где же оно находится? Не будьте рабами Слов: Отдаленное, Мертвое, в то время когда я люблю его и стремлюсь к нему, и печалюсь по нем, – разве оно не Здесь, в самом полном смысле слова, с такою же достоверностью, как пол, на котором я стою? Но это самое Где с его братом Когда, суть искони первые художники нашей Пещеры Грез или, лучше сказать, холст (т. е. его уток и основа), на котором написаны все наши Грезы и Видения Жизни. Тем не менее, разве более глубокое размышление не доказало во всех странах и веках полную бесспорность того, что Где и Когда, столь таинственно неотделимые от всех наших мыслей, в сущности – только поверхностная земная прибавка к мысли, и что Видящий может различить их, когда они возникают из небесного Везде и Всегда; разве все народы не мыслили своего Бога Вездесущим и Вечным, – Существующим во всемирном Здесь, в вечном Теперь? Подумай хорошенько, и ты также найдешь, что Пространство есть только форма нашего человеческого Чувства, равно как и Время; нет Пространства, и нет Времени: Мы – мы сами не знаем, что такое Мы, – огненные искры, носящиеся в эфире Божества!»

«Так что весь этот Мир, кажущийся столь устойчивым, в конце концов есть только воздушный образ, и наше Я – единственная реальность, а Природа с ее тысячеобразным возникновением и разрушением – только отблеск нашей внутренней Силы, „фантазия нашего Сна“ или, как называет ее Дух Земли в Фаусте, живое видимое одеяние Бога.

В потоке Жизни, в буре Деяний

Я миром вращаю:

В нем направляю

Я Смерть и Рожденье,

Радость и Горе –

Живое волненье

Вечного моря.

Так по шумному Вечности рея Станку

Божеству я Одежду живущую тку» (с. 55–58).

«В глазах обыкновенной Логики, – говорит он, – что такое человек? Всеядное Двуногое, носящее Панталоны. В глазах Чистого Разума, что он такое? Душа, Дух, Божественное Явление. Вокруг его таинственного Я лежит под всеми этими шерстяными лохмотьями одеяние Плоти (или Чувств), сотканное на Небесном Станке; при помощи этого одеяния он открывается себе подобным и пребывает с ними в Единении или Разделении; он видит и создает для себя Мир с лазурными Звездными Пространствами и долгими Тысячами Лет. Он глубоко скрыт под этим странным Одеянием; он как будто запеленут в этих Звуках, Красках и Формах; он неразрешимо в них запутан, – и тем не менее это Одеяние соткано на небе и достойно Бога» (с. 69–70).

«Начало всякой Мудрости заключается в том, чтобы смотреть на Одежду пристально, даже вооруженным глазом, до тех пор, пока она не станет прозрачной». ‹…› «Счастлив тот, кто может проникнуть взором сквозь Одежду Человека (сквозь Одежду шерстяную, телесную и официальную – Банковых бумаг и Государственных бумаг) в самого Человека и различить, может быть, в том или другом Страшном Властителе более или менее бессильный Пищеварительный Аппарат, а в последнем Меднике, который стоит перед его глазами, – неисповедимую великую Тайну!»

А затем, как это и естественно в человеке такого направления, он приписывает огромное значение чувству Удивления; настаивает на необходимости и высоком значении всемирного Удивления; он считает, что Удивление и есть единственное разумное состояние для граждан такой странной Планеты, как наша. «Удивление, – говорит он, – есть основание благоговения: царство Удивления постоянно, неразрушимо в Человеке» ‹…›

«Может ли ваша Наука, – восклицает он, – развиваться в маленькой подземной мастерской одной только Логики, куда едва проникает свет сквозь небольшую щель или в которой коптит тусклый ночник? ‹…› …что такое эта ваша Наука, которую могла бы развивать научная голова одна, без тени сердца…»

…более всего для [Тейфельсдрека] нестерпим этот класс «Лавочников Логики, визгливых Свистунов и профессиональных Врагов Удивления, которые в настоящее время в таком множестве, как ночные сторожа, держат патруль вокруг Института Механической Науки и, как истинные Древне-Римские гуси и гусенята, гогочут вокруг своего Капитолия при всякой тревоге или и без нее; которые даже часто, как просвещенные Скептики, являются в самое мирное общество средь бела дня с трещоткой и фонарем и настойчиво предлагают вам проводить вас или охранять вас, хотя Солнце ярко светит, и улица полна одними только благонамеренными людьми». Весь этот класс невыразимо тягостен для него. Послушайте, с каким необыкновенным одушевлением он восклицает:

«Человек, который не может удивляться, который не имеет привычки удивляться (и благоговеть), будь он Президентом бесчисленных Королевских Обществ и храни он в одной своей голове всю Mécanique Céleste[581] и Философию Гегеля и конспект всех Лабораторий и Обсерваторий со всеми их результатами, – такой человек есть не более, как Пара Очков, за которыми нет Глаз. Пусть те, у кого есть Глаза, смотрят сквозь него; при таком условии, может быть, и он на что-нибудь пригодится».

«Ты не хочешь знать ни Таинственного, ни Мистицизма; ты хочешь идти в этом мире при солнечном сиянии того, что ты называешь Истиной, или хотя бы с фонарем того, что я называю Адвокатской Логикой, – и хочешь все „объяснить“, во всем „отдать отчет“ или ни во что из этого не верить? Больше того, – ты пытаешься смеяться; тот, кто признает неизмеримую, всеобъемлющую область Таинственного, которая везде под нашими ногами и около наших рук; для кого Вселенная есть Оракул и Храм столько же, сколько Кухня и Коровник, тот, по-твоему, – сумасшедший Мистик! С сопящей сострадательностью ты навязчиво предлагаешь ему твой фонарь и вскрикиваешь, как оскорбленный, если он отпихивает его ногой! Armer Teufel![582]» (с. 69–74).

«О счастливая пора Детства! – восклицает Тейфельсдрек. – О, благая Природа! Ты, которая для всех есть матерь, полная благости; которая посещаешь хижину бедняка сиянием зари; которая приготовила для своего Питомца нежные пеленки Любви и бесконечной Надежды, – а он в них растет и дремлет, окруженный хороводом (umgaukeit) сладчайших Снов! ‹…› Юный дух пробудился от Вечности и не знает, что мы подразумеваем под Временем; ибо Время для него пока не быстростремящийся поток, а игривый, освещенный солнцем океан ‹…› Спи, прелестное Дитя! Твой длинный, тяжкий путь уже близок! Еще немного, – и ты тоже не будешь более спать, но и в самых сновидениях твоих тебе будут грезиться битвы». ‹…›

«Во всех играх детей, будь то хотя только их шаловливая ломка и порча, – вы можете подметить творческий инстинкт (schaffenden Trieb): Человечек чувствует, что он рожден Человеком, что его призвание – творить» (с. 97–100).

«…моя Мать, с истинно-женским сердцем и тонким, хотя и необработанным чувством, была Религиозна в самом строгом смысле слова. ‹…› Высшую из тех, кого я узнал на земле, я видел здесь склоненною, в неизреченном благоговении, перед Высшим на Небе!» (с. 108–109).

…в этой его столь хорошо развитой и во всех отношениях выдающейся «Пассивности», которой не противоборствовало свободное развитие Активности и которая отличала его детство, – в ней мы можем открыть начатки многого того, что в последующие дни, и даже в настоящие дни, удивляет мир. Для смотрящего поверхностно Тейфельсдрек чаще всего есть человек без какой бы то ни было Активности, Не-человек; для глубоко смотрящего, наоборот, он есть человек с Активностью почти слишком обильной, но столь духовной, замкнутой, загадочной, что ни один смертный не может предвидеть ее взрывов и, даже, когда она взорвется, определить ее значения (с. 110).

«…я читал все печатное, что мне попадалось» (с. 111).

[Когда умер отец] «Темная, бездонная Пропасть, которая лежит под нашими ногами, открыла свой зев; бледное царство Смерти со всеми его бесчисленными, молчаливыми народами и поколениями стояло перед ним: неумолимое слово Никогда впервые показало ему свое значение. ‹…› эти суровые испытания, перенесенные Памятью в мое Воображение, разрослись в нем в целый лес кипарисов, печальный, но прекрасный; в течение долгих лет юности, как бы под самыми горячими лучами солнца, он шелестел в своем темном великолепии, со вздохами, не лишенными мелодичности. Также шелестит он и в годы моего мужества, и то же будет и впредь: ибо я разбил ныне мою палатку под Кипарисом; Могила – ныне моя неодолимая Крепость, и, всегда защищенный ее вратами, я смотрю совершенно спокойно на вражеское вооружение, на скорби и наказания жестокой Жизни, и слушаю с тихой улыбкой самые громкие ее угрозы» (с. 117–118).

«…мы хвастались, что составляем Рационалистический Университет, в высшей степени враждебный Мистицизму; и поэтому молодой, еще ничем не занятый ум был снабжаем бесконечной болтовней о Прогрессе нашего Рода, о Темных Веках, о Суевериях и т. д., так что всех довольно скоро раздували до способности строить всякие пустопорожние аргументации, благодаря чему лучшие очень скоро кончали в больном, бессильном Скептицизме, а худшие – лопались (crepiren) в окончательном самомнении и умирали для всяких духовных стремлений» (с. 125).

Тейфельсдрек сообщает нам длинные подробности о своих «лихорадочных пароксизмах Сомнения»; о своих исследованиях касательно Чудес и доказательств Веры; о том, как «в молчаливые часы ночи, когда в его сердце было еще темнее, чем на земле и на небе, он повергался ниц перед Всевидящим и громким голосом возносил горячие мольбы о Свете, об освобождении от Смерти и Могилы. Только спустя многие годы и после невыразимой борьбы сдалось верующее сердце, погрузилось в очарованный сон, в кошмаре Неверия, и под гнетом этого мучительного сна приняло прекрасный, живой Божий мир за бледный, пустой Ад…» (с. 127).

«Насколько больше тот, чьи способности духовны; кто изучил или начал изучать великое тауматургическое[583] искусство Мысли! Я называю его тауматургическим, ибо доселе все чудеса были сотворены помощью его, и впредь будут твориться еще бесчисленные; некоторым из них мы сами в настоящее время свидетели. О вдохновенном Посланничестве Поэта и Пророка и о том, как оно созидает и разрушает целые миры, я не буду упоминать; но и самый глупый разве не может слышать, как вокруг него гремят паровые машины? Разве он не видит, как Идея Шотландского Слесаря (и то лишь механическая) мчится на огненных крылах вокруг мыса Доброй Надежды, через два Океана и, могущественнее всякого Духа, вызванного Волшебником, переносится и передвигается во все стороны, а дома не только ткет Одежду, но и делает чрезвычайно быстрый переворот во всем старинном строе Общества и приготовляет нам косвенным, но верным способом, в замену Феодализма и Права Охоты Индустриализм и Власть Мудрейшего. Поистине, Мыслящий Человек есть худший враг, которого только может иметь Князь Тьмы. Я не сомневаюсь, что каждый раз, как такой человек возвещает о себе, все Преисподнее Царство содрогается и приготовляет новых Эмиссаров, с новыми хитростями, чтобы, если возможно, уловить его, завязать ему глаза и сковать его» (с. 132).

Время не хочет остановиться, а он, Сын Времени, не может остановиться; дикие страсти без удовлетворения, дикие способности без употребления беспрерывно терзают и волнуют его. И он также должен играть эту мрачную Монодраму: Без Цели и без Отдыха; должен стать лицом к лицу с ее постепенными перипетиями, доработаться до ее развязки (с. 136).

«…то было странное одиночество, в котором я тогда жил. Мужчины и женщины вокруг меня, даже когда они со мной разговаривали, были только Марионетками; я забывал, практически, что они были живы и что они не были простыми автоматами. ‹…› Мне было бы утешением, если бы я мог, подобно Фаусту, вообразить себя соблазняемым и мучимым Дьяволом; ибо и Ад, я думаю, без жизни, хотя бы только дьявольской жизни, был бы еще ужаснее: но в наш век Низвержения и Неверия, сам Дьявол был низвержен, и вы не можете верить даже в Дьявола. Для меня Вселенная была совершенно лишена Жизни, Цели, Воли, даже Враждебности: это была одна громадная, мертвая, неизмеримая Паровая Машина, вертящаяся в своем мертвом равнодушии для того, чтобы раздроблять мне член за членом. О, обширная, мрачная, уединенная Голгофа и Мельница Смерти! Зачем Живой был изгнан сюда, одинокий, сознающий? Зачем, если нет Дьявола; зачем, если только дьявол – не есть ваш бог?» (с. 184–185).

«Удивительно, в самом деле, значение истинной Книги. ‹…› О ты, который способен написать Книгу, – а человек, наделенный таким даром, является лишь однажды в два столетия или чаще, – не завидуй тому, кого называют Создателем города, и невыразимо сожалей того, кого называют Завоевателем или Сжигателем города! И ты также – Завоеватель и Победитель, но Победитель настоящего разбора, именно: над Дьяволом!» (с. 191–192).

«…с человеческою душою так же, как и с Природой: начало Творения – Свет. Пока глаз не имеет зрения, все члены в оковах. Божественный момент, когда над душой, терзаемой бурей, как некогда над дико-волнующимся Хаосом, произносится: Да будет Свет!»

‹…›

«Я также мог теперь сказать себе: Не будь более Хаосом, но Миром, или хотя бы Мирком. Производи! Производи! Будь то хотя бы самая жалкая, бесконечно малая частица Произведения, производи, во имя Бога! Это – наибольшее, что ты имеешь в себе: так выкажи его! Смелее! Смелее! Какое бы дело ни нашла твоя рука, делай его со всей твоей силой! Работай, пока можно сказать: Сегодня; ибо приходит Ночь, среди которой ни один человек не может работать» (с. 219).

Он открыл, что Идеальная Мастерская, о которой он так тосковал, есть именно та самая Действительная, дурно обставленная Мастерская, в которой он так долго толкался. ‹…› «Орудия? Разве у тебя нет Мозга, снабженного, могущего быть снабженным несколькими проблесками света, – и трех пальцев, чтобы держать в них Перо? Никогда, с тех пор как Ааронов жезл вышел из употребления, или даже ранее того, не было столь чудодейственного Орудия: чудеса, превосходящие все когда-либо записанные, были совершены перьями. Ибо странным образом установлено, что в этом Мире, кажущемся столь солидным, но который тем не менее находится в постоянном, безостановочном течении, Звук, по видимости наиболее текучая из вещей, есть наиболее постоянная. Справедливо сказано, что Слово всемогуще в этом мире; человек, благодаря ему божественный, может творить как бы помощью Fiat[584]. Проснись, восстань! Выскажи то, что в тебе есть, то, что Бог дал тебе, чего Дьявол не отнимет» (с. 221).

«Как некие осязаемые потоки жизни в этом удивительном Индивидууме, Человечестве, среди столь многих неосязаемых потоков жизни, текут эти главные течения того, что мы называем Мнением, сохраняемые в Учреждениях, Политических Установлениях, Церквах, а более всего – в Книгах» (с. 273).

«…разве ты не знаешь ни одного Пророка, хотя бы в одежде, обстановке и с языком нашего Века? Разве ты не знаешь никого, кому Божественное открылось бы в самых низких и в самых высоких формах Обычного, и затем чрез него было бы вновь пророчески открыто? в чьей вдохновенной мелодии, даже в наши тряпкособирательные и тряпкосжигательные дни, Человеческая Жизнь начинает снова хотя бы только отдаленно, быть божественной? Ты не знаешь никого такого? Я знаю его и называю его – Гете» (с. 281).

«О Небо! Таинственно, страшно думать, что мы не только носим каждый в себе будущего Духа, но что мы и теперь уже самым подлинным образом Духи. Эти Члены, откуда мы их имеем? Эта бурная Сила, эта кровь жизни с ее кипучею Страстью? все это прах и тень, Система теней, соединенных вокруг нашего Я, в которой, на несколько мгновений или на несколько лет, Божественная сущность должна открываться во плоти. Этот воин на своем сильном боевом коне, – огонь горит в его глазах, сила таится в его руке и сердце; но и воин, и боевой конь – призрак, проявленная Сила, и ничего более. Они гордо попирают землю, как будто бы земля была твердой субстанцией. Безумный! Земля только перепонка; она лопается на-двое, – и воин и боевой конь погружаются глубже всякого лота. Лота? Само воображение не может следовать за ними. Немного времени тому назад, – их не было; еще немного времени, – и их уже нет, самого праха их нет».

«Так было изначала, так будет до конца. Поколение за Поколением принимает на себя форму Тела и, исходя из Киммерийской Ночи, с поручением от Неба, выступает вперед. Какие в каждом из них есть Сила и Огонь, те оно и употребляет. Одно мелет на мельнице Ремесла; другое подобно охотнику, карабкается на головокружительные Альпийские высоты Науки; иное разбивается в куски о скалы Борьбы, в войне с своим ближним, – и затем этот посланник Неба отзывается назад. Его земное Одеяние ниспадает и скоро делается даже для Чувства исчезнувшею Тенью. Таким образом, подобно какому-то дико пылающему, дико гремящему обозу Небесной Артиллерии, это таинственное Человечество гремит и пылает в длинно растянувшемся, быстро сменяющемся величии, через неизвестные бездны. Так, подобно созданному Богом, дышащему огнем Духу-Привидению, появляемся мы из Пустоты, бурно спешим через удивленную Землю, затем погружаемся опять в Пустоту. Земные горы сравниваются, ее моря наполняются при нашем проходе: может ли Земля, которая только мертва и призрак, противостоять Духам, которые имеют реальность и живы? На самом твердом адаманте отпечатываются наши следы; последний Ряд войска может разобрать следы самого первого Авангарда. Но откуда? – О Небо, куда? Чувство не знает; Вера не знает, – кроме только одного: через Тайну к Тайне, от Бога к Богу».

И Сами мы вещественны, как сны.

Из нас самих родятся сновиденья,

И наша Жизнь лишь сном окружена! (с. 295–296).

…если Тейфельсдрек, и мы с его помощью, провели тебя через эту мало обещавшую Калитку, в настоящую Страну Сновидений: если через Покров Одежды, как через магическое Pierre-Pertuis, ты заглянул хоть на несколько мгновений в область Чудесного, и видишь и чувствуешь, что твоя ежедневная жизнь окружена Чудом и основана на Чуде, и что самые твои покрывала и штаны суть Чудеса, – тогда ты получил пользу свыше всякой цены денег и обязан благодарностью по отношению к нашему Профессору (с. 299).

Философия: приложения

4.1. Этапы личной философии

Детальную периодизацию своих философских воззрений Вавилов предложил в 1947 г.: «Сначала (лет до 13–14) твердо знал то, что вложено в голову дома мамой, нянькой. Бог, черти, ведьмы, другие люди, весь мир (все довольно просто и вполне естественно). Затем (14–22 года) разрушение этого мира и „научное мировоззрение“ без бога с большим (правда, всегда органическим) демократизмом. Мистический агностицизм (23–50). Теперь безрадостный (тоже довольно агностический) материализм, совершенно ясное ощущение эфемерности, временности и служебной роли „я“» (31 июля 1947).

Через два месяца еще одна запись о том же: «Вспоминаю о себе, когда было 10, 15, 20, 25 лет. Сначала мир полон духовного. ‹…› Потом „научное мировоззрение“ ‹…› Вдохновение критики и разрушения ‹…›. Потом на войне, смерть Лиды, и хочется назад к первоначальному миру, как в „сон“. И вот теперь полная безотрадная ясность выстраданного материализма» (22 сентября 1947).

В записи от 31 декабря 1913 г. 22-летний Вавилов пренебрежительно отзывается о завершившемся трехлетнем периоде жизни, описанном в заканчивающейся книжке дневника: «Лучше не назовешь этого периода как наивным. Наивное непонимание самого себя, наивное увлечение многой чепухой, наивная философия». Критические высказывания в отношении своих прежних взглядов встречаются в дневниках неоднократно. Тем не менее именно по нескольким таким отрывочным записям в ранних дневниках можно попытаться восстановить более детальную историю начальных этапов становления Вавилова-философа.

Эти этапы характеризовались особым интересом к четырем философским темам.

О трех из этих тем, к сожалению, по имеющимся записям составить представление очень сложно (по-видимому, начало размышлений было в более ранних, не сохранившихся дневниках).

Первую тему сам Вавилов называл «принципом индивидуализации» – или принципом сохранения особи. «…„principium individuationis“[585], закон сохранения индивидуальности – 3-й великий закон, но нелепый, как оба другие. Самосохранение, размножение – одно и то же principium individuationis – кем и для чего придуманный? Видимо, без Бога ни до порога» (31 августа 1916). Упоминаний об этом принципе много в ранних дневниках – записях от 2 декабря 1909 г., 4 марта 1911 г., 19 и 28 августа 1915 г. (особенно выразительная запись), 2 октября 1916 г., но всего одно в поздних – «необходимо с самого начала постулировать качество сознания и principium individuationis» (15 января 1950). Три примера мыслей на эту тему из ранних дневников: «Меня интересует в вопросе о жизни не биологическая, не химическая, не философско-метафизическая сторона – а чисто физический вопрос. В проблеме происхождения жизни одни придерживаются того мнения, что omne is vivus ex ovo[586], другие если и не omne vivus[587] ex morto[588], то, по крайней мере, primus vivus ex morto[589]. Разбирая дело по существу, увидим, что разница не так велика и даже скорее разницы нет. Для большей ясности можно формулировать второе мнение проще – primus vivus ex atomikus[590]. Здесь и там – индивидуумы, там ovo[591], здесь atomus – individuum[592]. Вот с этой точки зрения и посмотрим. Из обоих положений вывод тот 1) что мир – агрегат индивидуумов 2) что индивидуумов (в свою очередь определенная агрегация), что есть индивидуумы разных порядков и, наконец, это главное, едва ли существуют индивидуумы первого и последнего порядков. Итак, мой вывод таков. Индивидуум – понятие относительное, т. е. абсолютно неделимого нет. А из этого две задачи науки 1) определить, объяснить устойчивость относительного индивидуума и 2) найти новую точку зрения, вне нелогичного – атома» (2 декабря 1909). «Principium individuationis – принцип сохранения особи – после принципа сохранения энергии самый страшный, самый таинственный принцип» (19 августа 1915). «Самоубийство… но заживут черви, атомы, электроны и новое движение ad infinitum[593]. Кончить движения нельзя… и где-то далеко улыбается стоящий. Все равно, но все равно движение и закон сохранения „неприступен и велик“. А движение построено на разделении. Divido ed impero[594] – ведь это не политический принцип, а физический, метафизический и религиозный. Divido et mundus moveo[595]» (2 октября 1916).

Вторую из важных, но пройденных тем своей ранней философии Вавилов называл «эстетизмом». Записей о нем очень много (см., например, записи от 8 апреля 1910 г., 28 июня 1912 г., 14 июля – в конце записи – и 31 декабря 1913 г., 1 января 1914). Тем не менее – хотя в 1909–1914 гг. слово «эстетизм» употребляется более 70 раз, – «что на самом деле имел в виду автор» этих зачастую интересных рассуждений, к сожалению, можно только предполагать. В записи от 15 июня 1912 г. упоминается в качестве завершившегося этап «научного эстетизма», который Вавилов называл также «леонтьевским» («Что осталось от меня, апатия, убогий леонтьевский эстетизм и бессилие» – 12 декабря 1911). «Эстетизм – это мое отношение к жизни и это, конечно, не идиотский уайльдовский эстетизм, а скорее эстетизм Леонтьева» (14 июля 1913). Философ К. Н. Леонтьев (1831–1891) и в самом деле оказал влияние на мировоззрение Вавилова: отголоски этого влияния через десятилетия можно увидеть и в его общественно-политических, и в его околорелигиозных идеях. Но что сам Вавилов считал «леонтьевским эстетизмом», непонятно.

Еще менее понятна третья тема – тема «зеркальности». Она явно была важна для Вавилова, но, вероятнее всего, этим выражением Вавилов просто для краткости обозначал какое-то собственное раннее философское построение. «…всю жизнь буду я под действием двух полюсов „зеркального“ существования: наукой и Пушкиным…» (4 марта 1911). «Теперь задача в том, чтоб сделаться ученым всецело, всецело уйти в область „зеркальности“» (13 марта 1911). Эта загадочная «зеркальность» упоминается в дневнике 26 ноября 1909 г., 4 августа 1910 г., 20 января, 23, 28 июня и 16 июля 1912 г. и 14/1 апреля 1920 г.

Особое место среди «ранних» философских тем занимает «схема созерцание и творчество». Попытка разобраться с этой «схемой» предпринята в главе об отношении Вавилова к творчеству, здесь – только подборка дополнительных (или частично уже приводившихся) цитат.

«In beiden Fällen ist dein Los fatal:

Du magst von ihm (Gott), von ihr (Natur) behandelt sein,

Ob en canaille, oder en canal;

Drum schliesse trotzend in dich selbst dich ein![596]

Реплика прелестная. En canaille, oder en canal – tertium non datur[597] . Религия и материализм. Жить en canal[598] я не могу, en canaille – gradita è la vita tra Bacco ed Amore[599] , или наоборот – тоже едва ли смогу. Значит, „s[ch]liesse trotsend in dich selbst dich ein“[600]. Нет, и это совсем не то. Mit Ihm und mit Ihr[601] – хочу жить в мире. И один только путь – творчество и созерцание, т. е. божеское. Творчество почти всегда игра. Активность, но не в жизни, а в ней – созерцание. И вот он исход, tertium datur[602]. В конце концов все это – modus vivendi[603], и Богу лучше видно, что из этого выйдет, но ни canaille и ни canal – я быть не хочу, несусь по воле волн, лодку несет Бог знает куда, а мой modus vivendi прежний – смотрю, но рук не прилагаю» (27 декабря 1915).

«Животные и отчасти мужики живут и, конечно, верят, уже потому, что живут, ну а мы – alli[604] – играем. Творчество – игра. Но кроме творчества и жизни есть еще – созерцание. Первые активны, второе – пассивно an und für sich[605] , это нирвана полная, более страшная, чем смерть, отрицание себя самого, solo impsum non sum[606]. Мне, кажется, не дано ни то, ни другое, ни третье, мечусь в треугольнике и ищу положение равновесия» (26 февраля 1916).

«Старая схема – „созерцание и творчество“, угадал ее двадцать с лишним лет назад вполне верно. Просто стремления „жить“ чрезвычайно мало. Созерцательство тоже мало радует. Творчество, оно нужно, и с таким трудом дается. А только творчество „патент на благородство“. В творчестве самое главное в загадке сознания и самый главный исторический поворот» (11 июля 1939).

«Троица: жизни, созерцания и творчества – необходима для здоровой науки. Она, по-видимому, была у Леонардо, не было ее у Ньютона. Три типа людей: больше всего просто живущих, немало созерцателей, есть творцы, но для последних в большинстве случаев необходима большая порция жизни и созерцания» (15 июля 1939).

«Когда-то на войне сам себя называл „военным корреспондентом“, не воякой, а наблюдателем. Оказывается и вообще на белом свете я оказался таким „репортером“. Появился „с того свету“ не для того, чтобы активно ввязаться в запутанную эволюционную драму с апофеозом, а для того, чтобы только на нее посмотреть, понять и разузнать, в чем дело. И это я очень давно понял, в старых моих военных дневниках 15-го–16-го года это есть. „Созерцание“ и „Творчество“. Активное участие в жизни хочется только как творчество[607] , а для этого нужны такие качества, которых порой не хватает. Это уж совсем другой вопрос, которого здесь почти не касался, связанный с неумением, самолюбием и прочими дрязгами бытия» (31 марта 1940).

«Нужна обстановка для творческого созерцания» (21 июля 1939), «В себе полная неуверенность и жить хочется, только что-то создавая. По-прежнему созерцание и творчество, остальное неизбежный, иногда очень тяжелый крест» (24 июля 1940).

«Опять ни творчества, ни созерцания» (8 августа 1939), «…тщетное стремление к творческой активности и созерцательному спокойствию» (18 августа 1939).

«И творчество, и созерцание, по-видимому, ни к чему» (25 ноября 1941).

«Сейчас задним числом вижу, что жизнь моя сложилась совсем особенно. Не во внешних происшествиях дело, они как у многих других, ее действительное содержание всегда было „творчество и смотрение (созерцание)“. Самому „жить“ всегда было скучно, повинность, охота и настоящее было только к творчеству и смотрению. Это действительно так, и это у немногих. А главное – было это с самых ранних лет и по сегодняшний день» (16 мая 1943).

«Смотреть и думать, не делая. Это – одно. Второе – творчество. Кроме близких своих, Олюшки, Виктора, смотрение и творчество – единственная зацепка в жизни. ‹…› Как хотелось бы прожить последние годы жизни со своими, свободно смотря и творя» (30 мая 1943).

«Старое ясно – творчество и созерцание – но их совсем нет» (2 августа 1945).

«Стимулы к жизни как к „наслаждению“ атрофируются все больше и больше. Много больше, чем в молодые годы, остается „созерцание и творчество“» (9 октября 1949).

4.2. Философы, повлиявшие на Вавилова

О повлиявших на него в молодости философах сам Вавилов писал несколько раз. «…моим первым учителем была книга Мечникова» (13 марта 1910). «Мечников, Геккель, Тимирязев, Бюхнер, еще позднее Мах ‹…› первые шаги Эпикура и Лукреция» (22 сентября 1947). «Сами мы в это время читали или делали вид, что читали брошюрки Маркса и Энгельса, Бебеля, Дицгена, эмпириокритические сочинения Карстаньена, Луначарского» ([Франк, 1991], с. 112).

В университете Вавилов слушал лекции философа и психолога Г. И. Челпанова (1862–1936). Впечатления Вавилова – скорее негативные – в единственной записи от 4 сентября 1909 г.: «…изливал потоки воды, все время открывая Америки ‹…› сидение между двух стульев…» Тем не менее заслуживает упоминания – в контексте будущих философских метаний Вавилова, – что Челпанов предпочитал философский дуализм монизму.

Кроме того, общее, грубое представление о «философских вкусах» Вавилова можно также составить по количеству упоминаний в дневнике известных философов.

Если судить только по частоте упоминания имен, то оказывается, что ведущие роли в философском мире Вавилова играют античные философы-материалисты. Слова «лукрецианизм», «лукрецианская философия» часто используются для обозначения материализма/атомизма, благодаря чему – а также тому, что Вавилов работает над статьей «Физика Лукреция», – Лукреций занимает первое место среди имен философов (30 упоминаний в дневнике, из них 29 после 1943 г.). Если прибавить к Лукрецию Эпикура (10 упоминаний) и Демокрита (4), то античные материалисты формально оказываются лидерами в «хит-параде» философов.

На втором месте оказывается Платон (упоминается около 20 раз). Причем примерно в половине случаев его имя употребляется для обозначения идеализма («платоновский мир», «платоновские идеи»).

Особое место среди философских авторитетов у Вавилова несомненно занимает Декарт (15 упоминаний, еще 6 – косвенно, посредством знаменитого «cogito ergo sum»). «Триста лет со дня смерти Декарта. Давно я его полюбил. Механицизм, доведенный до конца, до противоречия, до cogito ergo sum. Замечательное лицо, остроумная математика» (12 февраля 1950).

Хотя имя Спинозы употребляется во всех дневниках лишь трижды, этот философ также уверенно может считаться одним из важнейших для Вавилова – классическое рассуждение Спинозы о мыслящем камне вспоминается полтора десятка раз.

Кант упоминается 11 раз.

Хотя Лейбниц упоминается в дневниках всего шесть раз (столько же – Аристотель; упоминаний остальных известных философов еще меньше), его нужно выделить особо. Вавилов иногда чувствовал созвучие своих идей и монадологии Лейбница: «…от панпсихизма до „я“ так далеко и сложно. Монады? ‹…› Влияние психического на физическое? Обратное несомненно, почему же не бывать и прямому? Все похоже на Лейбница» (3 октября 1948). «Перед отъездом из Барвихи читал о лейбницовских монадах» (14 января 1950).

Интересно также отметить влияние философствовавшего физика – основоположника «махизма» – Э. Маха (его имя встречается в дневниках – в основном в юношеских –13 раз!).

Кроме других известных своими философскими концепциями западных физиков-современников Эддингтона, Шредингера и Джинса Вавилов упоминает в дневнике книгу: «The soul of the universe» Gustaf Strömberg («Душа вселенной») – «явно неудачная и помимо прочего просто бездарная ‹…› попытка спастись от бездушности мира, явлений» (22 февраля 1942). Об этой книге Вавилов пишет и в статье «В. И. Ленин и современная физика»: «По мнению автора, наиболее удивительный результат его исследования состоит в том, что индивидуальная память неразрушима, что сущность всех живых элементов, по-видимому, бессмертна и что, в конце концов, неизбежно существование мировой души. Следует, впрочем, заметить, что даже симпатизирующий и религиозно настроенный читатель не может не заметить крайней слабости биолого-философских рассуждений астрофизика Штромгрена[608]» ([Вавилов, 1944], с. 129).

Также среди упомянутых в дневнике философов есть несколько не самых известных российских. В приложении 4.1 в связи с «эстетизмом» уже был назван К. Н. Леонтьев. В записи от 22 февраля 1948 г. Вавилов одобрительно отозвался о философе Н. Н. Страхове (1828–1896): «Ум ясный, непутаный и „свой“». В 1915 г. Вавилов читал, а в 1946 г. специально отыскал в библиотеках и перечитывал «Этюды» неизвестного автора Л. Н. (все сведения об этой «брошюре» только из дневника): «Навевание идеалистических психо-снов».

В целом, при несомненной философской эрудиции, отношение Вавилова к достижениям «философов-предшественников» было довольно скептическим. «Странная судьба философии. Гегель, Кант, Соловьев – столько труда, мысли, трудно читаемых и понимаемых книг и ни за что это не зацепилось. В естествознании даже микроскопические мелочи становятся кирпичами, на которых растет техника, наука, все входит в жизнь. В философии в лучшем случае судьба хороших художественных произведений. Ни для кого они не обязательны. Одна эстетика. Что же это – псевдонаука? Чистое логизирование вроде шахматной игры? Неужели нельзя построить философию общеобязательную: как естествознание и математика? По-видимому, нельзя, за 3000 лет этого сделать не могли» (11 мая 1943).

4.3. Психология

При неплохом знакомстве с философией Вавилов порой демонстрировал полное незнание психологии: «Другие люди, чужие сознания, их взаимоотношение. Это, по-видимому, забывают и игнорируют почти все философские системы. В теории познания разбираются отношения сознания и объектов, но я ничего почти не знаю об отношениях сознаний, т. е. сознание, становящееся из субъекта объектом! Вероятно, философию придется заново переписать, если заняться такой задачей. ‹…› Другие – это вся область этики и морали и совсем новая форма познания» (29 мая 1942). «Должна существовать наука „анализа „я“» (27 марта 1940). Вавилов ни разу не упоминает в дневниках ни одного психолога, кроме неизбежного в советской реальности физиолога нервной деятельности И. П. Павлова (1849–1936), да и того – всего несколько раз и скорее по долгу службы. Иногда о психологии он отзывался просто-таки брезгливо («наукообразное размазывание тривиального» – 9 января 1944 г.), понимая тем не менее ее суть и допуская – хотя бы в принципе, без особой веры в успех – право психологии заниматься «проблемой сознания»: «По-прежнему непонятен „фокус“ сознания. Но строить действительно научную психологию, по-видимому, безнадежно» (1 января 1947). «…надо создать особую естественную науку психики (не психологию, это что-то жалкое до сих пор)» (НЗ, 18 декабря 1950).

Не зная психологии и при этом отважно врываясь в ее предметную область – загадок сознания, души, человеческого «Я», – Вавилов неизбежно изобретал психологические велосипеды: один только перечень затрагиваемых в дневнике психологических тем впечатляет. Отличие сознания от инстинктов животных (например, 6 августа 1938). Возникновение сознания у ребенка (28 мая 1942, 2 мая[609], 19 июля, 2 сентября 1948, 26 июня, 4 сентября, 16 октября 1949, 20 апреля, 7 мая, 7 августа, 5 декабря 1950). Различия мужского и женского мышления (16 марта, 24 апреля 1940, 13, 20 апреля 1941, 28 мая 1942). Ролевое поведение (25 марта 1940, 25 октября 1942, 21 ноября 1943). Влияние среды на формирование индивидуального сознания (2 июня 1948, 10 апреля 1949). Роль слов, языка в создании картины мира (6 мая 1945, 25 мая 1950). Возможные причины религиозного сознания (16 апреля 1941, 31 октября 1948). Бихевиористский подход (5 декабря 1943, 17 июня 1945, 17 июля 1947, 3 октября 1948 и др.). Множество записей посвящено феномену памяти (см. далее приложение 4.12). Нюансы осмысления Вавиловым понятия «Я» разобраны отдельно в приложении 4.6.

Некоторые «открытия» Вавилова в психологии – как и в философии – вполне самоценны; по крайней мере, формулировки этих идей оригинальны и интересны. Например, в размышлениях о работе сознания Вавилов-физик использует понятие «флуктуации мысли». Проводя параллель «дарвинизма» с «современным изобретательством», он отмечает, что «наследственности в деятельности человеческого (и даже родового) мозга соответствует память, изменчивости те флуктуации мысли, наблюдения, опыта из которых рождается всемирное тяготение, радиоактивность, галактики и пр. // Флуктуации мысли, наблюдения и опыта явление не изученное. Т. н. „вдохновение“, с которым хорошо знаком и которое трудно заманить намеренно» (5 августа 1938).

4.4. Эволюция

Вавилов любил слово «эволюция», этот термин в философском смысле встречается в дневниках 150 раз (для сравнения – «материализм», «материалистический» и т. п. встречаются в два раза реже) и применялся Вавиловым довольно широко: в основном он писал об эволюции жизни и материального мира в целом, но так же легко применял этот термин в рассуждениях о развитии науки, общества, личности и т. п.

«Мысль об эволюции мира – единственное абсолютное, за что еще можно держаться сознанию. Остальное все рассыпается в прах, случайно и не нужно» (30 августа 1941).

Серьезный вклад Вавилова в историю науки полностью согласуется с этим интересом к теме развития, накопления изменений. «Думается, что в конце концов работа в поле и у станка, Principia[610], теория относительности и „Критика чистого разума“ – „все проявленье стихии одной“, т. е. имеет направленность, а не часть „цикла“. // Повторяю еще раз: в современной физике [признания] этого нет, есть обратное: возрастание энтропии. В физике – цикличность, если не говорить о лемэтровских[611] гаданиях на кофейной гуще. Следовательно, что-то упущено и сейчас нахождение этого упущенного, вероятно, самая большая задача» (19 июля 1939).

Вера в эволюцию как общий прогресс позволяла Вавилову уговаривать себя, что в целом все в жизни идет правильно – «считать все нелепости ‹…› флуктуациями, отклоняющими от эволюционного пути» (1 августа 1940). Этот оптимистичный взгляд на развитие мира Вавилов противопоставлял традиционной физической концепции, согласно которой все в мире движется к разрушению, затуханию и замиранию, а пока существующие миры-исключения, вроде нашего, – всего лишь случайные флуктуации. «Искать спасения в статистике! Наоборот тому, что делал Больцман, который флуктуациями спасал от „тепловой смерти“» (там же). Принятие идеи вселенского жизненного порыва – «Единственная „мистика“ жизни – таинственная эволюция» (25 апреля 1943) – сближает идеи Вавилова с идеями его современников Тейяра де Шардена (1881–1955), В. И. Вернадского (1863–1945) и др., но никаких свидетельств о том, что Вавилов знал об этих концепциях, в дневнике нет.

Доказательством существования общего вселенского прогресса Вавилов считал эволюцию в более узком, биологическом, смысле. Загадка биологической эволюции – и шире, загадка возникновения жизни – упоминается в дневнике многократно. «Понимаю полную неразгаданность жизни, понимаю, что моя физика за нее и не цепляется. А остальное так мелко и не интересно» (17 мая 1940). «Факт жизни, совсем не понимаемый биологами, а тем меньше физиками, настолько замечателен и настолько не похож на все остальное, что есть в „науке“, что, несомненно, настоящая наука о жизни еще и не начиналась» (22 января 1942).

Тайна возникновения жизни и загадка сознания часто сцеплены в философских записях Вавилова. «Чего-то самого главного не знаем, не поняли. И неужели не удастся перескочить от неживого к живому, от живого к сознанию?» (21 марта 1940). «…сознание есть condition sine qua non[612] жизни. А отсюда миллионы следствий, новая наука и новое мировоззрение» (26 декабря 1947). «Феномен и фикция „я“. Выскочить из себя невозможно. Агностицизм? Нет. Биологическая эволюция дает заглянуть за занавеску» (20 марта 1949). «Забыт факт сознания. Уйти от него нельзя, о нем мы знаем больше, чем о чем-либо другом. Что же это – случайная мелочь! Очевидно не так, сам факт постоянной эволюции об этом ясно свидетельствует. Все это большое недоразумение и недодуманность» (10 августа 1949).

Выражая недовольство несовершенством науки биологии, Вавилов критикует «мистический гипноз естественного отбора» (13 апреля 1941). «Опять думы об эволюции. Наличие сознания, творческого сознания – необходимое условие эволюции. Вернее, в результате эволюции сознание, по-видимому, возникает, ускоряет эволюцию и дает ей смысл. Таким образом, понятие об эволюции как природном явлении неразрывно связано с сознанием, а следовательно, с личностью» (20 июля 1939). «…сознание, переводящее естественный отбор в искусственный? Именно этот переход естественности в искусственность, бессознательного в сознательное и есть проблема» (1 августа 1939). Искусственный отбор, приходящий с появлением сознания на смену естественному, становится ускорителем эволюции. «Неустанно, но и неразрешенно цепляется мысль о взаимоотношении естественных, эволюционных результатов развития живого, вроде, например, глаза с хрусталиком и сетчаткой и искусственных, изобретенных сознанием – фотографической камеры и других приборов» (3 октября 1948). «Наука, изобретения и прочие „достижения“ человеческие – быстрое повторение эволюционных процессов, которые привели к глазам с линзой, крыльям, ногам. Ускорение за счет сознания. Это несомненно, что сознание ускоритель» (22 ноября 1949).

Оптимистичное признание особой роли сознания в общем мировом прогрессе не облегчало разгадки «загадки сознания» в целом, даже усугубляя некоторые из проблем («гипертрофия сознания»). «В лучшем случае статистическая эволюция с индивидуальными глубочайшими отрицательными флуктуациями не утешительна. Есть люди активные слепые (в большинстве случаев) деятели этой эволюции и пассивные созерцатели (это зрячие). Тем и другим нехорошо» (20 сентября 1942).

Сомнения в самом факте эволюции тоже иногда допускались: «Физика знает, как многое можно разрушить. Развалить звезды, кристаллы, разложить молекулы на атомы, атомы на электроны, протоны etc. Сами эти электроны и протоны, по-видимому, можно превратить в фотоны. Где же субстанция, кроме растяжимого, размытого, бесформенного; материя, энергия? Ни одна форма не постоянна, не вечна и есть ли эволюция?» (19 января 1942). Высказывалась мысль, что кажущийся прогресс может быть просто разновидностью флуктуации: «Иной раз все события кажутся происшествием в растоптанном муравейнике с точки зрения человека или еще более далекой и высокой. Обыкновенное „броуновское движение“, флуктуации. На самом деле едва ли так, вернее, и так и не так, потому что на эти флуктуации накладывается большой процесс, начавшийся в 1917 г. Тоже флуктуация, но много бóльшего периода» (29 июля 1942).

Сомнение в существовании общемирового «вектора» развития приводило иногда даже к мыслям о «закольцовке» истории – как минимум своей личной. «Соберется когда-нибудь вещество в похожую конъюнктуру и заживет так же и тем же самым. Только будет не „я“, а кто-то другой» (31 декабря 1943). «По-видимому, сочетание материи когда-то где-то снова приведет ко „мне“» (25 сентября 1945). «…что же сказать о сохранении „сочетаний“. Разве только, что они в бесконечной вселенной в бесконечное время должны повторяться и возвращаться» (8 февраля 1948). «…так просто, уверенно и спокойно можно уйти в небытие, когда где-то с большой вероятностью подобное же сочетание атомов повторится» (25 апреля 1948).

4.5. Программные панпсихистские записи (1941) и истоки вавиловского панпсихизма

18 февраля 1941

Не нахожу места. Мысль и то, что около мысли (все эти догадки, «интуиции», инстинкты и пр.), рвется за человеческие пределы, за биологию, за самого себя. Траги-комическая история о бароне Мюнхгаузене, пытающемся вытащить себя самого за косу из болота? Или что-нибудь иное.

Нужна ясность или, по крайней мере, установление пределов возможной ясности прежде, чем придется умирать.

Мысли вырываются, скользят, подходя к самой замечательной задаче сознания.

Переход от неживого к живому, по-видимому, определяется только сознанием. Все остальное, до размножения, можно, вероятно, имитировать.

В любой архи-материалистической системе сознание несомненно, наиболее несомненно, единственно несомненное: «cogito ergo sum»[613], и никак уже: sum ergo cogito[614].

Но «спектр» сознания чрезвычайно растяжим. От сознания бациллы до сознания настоящего философа расстояние очень велико. Главное есть качественное различие. Сознание как совершенно явное орудие самосохранения, борьбы за существование вдруг превращается в независимое, отрывающееся, стремящееся заглянуть на себя самого независимо ни от какой борьбы. Сознание Аристотеля, Ньютона, Лобачевского.

Пока единственное, мало-мальски на что-то похожее «объяснение» сознания – признание, что оно хотя бы в каких-то необычайно элементарных проявлениях имеется везде и неразделимо свойственно существующему, как энергия и масса.

Мысль материалистов, но которая, пожалуй, может и не довести до материалистического добра.

Это ведь та же мысль Ньютона о вездесущии сознания-божества в каждом элементарном объеме. При такой интерпретации из «элементарных сознаний» рождается сознание организма и, в конце концов, мудреца, весящего килограмм 70. Но также принципиально возможно сознание земного шара, спиральных туманностей, вселенной в целом. Так ли это chi lo sa[615], но, во всяком случае, основной концепции неразрывной связи сознания с материей это не противоречит.

Это гетевский пантеизм, обоснованный самым современным материализмом.

Что другое? Сознание как что-то внешнее, «вкладываемая душа», но это противоречит всему, прежде всего градации сознания. Возможное другое – реальное бытие сознания и призрачность остального. Но это слишком сложно, надуманно и напутанно.

Мыслящая материя, переделывающая себя самоё?

В каких пределах возможны эти переделки? По-видимому, в необъятных. Можно создавать бесконечное разнообразие химических соединений, изменять атомные ядра. Создавать новые живые организмы (мутации искусственные, физическая генетика). В конце концов, мыслимо склеивать миры.

Чего же делать нельзя? Разрушать электроны, протоны. Нарушать постоянство h, c[616] и пр. Не уверен и в этом. Может быть, и на этом пути допустимы изменения.

«Естественная история» – история без сознания и до сознания. Мыслимо заменить ее искусственной историей, создавая новые элементы, новые соединения, новые живые организмы, новую биологию, новую химию и, может быть, даже новую физику (или настоящая физика – единственно неизменяемое?)

Сейчас радио – 5-я симфония, и мысль летит неустанно до человека-бога, изменяющего мир по желанию и произволу и самого родившегося в этом мире. Но – Мюнхгаузен, и боюсь, что эта фантазия где-то ошибочна и лопается.

«О человеческое я, ты нашей мысли обольщенье». Мыслимо ли сознание без я и возможно ли я, сливающееся с миром. (Гремит 5-я.) И кажется возможным, «Всё во мне и я во всем».

Но валишься вниз, где несчастный Николай, где смерть «своих», где пошлость, примитив, тюрьма.

Что же сознание мудреца. Гипертрофия? Но с чьей точки зрения?

Ясно пока одно, что мир куда сложнее, мудренее, благороднее, чем о нем думают.

А 5-я гремит.

24 сентября 1941

Все несомненнее становится гипотеза о полной связанности сознания с материей. «Думающий камень». Почему бы камню не думать, когда он падает, и не лежать и почему бы этим думам и этому «сознанию» камня не совпадать с действительно происходящим. «Лечу вниз потому, что этого хочу» – это в системе координат сознания камня. «Летит вниз под действием гравитационных сил» – это в системе координат наблюдателя. «Тот счастья полного достиг, кто дух судьбы своей постиг». Так называемое счастье и Wohlgefühl[617] – это совпадение субъективных желаний и происходящего. Сознание, «я» – очень вероятно, один из «фокусов» природы для развертывания происшествий и событий. Вероятно, правильно, что «свобода воли» на самом деле какая-то модификация объективной «Ungenauigkeit’s relation»[618]. Все психическое, сознательное, индивидуальное, с этой точки зрения, обращено, в конце концов, на самого же себя, существует только для себя и ровным счетом ничего не меняет в объективном мире.

Такая философия, в лучшем случае, стопроцентный фатализм. Что ни сделай – иначе быть не могло (конечно, с осложнениями «Ungenauigkeit’s relation»).

Противоречия между сознанием и миром. А может быть, это фикция и мошенничество. На самом деле мир – как раз в данном случае и есть это противоречие?

Фатализм флуктуаций! Nonsens это или вполне разумное дело? Изо всего этого никак не выбраться, и Мюнхгаузен, вытаскивавший себя за косу из болота, – врал.

25 сентября 1941

Продолжение вчерашней темы.

Первая возможность. Сознание в системе, полностью подчиняющейся и существующей на основании обычных природных закономерностей. Такое сознание, не могущее ничего изменить на йоту, – чисто созерцательное и совершенно нетворческое.

Вторая возможность. Сознание, имеющее возможность свободных решений в некоторых пределах (разумеется, без нарушения природных законов). Сознание стало быть творческое, влияющее на ход процессов. Осуществима такая творческая деятельность сознания только при наличии чего-то вроде соотношения неопределенностей. Если такого простора для выбора нет, то сознанию делать нечего, и оно обращается в простого «подпевалу».

Третья возможность (совсем метафизическая). Вмешательство сознания, нарушающее законы природы. К этим законам относятся и статистические законы, вроде второго начала.

Так вот, факт эволюции (как будто бы существующий) никак не укладывается в I, не укладывается и в II, так как «свобода воли», определяемая чем-то вроде Ungenauigkeit’s Relation – фиктивная, вроде как у комптоновского электрона. Как будто бы остается только III, т. е. метафизика, если есть эволюция.

От такой метафизики все же не легко и не легче, потому что и в ней индивидуальное только фикция и все для «мировой гармонии».

Природа ли, Бог ли – все равно «я», «сознание» – только материал вроде бензина в эволюционной машине.

Поправка. В результате деятельности людей, хотя бы самой умной и эволюционной, второе начало нарушиться никак не может (Gedanken Experiment[619] с ящиком, в котором заперты самые умные инженеры). Демоны Максвелла должны быть молекулярных размеров, а кроме того, заниматься сортировкой молекул без затраты энергии.

Истоки вавиловского панпсихизма. Хотя основные, «программные» панпсихистские записи сделаны в 1940–1941 гг., сам Вавилов свой приход к панпсихизму датирует скорее серединой сороковых, указывая в «Научных заметках» 18 декабря 1950 г.: «Вот уже больше пяти лет из факта биологического развития сознания (а следовательно, его „нужности“) пришел я к выводу, что сознание физически действующий агент». Но ранние личные корни этой концепции заметны даже в дневниках 1909–1916 гг. 31 мая 1910 г. Вавилов пишет: «…а тут еще на грех Мах подвернулся, ну и поехало, долой личность, хочу с космосом слиться». Э. Мах и в самом деле много внимания уделил именно философскому преодолению различия физического и психического. Э. Геккель, также существенно повлиявший на молодого Вавилова, тоже был ярким представителем монистического панпсихизма. Также принято относить к пантеистам и панпсихистам И. В. Гете (автора, к примеру, стихотворения «Душа мира» – мистического «гимна» панпсихизма), а влияние Гете на Вавилова было огромно.

Тем не менее в дневниках 1909–1916 гг. Вавилов касается этой темы очень поверхностно и всего несколько раз. 2 декабря 1909 г. вопрос «живое из живого» или «живое из мертвого» он снимает переформулировкой «живое из атома», утверждая: «Разница не так велика и даже скорее разницы нет». 4 марта 1911 г. употребляет выражение «„дух“ атома». 19 августа 1915 г. пишет: «Живое неразрушимо так же, как и мертвое. Все живое от живого». Это – кроме мыслящего камня Спинозы и чувства «слияния с космосом» – и все следы панпсихизма в ранних философских записях.

2 апреля 1940 г. Вавилов мимоходом упоминает «психику камня, дерева» – это, по всей видимости, первый в поздних дневниках намек на все последующие панпсихистские построения.

4.6. «Я»: нюансы

Тождественность «Я» и сознания. Примеры парного использования «Я» и слова «сознание» есть в записях от 24 сентября 1941 г., 12 и 25 октября 1947 г., 20 мая 1950 г. На тему «мыслимо ли сознание без личного?» Вавилов – помимо приведенных цитат – прямо пишет также 20 июля 1939 г. («…понятие об эволюции как природном явлении неразрывно связано с сознанием, а следовательно, с личностью. Мыслимо ли сознание без личного. Так все это глубоко и неожиданно переплетено»), 18 февраля 1941 г. («Мыслимо ли сознание без я и возможно ли я, сливающееся с миром»), 6 ноября 1946 г. («Ощущение обязательно требует „я“») и в «Научных заметках» 18 декабря 1950 г.: «Психика 1) вне пространства, 2) для нее совершенно необходимо „я“, хотя бы в самой элементарной форме». О психике Вавилов уверенно пишет: «…она сильна, она центрирована вокруг острого „я“. Это не воображение, а наиболее несомненная реальность» (2 апреля 1940).

«Я» и атомизм. В связи с панпсихистскими построениями Вавилова уже приводились его записи о «я» элементарных частиц материи. Об этом же он пишет также 12 августа 1944 г. («элементарное сознание и Я у электрона») и 28 октября 1945 г. (упоминая элементарные частицы, которые «неразличимы, надо полагать, до „я“ включительно»). Но интересно, что Вавилов вербализует и обратную по смыслу идею. «Психический атомизм?» (3 октября 1948). По сути, он предпринимает попытку «вывернуть панпсихизм наизнанку». Примеры размышлений об атомизме сознания: «Душа разлагается на атомы и также непостоянна, как цветок и стул» (26 марта 1944), «Сознание атомизируется, расчленяется, разделяется, душа возникает из психических атомов, как дом из кирпичей. ‹…› Понять или уверовать в атомизм своего сознания, это и значит понять временный, преходящий, служебный характер „я“» (17 июля 1947).

«Я» и богостроительство. Касается темы «Я» Вавилов и в связи с «богостроительством». «В поезде думал опять о сознании. Как это удивительно: среди предметов вдруг что-то вобравшее в себя весь мир, преобразованный, может быть, приукрашенный, „всё во мне“. И это „я“ может менять, перестраивать мир – техника. Отсюда так близко до мысли о боге. Разница в объеме сознания, умении изменять и длительности, т. е. от ограниченности и ошибочности сознания, беспомощности во многом и скоротечности до всеведения, всемогущества и вечности. Утешительного для „я“ здесь мало. Оно все равно развалится» (7 октября 1948).

Эмоции в связи с «Я». Рассуждения Вавилова о «Я» часто эмоциональны. Причем эмоции эти как положительны, так и – намного чаще – отрицательны. Примеры позитивного отношения к «Я»: «…„я“, без которого такая плоскость и еще большая бессмысленность» (28 ноября 1948). «…чувство себя, „я“. Это громадный творческий двигатель» (НЗ, 19 декабря 1950). Примеры негативного отношения к «Я»: «…пренеприятная трагедия „я“. Вне „я“, конечно, все в порядке, но порядок-то ни для кого не нужен» (23 января 1947); «…философия „разоблаченной“ природы, играющей (непонятным пока способом) в игрушки „я“» (13 июля 1947); «…„я“, вокруг которого вертится активность каждого человека – такая пустышка, так в ней мало „особого“. Большею частью вложенное из газет, книг, разговоров, да естественный зверь» (2 июня 1948); «…надувательство природы с „я“» (14 августа 1949); «…чувство обманности „я“, полная зависимость от всего» (9 октября 1949). В качестве примера нейтрального в эмоциональном плане размышления о «Я» можно привести некоторые отстраненные, «схоластичные» рассуждения: например, 28 октября 1945 г. и 17 февраля 1946 г. Вавилов задается вопросом о близнецах, абсолютно идентичных материально – будут ли при этом различаться их «Я»?

4.7. Резонанс

Физический термин «резонанс» Вавиловым используется в широком, общеупотребительном смысле – просто как совпадение, соответствие, слаженная работа. Хотя записи на тему отделенности, отчуждения «Я», субъекта от мира и/или других «Я» есть и в ранних дневниках («…почему я, часть мира, чувствую себя от мира отделенным» – 17 ноября 1909), слово «резонанс» в подобных рассуждениях появляется только в сороковых годах. «…вся задача в установлении резонанса между „своим“, между „душой“, стремлениями etc. и общим» (4 апреля 1941). «Биологический идеал сознания, очевидно, его полный резонанс с бытием» (15 июля 1945). С июля 1946 г. этот термин начинает употребляться значительно чаще: «В мире бывает столько красивого, т. е. находящегося в резонансе с „я“» (19 июля 1946). «Если достигнуть резонанса „желаний неведомых природы“ и тенденций сознания – то жизнь идет так, как надо, „как задумала природа“. Если этого нет – трагедия и она – распространенное явление в интеллигенции» (12 октября 1947). «„Самодвижущаяся материя“, нет даже утешения в природе, которая задумала какой-то фокус. Надо настроить в полный резонанс сознание, я с этим самодвижением» (23 ноября 1947). «Такая тяжесть – это „я“, когда оно расстраивается и выходит из резонанса с миром» (20 февраля 1948). «Выпадение из резонанса очень мучительно, и скорее бы конец. Либо надо всеми силами стараться попасть в резонанс» (7 марта 1948). «„Тот счастья полного достиг“, у кого машинное существование в полном резонансе с машинным сознанием» (11 апреля 1948). Сознание – «…в жизни оно должно быть в резонансе с нею и, по крайней мере, с нею вместе развиваться, обогнать нельзя» (18 апреля 1948). 23 декабря 1949 г. Вавилов, в который раз задумываясь о влиянии психики на материю, удивляется: «Почему-то надо находиться в психическом „резонансе“ с действительными материальными событиями».

4.8. А. С. Эддингтон в дневниках

Выдающийся астроном, физик, а также философ А. С. Эддингтон (1882–1944) упоминается в дневниках семь раз. Первые три раза – в апреле 1916 г., когда Вавилов на фронте читает его книгу по космологии «Движения звезд и структура вселенной»: «Пишу сейчас (утром), на столе букет свежих лютиков и книжка Eddington’а. Для меня это α и ω, остальное суета» (11 апреля 1916). «Почти весь день дома, за Eddington’ом, которого сейчас кончаю. Увы!

„Зачем же небо без границ

И где же Ты, Творец?“

Вселенную поняли, ограничили, но за нею новые вселенные, новые спирали, и в мире становится душно, все растяжимо и все безгранично» (12 апреля 1916). Вновь об Эддингтоне Вавилов пишет в 1942 г.: «…в чемодане Эддингтон „Philosophy of physical science“[620] ‹…›. Эддингтон рвется за пределы человеческих рамок и кажется: вот-вот вырвется. Вся физика, по Эддингтону, – „селективный субъективизм“, основные законы вплоть до „универсальных констант“ определяются „человеческим“. И, насколько мог понять, сознание – это как раз абсолютное и сверхчеловеческое. Что-то вроде кантианства на современной физической основе. Но вырваться все же не удается, а в конце концов остается довольно жалостная и едва ли верная абстракция» (20 сентября 1942). Через два года критике «идеалистической философии Эддингтона» Вавилов посвятил несколько абзацев в своей главной философской статье «В. И. Ленин и современная физика». В качестве примера того, что «фидеизм и идеализм» могут «прокламироваться» изощренно, Вавилов прошелся по некоторым утверждениям из книги А. Эддингтона «Философия физической науки» – «по внешности с блеском написанной и увлекательной». «Идеалистические склонности автора хорошо известны по многим другим его сочинениям, но здесь А. Эддингтон высказывается особенно ясно ‹…› „Мы доходим, – говорит совершенно откровенно Эддингтон, – до позиций идеалиста, противопоставляемых материалистической философии. Часто объективный мир – это мир духовный, материальный же мир субъективен в смысле «селективного субъективизма“ ‹…› Можно сказать так: Эддингтон надеется, что достаточно умный человек, один в темной комнате, не знающий внешнего мира, принципиально может предсказать все основные физические законы, со всеми входящими в них универсальными постоянными. ‹…› Удача обозначала бы, с нашей точки зрения, что человеческий мозг содержит совершенное отображение мира, переданное ему по наследству. Мы убеждены, однако, что знания приобретаются длительным и трудным индивидуальным опытом и очень далеки от совершенства» ([Вавилов, 1944], с. 129–130). Мысль о необходимости для субъекта внешнего мира многократно повторялась Вавиловым и без привязки к идеям Эддингтона, это его искреннее убеждение. Однако и Эддингтон – при общепризнанной теперь завиральности некоторых его физико-философских идей – куда более сложен, чем это рисует в статье Вавилов; будучи все-таки сначала физиком, а потом уже философом, Эддингтон сам разбирает и прямо опровергает многие возможные возражения сродни вавиловскому. То, что Вавилов вступил в полемику с Эддингтоном, его интерес к философии Эддингтона значит больше, чем критика: Вавилов чувствовал, что на самом деле их с Эддингтоном позиции во многом близки. По Эддингтону нельзя «…получить полного представления о мире до тех пор, пока мы будем отделять наше сознание от мира, частью которого оно является» (цит. по: [Козенко, 1997], с. 109). По Вавилову: «Сознание (наука!) это окно, через которое природа смотрит на себя самою. Особенно глубоко, по-видимому, не заглянешь, и окно в большинстве случаев (по крайней мере по Эддингтону) на самом деле оказывается зеркалом[621]» (18 декабря 1946). «Я – не я, а окно, через которое мир смотрит на самого себя» (30 декабря 1947). «Можно ли разбить это матовое окно психики и заглянуть за него?» (18 декабря 1950). Суть своей философии Эддингтон в 1920 г. образно описал следующим знаменитым впоследствии пассажем: «Мы обнаружили таинственные следы на берегах неведомого. Мы сконструировали солидные теории, одну за другой, чтобы обосновать происхождение следов. Наконец, мы преуспели в воссоздании того существа, которое оставило следы. И что же? Это наши собственные следы» (перевод дается по: [Козенко, 1997], с. 103). 6 марта 1949 г. Вавилов записывает сходную мысль о самообнаружении наблюдающего в наблюдаемом: «Странное самообозрение природы (имею в виду „я“ и сознание). В этом самообозрении, по-видимому, весь смысл бытия». При такой явной перекличке идей, однако, видны не только сходство мировосприятий Вавилова и Эддингтона, но и полная их противоположность. И тот и другой пытаются верить, что реальность и сознание тождественны, но Вавилов, несмотря на «страшный ледяной, как мороз градусов в 30 с ветром, „объективный материализм“» (31 декабря 1941), вновь и вновь зачем-то стремится убедить сам себя, что природа первичнее духа. «Сознание даже самое философское определяется бытием. ‹…› Одним словом, „смирись, гордый человек“ и „бытие определяет сознание“. Сама по себе мысль не многое может» (15 июня 1941). «Удивительно одно, бедность, прозаичность, элементарность и даже грубость сознания. Несмотря на все поэтические подпудривания со времен Гомера до Пушкина человеческое сознание, „Психея“ было грубым – материалистическим. В этом, пожалуй, самый неопровержимый аргумент материализма» (12 ноября 1950).

4.9. Мысли о смерти

4 апреля 1940

Меня страшит собственное спокойствие. Смерть так проста, так нужна и так не страшна, вроде укола шприцем, а между тем она кончает иногда сложнейший клубок самолюбивых противоречий, трагедий всякого рода, разрешает все эти огромные литературные и философские горы, нагороженные людьми. Раз… и человек превращается в родного брата камню и стулу, да еще с несравнимо меньшей прочностью. Неужели на самом деле это так просто? Неужели весь сложнейший аппарат памяти разлетается, как дым от этого… раз? Странная прерывность, ни на что в природе не похожая. Исчезает… субъективное. Но не объективнее ли или, вернее, несомненнее это субъективное всего объективного?

20 апреля 1941

Старость и смерть нужны уже потому, что все равно развивающееся сознание одного человека привело бы, вероятно, к смерти.

Мне с каждым днем становится все яснее и понятнее, и, кажется, вот-вот мир будет постигнут во всей его неприглядности. Этого «вот-вот» не случается, в последнюю минуту соскальзываешь и ловишь себя на обычных обывательских интересах. Но все же пробыть в состоянии «пятидесятилетнего» лет пятьдесят без помех – обозначало бы, вероятно, такое постижение мира, которое неизбежно стало бы самоотрицанием.

Перенос знаний и выводов о мире и обо всем от одного к другому и в особенности от старого к молодому очень несовершенен. Самое глубокое и основное, по-видимому, не передашь ни в словах, ни в формулах: «Другому как понять тебя». Вот эта невозможность и спасает человечество от самоуничтожения. Гибнут люди, а не человечество. А от человека к человеку, по-видимому, могут передаваться только «биологически полезные» знания.

Куда лучше у женщин. Среди женщин самоубийцы – редкость. βίωσ[622] побеждает.

Сознание вращается в определенных рамках. У зверей еще ограниченнее, еще проще – а потому жизнь так проста и естественна.

2 марта 1943

Память. Без нее сознание, я, ум теряют всякий смысл. Беспамятной душе не нужно никакое бессмертие. А между тем память слабнет, бледнеет – это и есть прямой и самый простой переход к смерти, притом полной, абсолютной, без всякого бессмертия.

22 октября 1944

[Погибшему шоферу] Каткову я завидую. Такая неожиданная, моментальная, механическая смерть. Оглядываюсь, зацепляться не за что. Ни Goethe, ни Шекспир, ни Ньютон, ни Достоевский, ни Эйнштейн – никто не нашел этой зацепки. Чем дольше эволюция, тем яснее, что ее нет. Смерть так же проста и ясна, как хождение по улице, падение камня. Пока действуют молодые физиологические двигатели, перед сознанием туман и обман. А в старости (особенно такой средней, как 53–54 года) все особенно страшно. Физиология отпадает, сознание еще ясно.

[На тему смерти см. также дневниковые записи в этой книге от 9 апреля 1916 г., 22 сентября 1940 г., 2 марта 1943 г., 3 августа 1944 г., 2, 9, 23 декабря 1945 г., 28 ноября 1948 г.]

4.10. Примеры ранних философских рассуждений

5 января 1911

О хаосе и о порядке. Что такое хаос? Понимать, что ли, под ним библейское: «земля была неустроена и Дух Божий носился над водами». Или полагать с Кантом и Laplace’ом, что хаос это первобытная туманность? Я уже в самом заглавии отметил, что хаос – противоположность порядку, беспорядок. Но вот тут-то и загвоздка, во-первых, никто, в сущности, не представляет себе ясно, что такое беспорядок, а во-вторых, никто под хаосом истинного беспорядка не подразумевает. Правда, «писатели» и «поэты» при случае говорят о «хаотическом беспорядке», что-де в комнате у «него» был «хаотический беспорядок» или что волосы «ее» были в хаотическом беспорядке. Но у меня сейчас речь не о прическах, а потому поэтический «хаос» отложим в сторону. Итак, что же такое беспорядок. Говорят, что молекулы газа находятся в беспорядочном движении, или вот Кант говорит о первичном, «туманном», «небулезном»[623] беспорядке. Конечно, все это полнейший произвол; почему движения земли – порядок, а движение молекулы беспорядок. Слишком уж неосновательный критерий – сложность явления. По-моему, и к этому-то я все и веду, беспорядок – беззаконие, красивей выражаясь, – чудо. По-моему, безвидная и неустроенная земля именно порядок, закон и вмешательство Духа Божьего, творение им рыб и птиц, разделение земли на море и сушу именно и есть хаос, беззаконие, беспорядок, чудо. Попробую вообразить себе полный хаос. Это было бы вот что: 1) закон тождества бы исчез; 2) закон непроницаемости также… но, ей Богу, дальше не могу, одним словом, «плюй на все и торжествуй». Хаос, безусловно, невообразим. Остановлюсь лишь на одной детали, по поводу которой я, собственно, и начал говорить о хаосе. Если бы времени не было, хаос был бы невозможен. Неизбежное условие хаоса – время. Ничто хаотическое немыслимо в данный момент. Беспорядок – нарушение порядка, нарушение бывшего уже случая, а это, очевидно, возможно только во времени. В этом интереснейшем обстоятельстве, думается мне, лежит некоторый просвет в область решения о так называемых «законах природы». Эти законы неизбежны и если объяснимы, то в свою очередь «законами». Если дано пространство и время, то хаос, мысленно, возможен; если дано только пространство, а мысленно это возможно, то хаос невозможен; «законы» очевидны. Итак, решение вопроса о «законах природы», может быть, таится в вопросе о «Raumzeitsystem»[624]. Я этим вопросиком займусь на свободе.

28 июля и 29 июля 1911

Как-то тут, на днях, гуляя по лесу и «любуясь красотой вечерних пейзажей», начал сравнивать живопись и науку. Я беру живопись, без всякого эстетического элемента, не саму по себе, а как «etwas darstellendes»[625]. Сходство науки и живописи, конечно, самоочевидное, то и другое перевод с действительности. Если эту самую действительность представлять себе как, положим, стихотворение, то наука будет точным переводом, так сказать, подстрочником (при том подстрочником хорошим, где каждое слово объяснено, выведены законы образования предложений u. s. w.[626]), живопись будет переводом в стихах, тем же размером, с сохранением соответствующих аллитераций u. s. w. Но дело не в том, а вот в чем. Живопись в своем переводе почти абсолютно свободна, наука же абсолютно связана. В живописи творчество вполне возможно, в науке же оно невозможно совершенно (я, конечно, не говорю о творчестве методическом). Вот тут и ist der Hund begraben[627]. Уж очень много с этим связано. Я думал раньше, что наука и природа вещи разные, что наука есть что-то совершенно самостоятельное, творческое. Вопрос колоссальной важности, возможно ли свести науку к математике, связан с вопросом о связанности науки всецело. Я не говорю о логике (хотя в конце можно бы было и о логике заговорить). Положим, что логика, conditio sine qua non est[628]. Положим, что такие же conditii[629] будут пространство и время. Кроме геометрии и кинематики мы ничего не создадим и не поймем; в физике и механике (а тем более в других науках) есть всегда что-то третье. Дайте мне массу, я создам механику. Все науки – этим третьим обусловлены. Творчество возможно только в геометрии и кинематике («задачи»), здесь мы свободны в выборе вида функции. В динамике же, положим, мы уже совершенно несвободны. Если мы и задаемся задачками вроде определения траектории тела с массой m, движущегося под влиянием отталкивания массой m’ по формуле mm’/r5, то в конце концов это окажется просто даже логическим абсурдом. Итак, присутствие этого «третьего» «данного», этого «положим» делает невозможным сведения всякой науки к математике. Математика может дать нам три реальные величины: время, пространство и скорость, s, t, s/t (не говорю пока ничего о принципе относительности, который и эти величины ограничил действительностью). Ученому приходится черпать в природе, а не в голове своей материал. Отсюда необходимость экспериментальной науки. Я еще не разобрал вопроса, неизбежна ли наука, т. е. можно ли выдумать какую-либо другую науку (т. е. провести ее строго логически): но пока довольно и этого; тема чрезвычайно интересная, и над ней подумаю еще. С этой темой, если угодно, можно связать Бога, целесообразность u. s. w. aber jetzt genug[630].

6 августа 1912

Из области Gedanken – Experimente[631]. Предположу, что я помещен в абсолютно замкнутую изолированную систему, т. е. исключено всякое общение с другими системами, но в систему включены все «блага культуры», т. е. книги, картины, музыка, инструменты и прочее. Спрашивается, за что первое я схвачусь, что начну делать и буду делать. Система пусть замкнута абсолютно, т. е. все, что я делаю, остается в настоящем и в будущем только для меня. Одним словом, solo ipso sum[632]. Эксперимент очень интересный в смысле понимания себя самого, себя, очищенного от прочего. Писать бы я, конечно, ничего не стал, смешно, право, ведь это-то уж, конечно, для других и только изредка для «другого» себя, т. е. как воспоминание. Читать бы я стал, но кого, конечно, не Voigt’a или Planck’а, а Дюма, Пушкина, Гете, критиков, эстетов и газеты (я газеты читаю именно как «Дюма», а вовсе не из-за любопытства), одним словом, я стал бы эстетом… Но это не главное, совсем не главное, главное в том, что это опостылело бы довольно скоро и, безусловно, я взялся бы за науку, и только, конечно, за физику и математику. Почему? Ну, тут уж, кажется, область биологии, которую я недолюбливаю[633], почему? да потому что математика и физика – эстетический труд, а труд (вот тут-то именно и есть биология) conditio sine qua non est[634]. Между прочим, я сейчас еще не решил, стал бы я ломать стенки своей замкнутой системы, если бы к тому представлялась возможность, может быть – и не стал бы, а может, сломав и осмотревшись вокруг, опять бы починил. Я вовсе еще не исчерпал (даже не начинал черпать) всех следствий эксперимента, займусь ими после.

19 апреля 1915

Вчера ночью вышел на балкон и сидел с полчаса, глядя на звезды. Ведь это сыпь вселенной. Пространство между светилами заполнено энергией, излучаемой всеми ими, а они сами, таинственные излучатели, – берут ее откуда? А что, если бы прошли мириады световых годов и вся энергия равномерно распределилась бы по безмерному пространству. Настала бы Нирвана – ничто. Движение, жизнь создает только разность потенциалов – исчезает она, исчезает все. Мира нет, где та разница, которая разделяет сущее от несуществующего? Мир, равномерно заполненный энергией, столь же пуст, как и мир пустоты.

28 августа 1915

Все кругом об одном, только об одном, и облака, и солнце. И опять один и тот же несносный ответ: «Все минутное, земное разлетается как дым». Бревно истлевает, солдат умрет, солнце погаснет и рассыпется, облака растают, атом разлетится вдребезги, на всякие α и β частицы. Нет спасенья. Разлетятся государства, земля. Одна особь, один diskretum[635] – цель и вечен, и нет для него времени – все, das Weltall[636]. Закон сохранения – вот та вечная, самая ценная истина, которую нашел человек. Почему энергия не застыла от века в потенциальной, величественной сонной форме. Кому и зачем вздумалось играть в discretum? А это только игра, игра жестокая, но, пожалуй, веселая. 1) Существование энергии в пространстве[;] 2) Дискретная кинетическая форма энергии: вот две Welträtsel[637], настоящие, неразрешимые. О пространстве не стоит говорить, оно condition sine qua non est[638]. Время – следствие дискретности. Каждая гадина, вошь, бревно считает себя за Weltall и всегда солипсично. Только я, только я одна. И закон сохранения[639] – вовсе не найден, он инстинктивен, он больше желание, чем истина. Раз есть энергия и дискретность ее – «жив Бог»… Но жива ль душа моя? Этот Бог – жестокий, играющий, вне всего. И именно игра в discretum, в его солипсизм, пожалуй, забавнее всего. Сохранение, долговечность особи обусловлена концом, смертью другой, и из этого возникают веселые войны, борьба людей, миров. Война всюду и всегда, и только там – горé – der Herr[640], вечный, потому что неизменный – знает мир. «Du bist ein Teil und stehst doch ganz vor mir»[641]. А если бы часть почувствовала бы себя только частью, мир бы смолк, онемел и стал безжизненным куском, болтающимся в пространстве. Стоит ли жить? Но стоит ли задавать такой вопрос. Почувствовать себя часть[ю] – значит умереть, но почувствовать это неизбежно, и жизнь не лучше, не хуже смерти. «Dum loquimur fugit invida aetas»[642]. Кто-то за нас разрешает все вопросы…

4.11. Сомнения в атомизме. «Целое»

Сомнения в незыблемости и первичности идеи атомов можно найти в ранних дневниках. В рассуждении о «принципе индивидуации» от 2 декабря 1909 г. (оно приведено в приложении 4.1) физик-первокурсник Вавилов доходит до утверждения, что «абсолютно неделимого нет», и объявляет задачей науки «найти новую точку зрения, вне нелогичного – атома». Безразличие к атомизму звучит через год: «В науке вовсе не важно знание, а только познавание. ‹…› Наука не миросозерцание, а познавание, жизнь, и я, да простят мне миросозерцатели, обеими руками крещусь, когда рушится атомистическая гипотеза, когда рушится и электронная и всякая другая; рушилась одна, народилась другая; все дело в „standpoint’e“[643]. От науки до эстетики один шаг» (5 апреля 1910). Еще через год, 4 марта 1911 г., Вавилов делает большую малопонятную запись, посвященную «вращающейся дискретности», в которой много внимания уделено атомам, но критическое отношение к идее атомизма уже отсутствует: «Атом с бесконечной скоростью и с бесконечным числом степеней свободы может представить нам бесконечную вселенную бесконечной твердости. Атом, вращающийся с конечной, но большой скоростью, мог бы служить моделью (с некоторыми ограничениями) нашей вселенной. Во всяком случае, движущийся (или еще лучше в частном случае вращающийся атом) очень серьезная и остроумная вещь. Da mihi individuum et motio et mundus creabo[644]. Дайте этому атому еще некоторый „дух“, так, право, я берусь всю бесконечную великую вселенную объяснить движением одного бесконечно малого атома. Это не так трудно и право можно послать к черту всю физику, если бы был уверен в существовании, быть может, чертика с свободой воли (остальное дано в первом законе Ньютона, к нему нужна маленькая поправка в виде нового 2-го закона, вводящего вместо vis impressa vis intellecta[645], ну, там, чертика[,] Deus’a[646] или

что-либо подобное)». Следующие несколько десятилетий идея атома, по всей видимости, уже просто не могла быть подвергнута философской критике экспериментирующим физиком-оптиком (теория люминесценции существенно опирается на понятие атомных энергетических переходов), председателем Комиссии АН СССР по атомному ядру, философом-материалистом и т. п. Максимум свободомыслия, на которое отваживался в этот период Вавилов, – тайные записи в дневнике о сознательности атомов. В поздних дневниках первые намеки на возврат к прежним сомнениям появляются в 1942 г. и вначале больше похожи на поэтическую метафору. Под впечатлением повести «Праведники» Лескова Вавилов записывает: «Человек больше суммы молекул» (21 июня 1942). Интерес к поэме Лукреция «О природе вещей» в 1943–1945 гг., завершившийся публикацией философской статьи «Физика Лукреция» (1946), вероятно, можно объяснить вновь появившимся желанием как-то переосмыслить атомизм. По дневниковым записям этих лет видно, что теории античных атомистов причиняют Вавилову страдания и вызывают отвращение или ужас, «безрадостный материализм» – не удовлетворяет. «…в ничто исчезает сознание, оставляя бездарные атомы и молекулы» (30 марта 1944). В итоге появляются мысли вроде следующей: «Кажется, что в философском отношении атомизм – коренная ошибка. Не „всё“ из атомов, а, наоборот, атомы из „всего“» (7 августа 1946). Эта новая для личной философии Вавилова философская категория – «всё» – со временем меняет название на «целое». Термин «целое» (противоположность миру, аналитически разделенному на атомы) появляется в нескольких записях последних лет жизни Вавилова и напоминает о юношеских планах «с космосом слиться» и о восторге от тютчевского «Всё во мне, и я во всем». «Физическая попытка перенести основы сознания и U. R.[647] на сам атом – электрон, протон, фотон и т. д., по-видимому, ошибочна принципиально. Нужно исходить из целого – „мира“. Но как это воплотить? Эйнштейновские попытки? Примитив» (21 апреля 1946). Возможно, в связи с этим новым/старым направлением мысли Вавилов в феврале 1948 г. прочел книгу Н. Н. Страхова «Мир как целое», слово «целое» появляется в далеких от физики философствованиях: «…„я“ должно быть полностью поставлено на службу целого, находиться в полном резонансе с целым» (9 октября 1949). Это направление мысли явно непросто давалось Вавилову: «Сомнительное постоянство „целого“, о котором ни у кого никакого представления» (12 марта 1950). Тем не менее в качестве некоторого резюме можно привести запись от 15 января 1950 г.: «…что – начало? По Демокриту и Эпикуру – атомы? А не вернее – „целое“, порождающее атомы? Науку ставить вверх ногами? До сих пор она строилась от атомов к верху, и во многом удачно. Но вот все эти чудеса – Ungenauigkeitsrelation, элементарная статистика, сознание – не от целого ли это? // Несчастие, как перепрыгнуть!»

В связи с концептом «целого» можно также упомянуть возрастающее внимание к понятию сложности. Намеки на это есть уже в статье «Физика Лукреция», где описывается, как «исчезающе малое механическое свойство в сложных системах, составленных из огромного множества первоначал, может повести к возникновению сознания и свободы воли» ([Вавилов, 1946], с. 175). Вновь мелькает интерес к теме сложности в записи от 19 июля 1946 г. (сознание – «это что-то свойственное только сложному?»). В самых последних набросках («Научные заметки» от 7 и 8 января 1951 г.) Вавилов опять пишет на тему «все и атомы в их диалектической противоречивой связи», а также уделяет внимание идее сложности: задается вопросом, почему «статистические свойства обнаруживаются только в сложных частицах? ‹…› Статистический распад нейтронов и мезонов не свидетельствует ли об их сложности?» и т. п. – и касается связи сложности и сознания (случайность, «спонтанность», то есть, в понимании Вавилова, свобода воли, оказывается свойством именно сложных систем).

4.12. Мысли о памяти

4 января 1915

Память, вот источник веры в судьбу, источник всех этих гаданий и предсказываний. Жизнь, история держится вся в памяти и поневоле кажется сегментом картины, неизвестные части которой задернуты мистическим флером судьбы, но уже существуют, уже кому-то известны.

23 марта 1940

Я, это изменяющееся от рождения до смерти, фикция, существующая только сейчас. Страшное горе, смерть близких через некоторое время сглаживается и даже совсем исчезает. Память о прошлом – кажется единственная связь этого «я», дающая какую-то видимость существования. Отсюда жизнь для других. «Лучше не жить, чем не оставить следа своего существования» (слова Наполеона). Что из этого следует? Пока не знаю. (Ответ, вероятно, тоже эволюция.)

12 апреля 1940

Привычка, повторяющиеся наблюдения и ощущения последнего времени составляют наиболее сильную часть «я». Сначала новые наблюдения и ощущения встречаются «я» в штыки как чужое, затем врастают в него и создают это самое «я». Память о прошлом – это самое тонкое и нежное в «я», а вот эти ощущения последних часов, дней и недель, конечно, фундамент. Потому-то так жалко от них уходить. Этот уход – замена «я» последнего времени новым, т. е. что-то вроде смерти, в которой, правда, нет замены.

Носиться по белому свету, рвать браки, людские отношения, иметь «короткую» память – вот средство совсем избавиться от неприятных ощущений смерти.

4 апреля 1943

Память. Ею держится душа человеческая, человеческая гордость. Содержание души пропорционально памяти. Начало потери памяти – начало реальной смерти. Кругом у людей память в лучшем случае практическая – помнят номера телефонов, трамваев, нужные лица. А память о деталях, «художественная» память почти отсутствует. Люди без души. Историзм – выражение настоящей душевности. Хотелось бы поразмыслить о памяти.

24 мая 1944

…этот магический город формирует людей на свой лад. Люди здесь становятся совсем иными, петербуржцами, ленинградцами. Так точно «я» формирует вещество в мозгу, сохраняя десятки лет память, несмотря на то что все молекулы и атомы сотни раз полностью изменились.

12 августа 1944

Ungenauigkeitsrelation[648] – по-видимому, есть выражение элементарного сознания и Я у электрона. А память у сложного организма – остающийся след «свободного выбора» (результат действия «усилителя»).

26 июля 1945

Хотелось прожить последний десяток лет в ретроспекции на мир и на себя.

30 декабря 1946

Неужели память, история только отбросы, а нужно только «сейчас»?

9 января 1951 («Научные заметки»)

19. К анализу памяти

Вернулся тут к писаниям воспоминаний. И вот развертываются в памяти большие страницы с многими мелкими подробностями о событиях, виденных 45–50 лет назад. Можно, конечно, пустить кинокартину, снятую полвека назад, для этого нужно только, чтобы она сохранилась и был проекционный аппарат. Но где то место в человеческом мозгу, полностью изменившемся за 50 лет, для хранения всех этих картинок более тонких и сложных, чем кинокартины? Эти картины памяти вовсе не отпечатки «сгущений» – это сложный комплекс понятий, слов, наблюдений, мыслей. Но замечательно вот что. В этих «картинах памяти» почти не осталось ничего личного. Ни самолюбия, ни восторгов, ни ненависти, ни любви. «Добру и злу внимая равнодушно», память разворачивает эти картины прошлого с поразительной глубиной, реальностью. По этим картинам можно читать и даже рассматривать их «в лупу». Целого эти картины не составляют, они разрозненны, эти листы, произвольно завязанные в общую папку.

Сны, конечно, комбинируются из этих папок. Нет сомнения, что все «картины памяти» в живом человеке связаны с его машиной. Человек может забывать, терять память, пропадает ключ от папок. Мы веруем, что с распадом мозгового вещества данного человека навсегда исчезают «картины памяти», как при пожаре архива навсегда погибает написанное в документах, в нем хранившихся. Верна ли эта аналогия? Как представить себе безграничное разнообразие «картин памяти», опирающихся на дискретную клеточную мозговую структуру? Этого никто не знает, но теперь на это отвечают «машинками памяти», хотя им очень далеко до того, о чем идет речь.

«Картины памяти» при этом чисто психического характера. Они «поэтичны», «художественны», носят элементы обобщения, типизации и предназначены для данного «я».

Все это к вопросу о сознании.

[Рассуждения или яркие высказывания о памяти также есть в записях от 5 августа 1938 г. (эта запись приведена ниже в приложении 4.13), 28 апреля 1941 г., 9 января и 6 июля 1944 г., 8 июля 1945 г., 20 апреля и 13 августа 1947 г., 18 января 1948 г., 7 января 1951 г.]

4.13. Вавилов о науке

Философские статьи на тему «Ленин и физика» и им подобные – не единственный и, как уже очевидно в исторической перспективе, не главный вклад Вавилова в философию и методологию науки. Вавилов написал множество работ по истории физики – книги, журнальные статьи, статьи для энциклопедий, предисловия к переводам трудов классиков, – охватив период от Античности до XIX в.[649] История науки служила одной из главных опор веры Вавилова в общий прогресс человечества. «Сейчас гимназист знает больше Эвклида и Ньютона. Это замечательное свойство знания. Все остальное обращается вспять, флуктуирует. А здесь excelsior[650]» (14 июня 1942). «…история науки – это история редчайших флуктуаций, развивающихся одна из другой и направленных в одну сторону. Это совсем не похоже на всякие прочие истории» (14 февраля 1943).

Осмысление и описание истории науки – лучшая форма исследования ее (науки) философских и методологических составляющих. Некоторые из таких идей Вавилова по методологии науки, остававшихся малозаметными на фоне его парадной борьбы за диалектический материализм, уже описаны. Так, в статье «Сергей Иванович Вавилов как историк науки» [Визгин…, 2011] уделено внимание концепции Вавилова о трех стадиях развития физики, отличающихся методом построения теорий, – «метод гипотез-моделей» сменяется «методом принципов», а затем «методом математической гипотезы», – а также его утверждению, что «история науки может и должна стать истинной и единственной „теорией познания“ взамен многих искусственных гносеологических построений» ([Вавилов, 1933], с. 212).

Также оригинальным (и в то же время созвучным некоторым распространившимся позже модным идеям философии естествознания) признан – см.: [Визгин, 2019] – так называемый «ошибочностный подход» Вавилова к истории науки, который он лишь «анонсировал» в дневнике, но, к сожалению, так и не реализовал: «Давно следовало написать на тему об „Errare humanum est“[651] в области науки. Идолопоклонства перед ученым, превращающегося в „низвержение идолов“, таким образом можно было бы избежать. // Галилей – плагиат телескопа, нелепая теория приливов и комет, Декарт сплошная ошибка, Ньютон – смехотворная первоначальная теория капиллярности, „теория“ двойного лучепреломления, отрицание разнообразия дисперсии, не говоря уже об „Толкованиях на апокалипсис“ и пр. Эйлер – ужасное забвение и непонимание принципа Гюйгенса, Ломоносов – совершенно ошибочная теория света, незнание литературы, Менделеев – „более чем странная“ (как говорят) теория газа при малых давлениях и „попытка понимания мирового эфира“, постоянные ошибки Эйнштейна, Майкельсона и так без конца. // Это нужно твердо усвоить – на ошибках вырастает наука» (31 июля 1938).

Далее приведено еще несколько интересных мыслей Вавилова из дневников относительно науки вообще и физики в частности.

«На свете лучшее – физика. Физика – это наука, и наука – это физика. Все остальные – с математики, астрономии до зоологии и ботаники – только ее прислужники. В физике нет ни капли служебности. Сама в себе. Быть физиком и даже таким плохим, как я, – уже счастье. Быть физиком – это значит хоть час в день чувствовать себя хорошо. С какою гордостью говорю я, что я физик. Это уж патент на благородство – я в физике, вероятно, ничего не сделаю… Мало знаний и метода, но люблю я ее превыше всего» (12 октября 1913).

«Физика, в сущности, самая настоящая метафизика – потому что она имеет дело с фактом, с индивидуальным. Ни дифференциальные уравнения вроде Maxw[ell’ овских], ни модели от метафизики не свободны, не свободна и математика от определенной логики. Поэтому религиозной метафизики бояться не нужно. И, слава Богу, что еще не потеряна возможность быть метафизиком» (24 декабря 1913).

«Боже мой, какие проволочные заграждения, фугасы и волчьи ямы квантов и электронов готовятся для всякой фантазии. Попытаться решать Gravitationsproblem с точки зрения наивного реализма – только наивное занятие» (3 января 1915).

«Схема дарвинизма, как представляю я себе, такова: // 1) Данными предполагаются в живом организме наследственность и изменчивость. Наследственность – сильная, настойчивая тенденция к воспроизведению, изменчивость – результат воздействия среды. // 2) Изменения подчиняются в основном физико-химическим закономерностям и никакого отношения не имеют к тенденции сохранения вида. // 3) Если изменения оказываются хорошо соответствующими условиям среды, индивидуум имеет в итоге борьбы за существование большие шансы на выживание. // Und so geht’s[652] . Генетика как будто бы доказала „квантовый“ характер изменчивости, не затрагивая дарвиновской схемы. // В этой машине, насколько понимаю, загадочна наследственность. // Меня интересует параллель с человеческим изобретательством. // 1) Наследственности в деятельности человеческого (и даже родового) мозга соответствует память, изменчивости те флуктуации мысли, наблюдения, опыта, из которых рождается всемирное тяготение, радиоактивность, галактики и пр. // 2) Флуктуации мысли, наблюдения и опыта – явление не изученное. Т. н. „вдохновение“, с которым хорошо знаком и которое трудно заманить намеренно. // 3) Соответствие условиям среды, „борьба за существование“ в мире научных идей вещь обычная. Открытия интерференции, дифракции, поляризации лежали 1 ½ века неиспользованными. „Народно-хозяйственное значение“, „актуальность“ из той же области. // Und wieder so geht’s[653] . // Схема аналогичная, а по результатам иногда совпадающая» (5 августа 1938).

«Все больше убеждаюсь в огромном нашем невежестве в области биологических и социальных явлений. Несомненна только математика, физика и техника. История – ничуть не лучше исторических романов. Биология – один мистический гипноз естественного отбора что стоит! Социальные знания во времена Гитлера становятся сказками старой няни» (13 апреля 1943).

«2. О роли математики в современной физике. Об особой, эвристической роли математики в современной физике я много раз писал. Сейчас я хотел отметить только чересчур большую гибкость и емкость математики. Посредством вероятностных функций, многомерных пространств, функций комплексного переменного она, оставаясь в пределах логики, точности – в состоянии заводить в явно метафизические области, причем получающиеся выражения могут вполне соответствовать опыту. Где же критерий истины? Как будто бы все в порядке – и опыт и логика. Говорят, что есть еще один критерий – философский. Если разобраться в этом значении конкретно, то обнаружится требование модельности. Но ведь это требование привычки и житейского удобства» (НЗ, 12 ноября 1950).

Рассуждения о математике есть также в записях от 17 февраля 1910 г. и 16 марта 1910 г., о математике, астрономии и физике – в записях от 21 и 30 ноября 1910 г. («Мне думается, будет время, когда математика с физикой сольются, они сестры…»).

Встав во главе советской науки, Вавилов вынужден был высказываться о ее взаимодействии с обществом, в том числе отвечать иногда на вопросы о вмешательстве государства в научные споры. «Вчера трехчасовой прием англичан Bernall’ а[654] и Crowther’а. Ответы на самые трудные вопросы. На основное ответил: „Советское государство за отделение церкви от государства, но ни в коем случае не за отделение науки от государства. Наука – основа советского государства, и государство интересуется своей наукой и высказывает свое мнение о ней“» (4 сентября 1949). Эффектная формулировка «отделение науки от государства» – находка и своеобразное предвосхищение Вавилова. Дословно о том же – хотя и призывая к обратному – писал спустя несколько десятилетий известный «эпистемологический анархист» П. Фейерабенд (1924–1994): «Наука есть одна из форм идеологии, и она должна быть отделена от государства, как это сделано в отношении религии», «…отделение государства от церкви должно быть дополнено отделением государства от науки – этого наиболее агрессивного и наиболее догматического религиозного института».

4.14. Мысленные эксперименты

Вавилов любил мысленные эксперименты (так сам их и называя, иногда по-немецки – Gedankenexperimente). Несколько примеров из описанных в дневнике: с воображаемой изоляцией от мира (6 августа 1912 г., см. приложение 4.10); мысленный эксперимент с космическим кораблем, иллюстрирующий идею о влиянии иррациональной свободы воли космонавта на траекторию космического объекта (29 сентября 1941 г., приведен выше, в главе об увлечении Вавилова космосом); мысленный эксперимент «с ящиком, в котором заперты самые умные инженеры» – в связи с мыслями о демоне Максвелла (25 сентября 1945 г., см. приложение 4.5). Мысленным экспериментом 28 октября 1945 г. иллюстрируется идея о различии сознаний материально тождественных «близнецов» (по-современному – клонов). 18 августа 1946 г. описан воображаемый персонаж, абсолютно свободный ото всех исторически складывающихся привязанностей (расы, класса и т. п.). Дважды – 4 апреля 1941 г. и 26 февраля 1950 г. – описан мысленный эксперимент с Робинзоном на необитаемом острове, который, по Вавилову, не захотел бы продолжать жить, узнав, что других людей больше нет. 10 сентября 1950 г. Вавилов описывает следующий мысленный эксперимент: «Во время этих скитаний, работы и отдыха „мысленные эксперименты“. Можно представить себе все и всех, выполняющих в точности то же самое, что они делали, делают и будут делать. С одной разницей – отсутствием у всех сознания „за ненадобностью“, и без этого все выйдет, но вот на деле не так, даже у бегущей собаки есть упрощенное сознание. С этой точки зрения „нужное ей как пятая нога“. И только для этой пятой ноги ездим, смотрим книги и шкатулки». Интересно, что здесь[655] Вавилов точно предвосхищает широко обсуждаемый в современной «поп-философии» концепт так называемого «философского зомби» (p-zombie).

Литература

«Вавилов Сергей Иванович. Дневники, 1909–1951». Кн. 1: 1909–1916. М.: Наука, 2016. 665 с.: ил.

«Вавилов Сергей Иванович. Дневники, 1909–1951». Кн. 2: 1920, 1935–1951. М.: Наука, 2012. 605 с.: ил.

Вавилов, 1922 – Вавилов С. И. Действия света. М.: Гос. изд-во, 1922. 196 с.: рис.

Вавилов, 1925 – Вавилов С. И. Солнечный свет и жизнь земли. М.: Новая Москва, 1925. 104 с.: рис.

Вавилов, 1927 – Вавилов С. И. Глаз и солнце. О свете, солнце и зрении. М.; Л.: Гос. изд-во, 1927. 79 с.: рис.

Вавилов, 1933 – Вавилов С. И. Старая и новая физика // Бухарин Н. И., Деборин А. М. (ред.) Памяти Карла Маркса: Сборник статей к пятидесятилетию со дня смерти. Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1933. С. 207–220.

Вавилов, 1934 – Вавилов С. И. В. И. Ленин и физика // Природа. 1934. № 1. С. 35–38.

Вавилов, 1934а – Вавилов С. И. Диалектика световых явлений // Под знаменем марксизма. 1934. № 4. С. 69–79.

Вавилов, 1935 – Труды Всесоюзной конференции по изучению стратосферы 31 марта – 6 апреля 1934 года. Л.; М.: Изд-во АН СССР, 1935. XXIV + 927 с.

Вавилов, 1938 – Вавилов С. И. Новая физика и диалектический материализм // Под знаменем марксизма. 1938. № 12. С. 27–33.

Вавилов, 1941 – Вавилов С. И. Развитие идеи вещества // Под знаменем марксизма. 1941. № 2. С. 95–112.

Вавилов, 1943 – Вавилов С. И. Исаак Ньютон. М.; Л.: АН СССР, 1943. 216 с. (цитаты приводятся по 4-му изданию: М.: Наука, 1989. 271 с.).

Вавилов, 1944 – Вавилов С. И. В. И. Ленин и современная физика // Успехи физических наук. 1944. Т. 26. Вып. 2. С. 113–132.

Вавилов, 1946 – Вавилов С. И. Физика Лукреция // Успехи физических наук. 1946. Т. 29. Вып. 1–2. С. 161–178.

Вавилов, 1948 – Вавилов С. И. Товарищ И. В. Сталин избран первым почетным членом общества (речь на учредительном съезде Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний) // Наука и жизнь. 1948. № 2. С. 18–19.

Вавилов, 1949 – Вавилов С. И. Закон Ломоносова // Правда. 1949. 5 января. С. 2.

Вавилов, 1949а – Вавилов С. И. О «теплом» и «холодном» свете. (Тепловое излучение и люминесценция). М.; Л.: АН СССР, 1949. 79 с.

Вавилов, 1949б – Вавилов С. И. Научный гений Сталина // Вестник АН СССР. 1949. № 12. С. 19–27.

Вавилов, 1949в – Вавилов С. И. Ленин и философские проблемы современной физики // Успехи физических наук. 1949. Т. 38. Вып. 2. С. 145–152.

Вавилов, 1950 – Вавилов С. И. Микроструктура света. (Исследования и очерки). М.: АН СССР, 1950. 198 с.

Аладин или Волшебная лампа: Сказка с картинами и превращениями. М.: Изд. П. П. Щеглова, 1884. 18 с.: 7 л. ил.

Андреев, 2000 – Андреев А. В. Физики не шутят: страницы социальной истории научно-исследовательского института физики при МГУ (1922–1954). М.: Прогресс-Традиция, 2000. 288 с.

Андреев, 2005 – Андреев А. В. Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний и популяризация физики в СССР (1947–1970) // Научное сообщество физиков СССР. 1950–1960-е гг.: документы, воспоминания, исследования. Вып. 1. СПб.: РХГА, 2005. С. 655–692.

Березанская…, 2011 – Сергей Иванович Вавилов. Книга-альбом. / Составители А. А. Комар, В. Б. Березанская, М. А. Лукичев. Ярославль: РМП, 2011. 208 с.

Болотовский, 2004 – Болотовский Б. М. Эффект Вавилова – Черенкова: история открытия, современное состояние проблемы // К истории ФИАН. Серия «Портреты». Вып. 2, ч. 1. Сергей Иванович Вавилов. Новые штрихи к портрету. М., 2004. С. 73–133.

Бонч-Бруевич, 2001 – Бонч-Бруевич А. М. Сергей Иванович Вавилов в моей жизни // Успехи физических наук. 2001. Т. 171. Вып. 10. С. 1087–1090.

Вавилов С. И.: Рекомендательный указатель литературы в помощь лектору / Сост. Э. Л. Руссон. М.: Знание, 1991. 16 с.

Вавилов, 2002 – Вавилов Ю. Н. С. И. Вавилов и судьба семьи Н. И. Вавилова // Исследования по истории физики и механики. 2001. М.: Наука, 2002. C. 114–127.

Вавилов, 2008 – Вавилов Ю. Н. В долгом поиске. Книга о братьях Николае и Сергее Вавиловых. М.: Физический институт им. П. Н. Лебедева РАН, 2008. 370 с.

Вавилова, 2004 – Из воспоминаний Ольги Михайловны Вавиловой-Багриновской // Вопросы истории естествознания и техники. 2004. № 2. С. 3–52.

Ваганов, 2019 – Ваганов А. Г. Исаак Ньютон и русская наука. Книжная мозаика трех столетий. М.: Вече, 2019. 288 с.

Визгин, 1991 – Визгин В. П. О ньютоновских эпиграфах в книге С. И. Вавилова по теории относительности // Ньютон и философские проблемы физики XX в. М.: Наука, 1991. С. 184–206.

Визгин, 2002 – Визгин В. П. С. И. Вавилов и предыстория советского атомного проекта // Исследования по истории физики и механики. 2001. М.: Наука, 2002. C. 81–102.

Визгин…, 2011 – Визгин В. П., Кессених А. В., Томилин К. А. Сергей Иванович Вавилов как историк науки // Успехи физических наук. 2011. Т. 181. Вып. 12. С. 1352–1356.

Визгин…, 2018 – Визгин В. П., Томилин К. А. Восприятие и развитие релятивистской революции в революционной России и СССР. 1920-е и 1930-е годы // Вихревая динамика развития науки и техники. Россия/СССР. Первая половина ХХ века. Т. 1. М.: ИИЕТ РАН; Саратов: Амрит, 2018. С. 507–531.

Визгин, 2019 – Визгин В. П. С. И. Вавилов: …на ошибках вырастает наука // Исследования по истории физики и механики. 2016–2018. М.: Янус-К, 2019. С. 287–318.

Гинзбург, 1992 – Гинзбург В. Л. О физике и астрофизике: Статьи и выступления. М.: Наука. Гл. ред. физ. – мат. лит., 1992. 528 с.

Гинзбург, 2001 – Гинзбург В. Л. О Сергее Ивановиче Вавилове // Успехи физических наук. 2001. Т. 171. Вып. 10. С. 1077–1080.

Горелик, 1995 – Горелик Г. Е. Москва, физика, 1937 год // Трагические судьбы: репрессированные ученые Академии наук СССР. М.: Наука, 1995. С. 54–75.

Горелик, 2011 – Горелик Г. Е. Закон имени Ломоносова // Знание – сила. 2011. № 9. С. 85–96.

Данин, 1999 – Данин Д. С. «Фаустовский дневник» физика: Из лекций по кентавристике [С. И. Вавилов как читатель «Фауста» И. Гете] // Наука и жизнь. 1999. № 10. С. 14–20.

Дмитриев, 1999 – Дмитриев И. С. Неизвестный Ньютон. Силуэт на фоне эпохи. СПб.: Алетейя, 1999. 784 с.

Захарченя, 1995 – Захарченя Б. П. «Неповторимый Никита Алексеевич» // Аврора. 1995. № 11. С. 29–41.

Идлис, 2002 – Идлис Г. М. Сергей Иванович Вавилов как историк науки // Исследования по истории физики и механики. 2001. М.: Наука, 2002. C. 105–109.

Ипатьев, 1974 – Ипатьев А. Н. Воспоминания о братьях Вавиловых // Природа. 1974. № 1. С. 106–115.

Капица, 1989 – Капица П. Л. Письма о науке. 1930–1980 / Сост. П. Е. Рубинин. М.: Московский рабочий, 1989. 400 с.

Капица, 1994 – Петр Леонидович Капица: Воспоминания. Письма. Документы / Сост. Е. Л. Капица, П. Е. Рубинин. М.: Наука, 1994. 542 с.

Карлейль, 1904 –Карлейль Т. Sartor Resartus. Жизнь и мысли герр Тейфельсдрека. М.: Типо-лит. Т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1904. 356 с.

Келер, 1975 – Келер В. Р. Сергей Вавилов. М.: Молодая гвардия, 1975. 320 с.: ил. (Серия «Жизнь замечательных дюдей»).

Козенко, 1997 – Козенко А. В. Артур Стенли Эддингтон. 1882–1944. М.: Наука, 1997. 145 с.

Левшин, 1987 – Левшин Л. В. Свет – мое призвание. М.: Московский рабочий, 1987. 239 с.: ил.

Левшин, 2003 – Левшин Л. В. Сергей Иванович Вавилов, 1891–1951. 2-е изд., испр. и доп. М.: Наука, 2003. 421 с.: ил.

Менский, 2005 – Менский М. Б. Концепция сознания в контексте квантовой механики // Успехи физических наук. 2005. Т. 175. Вып. 4. С. 413–435.

Новые штрихи к портрету…, 2004 – К истории ФИАН. Серия «Портреты». Вып. 2. Ч. 1. Сергей Иванович Вавилов. Новые штрихи к портрету. М., 2004. 164 с.: ил.

Пенроуз, 2011 – Пенроуз Р. Тени разума: В поисках науки о сознании. М.; Ижевск: ИКИ, 2011. 688 с.

Резник, 2017 – Резник С. Эта короткая жизнь. Николай Вавилов и его время. М.: Захаров, 2017. 1056 с.

Рыбальский, 1989 – Рыбальский М. И. Иллюзии, галлюцинации, псевдогаллюцинации. М.: Медицина, 1989. 368 с.

Савенко, 2017 – Савенко Ю. С. Уникальный дневник. Преодоление депрессии: Ч. 2: Рентгеновски проницательный взгляд на себя и окружающее благодаря и вопреки депрессии // Независимый психиатрический журнал. 2017. № 4. С. 8–12.

Сахаров, 1996 – Сахаров А. Д. Воспоминания. М.: Права человека, 1996. Т. 1. 912 с.

Сонин, 1994 – Сонин А. С. Физический идеализм: История одной идеологической кампании. М.: Физматлит, 1994. 224 с. [см. также переработанное и дополненное издание: М.: URSS, 2017. 320 с.]

Спиноза, 1957 – Спиноза Б. Избранные произведения в 2 томах. М., 1957. Т. II. 727 с.

Томилин, 1993 – Томилин К. А. Несостоявшийся погром в теоретической физике (1949 г.) // Философские исследования. 1993. № 4. С. 335–371.

Томилин, 2010 – Томилин К. А. Физики и борьба с космополитизмом // Подвластная наука? Наука и советская власть / Сост., науч. ред. С. С. Неретина, А. П. Огурцов. М.: Голос, 2010. С. 411–467.

Фейнберг, 1990 – Фейнберг Е. Девять рубцов на сердце // Наука и жизнь. 1990. № 8. С. 34–39.

Философия естествознания: ретроспективный взгляд. М.: Институт философии РАН, 2000. 290 с.

Франк, 1991 – Сергей Иванович Вавилов: очерки и воспоминания / Под ред. И. М. Франка. М.: Наука, 1991. 376 с.

Фриш, 2009 – Фриш С. Э. Сквозь призму времени. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: СОЛО, 2009. 242 с.

Хайтун, 2019 – Хайтун С. Д. Тепловая смерть на Земле и сценарий ее предотвращения // Вечные двигатели 2-го рода и несостоятельность запрета на них: Ч. 2. М.: URSS, 2019. 304 с.

Шноль, 2010 – Шноль С. Э. Герои, злодеи, конформисты отечественной науки. Изд. 4-е. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2010. 720 с.

Borges, 2000 – Borges J. L. This Craft of Verse. Harvard University Press, 2000.

Einstein, 1940 – Einstein A. Personal God Concept Causes Science-religion conflict // The Science News-Letter. Vol. 38. No. 12 (Sep. 21, 1940). P. 181–182.

Kojevnikov, 1996 – Kojevnikov A. President of Stalin’s Academy. The Mask and Responsibility of Sergei Vavilov // Isis. 1996. Vol. 87. P. 18–50. [Перевод статьи: Кожевников А. Б. Маска и ответственность Сергея Вавилова) // Исследования по истории физики и механики. 2001. М.: Наука, 2002. C. 11–61].

Благодарности

Я благодарен коллегам по рабочей группе при Институте истории естествознания и техники им. С. И. Вавилова Российской академии наук, с которыми в 2004–2016 гг. трудился над расшифровкой и изданием дневников С. И. Вавилова: если бы не их энтузиазм и не усилия руководителей проекта В. М. Орла и Ю. И. Кривоносова, поддержавших инициативу В. В. Вавиловой, дневники, вероятно, до сих пор не были бы опубликованы. Самóй возможностью написать подобную книгу я обязан в первую очередь особой интеллектуальной атмосфере, сохранявшейся на протяжении нескольких десятилетий в институте. Историки физики, астрономии и математики своей свободой, увлеченностью и требовательностью к качеству работы изначально задали для меня уровень, к которому я лишь попытался приблизиться в книге. Прошу у них прощения, если это не удалось. Важные замечания по содержанию были сделаны первыми читателями рукописи, профессиональными историками физики высочайшей квалификации В. П. Визгиным и Е. И. Погребысской. Владимиру Павловичу Визгину я особо благодарен еще и за вдохновляющую спокойную уверенность в том, что книги по-прежнему стоят того, чтобы их писать. Также за оказанную на разных этапах работы моральную поддержку и помощь благодарю Н. Л. и Н. А. Лазаревич, Н. В. Лукашук, Ю. А. Бурмистрову, К. В. Иванова, Н. А. Ростовскую, В. Ю. Макеева и Лею Любомирскую.

Сноски

1

Официальная биография Вавилова была широко растиражирована уже начиная с тридцатых годов в связи с избранием на ответственные посты (депутатом Верховного Совета, президентом АН СССР и т. п.). Еще больше было напечатано некрологов в 1951 г. Статьи о Вавилове есть во всех энциклопедиях, биографический очерк предварял издание его трудов. Массовым тиражом была издана биография Вавилова в серии «Жизнь замечательных людей» в 1961 [Келер, 1961] и в 1975 г. [Келер, 1975]. В 1987 г. вышла еще одна биография [Левшин, 1987]. Трижды издавался сборник воспоминаний о Вавилове под редакцией И. М. Франка (в 1979, 1981 и 1991 гг.). В этом сборнике впервые были опубликованы и фрагментарные автобиографические воспоминания самого Вавилова, которые он начал записывать в 1949–1951 гг. В 2001 г. к 120-летию со дня рождения Вавилова подборка материалов о нем вышла в сборнике «Исследования по истории физики и механики». Позднее были изданы еще две книги о Вавилове: биография [Левшин, 2003] и сборник воспоминаний [Новые штрихи к портрету…, 2004]. Ниже в биографических очерках без особого указания использованы все эти источники.

2

В приводимых цитатах везде далее пропуски обозначаются угловыми скобками, вставки – квадратными.

3

Это все (нем.).

4

Никогда, никогда (фр.).

5

Святая «запечатленная движущая сила» (лат.).

6

Инерция (лат.).

7

Увы (лат.).

8

Будь оно проклято (нем.).

9

«Museum» – место, посвященное Музам, т. е. место ученых занятий, библиотека (лат.).

10

Обретенный рай (ит.).

11

Своеобразный, особенный (нем.).

12

Да здравствует университет, / Да здравствуют профессора (лат.).

13

Блаженное одиночество (нем.).

14

Саморегулирование (нем.).

15

Co nowego (польск.) – что нового.

16

Прощайте, мой дорогой (ит., англ.).

17

Впечатление (фр.).

18

Обещание не выполнено.

19

Сначала (дословно – от яйца) (лат.).

20

Стихотворение, записанное 2 февраля 1909 г., полностью приведено ниже в главе «Стихи С. И. Вавилова 1909–1916 гг.».

21

В себе и для себя (нем.).

22

Слово «истина» зачеркнуто.

23

Так у Вавилова.

24

Дай мне точку [опоры], и я поверну землю (лат.).

25

Точка (лат.).

26

Земля (лат.).

27

Двигать (лат.).

28

Принцип относительности (нем.).

29

Сокр. от und so weiter – и так далее (нем.).

30

Горе мне (лат.).

31

Несомненно (фр.).

32

Моя навязчивая идея (фр.).

33

Смешно (фр.).

34

Очень интересно (фр.).

35

Мой Бог (фр.).

36

Вот где собака зарыта (нем.).

37

Теперь все спокойно (фр.).

38

Внутреннее противоречие (лат.).

39

Я ничего не знаю (нем.).

40

«Большой и малый свет вам изучать придется. / А там – пускай все остается, / Как бог пошлет» (Гете И. В. Фауст. Сцена 4. Слова Мефистофеля. Пер. с нем. Н. А. Холодковского).

41

Истина (фр.).

42

Святая правда и т. д. (нем.).

43

Мы всегда сохраняем надежду (фр.).

44

Минимум, для меня (фр.).

45

По мне, лучше всего – наука, дух, одним словом – дух (фр.).

46

Каждый день был [бы] сам по себе (фр.).

47

Слово чести (фр.).

48

Глупейшие люди (лат.).

49

С честью (фр.).

50

Правильно: die.

51

«Большой и малый свет вам изучать придется. / А там – пускай все остается, / Как бог пошлет» (Гете И. В. Фауст. Сцена 4. Слова Мефистофеля. Пер. с нем. Н. А. Холодковского).

52

Строки из стихотворения И. М. Долгорукова (1764–1823) «Хижина на Рпени».

53

Ода к радости (нем.).

54

Обнимитесь, миллионы (нем.).

55

Обняться (нем.).

56

«От книги к книге, от листа к листу» (нем.) (Гете И. В. Фауст. Сцена 2; в переводе Н. А. Холодковского: «За томом том, страницу за страницей»).

57

[et] nec plus ultra – [и] дальше некуда; крайний, высший предел (лат.).

58

Святая «запечатленная движущая сила» (лат.).

59

Инерция (лат.); у С. И. Вавилова – «inertriae».

60

Из стихотворения Е. А. Баратынского (1800–1844) «Живи смелей, товарищ мой» (1822); в последней строке у Баратынского «Кто был счастливей, кто умней».

61

Так – Джиаконда, а не Джоконда – Вавилов пишет в ранних дневниках до 1914 г.

62

К моему большому сожалению (нем.).

63

Урод (нем.).

64

Текст обрывается, далее вырван один или несколько листов.

65

Gedankenexperimente – мысленный эксперимент (нем.).

66

Я один (лат.).

67

В оригинале частица «не» вписана позднее карандашом перед чернильным «долюбливаю».

68

Есть обязательное условие (лат.).

69

Запись обрывается, далее в дневнике вырвано несколько листов.

70

Первая вещь (лат.).

71

Букинистический и антикварный рынок на Сухаревской площади, где Вавилов был завсегдатаем.

72

Шестнадцатого века (ит.).

73

Площадь [Св. Марка] (ит.).

74

«Весна» [Боттичелли] (ит.).

75

Приятное ничегонеделанье (ит.).

76

Наказание (ит.).

77

Обретенный рай (ит.).

78

Так сказать (нем.).

79

Профессор (ит.).

80

Посредственный (нем.).

81

Это представление мне кажется настолько печальным, то что я скажу через десять лет? Мне остается молить Бога дать мне подлинный талант – или прямо-таки бежать в лес (ит.).

82

Навсегда дорогой друг (ит.).

83

Далее в дневник вклеена вырезка из газеты «Русское слово» с этим стихотворением А. Блока – знаменитым прологом к поэме «Возмездие». Фрагменты поэмы см. в приложении 1 в конце книги.

84

Коммерческое училище (нем.).

85

Сегодня был «своего рода» последний государственный экзамен (ит., лат.).

86

Меня все время влечет проблема гравитации… Это бесспорно наиболее ценное в физике (нем.).

87

Умереть не больно (ит.).

88

Неожиданно (ит.).

89

Немного, слегка (нем.).

90

По прямой линии (фр.). Возможно, имелось в виду и выражение: à vue d’ oiseau – с высоты птичьего полета.

91

От Sine ira et studio – объективно (лат.).

92

Письменный стол, конторка (ит.).

93

Афинская школа (ит.); фреска Рафаэля; у Вавилова ошибочно «Athena».

94

«Вы вновь со мной, туманные виденья, / Мне в юности мелькнувшие давно… / Вас удержу ль во власти вдохновенья?» – начало поэмы И. В. Гете «Фауст», пер. с нем. Н. А. Холодковского.

95

Полное надежд (нем.).

96

Рюкзак (нем.).

97

Времена меняются (лат.).

98

Co nowego (польск.) – что нового.

99

И все-таки она вертится (ит.).

100

«Здесь солнца луч в цветном окне / Едва-едва заметен мне; / На полках книги по стенам / До сводов комнаты моей – / Они лежат и здесь и там, / Добыча пыли и червей; / И полок ряд, убог и сир, / Хранит реторт и банок хлам / И инструменты по стенам. / Таков твой мир! И это мир!» (Гете И. В. Фауст. Сцена 1. Слова Фауста. Пер. с нем. Н. А. Холодковского).

101

«О, прочь! Беги, беги скорей / Туда, на волю!» – продолжение цитирования той же сцены из «Фауста».

102

«В дыру проклятую мою» (описание лаборатории Фауста несколькими строками раньше – «Verfluchtes, dumpfes Mauerloch!»).

103

Вероятно, физическая лаборатория Института сельского хозяйства и лесоводства в г. Новой Александрии, ныне г. Пулавы, Польша.

104

Сады Боболи (ит.) – парк во Флоренции.

105

«Остановись, [мгновенье,] ты прекрасно!» (нем.), цитата из «Фауста» И. В. Гете.

106

Проблема гравитации (англ.).

107

Строки из собственного стихотворения, записанного в дневник 9 ноября 1914 г., – полностью приведено ниже в главе «Стихи С. И. Вавилова 1909–1916 гг.».

108

Слова Торквато Тассо из одноименной пьесы И. Гете (1790), действие IV, явление 1 (пер. с нем. С. М. Соловьева): «Проснулся ль ты внезапно ото сна, / Покинул ли тебя обман прекрасный? / Иль после дня блаженства страшный сон / Тебя связал и душу заключил / В тяжелые оковы? Да, теперь / Ты наяву и грезишь».

109

Лови мгновение, как можно меньше надейся на будущее (лат.).

110

Наслаждайся моментом, живи настоящим (лат.).

111

Как можно меньше надейся на будущее (лат.).

112

Будь оно проклято (нем.).

113

«Распалась связь времен» (англ.).

114

Проблема гравитации (англ.).

115

Выцветание (нем.).

116

Мадам де Тэб (Анна-Виктория Совари, 1865–1917) – популярная в России гадалка.

117

Одиночество, уединение (нем.).

118

Wszystko (польск.) – все.

119

Снова (ит.).

120

Прочие подобные, все остальные (ит.).

121

«Тебя, Бога, хвалим» (лат.) – христианский гимн.

122

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» (нем.).

123

В себе (англ.).

124

Короткое время (лат.).

125

Мировоззрение (нем.).

126

Образ жизни и ничего сверх этого (лат.).

127

«Распалась связь времен» (англ.).

128

Две души [живут в груди моей] (нем.) (реплика Фауста из одноименной драмы И. В. Гете).

129

До конца (лат.).

130

Журнал Русского физико-химического общества.

131

Блестящий удар (нем.).

132

Решение грав[итационной] проблемы (нем.).

133

Zmarł (польск.) – умер.

134

Дорогой друг, комедия заканчивается (ит.).

135

Слава богу (нем.).

136

Друг Фауст (ит.).

137

Приключения (нем.).

138

С точки зрения Сириуса (фр.).

139

Гравитационная проблема (нем.); в романе Уэллса «Первые люди на Луне» (1901) описан экранирующий гравитацию материал.

140

Я один (лат.).

141

В мыслях (нем.).

142

«Высшее существование», «Высшее бытие» (нем.).

143

Предписанный путь (нем.).

144

В себе (лат.).

145

Ангел-хранитель (нем.).

146

Принцип индивидуализации (лат.).

147

Физик Пьер Кюри (1859–1906) погиб, попав под колесный экипаж.

148

Kiepsko (польск.) – плохо, скверно.

149

Образ жизни (лат.).

150

По правде говоря (ит.).

151

Неважно (нем.).

152

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» (нем.).

153

Пляска смерти (фр.).

154

«Лови мгновение, как можно меньше надейся на будущее» (лат.).

155

«Умереть – грезить» (англ.).

156

Сам по себе (нем.).

157

Умирая, мы создаемся (ит.).

158

Умирающие (лат.).

159

Граф Монте-Кристо (фр.).

160

C Вакхом и Амуром (ит.).

161

Приятна жизнь между Вакхом и Амуром (ит.).

162

По правде (ит.).

163

«Тайны лесов» Понсона дю Террайля (фр.).

164

«Noli tangere circulos meos» – «Не трогай моих чертежей» (лат.), по легенде предсмертный возглас Архимеда.

165

Одиночество, уединение (нем.).

166

Невольно, против своей воли (фр.).

167

Из потустороннего мира, с того света (нем.).

168

Распалась связь времен (англ.).

169

Затхлая конура, «дыра/нора в стене» (нем.).

170

Образ жизни (лат.).

171

Суеверность (нем.).

172

«Верю, следовательно, существую» (лат.).

173

Другие (ит.).

174

В себе и для себя (нем.).

175

Небытие себя самого (лат.).

176

Сельская жизнь (лат.).

177

Невольно, против своей воли (фр.).

178

Проклятая, затхлая конура: «дыра/нора в стене» (нем.).

179

Одиночество, уединение (нем.).

180

Основные, фундаментальные принципы (лат.); также первое слово в названии труда Ньютона.

181

Отвращение к жизни (лат.).

182

С точки зрения вечности (лат.).

183

Индивидуация (лат.).

184

Невольно, против своей воли (фр.).

185

Отвращение к жизни (лат.).

186

По всей видимости, книга А. Эддингтона «Движение звезд и строение Вселенной» (Stellar Movements and the Structure of the Universe, 1914).

187

«Мыслю – следовательно, существую» или – «[если] есть мир, следовательно, [есть] Бог» (лат.).

188

Военно-дорожный отряд.

189

Увеселительная прогулка, забавное путешествие (нем.).

190

Одиночество (нем.).

191

Отвращение к жизни (лат.).

192

Масло касторовое (лат.), касторка.

193

Специфическое отличие (лат.).

194

Страшно сказать (лат.).

195

Следовательно (лат.).

196

Рок, неизбежность (фр.).

197

После нас хоть потоп (фр.).

198

С точки зрения вечности (лат.).

199

Премудрость построила себе дом (лат.) – из Книги Притчей Соломоновых, 9, в синодальном переводе.

200

До бесконечности (лат.).

201

Далее пропуск текста – в дневнике вырван лист.

202

Также это стихотворение, переписанное как эпиграф, начинает дневник следующего 1910 г., а строки «Да, в жизни умереть // Вне ж жизни бурно жить // Вот цель моя, вот все мое стремленье» цитируются Вавиловым в течение следующего года еще дважды.

203

Первоначально – «мираж», зачеркнуто.

204

«А звуки» – вместо первоначального «удары».

205

С точки зрения вечности (лат.).

206

Даром (лат.).

207

До конца (лат.).

208

Впервые последняя строка стихотворения цитируется в записи от 8 июля 1913 г.

209

«Владимира Ильича Ленина после покушения на его жизнь привозили в Институт Лазарева, чтобы сделать ему рентгеновский снимок. Через много лет в комнате, где это происходило (в ней к тому времени размещалась часть библиотеки Физического Института им. Лебедева), возможно, по инициативе Сергея Ивановича Вавилова на стене была установлена мемориальная доска. Механик Петра Петровича Лазарева Александр Михайлович Роговцев, знавший Сергея Ивановича с его студенческих лет, рассказывал мне, что он хранит простынку, которую клали на стол при обследовании Владимира Ильича. Куда она делась после кончины А. М. Роговцева уже в послевоенные годы, я не знаю» ([Франк, 1991], с. 29).

210

Моему высокопочитаемому учителю господину проф. П. Лазареву (нем.).

211

В частности, в переводе Вавилова вышла выдающаяся популярная книга Эйнштейна «О специальной и общей теории относительности (общедоступное изложение)» (Пг.: Научное книгоизд-во, 1922. 128 с.).

212

Больше сведений об этих конфликтах приведено в [Андреев, 2000].

213

Особенности восприятия теории Эйнштейна в послереволюционной России сами по себе очень интересны (см.: [Визгин…, 2018]).

214

«Сергей Иванович был в высшей степени скромным человеком. Когда он приходил в институт, то здоровался за руку со всеми, кого встречал, будь то уборщица, механик или профессор, и обращался ко всем по имени и отчеству» (воспоминания В. И. Векслера, [Франк, 1991], с. 211). «С первых же дней работы в Оптическом институте Сергей Иванович проявил себя „дипломатом“, любящим „сглаживать углы“» ([Фриш, 2009], с. 105).

215

В 1931 г. Лазарев был арестован и его институт был за три года физически уничтожен – растащен, – хотя Лазарева вскоре выпустили. О ранней истории ФИАНа см. также: [Горелик, 1995].

216

Forestiero (ит.) – пришелец, иностранец.

217

См. приложение 2.

218

А также из «Фауста» Пушкина и «Фауста» Николауса Ленау (1802–1850).

219

Немецкое издательство Reclam-Verlag, выпускавшее с 1867 г. дешевую серию карманных изданий в бумажных обложках.

220

Эта книжка с исписанными добавленными листами и заметками на полях сохранилась, но до сих пор единственным, кто ее изучал и писал о ней (называя «Фаустовским дневником» Вавилова), остается покойный биограф Вавилова В. Р. Келер.

221

Сохранена авторская пунктуация.

222

Предопределение (фр.).

223

Гете И. В. Фауст. Сцена 4. В переводе Б. Пастернака: «Все в мире изучив до звезд, // Все за борт выбросьте позднее». В переводе Н. А. Холодковского: «Большой и малый свет вам изучать придется. // А там – пускай все остается, // Как бог пошлет».

224

Свобода, равенство (фр.).

225

Деревенская жизнь (лат.).

226

Отличие (ит.).

227

В этой цитате – единственное во всех дневниках упоминание Ленина как политического деятеля (кроме этой записи, Ленин упоминается в дневниках еще всего лишь семь раз и исключительно в каких-то названиях – юбилейных мероприятий, статей, фильма).

228

14 июля (фр.).

229

Мы, Петэн, маршал Франции! (фр.).

230

Зеркальное существование (нем.).

231

Поживем – увидим (лат.).

232

Неизбежность, фатальность (англ.).

233

Вопреки мне (фр.).

234

Статус (нем.).

235

Поворотный пункт, перелом, кризис (нем.).

236

Из стихотворения А. С. Пушкина (1829) «Брожу ли я вдоль улиц шумных…».

237

В результате пожара на Хорошевских артиллерийских складах и разлета снарядов пострадали дома в радиусе нескольких километров.

238

Смертельные номера, рискованные шаги (ит.).

239

Зеркало разбито? Или еще нет? Я знаю, что сегодня утром сделан роковой шаг, или опять полшага. В голове сумбур, еще никогда не испытанное мною чувство. Заново родился или умер! (нем.).

240

Но, несмотря на это, я хотел бы одной рукой удержать осколки моего зеркала (нем.).

241

Биограф Вавилова Владимир Келер приводит несколько ярких бытовых деталей, которые мог узнать только у близких Вавилова (хотя это в книге прямо не оговаривается). «Сергей Иванович имел свои милые чудачества на работе. ‹…› например, считал, что проявлять фотопластинки надо не с красным фонарем, а с папироской: гораздо удобнее. ‹…› Радий и его препараты безопасны, их бояться глупо…» (с. 192). Вавилов «невероятно привыкал к вещам и всеми силами противился их переменам, хотя бы самым незначительным (лет двадцать пять он, например, носил одни и те же запонки, нимало не смущаясь тем, что они были разными)» (с. 114).

242

Номера страниц даются по IV тому собрания сочинений С. И. Вавилова.

243

Перевод В. А. Жуковского.

244

Тогда же он бросил курить (начал на фронте, 11 сентября 1914 г.).

245

Подробнее о восприятии Ньютона в России см.: [Ваганов, 2019].

246

В воспоминаниях сына Н. И. Вавилова ([Ю. Н. Вавилов, 2008], с. 279) необоснованно утверждается даже, что против голосовали конкретно Т. Д. Лысенко и П. Л. Капица.

247

Лекции по естественным наукам составляли лишь несколько процентов от их общего числа. Подробнее см.: [Андреев, 2005].

248

Подробнее об этом см.: [Томилин, 1993], [Томилин, 2010].

249

Этот закон, ставший впоследствии известным в народе в виде фразы «ежели где чего убудет, то в другом месте прибудет», приводился Вавиловым в полной формулировке, включающей неожиданный фрагмент «сколько часов положит кто на бдение, столько от сну отнимет»: «Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому. Так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте; сколько часов положит кто на бдение, столько от сну отнимет. Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения: ибо тело, движущее своею силою другое, столько же оныя у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает» ([Вавилов, 1949], с. 2).

250

О некоторых идеях Вавилова в области философии науки см. приложение 4.13.

251

Тот самый сотрудник, хранивший простыню, на которой лежал Ленин, когда ему делали рентген в Институте Лазарева.

252

Любовь всегда (фр.).

253

Волей-неволей (лат.).

254

В записи от 27 июня 1915 г. Вавилов называет павлина «ходячим диссонансом»: «Райская птица с голосом свиньи. Ей Богу, в павлине что-то мистическое, почему он не фигурирует во 2-й части Фауста? Ходячая аллегория и символ».

255

Eminent (англ.) – выдающийся.

256

В книгах о Вавилове неоднократно отмечается, что «Сергей Иванович совершенно не выносил слова „является“» ([Франк, 1991], с. 294). Об этом вспоминает его секретарь-референт ([Новые штрихи к портрету, 2004], с. 91). В биографии В. Келера приводятся слова Вавилова: «Предупреждаю, чтобы в книге не было ни одного „является“. ‹…› Безобразие! О чем угодно можно сказать по-русски без „является“» ([Келер, 1975], с. 252). В биографии Л. В. Левшина цитируется запись из записной книжки Вавилова от 24 июля 1949 г.: «Об изгнании слова „является“ из русского языка. Я вот уже 3–4 года тщательно избегаю в своих писаниях этого слова. ‹…› Пора заменить „являться“ словом „быть“ или другими, не такими обманчивыми» ([Левшин, 2003], с. 307). И действительно, если в ранних дневниках это слово употреблялось более 20 раз, то в поздних – только дважды (в 1940 и 1941 гг.). При этом как минимум в одной поздней статье якобы авторства Вавилова «Политические и научные знания – в массы!» ([Наука и жизнь. 1948. № 2], с. 17) это слово встречается: «Выдающимся событием в жизни Общества явилось единодушное решение съезда избрать почетным членом Общества великого вождя…» и т. д.

257

Стремление (нем.).

258

«Museum» – место, посвященное Музам, то есть место ученых занятий, библиотека (лат.).

259

Основная (руководящая) мысль, идея (нем.).

260

Человеку свойственно ошибаться (лат., поговорка).

261

«Научные заметки» (далее всюду НЗ) – отдельный блокнот с записями на научные темы, опубликован во втором томе «Дневников», с. 530–539.

262

По-английски (фр.).

263

Все выше (лат.).

264

«Будете как боги» (лат.).

265

Нет, весь я не умру (лат.).

266

Гомункул (лат.) – искусственный человек, которого алхимики мечтали создать лабораторным способом.

267

Основная (руководящая) мысль, идея (нем.).

268

Так в оригинале.

269

Небрежность, неопрятность с вычурностью (фр.).

270

Подопытный кролик (нем.).

271

Новая жизнь (ит.).

272

Подобно Богу (лат.).

273

Персонаж цикла романов А. Франса «Современная история».

274

Соотношение неопределенностей (нем.).

275

Совершенно (нем.).

276

Умирающие, идущие на смерть (лат.).

277

Eminent (англ.) – выдающийся.

278

Подобно Декарту (фр.).

279

«Понятие (идея) личного Бога ведет к конфликту науки и религии» (англ.).

280

М. Гюйо. Стихи философа (фр.).

281

«Спектральный анализ» (фр.); далее сразу дается перевод И. И. Тхоржевского, в дневнике стихи записаны по-французски.

282

Похоронный марш (ит.).

283

Немного неточная цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Смотри, как на речном просторе» (1851) – см. приложение 1.

284

Здоровый дух в здоровом теле (лат.).

285

Так у Вавилова.

286

Соотношение неопределенностей (нем.).

287

Сверхчеловек (нем.).

288

Итальянская красота (нем.).

289

«Новый порядок» (нем.).

290

Достаточное количество (лат.).

291

Образ «летящего мыслящего камня» часто использовался Вавиловым в философских рассуждениях, подробнее об этом речь пойдет в главе о его философских идеях.

292

С точки зрения вечности (лат.).

293

Персонаж новеллы Э. Т. А. Гофмана «Песочный человек».

294

Бывший (фр.).

295

Лекции по оптике [Ньютона] (лат.).

296

Все выше (лат.).

297

Умирать не больно (ит.).

298

Бывший (фр.).

299

Выписка сделана отдельно, не в основном дневнике.

300

П. П. Лазарев умер в апреле 1942 г.

301

«Философия физической науки» (англ.).

302

Оцепенение, помрачение сознания, оглушенность (нем.).

303

Sic transit [gloria mundi] (лат.) – так проходит мирская слава.

304

Возможно – «прозаизм».

305

Сверхчеловек (фр.).

306

Месяц в Риме (фр.).

307

Паломничество в Италии (нем.).

308

О, пусть я умру! (лат.).

309

Известная фраза из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».

310

Соотношение неопределенностей (нем.).

311

«Будете как боги» (лат.).

312

С сердечным стеснением, беспокойством, тоской (нем.).

313

Соотношение неопределенностей (нем.).

314

Строки из стихотворения (автоэпитафии) Андрея Белого (1884–1928) «Друзьям» (1907), полностью стихотворение приведено в приложении 1.

315

Записанные по памяти и со слуха слова Христа на кресте: «Или, Или! Лама савахфани!» – «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

316

Вклад (нем.).

317

Надвое, пополам; разорванный, разбитый (нем.).

318

Слово «больного» вписано над строкой.

319

Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?

320

Пляска смерти (нем.).

321

Ramolli (разг., фр.) – рамоли – старчески расслабленный, близкий к слабоумию человек.

322

Человек человеку волк (лат.).

323

Строки из стихотворения Ф. И. Тютчева «И чувства нет в твоих очах» (1836) – см. приложение 1.

324

Здесь: Спешит на убыль каждый час (ит.) – слова старинной песни.

325

Побочный продукт (нем.).

326

Сердечное стеснение, беспокойство, тоска (нем.).

327

Дайте мне точку [опоры] (лат.).

328

Co to będzie? (польск.) – что-то будет?

329

Будете как боги (лат.).

330

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно» (нем.).

331

Eminent (англ.) – выдающийся.

332

«Немецкая московская газета» (нем.).

333

М. Биллар, «Могилы королей в эпоху террора».

334

Следовательно (лат.).

335

Слова из поэмы Николауса Ленау (1802–1850) «Фауст» (Сцена первая. Посещение); у Вавилова по-немецки, здесь сразу дается перевод: первые две строки в переводе А. Г. Гинецинского, остальные – в переводе А. Н. Анютина (псевдоним А. В. Луначарского). Вавилов опустил последнюю строку: «So lang dem Herz belieben seine Schläge» – «Пока не высох ключ существованья».

336

Быть или не быть (англ.).

337

Все выше (лат.).

338

Ничему не удивляйся (лат.).

339

Все течет (греч.).

340

Умирать не больно (ит.).

341

«Что такое жизнь» (англ.).

342

Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?

343

Святая Цецилия (Чечилия), копия картины художника Доменикино (Domenico Zampieri, 1581–1641), оригинал находится в Лувре.

344

И вижу я, бедняк, что я не умнее, чем прежде (Гете И. В. Фауст) (нем.).

345

«Физическая картина мира».

346

«Однажды, сегодня еще нельзя сказать, произойдет ли это раньше или позже, новый человек, возможно, посмотрит вокруг и с изумлением обнаружит перед собой новую природу» (нем.).

347

Неполноценность (нем.).

348

Следовательно (лат.).

349

Здесь заповеданность истины всей (нем.). Из последних строк II главы «Фауста» Гете, пер. Б. Пастернака.

350

Копия известной конной статуи кондотьера Б. Коллеони (Венеция).

351

Копия картины «Рождество» итальянского художника Ф. Бароччи (Barocci).

352

Большой труд (фр.).

353

Возможно прочтение «цель».

354

Перекличка с «Und bin so klug als wie zuvor» (Гете И. В. Фауст. Часть I. Сцена 1. Ночь) – «Был и остался дураком» (пер. с нем. Б. Пастернака).

355

Смерть Озе; Озе (Осе) – мать Пер Гюнта, героя одноименной пьесы Г. Ибсена.

356

Здесь заповеданность истины всей (нем.).

357

Что знаю я? (фр.).

358

Сердечное стеснение, беспокойство, тоска (нем.).

359

Впоследствии более известное как Всесоюзное общество «Знание».

360

Прочие подобные, все остальные (ит.).

361

Борок – родовая усадьба Морозовых в Ярославской области, где родился и с 1918 по 1946 г. жил известный Н. А. Морозов «Шлиссельбуржец» (1854–1946).

362

Передняя (устар., фр.).

363

Сердечное стеснение, беспокойство, тоска (нем.).

364

«для чего»? или «почему» – мне неизвестно

365

С 16 по 29 декабря 1947 г. в СССР была проведена денежная реформа.

366

Необходимое условие (лат.).

367

Одна из известных археологических находок в Пазырыкских курганах на Алтае.

368

Шедевр (фр.).

369

Жизнь проходит зря («время ж завистное мчится» – Гораций) (лат.).

370

Я мыслю, следовательно, существую (лат.).

371

Полон предчувствий (нем.) (неологизм Вавилова).

372

Самоцитата. См. стихотворение Вавилова от 9 февраля 1909 г.

373

Все перечисленные ученые покончили жизнь самоубийством.

374

Все проходит (нем.).

375

На все времена (фр.).

376

8 августа завершилась знаменитая сессия ВАСХНИЛ – начался полный разгром генетики в СССР.

377

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно» (нем.).

378

Моя вина (лат.).

379

Пляска смерти (англ.).

380

От имени Трофима Денисовича Лысенко, навязчиво пропагандировавшего «яровизацию» озимых.

381

С точки зрения вечности (лат.).

382

Даром (лат.).

383

Готовившееся, но не состоявшееся идеологическое мероприятие, аналогичное сессии ВАСХНИЛ 1948 г.

384

Далее в дневнике вырван лист.

385

C точки зрения вечности (лат.).

386

Всесоюзная Коммунистическая Партия.

387

Мы едем сюда, мы едем туда, // И Родины больше нету у нас (нем.).

388

Волшебные сказки (фр.).

389

Былые времена (ит.).

390

Кукольный театр, спектакль (нем.).

391

Принцип индивидуализации (лат.).

392

Соотношение неопределенностей (нем.).

393

Приемная.

394

Мыслю, следовательно, существую (лат.).

395

Так – «Азы» – у Вавилова. Озе (Осе) – мать Пер Гюнта, героя одноименной пьесы Г. Ибсена.

396

Мыслители (фр.).

397

Страшно сказать (лат.).

398

Радость жизни (нем.).

399

Совсем, совершенно (нем.).

400

Былые времена (ит.).

401

В Колтушах расположен Институт физиологии им. И. П. Павлова.

402

Конец (лат.).

403

Существующее положение (лат.).

404

От Auspizien (нем.) – предзнаменования.

405

Все вместе, одно к одному (нем.).

406

Последняя строка стихотворения Г. Гейне «Вопросы» (см. приложение 1).

407

Необходимое условие (лат.).

408

Далее запись от 9 января 1951 г. из блокнота «Научные заметки», ведшегося Вавиловым в 1950–1951 гг. параллельно с дневниками.

409

Это сочинение, по-видимому, не сохранилось. Вавилов вспоминает о нем в записях от 9 июня 1910 г. (отмечая, что написано оно под влиянием последней части «Анны Карениной» Л. Н. Толстого), а также 15 июля 1939 г. и 20 июля 1940 г.

410

Простите за выражение (фр.).

411

Маркс не упоминается ни разу, Энгельс – один раз. Вообще же в философии Вавилов был довольно начитан, в дневнике десятки раз упоминаются многие философы, от античных до современных (подробнее об этом см. приложение 4.2).

412

При этом Вавилов фактически заново переоткрывал сам для себя темы, уже проработанные к тому времени психоанализом, бихевиоризмом, гештальтпсихологией и др., много размышлял о природе бессознательного и сновидений. Ссылки на соответствующие записи см. в приложении 4.3.

413

О философском интересе Вавилова к эволюции вообще см. приложение 4.4.

414

В приложении 4.5 приведен полный текст философской части этой дневниковой записи, большие тематически связанные фрагменты записей от 24 и 25 сентября 1941 г., а также небольшая историческая справка.

415

Кто его знает (ит.).

416

Имеется в виду классический образ летящего мыслящего камня, придуманный Б. Спинозой: «Допустите теперь, прошу вас, относительно камня, что он во время своего движения мыслит и знает о своем стремлении по возможности продолжить движение. Этот камень, сознающий лишь свое стремление и отнюдь не ведущий себя безразлично, будет думать, что он совершенно свободен и что он продолжает свое движение не по какой-нибудь другой причине, а только по той, что он этого хочет» ([Спиноза, 1957], с. 592). Готовность мыслить «одушевленный атом», по-видимому, идет у Вавилова от этого классического образа. Вавилов использует его в собственных философских рассуждениях по меньшей мере 15 раз, даже в стихах («Я – камень понявший // Я звон – услыхавший // Себя самого // И камнем лечу Я // И звоном звучу Я // И мысля, и чуя…» и т. д. – 23 июля 1909). Характерный пример из поздних дневников: «Проявления сознания такой же факт, как падение камня, и всякое движение, субъективно воспринимаемое как выражение моей воли, объективно оказывается таким же, как прочие явления природы» (25 апреля 1948). Последний раз он опять вспоминает «камень, через сознание воздействующий сам на себя и на окружающее» (Научные заметки – далее НЗ, – 18 декабря 1950) за месяц до смерти, и даже в самой последней записи дневников, 21 января 1951 г., слышен отголосок этой темы: «Неотвязчивый образ скверного автомата, зачем-то наблюдающего за собственными действиями и их сознающего».

417

Соотношение неопределенностей (нем.).

418

«Новая физика и диалектический материализм» (1938), с. 32 и «В. И. Ленин и современная физика» (1944), с. 126–129.

419

Описание клинамена в известной поэме Лукреция Кара (ок. 99–55 до н. э.) «О природе вещей»: «…тела изначальные в некое время // В месте неведомом нам начинают слегка отклоняться, // Так что едва и назвать отклонением это возможно. // Если ж, как капли дождя, они вниз продолжали бы падать, // Не отклоняясь ничуть на пути в пустоте необъятной, // То никаких бы ни встреч, ни толчков у начал не рождалось, // И ничего никогда породить не могла бы природа. // ‹…› Если ж движения все непрерывную цепь образуют // И возникают одно из другого в известном порядке, // И коль не могут путем отклонения первоначала // Вызвать движений иных, разрушающих рока законы, // Чтобы причина не шла за причиною испокон века, // Как у созданий живых на земле не подвластная року, // Как и откуда, скажи, появилась свободная воля, // Что позволяет идти, куда каждого манит желанье, // И допускает менять направленье не в месте известном // И не в положенный срок, а согласно ума побужденью?» (пер. Ф. Петровского).

420

Сокр. от und so weiter (нем.) – и так далее.

421

Невозможность нарушения второго начала термодинамики – невозможность создания вечного двигателя, работающего на основе искусственного «демона Максвелла», – многократно доказана (тем не менее вновь и вновь публикуются работы на эту тему, см., например: [Хайтун, 2019]).

422

Мысленный эксперимент (нем.).

423

Такой взгляд на идею бога зафиксирован и в ранних философских записях: «Бог может быть только „миром“ – иначе это еще одно лишнее „я“, начальство, генерал, которому все завидуют, из страха гнут затылки и в кармане сучат кулаки» (27 мая 1916).

424

Непременное условие (лат.).

425

Искаженное библейское «Или, Или! Лама савахфани!» (Мф 27: 46) – возглас Христа на кресте.

426

Полный вариант записи см. в приложении 4.5.

427

«Будете как боги» (лат., ит.). В библии слова змея, обращенные к Еве: «Eritis sicut Deus, scientes bonum et malum» – «И будете, как Бог, знать добро и зло» (или, в каноническом переводе: «…и вы будете, как боги, знающие добро и зло» – Быт. 3: 5); в «Фаусте» Гете эти слова были написаны Мефистофелем в альбом ученика Фауста (часть I, сцена 4) – см. приложение 1.

428

Не исключено (нем.).

429

Верный, меткий (нем.).

430

Всего фразу «Всё во мне, и я во всем» Вавилов цитирует в дневниках 5 раз (31 декабря 1908, 31 мая и 21 ноября 1910, 18 февраля 1941 и 17 июня 1948). Полностью стихотворение «Тени сизые смесились» приведено в приложении 1.

431

Строки из оды Г. Р. Державина (1743–1816) «Бог» (1784) (большие фрагменты см. в приложении 1).

432

С точки зрения Сириуса (фр.).

433

Строка из знаменитой «Оды к радости» Ф. Шиллера (1759–1805).

434

«Он сохранил орлиные крылья, желая до основания исследовать все на Небе и Земле» (нем.) – цитата из книги неизвестного автора «История доктора Иоганна Фауста» («Historia von D. Johann Fausten», 1587).

435

von Laffert K. A. Flammen aus dem Weltenraum. Берлин, 1927. – Остросюжетный роман о захвате власти на постапокалиптической Земле посредством орбитального лучевого оружия.

436

Dominik Н. Das Erbe der Uraniden. Берлин, 1928. – В ходе военных действий между империалистами и большевиками инициируется ядерный «тлеющий пожар», медленно распространяющийся по планете. В это время на Венере терпит крушение космический корабль инопланетян-гуманоидов. Их знание могло бы спасти Землю, на Венеру отправляется экспедиция…

437

Eichacker R. Die Fahrt ins Nichts. Мюнхен, 1924. (Переведен на русский язык: Эйхакер Р. Нигилий / Мир приключений. Л., 1926. № 6–9.) – Описан полет в космос при помощи вещества метеорита. Примечательно, что в предисловии «Атомы жизни» к русской журнальной публикации известный Н. А. Морозов «Шлиссельбуржец» пишет, что в романе ставится «вопрос о первичном веществе, а вместе с тем поднимается естественно связанный с ним вопрос и о сущности нашего сознания, о том, что такое наше мыслящее и сознательное „я“»; далее в связи с этим Морозов сам рассуждает – и это интересная перекличка с панпсихистскими идеями Вавилова – о «первичных атомах всякой жизни во вселенной».

438

Интересная деталь: 11 января 1946 г. Вавилов как президент Академии наук въехал в новую квартиру – бывшую квартиру умершего в 1945 г. В. И. Вернадского.

439

Расхожий взгляд на бога как на «начальство, генерала, которому все завидуют, из страха гнут затылки и в кармане сучат кулаки» (27 мая 1916) мелькал уже в ранних дневниках – пусть и отметаясь тогда ради пантеистической трактовки. В поздних дневниках такой стандартный взгляд на бога, разумеется, также присутствует: страдания и неясность цели жизни объясняются тем, что «личные желания курицы или петуха не совпадают с намерениями хозяина» (11 июля 1942) – и еще многократно.

440

Еще более символично, что в последние месяцы жизни Вавилов как «председатель Комитета содействия великим стройкам коммунизма при Президиуме Академии наук СССР» должен был курировать «гигантские стройки на Волге, Днепре, Дону и Аму-Дарье» (из некролога Вавилова).

441

Основная мысль, идея (нем.).

442

В. Келер был знаком с «Фаустовским дневником» Вавилова – уже упоминавшимся томиком Гете с вплетенными дополнительными листами и обширными рукописными комментариями.

443

Вагнер – ученик Фауста в драме Гете.

444

Тайному увлечению Вавилова «Фаустом» Гете в 1999 г. посвятил статью в журнале «Наука и жизнь» также Д. С. Данин [Данин, 1999].

445

Эта история со ссылкой на рукопись В. Келера пересказывается в биографии Николая Вавилова [Резник, 2017], с. 1035–1036. Хорошо известна (была опубликована в «Литературной газете» в 1937 г.) размашистая косая карандашная надпись И. В. Сталина на последней странице поэмы-сказки М. Горького «Девушка и смерть»: «Эта штука посильнее, чем „Фауст“ Гете» (любов побеждает смерть). 11/Х-1931 г. И. Сталин». Писательница Мариэтта Шагинян (1888–1982) в 1950 г. переиздавала свою книгу дореволюционных очерков о Гете «Путешествие в Веймар». При подготовке издания редакторы настаивали, чтобы высказывание великого вождя «о Гете» тоже обязательно вошло в книгу, а Шагинян всеми силами сопротивлялась. Поднимаясь с этим вопросом по инстанциям, она дошла до С. И. Вавилова (он возглавлял отвечавшую за книгу Комиссию АН СССР по изданию научно-популярной литературы). Вавилов якобы дал Шагинян совет уступить. И действительно, в издании 1950 г. книги М. Шагинян «Гете» на с. 142–143 в главе «Фауст» целая страница текста – с цитированием поэмы Горького – посвящена мысли И. В. Сталина (в вышедшем спустя семь лет собрании сочинений М. Шагинян эта страница с глубокомысленными рассуждениями о любви, смерти и чуде выкинута).

446

Теща Вавилова, страдавшая прогрессирующим старческим слабоумием.

447

Некоторые нюансы философствований Вавилова на тему «Я» разобраны в приложении 4.6.

448

Противоречие в определении (лат.).

449

„для чего“? или „почему“ – мне неизвестно

450

Фильм «Солнечное племя» (1944) – режиссер А. В. Винницкий (1895–1970), сценарист И. А. Васильков (1910–2003); победитель I Каннского кинофестиваля (1946) в номинации «лучший научно-популярный фильм».

451

Немного подробнее об этом «философском резонансе» см. в приложении 4.7.

452

Надвое, пополам (нем.).

453

С точки зрения вечности (лат.).

454

Цитата из речи Ф. М. Достоевского об А. С. Пушкине.

455

Порочный круг (лат.).

456

Фундаментальные физические константы постоянная Планка и скорость света.

457

Точка зрения (нем.).

458

Никогда, никогда (фр.).

459

Человек человеку волк (лат.).

460

А. Ф. Иоффе (1880–1960), Н. Н. Семенов (1896–1986), П. Л. Капица (1894–1984) – академики, выдающиеся ученые (двое последних в будущем – лауреаты Нобелевской премии).

461

В г. Куйбышев (Самара) было эвакуировано Правительство СССР.

462

Сложная смесь (лат.).

463

При этом только в январе 1939 г. П. Л. Капица был избран академиком (по представлению С. И. Вавилова).

464

Отрывок из этого письма о неинтересности главной физической темы Вавилова цитировался в предисловии.

465

Волей-неволей (лат.).

466

Я мыслю, следовательно, существую (лат.).

467

Необходимое условие (лат.).

468

После нас хоть потоп (фр.).

469

Подробнее см. приложение 4.8.

470

В оригинале цитируемого здесь собственного стихотворения от 19 февраля 1909 г. вместо «над пучиной» было – «над нирваной».

471

«Живой труп» [пьеса Л. Н. Толстого] (ит.).

472

В сороковых годах С. И. Вавилов инициировал издание нескольких известных книжных серий, на которых выросло не одно поколение читателей: «Литературные памятники», «Классики науки» и др.

473

От книги к книге, от листа к листу (нем.) – «Фауст» Гете, сцена 2; в переводе Н. А. Холодковского: «За томом том, страницу за страницей».

474

«Предписанное путешествие» (нем.) – «Фауст» Гете, «Пролог на небесах»; в переводе Н. А. Холодковского: «Течет предписанным путем».

475

«Об элементах и их смесях» (лат.).

476

«В буре деяний, в волнах бытия» (Гете И. В. Фауст. Сцена 1. Слова Фауста. Пер. Н. А. Холодковского).

477

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» (нем.).

478

Главный герой одноименной пьесы Г. Ибсена.

479

Валтасар Клаас – персонаж романа О. Бальзака «Поиски абсолюта».

480

Герой «Современной истории» А. Франса.

481

Примеры записей Вавилова на литературные темы см. в приложении 2.

482

Трилогия «Детство. Отрочество. Юность».

483

Впечатление (фр.).

484

У. Бекфорд (1760–1844), автор известной сказочной повести «Ватек», библиофил, затворник.

485

«Сыны Иуды» (фр.).

486

Nic (польск.) – ничего.

487

Gaieté (фр.) – живость.

488

«Настоящие мушкетеры» (фр.).

489

Волей-неволей (лат.).

490

Больше выразительных цитат и сведений о книге «Sartor Resartus» см. в приложении 3.

491

«Будете как боги» (лат., ит.).

492

Сверхчеловек (нем.).

493

Помимо прочего – автор термина «ноосфера».

494

Схожее впечатление от философского эссе «Смерть» М. Метерлинка: «На первой сотне страниц там сказано много простого, очевидного, остальное просто чепуха» (17 октября 1948).

495

Под влиянием разве что общепризнанных литературных «предтеч» экзистенциализма – столь любимых Вавиловым Достоевского и Ибсена. Интересно, что и «Sartor Resartus» Карлейля, так поразивший Вавилова в 1949 г., принято рассматривать в качестве раннего экзистенциалистского текста.

496

С точки зрения вечности (лат.).

497

Симптоматично, что и в труде Сартра «Бытие и ничто» (1943) есть осторожная попытка порассуждать о квантовой механике: что-де прогресс наук через включение в систему наблюдателя привел к опровержению понятия абсолютной объективности.

498

Запись обрывается, далее в дневнике вырвано несколько листов.

499

Feci quod potui [faciant meliora potentes] – Я сделал [все], что смог, [пусть те, кто смогут, сделают лучше] (лат.).

500

Некоторые размышления о смерти см. в приложении 4.9.

501

См., например, записи от 8 декабря 1914 г., 25 июля, 3 октября 1915 г.

502

С точки зрения вечности (лат.).

503

Даром (лат.).

504

Более детально поэтические пристрастия Вавилова описаны в приложении 1. Там же приведены тексты многих любимых стихотворений Вавилова.

505

Формально – по частоте упоминаний и цитирования – на втором месте, между Пушкиным и Тютчевым, стоит Гете, но это следствие скорее «фаустомании» Вавилова, чем преклонения перед поэтическим гением.

506

Перевод Е. Солоновича.

507

И, возможно, не только на стиль, но и на тематику: именно поэма Лукреция «О природе вещей» привлекла внимание Вавилова в середине сороковых.

508

«Верю, следовательно, существую» (лат.).

509

Стихотворение приведено в приложении 1.

510

Истины (фр.), святой правды и т. д. (нем.).

511

Также Вавилов иногда отмечал, что процесс достижения чего-то выше, чем конечная цель. «В науке вовсе не важно знание, а только познавание» (5 апреля 1910) – мироощущение, напоминающее об известной метафоре «игра в бисер» из романа Г. Гессе (1877–1962). «Нужна хотя бы вполне произвольная цель, задача. Как шахматы, это заполнит жизнь и время…» (27 июля 1937). «Надо для спасения, для тихого доживания остатков жизни глубоко зацепиться за науку, как за шахматную игру» (8 апреля 1944).

512

«Сном без сновидений» Вавилов назвал однажды (запись от 3 апреля 1949 г.) и «нулевой» уровень (предуровень) развития сознания.

513

Несколько интересных примеров снов – в записях от 18 мая 1940 г., 24 марта и 19 июля 1942 г., 19 ноября 1943 г., 23 марта 1947 г., 14 марта 1948 г.

514

Косвенно о недовольстве Вавилова словами, применяемыми для обозначения понятий и образов, говорит также частое употребление им кавычек. Например: «И „я“ и „мир“ фикция» (25 апреля 1948).

515

Сверхчеловек (фр.).

516

В статье об особенностях психического состояния С. И. Вавилова «Уникальный дневник. Преодоление депрессии…» автор-психиатр делает вывод, что диагноз Вавилова попадает в диапазон от «психогенно спровоцированной непсихотической эндогенной тоскливой субдепрессии» до «непсихотической реактивной депрессии с выходом в гипотимное изменение личности, фактически здоровый человек» ([Савенко, 2017], с. 12).

517

Обнимитесь, миллионы (нем.) – строка из «Оды к радости» Шиллера, звучащей в последней части Девятой симфонии Бетховена.

518

Раньше, 31 октября 1945 г., Вавилову удалось даже подержать в руках картины Леонардо да Винчи и Джорджоне.

519

Некоторые такие записи – 5 мая 1946 г., 2 февраля 1947 г., 17, 26 июня, 3 октября, 28 декабря 1948 г.

520

См., например, всю запись от 21 мая 1915 г.

521

В поздних дневниках он даже несколько раз заменил ее метафорой марионетки.

522

Эта «схема» (как и другие – «эстетизм» или «принцип индивидуации» ранних дневников, «мистический агностицизм» поздних), к сожалению, изложена не слишком понятно. Больше цитат с упоминанием этой концепции см. в приложении 4.1.

523

Действие (лат.).

524

Всю эту – вообще достаточно характерную для понимания стиля философствований молодого Вавилова – запись см. в приложении 4.10.

525

Одиночество (нем.).

526

Названия известных римских фонтана (Fontana dell’ Acqua Felice) и площади.

527

Все выше (лат.).

528

Отвращение к жизни (лат.).

529

C точки зрения вечности (лат.).

530

Хотя в части ответственности за все, что происходит, постоянного мучительного выбора позиция Сартра далека от позиции Вавилова, прикрывающегося тут своим бесстрастным «созерцанием» – «…во всем теряется всякий смысл. Остается холодное созерцательство до могилы» (24 мая 1942).

531

Действие (лат.).

532

Подобно Богу (лат., ит.).

533

И в общем и целом (нем.).

534

В последние годы жизни, правда, Вавилов высказал сомнение в фундаментальности философского понятия «атом» – подробнее см. приложение 4.11.

535

Соотношение неопределенностей (нем.).

536

Проблема гравитации (англ.).

537

Невольно, против своей воли (фр.).

538

Из потустороннего мира, с того света (нем.).

539

Вся эта запись о чуде, хаосе и времени приведена в приложении 4.10.

540

Около 70 % личной библиотеки Ньютона составляла литература по теологии, философии, истории, герметизму ([Дмитриев, 1999], с. 658).

541

По поводу одного из алхимических трактатов Ньютона – «Index Chemicus», – в котором обобщен материал большого числа источников (144 сочинения 100 авторов), американский биограф Ньютона Р. Уэстфолл выразил крайнее удивление: «Трудно представить, что для написания этого труда потребовалось время меньшее, чем тысяча недель» (цит. по: [Дмитриев, 1999], с. 16). Вопрос, «зачем и почему физик и математик Исаак Ньютон в лучшие годы своей жизни тратил столько времени и сил на алхимические, теологические и прочие не относящиеся к „делу“ занятия», по мнению И. С. Дмитриева, плавно трансформируется «по мере изучения теологических и алхимических рукописей Ньютона – в прямо противоположный: а что искал теолог Ньютон в лучшие свои годы в математике и физике?» ([Дмитриев, 1999], с. 372).

542

В. Келер в 1975 г. посвятил целую главу (с. 226–234) в биографии Вавилова его комментариям к «Фаусту» из книжки, переплетенной на фронте в 1915 г. С тех пор больше никем эта книжка не была исследована. Неизвестен даже объем записей в ней.

543

Die Kreatur – создание, творение (в нем. языке – женского рода), тварь.

544

По правде (ит.).

545

Что интересно, в этой записи о Гоголе из 250 слов Вавилов невзначай трижды упоминает черта (в оборотах «черт знает что» и «черт с ними»).

546

θαυματουργία – «чудотворение» (греч.) – древнегреческое искусство магии и чудес.

547

Вавилов много философствовал о феномене памяти – см. приложение 4.12.

548

Натиск (нем.).

549

Эти сказки Вавилов вспоминает неоднократно, например: «Когда мне было лет 12, читал польские сказки. Больные и страшные» (15 сентября 1914).

550

По всей видимости, речь идет об издании 1884 г.: Аладин или Волшебная лампа: Сказка с картинами и превращениями. М.: Изд. П. П. Щеглова.

551

Что Вавилов и сам порой осознавал: «Это собирание и устанавливание книг – детская игра» (3 июня 1945).

552

Цитируется по журнальной публикации. Этот отрывок не вошел в версию воспоминаний, опубликованную в книге [Франк, 1991].

553

После смерти П. Л. Капицы в 1984 г. вместо имени С. И. Вавилова Институту физических проблем было присвоено имя его основателя – академика Капицы. «Сергею Ивановичу Вавилову особенно не повезло после смерти: память о нем была увековечена тем, что его имя присвоили двум институтам, которых он не создавал, и явлению, которого он не открыл. // Именем Вавилова, во-первых, назвали Оптический институт – детище Дмитрия Сергеевича Рождественского; во-вторых, – Институт физических проблем в Москве, созданный Капицей» [Фриш, с. 178].

554

Без уточнения имени, а так как кратер сдвоенный, то принято считать его названным в честь братьев Вавиловых.

555

Стихотворения, названия которых помечены значком *, приведены в конце этого приложения.

556

«Ах, две души живут в моей груди» (нем.); пер. Н. А. Холодковского.

557

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно» (нем.).

558

22 апреля 1916 г. в большом рассуждении – на нескольких дневниковых страницах и с диаграммами – Вавилов даже сравнивает «Евгения Онегина» и «Фауста».

559

Цитата из стихотворения «Брожу ли я вдоль улиц шумных»*.

560

Цитата из стихотворения «Я пережил свои желанья»*.

561

«Поэт и толпа».

562

Процитирован вариант из либретто М. П. Мусоргского к «Борису Годунова», у Пушкина – «моей душе».

563

Дважды заменяя «пройдет» на «прошло».

564

Перевод Саши Черного.

565

Перевод Н. Вильмонта.

566

Перевод А. Ивановой. Quantum satis (лат.) – сколько требуется, достаточное количество; когда-то довольно известное выражение, стандартно применялось в медицинских рецептах.

567

Обнимитесь, миллионы (нем.).

568

Приятная жизнь с Вакхом и Амуром (ит.).

569

Прочь, непосвященные (лат.).

570

Молчание! (лат.).

571

Вы будете, как боги, знающие добро и зло (лат.) (Быт. 3: 5).

572

Приключениями (нем.).

573

«Человек, который всегда стремится» (нем.).

574

Цитата из книги неизвестного автора «Historia von D. Johann Fausten», 1587, обычно переводится: «Он взял орлиные крылья, желая до основания исследовать все на небе и земле»; иногда встречается вариант перевода «привязал орлиные крылья» и даже «отрастил орлиные крылья».

575

Так – «Мефистофелесом» – в оригинале.

576

В крупном масштабе (фр.).

577

Довольно (нем.).

578

«Современная история» (фр.).

579

«Восстание ангелов» (фр.) – роман А. Франса (1914).

580

Курьезная дополнительная «рифма» обнаруживается при сопоставлении такой «Философии одежды» с позднесталинским обострением интереса к униформе, вплоть до проекта введения униформы для профессорско-преподавательского состава и научных сотрудников (со знаками отличия, нашивками, погонами – как это было проделано, например, с сотрудниками органов юстиции или железнодорожниками).

581

Небесная механика (фр.).

582

Бедный дьявол! (нем.)

583

θαυματουργία «чудотворение» (греч.) – древнегреческое искусство магии и чудес. (Это и следующее примечание добавлены при цитировании.)

584

Да будет (лат.).

585

Принцип индивидуации (лат.) – один из важных принципов средневековой схоластической философии.

586

Все живое из яйца (лат.).

587

Надо: vivum.

588

Все живое из неживого (лат.).

589

Первое живое из неживого (лат.).

590

Первое живое из атома (лат.).

591

Яйцо (лат.).

592

Атом – индивидуум (лат.).

593

До бесконечности (лат.).

594

«Divido et impero» (лат.) – разделяй и властвуй.

595

Разделяй и приводи в движение мир (лат.).

596

В обоих случаях ты раб, ты мал // Пред ним (Богом), пред ней ли (Природой) – в ничтожестве признайся // Иль ты каналья, иль тебя – в канал // Так будь же сам собой – не подчиняйся! (Ленау Н. Фауст. Эпизод «Разговор в лесу». Слова Мефистофеля. Пер. с нем. А. Анютина и А. В. Кессениха).

597

В подлецы или в канал – третьего не дано (нем., фр., лат.).

598

В канале (фр.).

599

Подлецом – приятная жизнь с Вакхом и Амуром (фр., ит.).

600

Но упрямо замкнись в себе самом (нем.).

601

С Ним и с Ней (нем.).

602

Третье дано (лат.).

603

Образ жизни (лат.).

604

Другие (ит.).

605

В себе и для себя (нем.).

606

Небытие себя самого (лат.).

607

Путаница с падежами – в оригинале.

608

Вместо правильного имени автора Strömberg в статье – Штромгрен (и в списке литературы – Stromgren).

609

Здесь и далее в перечнях дат курсивом выделены записи, включенные в эту книгу.

610

«[Математические] начала [натуральной философии]» (лат.) – главный труд И. Ньютона.

611

Ж. Леметр (1894–1966) в 20-х гг. одним из первых выдвинул теорию расширяющейся вселенной («Большой взрыв»).

612

Необходимое условие (лат.).

613

«Мыслю, следовательно, существую» (лат.).

614

Существую, следовательно, мыслю (лат.).

615

Кто его знает (ит.).

616

Фундаментальные физические константы: h – постоянная Планка, c – скорость света.

617

Ощущение блага (нем.).

618

Соотношение неопределенностей (нем.).

619

Мысленный эксперимент (нем.).

620

«Философия физической науки» (англ.).

621

Интересно также сопоставить эту позднюю запись с мыслями из ранних дневников: «Да наука, в конце концов, какой-то неуловимый призрак. Ведь вот (возвращаюсь опять к „зеркалу“) вопрос-то: я спрашивал прежде, что такое наука, зеркало, или отражение в нем, а теперь я сомневаюсь, что без отражения-то возможно это самое зеркало, или нет. ‹…› …в вопросе-то, существует ли это зеркало без изображения, в нем и закавычка» (20 января 1911).

622

Жизнь (греч.).

623

Имеющий отношение к туманностям (от лат. nebula – туман).

624

Система пространства и времени (нем.).

625

Нечто изобразительное (нем.).

626

Und so weiter – и так далее (нем.).

627

Собака зарыта (нем.); загвоздка.

628

Есть непременное условие (лат.).

629

Условия (лат.).

630

И так далее, но теперь достаточно (нем.).

631

Gedankenexperimente (нем.) – мысленный эксперимент.

632

Я один (лат.).

633

В оригинале частица «не» вписана позднее карандашом перед чернильным «долюбливаю».

634

Есть обязательное условие (лат.).

635

Дискретный (лат.).

636

Вселенная (нем.).

637

Тайна мира (нем.).

638

Необходимое условие (лат.).

639

Далее зачеркнуто слово «особи».

640

Господь (нем.).

641

«Ты часть, и ты весь передо мной» (нем.); вольная цитата из «Фауста»: «Du nennst dich einen Teil, und stehst doch ganz vor mir?» – «Ты мне сказал: „я часть“; но весь ты предо мной?» (Гете И. В. Фауст. Часть I. Сцена 3. Слова Фауста. Пер. с нем. Н. А. Холодковского).

642

«Мы говорим, время ж завистное мчится» (лат.) – Гораций. Оды. Пер. С. В. Шервинского.

643

Позиция, точка зрения (англ.).

644

Дай мне индивидуальное, и я создам движение и мир (лат.).

645

Вместо силы давления силу интеллектуальную (лат.).

646

Бога (лат.).

647

Ungenauigkeit’s Relation – соотношение неопределенностей (нем.).

648

Соотношение неопределенностей (нем.).

649

О Вавилове-историке подробно рассказано во всех его биографиях, из относительно недавних исследований можно порекомендовать статьи: [Визгин, 1991], [Идлис, 2002], [Визгин…, 2011].

650

Все выше (лат.).

651

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

652

Так оно и идет (нем.).

653

И снова так оно и идет (нем.).

654

Фамилия расшифрована неуверенно.

655

А также в записи от 26 декабря 1947 г.

Content

Андрей Васильевич Андреев
Грезы президента. Из личных дневников академика С. И. Вавилова

Предисловие

1909–1916

Краткая биография. 1891–1916

Планы, цели и мечты (1909–1916)

Фрагменты дневников 1909–1916 гг

1909

1910

1911

1912

1913

1914

1915

1916

Стихи С. И. Вавилова 1909–1916 гг

1909

1910

1911

1912

1913

1914

1915

1916

1917–1938

Краткая биография. Продолжение. 1917–1938

«Две души во мне живут…»

«Физик я в литературе, а в науке я пиит»

Призрак коммунизма

Записи 1917–1938 гг

Из воспоминаний жены Вавилова

«Глаз и солнце»

Излучение Вавилова – Черенкова

1939–1951

Краткая биография. Окончание. 1939–1951

«Для людей»

Планы, цели и мечты (1939–1951)

Фрагменты дневников 1939–1951 гг

1939

1940

1941

1942

1943

1944

1945

1946

1947

1948

1949

1950

1951

Ясное чувство, что все философия

Личная философия Вавилова

«Я создан философом и эстетом» (23 июня 1912)

«Проблема сознания»

Панпсихизм

Ungenauigkeitsrelation и борьба с энтропией

Богоискательство и богостроительство

Вавилов и космос

«…каждое „начальство“ содержит уже в себе „божественные“ элементы» (26 апреля 1945)

«„Я“ – главный фокус природы» (16 ноября 1947)

«Безрадостный материализм» (31 июля 1947)

Нет ли тут противоречий?

«Все – случайно случившийся случай» (8 апреля 1944)

«Рефлексионная гипертрофия» (29 февраля 1948)

«Скептицизм, агностицизм, релятивизм – что угодно» (30 ноября 1947)

«…грустная мизантропия, из которой хотелось бы вырваться» (5 декабря 1947)

Философский идеализм

«Все кажется декорацией…» (30 октября 1949)

«Одно, или умереть, или уйти в себя, к книгам» (12 августа 1915)

«…диалектический вихрь сбивает с ног» (1 января 1950)

«…и выступает мороз бытия» (23 января 1947)

Выразительность

Невыразимость

«Сознательно кончить с сознанием» (14 декабря 1947)

«Сошел с рельс людского трафарета и пока без орбиты» (31 декабря 1949)

«Человек – только „в своем уме“» (30 декабря 1946)

«Улететь бы с этой музыкой в небытие» (25 декабря 1942)

«…превращение твари в творца» (26 марта 1940)

«…я был так странен – мистик и дитя» (17 октября 1914)

Пора скидывать «Я» и поступать в общий «Котел»

Приложения

Приложение 1. Любимые поэты

Приложение 2. Вавилов о литературе

Приложение 3. О книге Томаса Карлейля (1795–1881) «Sartor Resartus. Жизнь и мысли герр Тейфельсдрека» (1831)

Философия: приложения

4.1. Этапы личной философии

4.2. Философы, повлиявшие на Вавилова

4.3. Психология

4.4. Эволюция

4.5. Программные панпсихистские записи (1941) и истоки вавиловского панпсихизма

4.6. «Я»: нюансы

4.7. Резонанс

4.8. А. С. Эддингтон в дневниках

4.9. Мысли о смерти

4.10. Примеры ранних философских рассуждений

4.11. Сомнения в атомизме. «Целое»

4.12. Мысли о памяти

4.13. Вавилов о науке

4.14. Мысленные эксперименты

Литература

Благодарности

Сноски