Стефани Гарбер

Однажды разбитое сердце

Посвящается каждому, кто хотя бы раз принимал дурное решение в пылу разбитого сердца

Stephanie Garber

ONCE UPON A BROKEN HEART

Copyright © 2021 by Stephanie Garber

All rights reserved.

© Христофорова А., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предупреждения и знаки

Колокольчик, подвешенный снаружи лавки диковинных вещей, знал, что посетитель принес с собой несчастье, только по тому, как он вошел в дверь. У колокольчиков был непревзойденный слух, но этому звонкому малышу не требовалось особое мастерство, чтобы уловить грубое позвякивание аляповатой цепочки карманных часов, висевших на бедре у этого юноши, или суровое шарканье его сапог, когда он пытался бахвалиться, но преуспел лишь в том, что оцарапал пол лавки «Диковинные, причудливые и другие странные вещицы Максимилиана».

Этот молодой человек нес с собой губительные последствия для той девушки, что работала в лавке.

А колокольчик, в свою очередь, пытался ее предупредить. За целых две секунды до того, как юноша открыл дверь, отозвался звоном. В отличие от большинства людей эта лавочница выросла в окружении странностей – колокольчик давно подозревал, что и она сама слегка диковинная, вот только не мог определить, в чем именно это заключалось.

Девушка догадывалась, что многие предметы значат гораздо больше, чем кажутся, и что колокольчики обладают шестым чувством, которое людям неведомо. Вот только, к ее несчастью, она верила в надежду, сказки и любовь с первого взгляда, а посему зачастую неправильно истолковывала перезвон колокольчика.

Сегодня он был совершенно уверен, что девушка уловила его предостерегающий тон. Но, судя по ее воодушевленной манере общения с юношей, она восприняла преждевременный звон за судьбоносный знак, а не за предупреждение.

Часть 1. Сказка об Эванжелине Фокс

1

Газета «Шёпот»

ГДЕ ТЕПЕРЬ МОЛИТЬСЯ

РАЗБИТЫМ СЕРДЦАМ?

Автор: Кутлас Найтлингер

Дверь в церковь Принца Сердец исчезла. Легендарный вход, выкрашенный в глубокий алый цвет разбитых сердец, попросту испарился в ночи в одной из самых почитаемых церквей района Храмов, оставив после себя лишь непроницаемую мраморную стену. Ни одна душа отныне не сможет войти внутрь…

Эванджелина спрятала газетную полосу двухнедельной давности в карман своей цветастой юбки. Дверь в конце обветшалого, потрепанного временем переулка виднелась едва ли выше ее роста и скрывалась за ржавыми железными решетками, а не была выкрашена, как до́лжно, в рубиново-алый цвет. Но несмотря на это, она могла бы поспорить на отцовскую лавку диковинок, что это – та самая пропавшая дверь.

Во всем районе Храмов не сыскать ничего более непривлекательного. Каждый вход здесь был произведением искусства с резными панелями, узорчатыми архитравами[1], стеклянными маркизами[2] и позолоченными замочными скважинами. И даже ее отец, человек верующий, говаривал, что здешние храмы, будто вампиры, – созданы не для богослужения, а чтобы очаровывать и завлекать людей в свои сети. Но эта дверь отличалась от иных. Она представляла собой шероховатый кусок древесины с отвалившейся ручкой и облупившейся белой краской.

Эта дверь не желала, чтобы ее нашли.

Вот только ей не утаить от Эванджелины свое истинное «лицо».

Ее зазубренные очертания ни с чем было не спутать. С одной стороны – изогнутая дуга, с другой проходила косая зубчатая линия, что вместе создавало половинку разбитого сердца, – символ Принца Сердец, одного из богов и богинь Судьбы Мойр.

«Наконец-то».

Если бы надежда обладала парой крыльев, то они расправились бы за спиной Эванджелины, вновь поднимая ее ввысь. После двух недель поисков по всей Валенде она наконец-то отыскала ее.

Когда в городском «сплетнике», лежавшем в ее кармане, впервые появилась новость об исчезновении двери из церкви Принца Сердец, мало кто видел в этом происшествии что-то магическое. Статья размещалась на первой полосе бульварной газетенки, а посему люди сочли ее очередной байкой для привлечения пожертвований. Двери ведь не могли сами по себе исчезнуть.

Но Эванджелина верила, что очень даже могут. История не казалась хитроумной уловкой; она, напротив, напоминала ей знак, указывающий направление, в каком вести поиски, если хочет спасти свое сердце и мальчика, которому оно принадлежит.

Может быть, она и не сталкивалась с вескими доказательствами существования магии, не считая диковинок из лавки своего отца, но все же веровала, что она есть. Отец девушки, Максимилиан, всегда говорил о магии так, будто она реальна. А ее мать была родом с Великолепного Севера, где грань между сказками и историей стиралась. «Все истории сотканы из правды и лжи, – любила говорить она. – Важно лишь то, во что веришь ты».

А Эванджелина обладала особым даром – верить в то, что другие сочли бы мифами, как, к примеру, в бессмертие Мойр.

Она отворила металлическую решетку. У двери не было ручки, и ей пришлось просунуть руку между ее зазубренным краем и грязной каменной стеной.

Дверь прищемила ей пальцы, окропив их каплями крови, и Эванджелина готова была поклясться, что слышала, как некий голос вымолвил: «Знаешь ли ты, во что собираешься ввязаться? Ничего, кроме разбитого сердца, ты здесь не получишь».

Но сердце Эванджелины уже было разбито. И она осознавала риски, на которые идет. Как и знала правила посещения церквей богов и богинь Судьбы:

Всегда обещай меньше, чем можешь дать, ибо Мойры всегда берут больше.

Не заключай сделки больше чем с одной Мойрой.

И, что важнее всего, никогда не влюбляйся в Мойру.

Существовало шесть бессмертных богов и богинь Судьбы Мойр, и были они существами ревнивыми и собственническими. Ходила молва, что много веков назад, еще до их исчезновения, они правили частью мира с помощью магии, столь же зловещей, сколь и чудесной. Они никогда не нарушали условия сделок, хоть и причиняли зачастую боль тем, кто просил у них помощи. И все же большинство людей – и даже те, кто верил, что Мойры – не более чем миф, – рано или поздно так сильно впадали в отчаяние, что начинали молиться им.

Эванджелине всегда было любопытно взглянуть на их церкви, но, зная о меркантильной сущности богов и богинь Судьбы и Судьбоносных сделок, она избегала места поклонения им. До тех пор, пока две недели назад сама не стала одним из тех отчаявшихся людей, о которых всегда слагали истории.

– Пожалуйста, – прошептала она двери в форме сердца, наполняя свой голос дикой, искалеченной надеждой, что и привела ее сюда. – Я знаю, какая ты смышленая. Ты ведь позволила мне отыскать тебя. Впусти меня.

Она в последний раз дернула деревяшку.

И на этот раз дверь поддалась.

Сердце Эванджелины бешено заколотилось в груди, когда она сделала первый шаг. Во время поисков пропавшей двери она вычитала, что церковь Принца Сердец уготовила каждому посетителю свой особый аромат. Предполагалось, что запах этот отражает самую глубочайшую сердечную боль человека.

Но когда Эванджелина ступила в прохладное помещение церкви, в воздухе ничего не напомнило ей о Люке – ни намека на замшу или ветивер. Тусклый проход церкви отдавал лишь сладостью и металлом: ароматом яблок и крови.

Мурашки пробежали по ее рукам. Это ни капли не вязалось с тем мальчиком, которого она любила. Должно быть, легенды, которые она прочла, были неверными. Но разворачиваться обратно не стала. Она знала, что Мойры – вовсе не святые или спасители, хоть и надеялась, что Принц Сердец окажется милосерднее остальных.

Шаги уводили ее дальше в глубь церкви. Все вокруг было ослепительно белым. Белые ковры, белые свечи, белые скамьи для прихожан, высеченные из белого дуба, белой осины и слоистой белой березы.

Ряд за рядом Эванджелина проходила мимо разномастных белых скамеек. Возможно, когда-то они были красивыми, но у многих из них теперь не хватало ножек, на других лежали обезображенные подушки, а некоторые и вовсе были расколоты пополам.

Сломанная.

Сломанная.

Сломанная.

Неудивительно, что дверь не хотела пускать ее внутрь. Церковь эта не была зловещей, она, скорее, была печальной…

Тишина, окутавшая помещение, резко оборвалась.

Эванджелина обернулась, подавив вздох.

В нескольких рядах позади нее, в тенистом углу, стоял молодой человек, судя по всему, переживавший глубокую скорбь или совершавший некий акт покаяния. Непослушные пряди золотистых волос спадали ему на лицо, пока он, склонив голову, рвал пальцами рукава своего бордового пальто.

Сердце Эванджелины сжалось, когда она посмотрела на него. В ее душу закралось искушение спросить у парня, не нужна ли ему помощь. Но он, вероятно, избрал угол, лишь бы не привлекать внимание.

А у нее оставалось не так много времени.

В церкви не наблюдалось часов, но Эванджелина готова была поклясться, что слышала тиканье секундной стрелки, которая неустанно стирала драгоценные секунды до свадьбы Люка.

Она спешно прошла вдоль нефа[3] к апсиде[4], где прерывались ряды изломанных скамей и где перед ней возвысился сияющий мраморный помост. Платформа была девственно чистой, окутанной светом свечей из пчелиного воска и окруженной четырьмя ребристыми колоннами, что охраняли статую бога Судьбы – Принца Сердец – величиной больше его реального роста.

По затылку вновь пробежали мурашки.

Эванджелина знала, как он должен выглядеть. В лавке диковинок ее отца совсем недавно появился новый, излюбленный многими товар – Колода Судьбы, набор карт с изображениями Мойр для предсказания. Карта Принца Сердец предрекала безответную любовь, и на ней бог Судьбы представал во всей своей трагической красоте: с ярко-голубыми глазами, полными слез, окрашенных кровью, как и уголок его угрюмых губ, где она запеклась навечно.

На этой сияющей статуе кровавых слез не было. Но его лицо, тем не менее, отличалось такой беспощадной красотой, которая, по меркам Эванджелины, была под стать полубогу, способному убить поцелуем. Изгиб мраморных губ Принца складывался в идеальную усмешку, от которой должно веять холодом, жесткостью и резкостью, но чуть пухлая нижняя губа выдавала намек на мягкость – она выпячивалась, как смертоносное приглашение.

Согласно мифам, Принц Сердец не способен был любить, потому как его сердце давно перестало биться. И лишь одно могло заставить его биться – единственная настоящая любовь. Его поцелуй приносил смерть каждой девушке, кроме той самой – единственной его слабости, – и пока он пытался разыскать свою суженую, за ним тянулся шлейф трупов.

Эванджелина не могла себе представить более трагичного существования. Если кто из Мойр и способен проникнуться сочувствием к ее положению, то это Принц Сердец.

Взгляд упал на изящные мраморные пальцы, сжимавшие кинжал размером с ее предплечье. Острие лезвия было направлено вниз, к стоящей на конфорке каменной чаше для подношений, под которой виднелся круг пляшущих языков белого пламени. На боку были высечены слова: «Кровь за молитву».

Эванджелина тяжело вздохнула.

Ради этого она пришла сюда.

Она прижала палец к кончику лезвия. Острый мрамор пронзил кожу, и капля за каплей полилась вниз кровь, бурля и шипя, еще больше наполняя воздух металлом и сладостью.

Какая-то часть ее надеялась, что эта подать вызовет магическое представление. Что статуя вдруг оживет или голос Принца Сердец наполнит церковь. Но ничто не двигалось, кроме языков пламени на стене из свечей. Она даже не слышала страданий юноши в глубине церкви. Тут были лишь она и статуя.

– Дорогой… Принц, – запинаясь, выговорила она. Эванджелина никогда ранее не молилась богам и богиням Судьбы и не хотела ошибиться сейчас. – Я здесь потому, что мои родители погибли.

Эванджелина вздрогнула. Это не те слова, с которых она должна была начать.

– Я хотела сказать, что оба моих родителя ушли из жизни. Маму я потеряла несколько лет назад. Затем потеряла отца, буквально в прошлом Сезоне. А теперь и вовсе на волоске от потери парня, которого люблю.

– Люк Наварро… – Ее горло сжалось, когда она произнесла это имя вслух и представила его кривую улыбку. Быть может, будь он невзрачнее, или беднее, или более жестоким, ничего бы этого не произошло. – Мы держали наши отношения в тайне. Я должна была скорбеть по отцу. И вот, чуть больше двух недель назад, в день, когда мы собирались сообщить нашим семьям, что любим друг друга, моя сводная сестра Марисоль объявила об их с Люком свадьбе.

Эванджелина сделала паузу и закрыла глаза. Эта новость по-прежнему кружила ей голову. Столь скорые помолвки не были какой-то редкостью. Марисоль была девушкой миловидной и, несмотря на свою сдержанность, довольно доброй – куда добрее мачехи Эванджелины, Агнес. Но Эванджелина никогда не видела, чтобы Люк и Марисоль проводили время вместе в одной комнате.

– Знаю, как это звучит, но Люк любит меня. Я полагаю, на него наложили проклятье. Мы не говорили с тех пор, как объявили новость о помолвке, и он даже не желает меня видеть. Не знаю, как ей удалось, но я уверена, что это дело рук моей мачехи.

У Эванджелины не было на руках никаких доказательств того, что Агнес – ведьма и околдовала Люка. Но она ни капли не сомневалась в том, что мачеха прознала об их отношениях и желала, чтобы Люк и титул, который он однажды унаследует, достались ее дочери.

– Агнес возненавидела меня с тех пор, как умер мой отец. Я пыталась поговорить с Марисоль о Люке. Не думаю, что она в отличие от моей мачехи способна намеренно причинить мне боль. Но всякий раз, когда пытаюсь открыть рот и завести этот разговор, слова не выходят, как будто они или я сама тоже прокляты. Поэтому я здесь, молю о помощи. Сегодня состоится свадьба, и мне нужно, чтобы ты ее остановил.

Эванджелина открыла глаза.

Безжизненная статуя никак не изменилась. Она знала, что статуи обычно не шевелятся. И все же не могла отделаться от мысли, что он должен был хоть как-то отреагировать: сдвинуться, заговорить или хотя бы поводить своими мраморными глазами.

– Пожалуйста, ты ведь понимаешь, каково это – жить с разбитым сердцем. Прошу, помешай Люку жениться на Марисоль. Спаси мое сердце, чтобы оно не разбилось вновь.

– Какая патетическая речь. – Два медленных хлопка раздались вслед за неторопливым голосом, прозвучавшим почти в метре от нее.

Эванджелина резко обернулась, и кровь отхлынула от ее лица. Она не ожидала увидеть его – парня, что рвал на себе одежду в дальнем углу церкви. Хотя ей с трудом верилось, что перед ней стоит тот же самый человек. Ей казалось, что парень тот бился в агонии, но он, по всей видимости, вырвал всю свою боль вместе с рукавами пальто, остатки которого теперь клочьями висели поверх полосатой черно-белой рубашки, небрежно заправленной в бриджи.

Он сидел на ступенях помоста, лениво прислонившись к одной из колонн и вытянув свои длинные худощавые ноги. Его волосы отливали золотом и были взлохмачены, чересчур яркие голубые глаза налились кровью, а уголки губ – слегка вздернуты, будто юноша чем-то недоволен, но при этом находил удовольствие в той мимолетной боли, которую причинил ей. Он выглядел скучающим, богатым и жестоким.

– Хочешь, я встану и покручусь, чтобы ты могла всего меня рассмотреть? – дразнил он.

Щеки Эванджелины мгновенно окрасились румянцем.

– Мы в церкви.

– При чем здесь это? – Одним изящным движением молодой человек полез во внутренний карман своего изорванного бордового пальто, достал чистое белое яблоко и откусил один кусочек. Темно-красный сок стекал с фрукта по его длинным бледным пальцами, а затем – на нетронутые мраморные ступени.

– Прекрати! – Эванджелина не хотела кричать. Она, может, и не стеснялась незнакомых людей, но обычно избегала ссор с ними. Но с этим бесцеремонным юношей это, похоже, не работало. – Ты проявляешь неуважение.

– А ты молишься бессмертному, который убивает каждую девушку, которую целует. Неужели считаешь, что он заслуживает какого-то почтения?

Грубый молодой человек подкрепил свои слова еще одним укусом яблока.

Она старалась не обращать на него внимания. Пыталась изо всех сил. Но словно какая-то жуткая магия овладела ею. Вместо того чтобы уйти, Эванджелина представила, как незнакомец вместо своей закуски захватывает ее губы и целует своим фруктово-сладким ртом, пока она не умрет у него на руках.

«Нет. Этого не может быть…»

– Ты снова пялишься, – промурлыкал он.

Эванджелина тут же отвела взгляд, обратившись в сторону мраморной резьбы. Несколько минут назад от одного взгляда на губы этой фигуры у нее замирало сердце, а теперь он казался обычной статуей, безжизненной по сравнению с этим порочным молодым человеком.

– На мой взгляд, я гораздо красивее. – Внезапно молодой человек встал прямо рядом с ней.

В животе у Эванджелины затрепетали бабочки. Напуганные. Бешено машущие и сильно хлопающие крыльями, они служили предупреждением, что нужно убираться оттуда, уносить ноги, спасаться бегством. Но она не могла отвести взгляд.

Вблизи он был неоспоримо притягателен, а еще – выше ростом, чем она предполагала. Парень искренне улыбнулся ей, отчего на щеках его выступили ямочки, которые на мгновение сделали его похожим скорее на ангела, чем на дьявола. Но Эванджелина поразмыслила, что даже ангелам стоит остерегаться его. Она представила, как он, блистая этими коварными ямочками, обманом заставляет ангела отказаться от крыльев, чтобы поиграть с перьями.

– Это ты, – прошептала она. – Ты – Принц Сердец.

2

Принц Сердец откусил последний кусочек от яблока, прежде чем оно упало на пол и забрызгало все красным соком.

– Люди, которым я не по душе, зовут меня Джекс.

Эванджелина хотела сказать, что он вовсе не неприятен ей и даже напротив – нравился больше остальных богов и богинь Судьбы. Но это был не тот Принц Сердец, страдающий от любви, которого она себе представляла. Джекса трудно было назвать ожившим воплощением разбитых сердец.

Неужели все это было лишь злой шуткой? Ведь Мойры якобы исчезли с лица земли много веков назад. Однако все, что носил Джекс, – от его развязанного шейного платка до высоких кожаных сапог – было подобрано по последней моде.

Ее глаза метались по белой церкви, словно друзья Люка могли в любой момент ворваться сюда, чтобы поглумиться над ней. Люк был единственным сыном знатного господина, и пусть он никогда не давал повода считать, будто этот факт играет какую-то роль для Эванджелины, молодые люди, с которыми он водил компанию, считали ее недостойной. Отец Эванджелины владел несколькими лавками по всей Валенде, поэтому ее семья никогда не бедствовала. Но не принадлежала высшему слою общества, как Люк.

– Если ищешь выход, потому что образумилась, я не стану тебя останавливать. – Джекс закинул руки за свою златовласую голову, прислонился спиной к статуе самого себя и усмехнулся.

Ее живот тревожно сжался, предупреждая, что не следует обманываться его обманчивой улыбкой с ямочками или рваной одеждой. Он был самым опасным существом из всех, кого она когда-либо встречала.

Эванджелина не думала, что он убьет ее, – она бы никогда не пошла на такую глупость, чтобы позволить Принцу Сердец поцеловать себя. Но знала, что если останется и заключит сделку с Джексом, то он навсегда уничтожит какую-то ее часть. Но Люка по-другому было никак не спасти.

– Какова будет цена твоей помощи?

– Разве я сказал, что помогу тебе? – Его взгляд остановился на кремовых лентах, что тянулись от туфель вверх по ее ногам, обвивая лодыжки и исчезая под подолом юбки. На ней было одно из старых платьев матери, расшитое узором из бледно-фиолетового чертополоха, крошечных желтых цветков и маленьких лисичек.

Уголок рта Джекса неприязненно искривился и застыл в таком виде, пока он осматривал ее волосы, которые она сегодняшним утром тщательно завила горячими щипцами.

Эванджелина старалась не чувствовать себя оскорбленной. Из непродолжительного опыта общения с богом Судьбы она подозревала, что этот бог весьма скептически относится ко многим вещам.

– Какого они цвета? – Он небрежно махнул в сторону ее кудрей.

– Золотисто-розовые, – воодушевленно ответила она. Эванджелина никогда и никому не позволяла вызвать у нее негативные чувства по отношению к ее необычному цвету волос. Мачеха постоянно пыталась заставить ее перекрасить волосы в каштановый. Но локоны Эванджелины, волнами нежно-розового цвета с бледно-золотистыми вкраплениями спадающие по плечам, больше всего нравились в ее внешности.

Джекс склонил голову набок, продолжая хмуро рассматривать ее.

– Ты родилась в Меридианной империи или на Севере?

– Разве это имеет значение?

– Назови это любопытством.

Эванджелина поборола в себе желание нахмуриться в ответ на его насупленный взгляд. Обычно ей нравилось отвечать на этот вопрос. Отец Эванджелины, любивший создавать впечатление, что ее жизнь – это сказка, всегда подтрунивал, что нашел дочку упакованной в ящик вместе с другими диковинками, доставленными в его лавку, – вот почему она стала обладательницей розовых волос, утверждал он. А мама ее всегда кивала, подмигивая в ответ.

Эванджелина скучала по этим заигрываниям мамы и шуткам отца. Она скучала по всему, что было связано с ними, хоть и не хотела делиться с Джексом ни единой, даже крошечной деталью.

Вместо ответа она лишь пожала плечами.

Брови Джекса резко поползли вниз.

– Ты не знаешь, где родилась?

– Это обязательное условие, чтобы получить помощь?

Он снова оглядел девушку, на этот раз задержавшись взглядом на ее губах. Но Джекс смотрел на нее не так, словно хотел поцеловать. Его взгляд был слишком оценивающим. Он смотрел на ее губы так, как люди изучают товары в одной из лавок ее отца, будто они были вещью, которую можно купить, – вещью, которая может принадлежать лишь ему.

– Скольких людей ты целовала? – спросил он.

Крошечный огонек тепла опалил шею Эванджелины. Она работала в отцовской лавке диковинок с двенадцати лет. Ее воспитывали не совсем как подобает юной леди: она отличалась от своей сводной сестры, которую учили всегда держаться на расстоянии метра от джентльмена и никогда не водить беседы о чем-то более скандальном, чем погода. Родители поощряли в Эванджелине любознательность, авантюризм и дружелюбие, но ее смелость проявлялась не во всем. Некоторые вещи все же тревожили душу девушки, и то, как пристально Принц Сердец рассматривал ее рот, входило в их число.

– Я целовалась только с Люком.

– Прискорбно.

– Люк – единственный, кого мне хочется целовать.

Джекс почесал свой острый подбородок, глядя на нее с сомнением в глазах.

– Я почти готов тебе поверить.

– К чему мне лгать?

– Все лгут. Люди полагают, что я с большей вероятностью помогу им, если они пожелают чего-то благородного, настоящая любовь тому пример. – В его голос закрался намек на насмешку, что еще сильнее подпортило образ Принца Сердец, который она себе воображала. – Но даже если ты действительно любишь этого парнишку, тебе будет лучше без него. Люби он тебя в ответ, то не стал бы жениться на другой. Конец истории.

– Ты ошибаешься. – В ее голосе была та же уверенность, что и на сердце. Эванджелина сомневалась в своих отношениях с Люком после его неожиданной помолвки с Марисоль, но сомнения таяли на фоне столь значимых воспоминаний, накопившихся за все те месяцы, что они пробыли вместе. В ту роковую ночь, когда умер отец Эванджелины, – ночь, когда ее сердце неустанно колотилось и болело, – Люк нашел ее бродящей вдоль витрин лавки диковинок в поисках лекарства от разбитых сердец. Слезы текли по ее щекам из раскрасневшихся глаз. Она боялась, что плач ее оттолкнет парня, но он, напротив, притянул Эванджелину в свои объятия и сказал: «Не знаю, смогу ли исцелить твое разбитое сердце, но ты можешь забрать мое, ведь оно уже принадлежит тебе».

Эванджелина давно знала, что любит его, но именно в тот момент поняла, что Люк питает те же чувства. Его слова могли быть позаимствованы из прославленного романа, но он подкрепил их искренними поступками. Помог собрать кусочки ее сердца воедино в ту ночь и во многие последующие ночи тоже. И теперь Эванджелина решительно намеревалась помочь ему. Предложения руки и сердца и помолвки не всегда являлись проявлением настоящей любви, но она знала, что те моменты, которые они разделяли вместе с Люком, в самом деле говорили об этом чувстве.

Он несомненно был проклят. Каким бы безумным или глупым это ни казалось остальным, проклятье – единственное объяснение, в которое она могла поверить. То, что он не мог хотя бы поговорить с ней или что каждый раз, когда Эванджелина порывалась поделиться с Марисоль правдой, слова не вылетали из ее открытого рта, – абсолютная бессмыслица.

– Пожалуйста. – Умолять было не в ее духе. – Помоги мне.

– Не думаю, что твои мольбы помогут. Но я ценю правое гиблое дело. Я остановлю свадьбу в обмен на три поцелуя. – Глаза Джекса игриво блеснули, вернувшись к ее губам.

Щеки Эванджелины вновь запылали румянцем. Выходит, она ошиблась в отношении того, что он не хочет целовать ее. Но если истории были правдивы, то одного его поцелуя хватит, чтобы принести ей смерть.

У Джекса вырвался резкий короткий смешок.

– Расслабься, лапочка, я не хочу целовать тебя. Это убьет тебя, и тогда ты станешь весьма бесполезной для меня. Я хочу, чтобы ты поцеловала трех других. Тех, кого выберу я. В то время, которое выберу я.

– И какого рода поцелуй? Достаточно просто прикосновения губ… или нечто большее?

– Если ты полагаешь, что они считаются, тогда тебе никогда не довелось целоваться по-настоящему. – Джекс оттолкнулся от статуи и подошел ближе, снова возвышаясь над Эванджелиной. – Поцелуй без языка – ненастоящий.

Румянец, с которым она неистово боролась, разгорался все сильнее, пока ее шея, щеки и губы не запылали огнем.

– Почему колеблешься, лапочка? Это всего лишь поцелуи. – Голос Джекса прозвучал так, словно он сдерживал очередной смешок. – Либо этот Люк ужасно орудует своим языком, либо ты попросту боишься согласиться слишком быстро, потому что эта идея втайне полюбилась тебе.

– Мне не полюбилась эта идея…

– Значит, твой Люк отвратно целуется?

– Люк целуется замечательно!

– Откуда тебе знать, если не с чем равнять? Если ты, в конечном счете, останешься с Люком, то, возможно, даже пожалеешь, что я не попросил тебя поцеловать больше трех человек.

– Я не хочу целоваться с незнакомцами – Люк, единственный человек, которого желаю.

– Тогда это не такая большая цена, – категорично сказал Джекс.

Он был прав, но Эванджелина не могла просто так согласиться с этим. Отец учил всегда, что боги и богини Судьбы не определяют чью-либо судьбу, хоть это и следовало из имени. Вместо этого они способны были распахнуть дверь в новое будущее. Но пути, открывавшиеся Мойрами, не всегда вели туда, куда люди ожидали, – и зачастую приводили к новым отчаянным сделкам в попытках исправить неудачи от первоначальных. Таких историй ходило несчетное множество, и Эванджелина не хотела, чтобы это повторилось и с ней.

– Я не хочу, чтобы кто-то погиб, – сказала она. – Ты не можешь остановить свадьбу, поцеловав там кого-нибудь.

Джекс выглядел разочарованным.

– Даже твою сводную сестрицу?

– Нет!

Он поднес пальцы ко рту и провел ими по нижней губе, скрыв частично свои эмоции, которые могли выражать как раздражение, так и удовольствие.

– Ты не в том положении, чтобы торговаться.

– А я-то думала, боги Судьбы любят сделки, – возразила она.

– Только когда мы устанавливаем правила. Тем не менее у меня сегодня хорошее настроение, посему я выполню твою просьбу. Но хочу узнать кое-что еще. Как ты заставила дверь впустить тебя?

– Вежливо попросила.

Джекс потер уголок подбородка.

– И это все? Ты не находила ключ?

– Я даже не видела замочной скважины.

Нечто, похожее на ликование, мелькнуло в глазах Джекса, а затем он схватил девушку за запястье и поднес его к своим холодным губам.

– Что ты делаешь? – воскликнула Эванджелина на одном дыхании.

– Не волнуйся, я не собираюсь тебя целовать. – Его губы коснулись нежной кожи на тыльной стороне запястья. Один раз. Два. Три раза. Едва уловимое прикосновение, но было в нем что-то невероятно интимное. Это и заставило ее вспомнить другие истории, где говорилось, что хоть его поцелуи и несут смерть, но стоят того, чтобы за них умереть. Джекс нарочно скользил туда-сюда вдоль ее учащенно пульсирующих вен своими прохладными губами, такими бархатистыми и нежными, и… острыми зубами вонзился в ее кожу.

– Ты укусил меня! – вскрикнула она.

– Расслабься, лапочка, я не пролил ни капли крови. – Его глаза засияли ярче, когда он отпустил запястье девушки.

Она провела пальцами по нежной коже, куда только что впились его зубы. Три тонких белых шрама, в форме крошечных разбитых сердец, украшали нижнюю часть ее запястья. «По одному на каждый поцелуй».

– Когда… – Эванджелина подняла голову.

Но Принц Сердец уже исчез. Она не видела, как он уходит, лишь услышала, как хлопнула церковная дверь.

Она получила то, что хотела.

Но почему же тогда не стало легче?

Эванджелина поступила правильно. Люк любил ее. Она не могла поверить, что парень женился на Марисоль по собственной воле. Дело было вовсе не в том, что Эванджелине не нравилась Марисоль. По правде говоря, она почти не знала свою сводную сестру. Примерно через год после смерти матери отец Эванджелины вбил себе в голову, что должен вновь обзавестись женой, которая присмотрит за его дочерью, если с ним вдруг что-то случится. Она до сих пор помнила то беспокойство, которое вытеснило в его глазах свет, будто отец знал, что ему осталось недолго.

Отец был женат на Агнес всего шесть месяцев, прежде чем умер. За это время Марисоль ни разу не посетила лавку диковинок, где Эванджелина проводила бо́льшую часть своего дня. Марисоль утверждала, что у нее аллергия на пыль, но на деле была слишком пугливой в отношении всех странностей, и Эванджелина подозревала, что истинная причина кроется в страхе ее сводной сестры перед проклятиями и всем сверхъестественным. В то время как они с Люком всегда шутили, что если на них когда-нибудь обрушатся злые чары, то это станет лишь доказательством существования магии.

И было до смешного грустно, что у Эванджелины теперь есть это доказательство, но нет Люка.

Даже если бы Джекс возвратился и позволил ей передумать, это бы ничего не изменило. Принц сказал, что остановит свадьбу, и обещал никого не убивать.

И все же… Эванджелина не могла избавиться от предчувствия, что совершила ошибку. Нет, она не думала, что согласилась слишком поспешно, но видела перед собой лишь пляшущий в глазах Джекса блеск в тот момент, когда он держал ее запястье.

Эванджелина бросилась бежать со всех ног.

Она не знала, что собирается делать или почему ей внезапно стало так дурно на душе. Эванджелина знала только то, что ей необходимо снова поговорить с Джексом прежде, чем он помешает свадьбе.

Находись она в самой обычной церкви, то, вполне возможно, быстро бы нагнала его. Но это была церковь бога Судьбы, защищенная магической дверью, которая, казалось, обладала собственным разумом. Когда она открыла ее, дверь не вернула Эванджелину в район Храмов. Дверь выплюнула ее в старую запущенную аптеку, с витающей в воздухе пылью, пустыми склянками повсюду и тикающими часами.

Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так.

Никогда еще секунды не пролетали столь быстро. Между ударами секундной стрелки магическая дверь, через порог которой она только что переступила, исчезла, и на ее месте появилось зарешеченное окно, выходящее на ряд кривых, словно зубы, улиц. Она находилась в квартале Пряностей – на противоположном конце города от того места, где должна была состояться свадьба Люка и Марисоль.

Эванджелина выругалась, сорвавшись из этого места прочь.

Когда пересекла весь город и добралась до своего дома, она боялась, что уже опоздала.

Марисоль и Люк собирались произнести свои клятвы в саду ее матери, в беседке, что возвел ее отец. Ночью здесь всегда стрекотали сверчки, а днем – щебетали птицы. Сейчас, войдя в сад, Эванджелина слышала их трель, но ни единого человеческого голоса. Лишь грациозные птицы весело порхали вокруг беседки, а затем садились на гранитные статуи.

У Эванджелины подкосились ноги.

Раньше в этом саду не было никаких статуй. Но теперь их стояло девять, и все они держали в руках кубки, словно только что закончили произносить тост. Каждое лицо было пугающе реалистичным и до ужаса знакомым.

Эванджелина с отвращением наблюдала, как жужжащая муха приземлилась на лицо статуи, напоминавшей Агнес, а затем перелетела на один из гранитных глаз Марисоль.

Джекс остановил свадьбу, обратив всех в камень.

3

В венах Эванджелины от ужаса стыла кровь.

Муха улетела, а серая птица такого же блеклого цвета, как и сами статуи, забралась на цветочный венок в волосах Марисоль и начала клевать его.

Может, они с Марисоль и не были близки, – а может, Эванджелина даже относилась к сводной сестре более ревностно, чем хотела признать, – но она всего лишь хотела помешать свадьбе. Она не желала обращать сестру в камень.

Когда Эванджелина встала перед статуей Люка, ее грудь сжалась от боли и стало трудно дышать. Обычно он выглядел таким беззаботным, но сейчас на его каменном лице застыла тревога: гладкая челюсть была напряжена, глаза – зажмурены, а между гранитными бровями образовалась складка.

Он шевелился.

Его каменные губы разомкнулись, словно он пытался заговорить, сказать ей что-то…

– Еще минута, и он перестанет дергаться.

Эванджелина метнула свой взгляд к задней части беседки.

Джекс непринужденно прислонился к решетке, увитой голубыми цветами, напоминающими облака, и кусал очередное ослепительно белое яблоко. Выглядел он, с одной стороны, как скучающий молодой аристократ, а с другой – как злобный полубог.

– Что ты наделал? – напористо спросила Эванджелина.

– Именно то, о чем ты просила. – Он снова откусил яблоко. – Сделал так, чтобы свадьба не состоялась.

– Ты должен это исправить.

– Не могу. – Его ответ был лаконичен, как будто он устал уже от этого разговора. – Я обратился за помощью к другу, который мне задолжал. Это можно исправить, только если кто-то займет их место. – Джекс бросил взгляд на участок зелени рядом с беседкой, где на трухлявом пне покоился медный кубок.

Эванджелина подошла ближе к сосуду.

– Что ты делаешь? – Джекс оттолкнулся от решетки, уже не так безразлично наблюдая за тем, как Эванджелина рассматривает кубок.

Если она выпьет из него, то все вернется на круги своя?

– Даже не думай об этом. – Его голос внезапно стал резким. – Если выпьешь и займешь их место, никто тебя не спасет. Ты навек обратишься в камень.

– Но я не могу оставить их в таком виде. – Эванджелина отчасти разделяла мнение Джекса. Она не хотела становиться статуей в саду. У нее не хватило духу даже поднять кубок, когда она прочла выгравированные на его боку слова:

Яд

Не пей меня

Из него исходил запах серы, и она сильно сомневалась, что осмелится выпить эту мерзкую жидкость. Но сможет ли жить в ладу с собой, если позволит им всем остаться во власти проклятия?

Эванджелина перевела взгляд с птицы, продолжавшей клевать свадебный венец Марисоль, на Люка и взглянула на застывшую на его лице мольбу о помощи. Родители Люка стояли по обе стороны от него. А рядом – злополучный свадебный священник, которому довелось благословлять не тот брачный союз. Эванджелина не хотела испытывать жалость ни к трем друзьям Люка, ни к собственной мачехе. Но даже если не любовь сподвигла ее отца жениться на Агнес, он бы все равно это непременно возненавидел. Оба ее родителя были бы крайне разочарованы тем, что вера Эванджелины в магию привела именно к такому исходу.

– Это не то, чего я хотела, – прошептала она.

– Ты смотришь на ситуацию не с той стороны, лапочка. – Джекс уронил недоеденное яблоко, и оно покатилось по полу беседки, пока не врезалось в каменный сапог Люка. – Как только история получит огласку, каждый в Меридианной империи захочет тебе помочь. Ты станешь девушкой, что потеряла свою семью по вине ужасного бога Судьбы. Возможно, тебе не быть с Люком, но скоро ты о нем забудешь. Поскольку твоя мачеха и сводная сестра – куски камня, я полагаю, ты унаследуешь немного денег. К завтрашнему утру ты станешь известной, да еще и безбедной.

Джекс сверкнул своими ямочками, как будто и впрямь оказал ей услугу.

Эванджелина снова почувствовала себя дурно.

В легендах Мойры были злыми богами, которые хотели творить лишь хаос и беспорядки. Но это было тем, чего людям стоило бояться. Эванджелина смотрела на человеческие статуи и находила в них нечто ужасное, в то время как Джекс видел в этом пользу. Мойры были опасны не потому, что они злодеи, – Мойры были опасны потому, что они не могли отличить зло от добра.

Но Эванджелина знала разницу. Как и знала то, что иногда между добром и злом существует размытый, словно туман, промежуток. Именно в этот промежуток, как ей казалось, она попала тем утром, когда зашла в церковь Джекса, чтобы молить об услуге. Но она совершила ошибку, и теперь настало время ее исправить.

Эванджелина подняла кубок.

– Поставь на место, – предупредил Джекс. – Ты не хочешь этого делать. Не хочешь быть героем, тебе нужен лишь счастливый финал – вот почему ты пришла ко мне. А если сделаешь это, то его никогда не случится. У героев не бывает счастливого конца. Они дарят их другим людям. Ты действительно этого хочешь?

– Я хочу спасти парня, которого люблю. Мне остается только надеяться, что он тоже захочет меня спасти. – Прежде чем Джекс успел остановить ее, Эванджелина выпила содержимое кубка.

На вкус яд был еще хуже, чем запах, – как жженые кости и потерянная надежда. Ее горло сжалось, она с трудом могла дышать, а затем и двигаться.

Ей показалось, что Джекс покачал головой, но убедиться в этом не нашлось возможности. В глазах помутнело. Черные струйки заполонили сад, растекаясь, как сбежавшие чернила. Тьма, повсюду расползалась тьма. Словно ночь, без луны и звезд.

Эванджелина пыталась убедить себя, что поступила правильно. Она спасла девять человек. Один из них спасет и ее.

– Я предупреждал тебя, – пробормотал Джекс. Она услышала его расстроенный вздох, услышала, как он пробормотал «Сожалею». А после…

Она не услышала ничего.

4

По крайней мере, Эванджелина сохранила способность думать. Хоть иногда способность и причиняла боль. Обычно это случалось после нескольких дней бесконечного опустошения, когда Эванджелине казалось, что она наконец-то что-то почувствовала. Но никогда это не было тем, что ей в самом деле хотелось ощутить. Ни тепла на ее коже, ни покалывания в кончиках пальцев или прикосновения другого человека, дающего ей понять, что она в этом мире не одинока. Чаще всего это была острая боль в разбитом сердце или щепотка сожаления.

Сожаление было хуже всего.

Сожаление отдавало кислотой и горечью и вкусом так сильно напоминало правду, что ей приходилось бороться, чтобы не утонуть в нем. Ей приходилось сражаться с верой в то, что Джекс был прав, – что ей не следовало трогать кубок, что нужно было позволить остальным упокоиться в каменных глыбах и сыграть роль жертвы.

Джекс ошибался.

Она поступила правильно.

Кто-нибудь спасет ее.

Иногда, в моменты отчаянной надежды, Эванджелина даже думала, что Джекс сам придет ей на помощь. Но какой бы сильной ни была надежда, Эванджелина знала, что Принц Сердец – не спаситель. Он был тем, от кого нужно спасаться.

5

А затем… Эванджелина почувствовала что-то, что не было ни болью в разбитом сердце, ни сожалением.

6

Что-то, напоминавшее луч света, щекотало ее кожу.

Ее кожу.

Эванджелина чувствовала свою кожу.

Она ничего не чувствовала уже… она даже не знала, сколько минуло с тех пор времени. Так долго ее окутывало лишь «ничего», но теперь Эванджелина чувствовала все. Веки. Лодыжки. Локти. Губы. Ноги. Кости. Кожу. Легкие. Сердце. Волосы. Вены. Коленные чашечки. Мочки ушей. Шею. Грудь.

Она дрожала от подбородка до кончиков пальцев ног. Ее кожа была покрыта потом, и это казалось самым невероятным ощущением – прохладным, влажным и живым.

Она снова была жива!

– С возвращением! – Твердая рука обхватила Эванджелину за талию, пока ее ватные ноги вновь привыкали к тому, что они состоят из костей и мышц.

Затем прояснилось зрение.

Возможно, она просто давно не видела лица, но обнимавший ее молодой человек был необычайно красив – смуглая кожа, глаза, обрамленные ободком густых ресниц, улыбка, намекавшая на целый арсенал обаяния. Плечи парня покрывал эффектный зеленый плащ с узором из медных листьев, таких же ослепительных, как и его лицо.

– Ты можешь говорить? – спросил он.

– Почему… – Эванджелина прокашлялась, чтобы прочистить горло от каменного осадка. – Почему ты выглядишь, как лесной маг?

Она поморщилась, стоило словам сорваться с губ. Очевидно, некоторые из ее чувств – способность фильтровать речь, например, – еще не могли справиться со своей задачей. Этот незнакомец спас ее. Она надеялась, что не оскорбила его.

К ее радости, блистательная улыбка парня стала только шире.

– Отлично. Иногда голос возвращается не сразу. Теперь скажи мне свое полное имя, дорогая. Я должен убедиться, что с твоей памятью все в порядке, прежде чем отпущу тебя.

– Куда? – Эванджелина попыталась рассмотреть окружающую обстановку. Казалось, что она находится в лаборатории. Каждый рабочий стол и аптекарские полки были уставлены пузырящимися мензурками или пенящимися котлами, которые засмолили весь воздух. Это был не сад ее матери. Единственной знакомой вещью в комнате оказался королевский герб Меридианной империи, нарисованный на одной из каменных стен. – Где мы? И как долго я пробыла статуей?

– В общей сложности около шести недель. Я – придворный мастер-зельевар, и ты находишься в моей непревзойденной лаборатории. Но ты сможешь уйти, как только назовешь мне свое имя.

Эванджелине потребовалось время, чтобы собраться с мыслями. Шесть недель означали, что сейчас самый разгар Сезона Зноя. Не столь разрушительная потеря. Могло пройти и шесть лет, а то и все шестьдесят.

Но если прошло всего шесть недель, то почему никто не пришел ее встречать? Эванджелина знала, что мачеху мало волновала ее судьба, и со сводной сестрой они были не очень близки, но она спасла их жизни. А Люк… она не хотела даже представлять, почему ее возлюбленного здесь не было. Может, никто из них не ведал, что ее оживили?

– Я Эванджелина Фокс.

– Можешь звать меня Отрава. – Мастер зелий убрал руку с ее талии, совершив великодушный жест.

И Эванджелина тут же поняла, кем был этот молодой человек. Она должна была догадаться сразу. Парень выглядел в точности как его изображение на гадальной карте из Колоды Судьбы. Он носил длинный струящийся плащ, на всех своих пальцах – кольца с драгоценными камнями и, очевидно, работал с зельями. Отрава был Отравителем. Богом Судьбы, как и Джекс.

– Я думала, все Мойры исчезли, – выпалила Эванджелина.

– Недавно мы совершили великое возвращение, но не будем об этом. – На лице Отравы застыло мрачное выражение, намекая Эванджелине, что он не хотел бы обсуждать эту тему.

Может, Эванджелина еще не до конца пришла в себя, но тем не менее понимала, что лучше не настаивать, несмотря на все те вопросы, которые вызвало его откровение. Репутация Отравы не отличалась смертоносностью, как у Джекса. Согласно легендам, он обычно не причинял никому вреда своими руками, но создавал ядовитые эликсиры, специфические зелья и необычные снадобья для других, кто порой использовал их в своих ужасных целях.

Эванджелина взглянула на кубок, который по-прежнему держала в руках.

Яд

Не пей меня

– Не возражаешь, если я заберу его? – Одной увешанной драгоценностями рукой Отрава забрал сосуд.

Эванджелина осторожно отступила на шаг.

– Как я здесь оказалась? Джекс попросил помочь мне?

Отрава рассмеялся, вновь вернув своему лицу дружелюбие.

– Прости, дорогая, но Джекс, вероятно, совсем позабыл о тебе. За те недели, что ты была каменной статуей, у него возникли кое-какие неприятности. Уверяю тебя, он не вернется в Валенду.

Эванджелина знала, что ей не следует проявлять любопытство. После последней встречи с Джексом она не желала больше никогда его видеть и не давать ему шанс взимать с нее плату, которую ему задолжала. Но Джекс не был похож на того, кто просто сбегает. Его невозможно было убить – если только эта часть истории не была подлинной, а Мойры не обладали абсолютным бессмертием.

– В какие неприятности попал Джекс? – спросила она.

Отрава сильно сжал плечо Эванджелины, давая ей понять, что слово «неприятности» – слишком мягкое описание того, что произошло с Джексом.

– Если у тебя есть хоть капля инстинкта самосохранения, ты забудешь о нем.

– Не волнуйся, – отозвалась Эванджелина. – У меня нет никакого желания вновь видеться с Джексом.

Отрава скептически приподнял бровь.

– Это всего лишь слова, но стоит тебе переступить порог наших владений, и вернуться к обыденной жизни будет практически невозможно. Большинство из нас покинуло этот город, так что, скорее всего, ты не столкнешься случайно с кем-то из Мойр. Но теперь, когда ты вкусила прелести нашего мира, людская жизнь потеряет все краски. Тебя будет влечь к нам. Даже если никогда не захочешь увидеть Джекса, все равно будешь тяготеть к нему, пока не выполнишь условия сделки. Но если хочешь получить шанс на счастливую судьбу, борись с этой тягой, – иначе Джекс приведет тебя лишь к погибели.

Эванджелина хмуро поджала губы. Хоть она и не сомневалась в его словах, но все же не могла понять, почему бог Судьбы даровал ей такое предостережение.

– Я никогда не пойму людей. – Отрава вздохнул. – Все вы, кажется, с радостью приветствуете нашу ложь, но вам никогда не нравится, если мы говорим правду.

– Может, нам сложно поверить в то, что бог Судьбы захочет помочь человеку по доброте душевной?

– А если я скажу, что действую из личных интересов? – Отрава сделал глоток из своего кубка. – Валенда – мой дом. Я бы не хотел, чтобы меня вынуждали бежать на Север за плохое поведение, как других, – мне не нравится, как тамошняя магия влияет на мои способности, и слишком уж там холодно. Поэтому я стараюсь быть полезным короне. А теперь ступай, в главном зале тебя ждут.

Отрава направил ее к винтовой лестнице, где до Эванджелины донесся один из самых восхитительных ароматов – розового сахарного торта.

Ее желудок заурчал. Она и не заметила, как сильно проголодалась.

Поблагодарив Отраву, она поднялась по ступенькам.

Через несколько секунд витающий в воздухе аромат стал лишь слаще, а мир наполнился такими яркими красками, что создалось ощущение, будто вся ее жизнь до сего момента была слишком блеклой. Огромный зал, казалось, был соткан из мерцания и света: золотые люстры в форме корон парили над позолоченными столами, арфами и роялями с золотыми клавишами. Однако от вида всех собравшихся здесь людей она позабыла, как дышать.

Так много людей. Все хлопали в ладоши, широко улыбались и усмехались ей.

Эванджелина водила дружбу со многими посетителями лавки диковинок ее отца, и каждый из них, казалось, пришел сюда, чтобы приветствовать ее возвращение. Это было трогательно и согревало ей душу, но в то же время ощущалось несколько странным, что здесь собралось столь много людей.

– Привет, милочка! – окликнула ее мисс Мэллори, которая коллекционировала карты вымышленных мест. – Мне столько всего нужно тебе рассказать о моем внуке.

– Не терпится послушать, – ответила Эванджелина, прежде чем ей пожал руку джентльмен, что всегда заказывал малоизвестные иностранные кулинарные книги.

– Я так горжусь тобой! – воскликнула леди Вейн, предпочитавшая покупать горшочки с исчезающими чернилами.

После стольких недель нескончаемой пустоты Эванджелина была окружена объятиями и зацелована в обе щеки. Но сердце ее все же рухнуло вниз, когда ей не удалось отыскать среди толпы Люка.

Ее сводная сестра стояла поодаль от остальных, и Люка с ней тоже не было. Но облегчение, которое Эванджелина надеялась почувствовать, не обнаружив их вместе, отчего-то не наступило. Неужели он не знал, что все здесь соберутся? Или нашлась иная причина, по которой Люк решил не приходить?

Выражение лица Марисоль трудно было счесть. Она едва ли держалась на ногах и пыталась отогнать муху, чтобы та не села на сияющий розовый сахарный торт в ее руках. Но как только Марисоль увидела Эванджелину, она постепенно расплылась в улыбке столь же ослепительной, как и этот прекрасный торт.

Агнес не одобряла любовь своей дочери к выпечке: она желала для Марисоль великих свершений и говорила, что кулинария – слишком примитивное увлечение, – потому Эванджелина и задалась вопросом, как мачеха позволила ей приготовить к сегодняшнему дню угощение. Четыре розовых пышных бисквитных яруса, прослоенные сахарным кремом, с бантом из сладкой глазури и огромной табличкой из песочного теста с надписью «С возвращением, сестра!».

Чувство вины, вязкое и тяжелое, смешалось с беспокойством. Эванджелина никак не ожидала подобного жеста от своей сводной сестры и уже точно не заслуживала его.

– О, вот и моя драгоценная, прекрасная девочка! – Агнес подошла и обняла Эванджелину. – Мы так ужасно волновались. Какое облегчение мы испытали, узнав, что есть кто-то, способный излечить тебя. – Агнес крепче сжала Эванджелину в своих объятиях и прошептала: – Столько женихов интересовались тобой. Теперь, когда ты вернулась, я организую прием для самых богатых из них.

Эванджелина пребывала в замешательстве, она не знала, на что реагировать в первую очередь: то ли на слова, что сейчас сказала Агнес, то ли на новейшую версию мачехи, которой не чуждо обниматься. Даже когда эта женщина только вышла замуж за отца Эванджелины, она никогда не обнимала свою приемную дочь. Агнес вступила в брак с Максимилианом по той же причине, что и он: ей нужно было позаботиться о будущем собственной дочери. Максимилиан Фокс не был знатен и богат – его деловые предприятия терпели крах почти столь же часто, сколь приводили к успеху, – но он был достойной партией для вдовы с дочерью.

Агнес выпустила Эванджелину из объятий, только чтобы представить джентльмену, который, как сильно надеялась Эванджелина, не входил в число ее поклонников.

На нем была белая шелковая рубашка с кружевным жабо, что каскадом ниспадало до пояса черных кожаных брюк, настолько узких, что она удивилась, как он вообще мог в них двигаться.

– Эванджелина, – начала Агнес, – это мистер Кутлас Найтлингер из газеты «Шепот».

– Вы пишете для этих скандальных полос?

– Это не скандальные полосы, а периодическое издание, – фыркнув, поправила Агнес, чем навела Эванджелину на мысль, что со времен той статьи, вдохновившей ее на поиски двери в церковь Принца Сердец, читательская аудитория и авторитет новой газеты заметно подросли.

– На самом деле меня не волнует, как вы ее назовете, мисс Фокс, лишь бы мне позволили рассказать о вас. – Кутлас Найтлингер провел писчим черным пером по губам. – Я освещаю все, что связано с возвращением Мойр, и у меня есть к вам несколько вопросов.

Земля внезапно пошатнулась под ногами Эванджелины. Меньше всего ей хотелось обсуждать события, которые произошли с Джексом. Никто не должен был проведать, что она заключила сделку с богом Судьбы.

Если бы Эванджелина полностью пришла в себя, она бы отвертелась, придумав хитроумное оправдание. Но из них двоих искусно крутиться удавалось лишь мистеру Кутласу Найтлингеру в кружевном жабо и черных кожаных штанах.

Он спешно увел ее с пиршества, минуя пару плотных золотых штор, и усадил на спрятанную в алькове скамью, где пахло тайной, мускусом и фальшивой магией. Или это был парфюм Кутласа Найтлингера?

– Мистер Найтлингер… – Эванджелина поднялась со скамьи, и мир пред ее глазами стремительно закрутился. Ей в самом деле не мешало бы поесть. – Я не думаю, что сегодня лучший день для разговора.

– Не волнуйтесь, не играет никакой роли то, что вы скажете. Я выставляю людей, у которых беру интервью, в хорошем свете. Вы уже всеобщая любимица. После принесенной жертвы вы стали одной из самых обожаемых героинь Валенды.

– Но я ведь не героиня.

– Вы излишне скромны. – Кутлас склонился ближе. Тяжелый аромат, витающий в воздухе, действительно оказался его парфюмом. – Во время Недели Террора…

– Что за Неделя Террора?

– О, это было так захватывающе! Она началась сразу после того, как вас обратили в камень. Боги и богини Судьбы воротились – поверите ли вы, что они были заперты в колоде карт? Столько бед и хаоса они принесли с собой, когда сбежали и попытались завладеть короной империи. Но история о том, как вы на свадебном торжестве пожертвовали собой и превратились в камень, вдохновляла людей по всему миру в то нелегкое время. Вы – герой.

У Эванджелины внезапно пересохло в горле. Неудивительно, что в зале собралось так много людей.

– Хочется надеяться, что я поступила так же, как поступил бы любой другой на моем месте.

– Чудно! – Кутлас достал из своего кожаного жилета невероятно крошечный блокнот и начал что-то строчить. – Моим читателям это понравится. А теперь…

Ее желудок прервал его громким урчанием.

Кутлас рассмеялся так же быстро и отточенно, как росчерк его пера.

– Проголодались?

– Не могу вспомнить, когда ела в последний раз. Мне, верно, следует…

– У меня еще несколько вопросов. Ходят слухи, что, пока вы были каменной статуей, ваша приемная мать начала принимать предложения руки и сердца от вашего имени…

– Ох, Агнес – моя мачеха, – перебила Эванджелина, – она никогда не удочеряла меня.

– Думаю, можно с уверенностью сказать, что теперь она это сделает. – Кутлас подмигнул. – Ваша звездная слава будет сиять только ярче, мисс Фокс. А теперь позвольте мне записать напутственные слова для всех ваших поклонников?

Слово «поклонники» оставило дурной привкус на языке Эванджелины. Она действительно не заслуживала каких-либо поклонников. И все, несомненно, испытывали бы иные чувства, узнай они, что девушка на самом деле сотворила.

– Если вы потеряли дар речи, я могу придумать что-нибудь блестящее. – Его писчее перо прошелестело по блокноту.

– Постойте… – Эванджелина по-прежнему не могла подобрать слов, но при мысли о том, что он мог сочинить, ее бросало в дрожь. – Я знаю, что истории зачастую живут своей собственной жизнью. Уже чувствую, как тот ужас, что мне довелось пережить, превращается в сказку, но во мне нет ничего особенного, и все это – вовсе не сказка.

– И все же история для вас закончилась хорошо, – заметил Кутлас.

– Она была заточена в камень на протяжении шести недель, – произнес мягкий голос позади них. – Я бы не сказала, что история закончилась хорошо.

Эванджелина посмотрела через плечо Кутласа и увидела свою сводную сестру.

Марисоль стояла между золотыми шторами, держа сахарный торт перед собой, точно щит.

Кутлас повернулся, прошуршав кружевами и кожей.

– Проклятая Невеста!

Щеки Марисоль приобрели болезненно алый оттенок.

– Превосходно! – Перо Кутласа вновь запорхало. – Я бы с удовольствием поболтал и с вами.

– Знаете… – перебила его Эванджелина, чувствуя, что именно Марисоль сейчас нуждалась в немедленном спасении. – У нас со сводной сестрой не выдалось ни минутки побыть вместе, поэтому я вынуждена украсть ее, чтобы отведать торт.

Эванджелина наконец протиснулась мимо него, подхватила под руку свою сводную сестру и скрылась за шторами.

– Спасибо. – Марисоль крепче прижалась к Эванджелине, и хотя раньше они никогда не любили держаться за руки, Эванджелина почувствовала, что сводная сестра похудела. Марисоль всегда имела стройную фигурку, как и ее мать, но сегодня казалась особенно хрупкой. Ее кожа была бледной, едва ли не восковой, – возможно, виной тому стал разговор с Кутласом. А под светло-карими глазами девушки темнели круги, которые выглядели так, как будто не сходили уже несколько дней, а то и недель.

Эванджелина резко остановилась, пока они не присоединились к остальным собравшимся. Не так давно она задавалась вопросом, почему Люк не пришел, а теперь боялась узнать на него ответ.

– Марисоль, что случилось? И… где Люк?

Марисоль покачала головой.

– Нам не стоит говорить об этом сейчас. Это твой счастливый день. Я не хочу его портить.

– Ты испекла для меня торт и спасла от короля скандальной прессы… Думаю, ты здесь – настоящая героиня.

На глаза Марисоль навернулись слезы, и Эванджелина ощутила себя так, словно в груди провернули нож.

– Что? – надавила она на сестру. – В чем дело?

Марисоль прикусила губу.

– Это случилось четыре недели назад, когда мы с Люком решили сыграть свадьбу снова.

«Они пытались пожениться, пока она была куском камня?» На этот раз нож внутри Эванджелины словно раздирал ее до крови. Эта новость не должна была причинить столь нестерпимую боль. Не увидев Люка в лаборатории Отравы и среди остальных собравшихся на пиршестве по случаю ее возвращения, она решила, что между ними так ничего и не переменилось. Однако больно было узнать, что он даже не оплакивал ее, что спустя всего две недели после того, как она превратилась в каменную статую, планировал устроить свадьбу вновь.

– Мы думали, опасность миновала, потому что Неделя Террора окончилась. Но по дороге на свадьбу на Люка напал дикий волк.

– Подожди-подожди, что? – запинаясь, спросила Эванджелина.

Валенда была оживленным портовым городом. Самыми крупными животными, что водились здесь, считались собаки, а вслед за ними – одичавшие кошки, рыскающие по докам в поисках мышей. Волков в Валенде и в помине не было.

– Никто не знает, откуда взялся волк, – сокрушенно пожаловалось Марисоль. – Лекарь сказал, что Люк чудом выжил. Но я не уверена, что он действительно выжил. Волк сильно изувечил его.

Ноги Эванджелины стали ватными, словно внезапно лишились костей. Она попыталась открыть рот, чтобы сказать, что он, по крайней мере, выжил. Пока он жив, все будет хорошо. Но судя по тону, с каким говорила Марисоль, казалось, будто он уже был мертв.

– Прошло уже несколько недель, а он так и не покинул свой дом, и… – Слова Марисоль стали отрывистыми, а распрекрасный торт в ее руках задрожал, отчего капля крема упала на ковер. – Он отказывается меня видеть. Думаю, он винит во всем меня.

– Как ты можешь быть в этом виновна?

– Ты слышала мистера Найтлингера. Все в Валенде называют меня Проклятой Невестой. Две свадьбы и две ужасные трагедии в течение нескольких недель. Мама продолжает твердить, что это не плохо, а я – особенная, раз первой привлекла внимание Мойр, когда они вернулись. Но я-то знаю, что это не так. Я проклята.

По бледным щекам Марисоль заструились слезы.

До этого момента Эванджелина изо всех сил старалась не жалеть о своем решении. Возможно, нападение на Люка по дороге на свадьбу было простой случайностью, но гораздо более вероятным представлялось то, что к этому инциденту причастен не только дикий волк. Джекс обещал, что сорвет свадьбу, и явно сдержал свое слово.

Эванджелине не следовало заключать с ним сделку.

Она бы хотела переложить всю вину на Джекса, но на ней ответственность лежала в той же мере, что и на нем. Едва завидев в саду статуи, Эванджелина поняла, что совершила ошибку. Она думала, что своей жертвой исправила ее, но ей никогда не следовало обращаться за помощью к Принцу Сердец.

– Марисоль, я должна сказать тебе… – Слова прилипли к языку Эванджелины. Она стиснула зубы, чтобы вырвать это признание, хотя и понимала, что проблема не во внезапно возникшем напряжении, которое она ощутила. Ее охватил страх.

Эванджелина дрожала так же сильно, как и в момент, когда впервые услышала новость о помолвке Люка с Марисоль. В тот день, когда она пыталась поговорить с Марисоль о Люке, слова застряли у нее в горле. Она была совершенно уверена, что это какое-то проклятие. И все еще хотела в это верить. Но Эванджелина больше не могла игнорировать тот факт, что она, возможно, ошиблась.

Возможно, истинная причина, по которой Эванджелина так и не смогла поговорить с Марисоль о Люке, заключалась не в злобных чарах. Может быть, это страх парализовал ее язык. Может быть, в глубине души Эванджелина боялась, что на самом деле на них с Люком не лежит никакого проклятия, а он просто-напросто не был ей верен.

– Все в порядке, Эванджелина. Совсем не обязательно что-то говорить. Я рада просто от того, что ты вернулась! – Марисоль поставила торт на ближайший позолоченный стол и обняла Эванджелину так, как в ее голове представлялись объятия настоящих сестер.

И она знала, что не может сказать ей правду, только не сегодня.

Последние шесть недель Эванджелина провела в одиночестве, обратившись каменной глыбой. Она не хотела снова оставаться одной, но ей придется, если кто-нибудь узнает, что она натворила.

7

Если бы штормы возникали из скандальной прессы, очередей джентльменов в накрахмаленных фраках и записок сомнительного содержания, то в мире Эванджелины следующим утром назревал бы идеальный шторм. Вот только она еще об этом не знала.

Все, о чем она знала, – это необычного содержания записка, побудившая ее выскользнуть на рассвете из дома.

Сердце Эванджелины едва не разорвалось после того, как накануне вечером она обнаружила в своей спальне послание. Она не знала, новая ли это записка или старая, обнаруженная лишь сейчас. Но Эванджелина заснула, перечитывая ее снова и снова, в надежде, что утром Люк будет ждать ее с историей, отличной от той, что она услышала от Марисоль.

Вчерашний разговор с Марисоль стал для Эванджелины потрясением – он почти убедил ее в том, что девушка обманывалась в отношении Люка. Но надежда – вещь весьма живучая, и даже крохотная искра могла разжечь ее огонь, а это послание зажгло в душе Эванджелины новую искру.

Ее отец владел четырьмя с половиной торговыми лавками, разбросанными по всей Валенде. Он был негласным компаньоном и делил дело с портным, который вшивал в одежду оружие. Построил подпольную книжную лавку, куда можно попасть только через потайной ход. В квартале Пряностей находилась еще одна лавка, обклеенная портретными плакатами «Разыскивается» с подписями, которые представляли собой короткие нелепые криминальные хроники. Свою третью лавку он держал в тайне даже от Эванджелины. А четвертая лавка – «Диковинные, причудливые и другие странные вещицы Максимилиана» – была ее самым любимым местом.

Именно здесь Эванджелина начала работать, как только позволил отец. Он уверял покупателей, что все находившиеся внутри товары почти волшебные. Но Эванджелина всегда верила, что некоторые вещи, проходившие через его лавку, действительно были заколдованы. Она нередко разыскивала шахматные фигуры, сбежавшие со своих досок, а на картинах порой появлялись совершенно другие детали, которых там не было накануне.

В груди Эванджелины защемило от некого чувства, напоминавшего тоску по дому, когда она свернула за угол на вымощенную кирпичом улицу, которая была родовым гнездышком для лавки диковинок Максимилиана. Она скучала по лавке в те недели, когда была обращена в камень, но до этого момента даже не представляла, насколько сильно. Скучала по расписанным ее матерью стенам, по полкам, заставленным находками ее отца, по колокольчику…

Эванджелина резко остановилась.

Диковинки Максимилиана закрыли свои двери. Медные окна были заколочены досками. Навес сорвали, а название кто-то закрасил, заменив надписью:

Новый владелец

Закрыто до дальнейших распоряжений

– Нет! – Только не лавка! Эванджелина отчаянно долбилась в дверь, снова и снова. Это была последняя частичка ее отца, которая у нее осталась. Как Агнес могла так с ней поступить?

– Простите, юная мисс. – Над ней нависла дородная тень патрульного. – Вы должны прекратить стучать.

– Вы не понимаете. Эта лавка принадлежала моему отцу – она была завещана мне. – Эванджелина продолжила стучать, словно дверь могла волшебным образом открыться, словно Люк ждал ее по ту сторону, словно она только что не потеряла последнюю осязаемую частицу своих родителей.

– Как давно она закрыта?

– Простите, мисс. Думаю, лавка закрылась почти шесть недель назад и… – Лицо молодого патрульного засияло. – О, звезды с неба… это же вы… вы – та самая Милосердная Спасительница Валенды. – Он прервался, чтобы пригладить волосы. – Не сочтите за наглость, мисс, но вы даже прекраснее, чем пишут в газетах. Не подскажете, где я могу получить одно из тех заявлений?

– Заявлений на что? – Эванджелина перестала стучать в дверь, почуяв неладное, когда патрульный полез в задний карман и достал черно-белый газетный лист.

Газета «Шёпот»

С УЛИЦ В КАМЕНЬ НА ПУТИ К ЗВЕЗДАМ:

ИНТЕРВЬЮ С МИЛОСЕРДНОЙ

СПАСИТЕЛЬНИЦЕЙ ВАЛЕНДЫ

Автор: Кутлас Найтлингер

Семнадцатилетняя Эванджелина Фокс с переливающимися розовыми волосами и невинной улыбкой похожа на сказочную принцессу. Несколько недель назад она была лишь сиротой, лишившейся родителей. В нашем недавнем диалоге девушка обмолвилась, что не помнит, когда в последний раз ела.

Она не была приглашена на свадебную церемонию Люка Наварро и Марисоль Турмалин, которая многим из вас известна как Проклятая Невеста. Но, тем не менее, когда Эванджелина совершенно случайно набрела на членов торжества, обращенных в камень одним из богов Судьбы, она не раздумывая спасла свадебную партию, заняв их место и превратившись в статую.

«Хочется надеяться, что я поступила так же, как поступил бы любой другой на моем месте», – сказала она мне.

Эванджелина оказалась такой скромницей. Мне с трудом удавалось выудить хотя бы пару слов о ее героическом поступке. Но Милосердная Спасительница Валенды охотно заговорила, когда я упомянул мать Проклятой Невесты, Агнес Турмалин, и ее великодушные планы удочерить Эванджелину.

«Я уже чувствую, как тот ужас, что мне довелось пережить, превращается в сказку», – воскликнула она в ответ.

Агнес также поведала мне, что Эванджелине не терпится начать как можно скорее устраивать свою жизнь.

Она принимает предложения от ухажеров в виде официальных заявлений о намерении взять ее в жены…

(Продолжение на стр. 3)

– О боже… – Эванджелина одарила патрульного неуверенной улыбкой. – Простите, газета ошиблась. Я не ищу ухажеров. – Она поморщилась от одного только слова. Но это не удивило ее. Эванджелина знала, что вчерашние объятия и улыбки Агнес были фальшивыми. Но совсем не ожидала, что мачеха продаст ее столь быстро.

Другие прохожие на улице начали останавливаться, чтобы поглазеть. Несколько пылких джентльменов, судя по их виду, набирались смелости, чтобы подойти ближе.

Будь здесь Джекс, он бы наверняка воспринял происходящее как доказательство того, что оказал Эванджелине услугу, одарив ее доброй славой. Но это было не то, чего она хотела.

Эванджелина бросила листок «сплетника» в ближайшую мусорную урну и еще раз взглянула на записку Люка. Послание было старым. Теперь она это понимала: он бы не стал просить о встрече в лавке, зная, что она закрыта.

Эванджелине не столько хотелось плакать, сколько отыскать способ перенестись назад во времени, вернуться в прошлое. До Агнес, до Люка, до того, как лишилась обоих родителей. Она просто хотела еще раз обнять отца. Хоть на краткое мгновение почувствовать, как мама гладит ее волосы. Боль, которую она испытывала из-за потери Люка, не шла ни в какое сравнение с утратой матери и отца. Ей по-прежнему хотелось быть с Люком, но, если копнуть глубже, она на самом деле хотела вернуть свою прежнюю жизнь и всю ту любовь, которые она утратила.

Эванджелине было трудно подавить душевную боль, когда она поплелась в дом, который перестал быть домом с тех пор, как умер ее отец. В обычные дни она обожала посещать город. Ей нравился шум переплетающихся звуков, суетящихся людей и витающие в воздухе ароматы свежеиспеченных пирожных, которые тянулись из пекарни за углом. Но в тот день на улице слишком сильно пахло незнакомым парфюмом.

От этого запаха ее затошнило, но, завидев толпу джентльменов, она замерла как вкопанная. Разодетые в свои лучшие пальто, плащи и шляпы, мужчины выстроились вдоль улицы по направлению к ее дому, на пороге которого стояла Агнес, радостно получая цветы, комплименты и бумажные листки.

«Она принимает предложения от ухажеров в виде официальных заявлений о намерении взять ее в жены…»

Руки Эванджелины сжались в кулаки. Некоторых молодых людей можно было счесть привлекательными, но большая часть собравшихся – мужчины в возрасте, годившиеся ей в отцы или даже старше. Она могла бы развернуться и уйти, если бы ей было куда идти, но благодаря Агнес лавка диковинок была закрыта. И тогда Эванджелина осознала, что сейчас она настроена скорее на борьбу, нежели на бегство.

Она направилась к дому, натянув на лицо притворно-застенчивую улыбку.

– А вот и она… – проворковала Агнес.

Но Эванджелина не позволила ей продолжить. Она спешно повернулась к джентльменам и громким голосом объявила:

– Спасибо всем, что пришли, но я вынуждена вам отказать. – Она сделала паузу, театрально прижав тыльную сторону левой руки ко лбу и закатив глаза, подражая той сцене, которую однажды увидела в трагической уличной пьесе, когда прогуливалась со своим отцом. – Я более не статуя, но все еще проклята, и любой, кого я поцелую, обратится в камень.

Среди толпы раздался ропот.

– Камень…

– Проклята!

– Я ухожу отсюда.

Джентльмены быстро разошлись, а вместе с ними рассыпался и фасад заботливой мачехи.

Агнес схватила Эванджелину за плечи и впилась в них своими тонкими пальцами.

– Что ты наделала, дрянная девчонка? Женихи были не только для тебя. Это был шанс и для Марисоль вновь стать объектом внимания.

Эванджелина скривила лицо и отстранилась. Она чувствовала вину перед своей сводной сестрой, но вчерашний день ясно дал понять, что Марисоль по-прежнему влюблена в Люка.

– Не делай из меня злодейку, – возразила Эванджелина. – Ты не имела права этого делать, как и продавать лавку моего отца. Он завещал ее мне.

– Тебя сочли мертвой. – Агнес угрожающе шагнула вперед.

Эванджелина побледнела. Мачеха никогда не поднимала на нее руку, но и не впивалась в нее своими пальцами до сегодняшнего дня. Эванджелина не хотела думать, на что еще была способна Агнес. Если мачеха вышвырнет ее на улицу, ей некуда будет податься.

Возможно, стоило подумать об этом прежде, чем отказывать женихам, но было слишком поздно брать свои слова назад, да и к тому же не представлялось такой возможности.

– Надеюсь, это не угроза, Агнес. – Эванджелина вложила в свои слова всю храбрость, на которую только была способна. – Никогда не знаешь, кто может подслушать, и будет весьма печально, если молва о твоей подлинной природе дойдет до кого-то вроде Кутласа Найтлингера.

Ноздри Агнес раздулись.

– Кутлас не сможет защищать тебя вечно. Тебе ли не знать, как быстро может перевестись внимание молодого человека. Кутлас Найтлингер либо обернется против тебя, либо совсем скоро позабудет о твоем существовании, как это сделал твой ненаглядный Люк.

Колкость ударила Эванджелину прямо в сердце.

Агнес улыбнулась, как будто ей не терпелось произнести эти слова.

– Я собиралась подождать и поделиться с тобой после того, как это увидит Марисоль, но передумала.

Агнес потянулась к своему столику с заявлениями, достала из него сложенный лист бумаги и протянула Эванджелине.

Девушка осторожно развернула записку.

Эванджелина не смогла дальше читать. Ей не нужно было дочитывать до конца, чтобы понять, что почерк принадлежит Люку.

Люк писал ей письма, но они обычно были короткими, как та записка, которую она нашла вчерашним вечером. Он никогда не называл ее своим самым драгоценным сокровищем и не упоминал о биении своего сердца.

– Это не может быть правдой, – вздохнула Эванджелина. – Что ты с ним сделала?

Агнес рассмеялась.

– Ты и впрямь глупый ребенок. Твой отец выставлял твою особенность верить в то, чего не видят другие, как невероятный дар. Но тебе не помешало бы начать верить в то, что видишь ты.

Семья Люка Наварро жила в изысканном квартале на окраине города, где дома были больше и стояли на значительном расстоянии друг от друга. У Эванджелины всегда захватывало дух, когда она приближалась к этому месту.

В тот день, когда Марисоль объявила о помолвке с Люком, Эванджелина бежала со всех ног сюда. Стучала в дверь его дома в полной уверенности в том, что Люк откроет дверь и скажет, что все это – величайшее недоразумение.

Люк был ее первой любовью, он подарил ей первый поцелуй и свое сердце, когда ее собственное перестало справляться. Невозможно было представить, что он не любит ее, – столь же невозможно, как и путешествовать во времени. Какая-то ее часть понимала: есть шанс, что это правда, – но душа подсказывала, что это не так. Она надеялась, что Люк подтвердит это. Но он так ничего и не сказал. Слуги выдворили ее, захлопнув перед самым носом дверь. То же произошло и на следующий день, как и в каждый день после.

Но сегодня все было по-другому.

Сегодня никто не открыл дверь, когда она постучала.

Эванджелина не слышала ни шагов в доме, ни чьих-либо голосов. Когда она наткнулась на щель в задернутых шторах, по ту сторону была видна лишь мебель, покрытая простынями.

Люк вместе с семьей действительно уехали, как и было сказано в записке.

Эванджелина не знала, сколько времени простояла там. Но, в конце концов, она припомнила слова Джекса и подумала, прав ли был бог, когда говорил: «Люби он тебя в ответ, то не стал бы жениться на другой. Конец истории».

8

Время шло.

Дни становились холоднее.

Листья меняли свой окрас.

На углах улиц появились яблочные киоски, где продавались пироги, пирожные и другие угощения в честь сезонного урожая. Каждый раз, проходя мимо такого киоска и улавливая сладковатый фруктовый аромат, Эванджелина думала о Джексе и своем долге перед ним, и ее сердце билось, как скачущая галопом лошадь, порываясь выскочить из груди. Но, похоже, Джекс забыл о ней, как и говорил Отрава.

Люк тоже не вернулся, а лавка диковинок так и не отворила свои двери.

Эванджелине удалось убедить Агнес позволить ей работать в подпольной книжной лавке ее отца. Там была не такая волшебная атмосфера, как в лавке диковинок, но зато ей было чем себя занять. Хотя зачастую она чувствовала себя под стать какой-нибудь из тех пыльных потрепанных книг на задних полках магазина. Томов, которые некогда были весьма востребованными, а теперь никому не нужны.

Она до сих пор не потеряла своей известности, чтобы мачеха могла не колеблясь вышвырнуть ее на улицу, но Эванджелина боялась, что однажды это произойдет. Скандальные полосы разнесли слух, что ее поцелуй превращает джентльменов в камень. И с тех пор ее имя появлялось лишь мельком и изредка. Кутлас тоже начал забывать о ней, как и говорила Агнес.

Но Эванджелина не теряла надежды.

Ее мать, Лиана, выросла на Великолепном Севере и воспитывала дочь на местных сказках.

На Севере сказки и реальные исторические факты трактовались как одно и то же, потому что на всех вымышленных и истинных историях лежало проклятие. Некоторые сказки нельзя было записать, не вспыхнув ярким пламенем, другие не могли покинуть пределы Севера, а большинство историй менялись всякий раз, когда их сказывали, с каждым пересказом становясь все менее и менее реалистичными. Поговаривали, что каждая сказка с Севера брала свое начало как правдивая история, но со временем проклятие северных историй исказило легенды, оставив в них лишь крупицу правды.

Одной из сказок, которую Лиана рассказывала Эванджелине, была «Баллада о Лучнике и Лисице» – романтическая история о хитрой крестьянской девушке, которая обладала даром превращаться в лису, и о молодом лучнике, который полюбил ее, но злые чары вынудили его выследить и убить возлюбленную.

Эванджелине нравилась эта история, потому что она тоже была лисой[5], хотя и не из тех, кто обладает способностью оборачиваться в животное. Возможно, и лучник вызывал у нее симпатию тоже. Эванджелина снова и снова упрашивала маму рассказывать эту историю. Но поскольку на этой балладе лежало проклятие, каждый раз, когда мама приближалась к финалу, она вдруг забывала, о чем говорила. Ей так и не удалось рассказать Эванджелине, поцеловал ли лучник свою девушку-лису, жили ли они с ней долго и счастливо до конца их дней, или он убил возлюбленную, запятнав их историю смертью.

Эванджелина всегда просила маму поделиться, чем, по ее мнению, закончилась история. Но мама всегда отказывалась.

«Я верю, что существует гораздо больше возможностей, чем счастливый или трагический финал. В каждой истории кроется потенциал для безмерного количества концовок».

Мать Эванджелины повторяла эту мудрость так часто, что она вросла внутрь девушки, укоренившись в самом сердце ее мировоззрения. Послужила одной из причин, по которой Эванджелина выпила яд, превративший ее в камень. И дело было вовсе не в том, что она отличалась бесстрашием или героизмом, – просто Эванджелина смотрела на мир с большей надеждой, чем другие люди. Джекс говорил, что единственный шанс обрести счастливый конец – это уйти; что если она выпьет яд, то останется статуей навек. Но Эванджелина не могла поверить в это. Она знала, что у ее истории может быть безмерное множество концовок, и ее вера в это не изменилась.

Ее ждал счастливый конец.

Колокольчик, подвешенный над дверью книжной лавки, звякнул. Дверь еще даже не открылась, но колокольчик, видимо, почувствовал, что входит кто-то особенный, и потому подал знак немного раньше.

Эванджелина затаила дыхание, надеясь, что войдет Люк. Ей хотелось бы избавиться от этой привычки. Но та надежда, благодаря которой Эванджелина продолжала верить, что ее ждет счастливый конец, и порождала мысли о том, что однажды Люк возвратится. Казалось совершенно неважным, сколько недель или месяцев минуло с тех пор. Всякий раз, когда звонил колокольчик книжной лавки, в ней теплилась надежда.

Она знала, что некоторые люди могут счесть ее излишне наивной, но невероятно трудно разлюбить кого-то, когда больше некого любить.

Эванджелина проворно спустилась по лестнице, на ступенях которой стояла, и поспешила мимо нескольких посетителей, изучавших ассортимент среди торговых проходов лавки. Последним человеком, вошедшим в дверь, оказался вовсе не Люк, но и этот визит оказался неожиданным.

Марисоль никогда не навещала Эванджелину в книжной лавке. Марисоль, по правде говоря, никогда не выходила из дома, она почти не покидала пределов своей комнаты, и потому сейчас ей было явно не по себе оттого, что она сделала и то и другое в один день. С каждым шагом она все сильнее сжимала перчатки в руках.

Учитывая, что книжная лавка была своего рода местом тайным, снаружи она выглядела весьма непривлекательно. Лишь неприметная дверь с ручкой, которая, казалось, вот-вот отвалится. И все же, переступив порог, можно было почувствовать некую магию. Атмосферу той самой магии создавал сумеречный свет, разбавленный сиянием множества свечей, бумажная пыль, витающая в воздухе, и бесконечные ряды необыкновенных книг на покосившихся полках. Эванджелина с трепетом относилась к этому, но Марисоль пробиралась меж стеллажами так, словно все они в одночасье могли рухнуть прямо на нее.

За последние несколько месяцев молва о Проклятой Невесте стала частью здешних легенд. Свадьбы в садах больше не проводились, а если церемония нежданно отменялась, то переносить ее на другой день считалось приметой дурной. Поскольку Марисоль редко выходила в свет, в ней перестали узнавать истинную Проклятую Невесту, но Эванджелина заприметила, с какой опаской другие посетители косятся на сводную сестру из-за ее боязливости. Разговоры стали тише, а покупатели старались избегать Марисоль.

Эванджелина с улыбкой на лице устремилась к ней, надеясь, что Марисоль не обратит внимания на эти слегка недружелюбные взгляды.

– Что привело тебя себя? Нужна книга? К нам только поступила партия кулинарных книг.

Марисоль довольно решительно покачала головой.

– Наверное, лучше мне ни к чему не притрагиваться. Люди могут подумать, что я прокляла книги. – Она бросила испуганный взгляд в сторону двери, откуда поспешно выходила пара.

– Они уходят не из-за тебя, – заверила ее Эванджелина.

Марисоль недоверчиво нахмурилась.

– Я надолго не задержусь. Я пришла, чтобы только отдать тебе это. – Она протянула искусно оформленный лист дорогой красной бумаги, украшенный витками сусального золота и запечатанный красным сургучом с видневшимся на нем символом. – Увидев, как его принесли, я подумала, что это, должно быть, нечто важное, и хотела убедиться, что мама не скроет от тебя письмо. – Марисоль наконец смогла выдавить из себя улыбку, и поднявшиеся уголки губ сделали ее слегка лукавой. – Я знаю, что не смогу никогда восполнить те недели, что ты провела в камне, но это хотя бы что-то.

– Я ведь говорила, что ты мне ничего не должна.

Эванджелина почувствовала уже знакомый укол вины. Каждый день она испытывала искушение поведать Марисоль правду, но каждый день ей не хватало мужества. За то время, что Эванджелина трудилась в лавке, а Марисоль скрывалась в своей комнате, девушки не сблизились. Но сводная сестра по-прежнему была для нее самым близким человеком.

Когда-нибудь Эванджелина расскажет сестре правду, но пока она не могла этого сделать.

А Марисоль даже не дала ей шанса. Как только протянула Эванджелине красный листок, исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив Эванджелину открывать таинственную записку в одиночестве.

9

Эванджелина в очередной раз прочла письмо императрицы, когда ее небесная карета приземлилась на блистательно чистой дворцовой территории. Весь прошедший день она потратила, пытаясь понять, что за предложение хочет обсудить с ней императрица, но так и не смогла придумать, о чем идет речь. Марисоль тоже не имела ни малейшего представления. Когда Эванджелина вернулась домой и пересказала содержание записанного на красной бумаге послания, сводная сестра неоднократно повторила, как она за нее рада, но выглядела при этом встревоженной.

Если приглашение Эванджелины было таинственным, то новая императрица казалась еще более загадочной.

До того, как Эванджелина обратилась в камень, наследником престола был другой человек: молодой парень, прозванный Его Прелесть. К сожалению, она выяснила, что во время Недели Террора Мойры вновь заявили о себе, убив этого незадачливого короля. Новая императрица и ее младшая сестра – которую люди прозвали Истребительницей Мойр, – противостояли богам и богиням Судьбы, чтобы спасти империю, убив одного из них и доказав, что теория Эванджелины была верна – Мойры на самом деле не бессмертны. Они не старели, но могли умереть.

Большинство жителей города обожали сестер за их победу над богами и богинями Судьбы, но некоторые все же считали, что новая императрица и сама была одной из Мойр. Статьи скандальной прессы утверждали, что она умеет читать мысли, а ее избранник – пират, покрытый паутиной шрамов.

Эванджелина знала, что верить этим слухам не лучшее решение. Но мысль о чтении мыслей все же вызывала в ее душе беспокойство. Эванджелине не хотелось, чтобы императрица прочла ее мысли и изведала, что она – вовсе не спасительница, в которую все так веруют.

Эванджелина теребила пуговицы своей кремовой накидки, почувствовав внезапный прилив жара к телу, когда вышла из кареты и направилась вслед за дворцовым слугой по обрамленной цветами дорожке к двери с золотой ручкой в форме колибри.

Слуга поклонился, распахнув дверь.

– Ваше величество, мисс Эванджелина Фокс прибыла.

Он отступил в сторону, приглашая ее пройти в сад, изобилующий сказочно-зелеными деревьями, кроны которых были усыпаны цветами кораллового, розового и персикового оттенков, навевающими Эванджелине мысли о нежных поцелуях на щеках.

– Добро пожаловать!

– Так приятно наконец-то познакомиться с тобой, Эванджелина!

– Твои волосы и впрямь божественны!

Императрица и ее сестра, принцесса Донателла, разом защебетали, словно порхающие над их головами колибри.

– Мы не были уверены, что тебе придется по вкусу, потому заказали всего понемногу, – объявила принцесса. С голубыми лентами в белокурых локонах и озорным выражением на прекрасном лице, она представала совсем не в том образе, какой складывался в голове Эванджелины при мысли о дерзкой и самоотверженной Истребительнице Мойр из скандальных газетных полос.

– У нас есть ежевичный крем, террины из сезонного урожая, тыквенный пудинг, ореховые тарталетки и чаи всех видов и вкусов. – Принцесса махнула рукой в сторону многоярусной башни из разноцветных заварочных чайников, из которых клубился розоватый пар. Если сестры-правительницы пытались произвести на нее впечатление, то у них это прекрасно получилось.

Эванджелина и сама почувствовала себя принцессой, когда наконец-то сняла накидку и заняла место за их утопающим в яствах столом.

– Как восхитительно. Спасибо, что пригласили меня.

– Мы так рады, что ты смогла присоединиться к нам, – воскликнула императрица. Она была молода – по всей видимости, возраста Эванджелины, хотя трудно было сказать наверняка, ведь ее темные волосы пронизывала густая седая прядь. На ней было рубиновое платье с открытыми плечами и изящные кружевные перчатки, а улыбка – такая сладостная, что Эванджелине с трудом верилось в то, что они с нетерпением ожидали встречи. – Мы хотели встретиться с тех самых пор, как услышали о твоем героическом поступке во время Недели Террора.

– Но также мы хотим просить об услуге, – добавила принцесса.

Императрица смерила взглядом свою сестру, которая, очевидно, отклонилась от сценария.

– Что? Я уверена, она умирает от любопытства. Я просто пытаюсь спасти ей жизнь. – Принцесса протянула руку через тарелку сестры и взяла квадратик бумаги кремового цвета с медным тиснением.

Чернила с металлическим отливом мерцали, словно еще не высохли – «или же к ним прикоснулась магия Севера». Эванджелина старалась не делать поспешных выводов и почти сразу потерпела неудачу. Она надеялась, что здесь ее поджидает счастливый финал, но при взгляде на это приглашение практически невозможно было представить, какой путь мог к нему привести.

– Обычаи Севера несколько отличаются от наших, – мягко поведала императрица. – Наследный принц не может полноправно взойти на трон, пока не женится, и устраивать бал для поиска невесты – одна из их древнейших традиций.

Эванджелина знала об этой традиции, что посчитала за очередной знак. Ее мама рассказывала о Нескончаемой Ночи. Будучи еще совсем ребенком, Эванджелина воспринимала ее как самую романтичную вещь, о какой она только слышала. Тайные бальные залы строились по случаю события в лесах, где приземлились падающие звезды, отчего все вокруг было овеяно частичками волшебства. Лиана Фокс говорила, что существуют особые виды магии, встречавшиеся лишь на Севере, и даже воспоминания о них не способны были добраться южных краев. А затем поведала Эванджелине о том, как каждый вечер на протяжении всей Нескончаемой Ночи принц наблюдал за ходом торжества из укромного уголка, выбирая пять девушек, чтобы подарить им танец. Ночь за ночью он следовал одному и тому же распорядку, наблюдая и приглашая дам на танец, пока не находил идеальную невесту.

– Я всегда надеялась, что Нескончаемая Ночь окажется правдой, – призналась Эванджелина. – Но никогда не была полностью уверена.

– Что ж, это правда, и мы хотим, чтобы ты отправилась на нее. – Императрица сделала глоток чая, когда колибри опустила лепестки персиковых цветов в ее чашку. – Мы бы и сами приняли участие, но я не считаю разумным покидать империю так скоро после коронации и…

– На Севере находится кое-кто, с кем я не хотела бы встречаться, – вклинилась принцесса.

– Телла, – выругалась императрица.

– Что? Это правда. – Принцесса повернулась к Эванджелине. – Я, конечно, люблю балы и королевские приемы, которые с большой вероятностью могут иметь драматическое завершение. Но я могу спровоцировать происшествие международного масштаба – может, даже войну, – стоит мне там появиться.

Лоб императрицы прорезали глубокие морщины.

– Мы не можем проигнорировать приглашение, – продолжила императрица более дипломатичным тоном. – И мне бы не хотелось начинать свое правление с игнорирования одного из самых почетных празднеств Севера. Посему мы с моим советником хорошо поразмыслили над тем, кто должен представить Меридианную империю. – Ее орехового цвета глаза встретились взглядом с Эванджелиной. – Твой поступок во время Недели Террора был очень храбрым и самоотверженным, и это навело нас на мысль, что ты – именно тот человек, которого мы хотели бы видеть в качестве нашего посла. – Императрица расплылась в улыбке, в то время как ее сестра одобрительно кивнула.

Эванджелина все-таки запихнула в рот ежевичный крем, чтобы скрыть внезапно возникшее напряжение, сковавшее ее собственную улыбку.

Она хотела согласиться. Она всегда мечтала отправиться на Север, исследовать мир, где выросла ее мать, и узнать, какие из маминых сказок были правдивыми. Хотела выяснить, действительно ли существуют гоблины-кондитеры, разбрасывавшие сладости по праздникам, и драконы размером с домашних зверушек, что превращаются в дым, если пытаются улететь на юг. И она хотела попасть на этот бал. Хотела встретиться там с принцем, танцевать всю ночь, позабыв наконец о Люке.

Если и было на свете нечто, способное заставить ее забыть о нем, так это Нескончаемая Ночь.

Но могла ли Эванджелина ответить согласием? Императрице и ее сестре нужна была героиня в качестве посла – сирота-спасительница, о которой трубила скандальная пресса, но к Эванджелине это не имело отношения. Она была полной противоположностью создавшегося образа. Сестры боролись с богами и богинями Судьбы, а Эванджелина заключила сделку с одним из них.

В горле внезапно пересохло. Сколь бы Эванджелина ни старалась выбросить из головы Джекса, он всегда оставался в самой глубине ее мыслей, был тайной, которая, как она страшилась, однажды вырвется наружу.

Эванджелина до сих пор не знала, куда исчез Джекс. Отрава говорил, что большинство Мойр отправились на Север, где им даровали убежище, и до нее доходило множество слухов, которые служили тому подтверждением. Ни в одном из этих слухов не упоминался Принц Сердец. Но разве Отрава не предупреждал, что ее будет тянуть к Джексу, хочет она того или нет? Что, если дело действительно в этом? Что, если это не шанс Эванджелины на счастливый финал, а влияние бога Судьбы на ход ее жизни?

Последняя встреча Эванджелины с Принцем Сердец – когда он действительно пытался ей помочь, – привела к тому, что она обратилась в каменную статую. Ей не хотелось даже представлять, что может случиться, если она вновь увидится с Джексом и он решит заполучить три поцелуя, которые Эванджелина ему задолжала.

Единственный способ защитить себя от Принца Сердец – отказаться от предложения отправиться на Север.

Но что тогда? В лучшем случае Эванджелина продолжит работать в книжной лавке и, затаив дыхание при каждом звоне колокольчика, чего-то ждать. И это показалось ей вдруг жалким существованием, нежели лучом надежды.

– Если тебя беспокоит тот дурной слух, мы уже о нем позаботились, – добавила императрица.

– О да, это было так забавно! – Принцесса Донателла приподняла руку, и пара вертких колибри поднесли Эванджелине черно-белый газетный лист.

Газета «Шёпот»

СЕНСАЦИОННОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ

Автор: Кутлас Найтлингер

Только что надежный источник сообщил нам, что Милосердная Спасительница Валенды излечилась. Ее прикосновение более не превращает мужчин в камень.

Эванджелина даже не думала беспокоиться об этом распущенном слухе, но ее впечатлил жест сестер, которые с ним разобрались.

– Его больше нет. К концу вечера никто и не вспомнил, что ты проклята, – подтвердила принцесса. – Хотя я думаю, людям пора понять, что не следует верить всему, что они читают. Ты бы видели, какие бредни писали обо мне после Недели Террора.

– Возможно, я прочитала некоторые из них, – призналась Эванджелина. – В книжной лавке, где я работаю, хранятся все старые выпуски газет.

– И что ты подумала? – налегла принцесса, скорее взволнованно, чем смущенно, отправляя небольшое пирожное, выполненное в форме сердца, в свой рот.

Эванджелина не смогла удержаться от смеха. Ей понравились эти сестры.

– Мне кажется, мистер Найтлингер все неверно понял. В жизни ты гораздо суровее, чем тебя выставляют местные сплетни.

– Я же говорила, что она идеально подойдет. – Принцесса захлопала в ладоши. – Скажи нам, что ты согласна! Большего от тебя и не требуется, только отправиться туда.

Сестры одарили ее парой одинаковых улыбок, пока лепестки цветов осыпались на их головы, а колибри задорно стрекотали.

Если бы они знали правду о том дне, когда она превратилась в камень, то никогда бы не просили ее о помощи. Но, может быть, этот бал – возможность для Эванджелины стать более похожей на ту, кем ее все считали. Приглашение могло оказаться самой судьбой, манипулировавшей ее жизненным выбором и возвращавшей в лапы Джекса, но это не означало, что оно не могло стать для нее шансом обрести счастливый финал. Эванджелина знала, что выдавала желаемое за действительное, воображая, будто если отправится на Север, то обязательно встретит принца Аполлона, который влюбится и изберет ее. Но в ней воспитали веру в желания, сказки и то, что казалось невозможным.

А что, если это не только ее шанс на счастливый финал, но и отличная возможность для Марисоль? Эванджелина хотела отыскать способ облегчить жизнь своей сводной сестры. Возможно, это и был тот самый способ.

Если Марисоль отправится с Эванджелиной на Север, там никто не будет знать ее как Проклятую Невесту. Она будет просто девушкой на балу, а уж Эванджелина позаботится о том, чтобы эта поездка стала лучшим событием в ее жизни. К тому времени, как они вернутся в Валенду, Люк станет для них обеих позабытым воспоминанием.

Эванджелина улыбнулась в ответ королевским сестрам.

– Если соглашусь, смогу ли я взять с собой сводную сестру?

– Прекрасная идея, – воскликнула императрица.

– Мне следовало подумать об этом, – пробормотала ее сестра. – Но не волнуйся, мы предусмотрели все остальное. Ты, верно, заметила, что времена года на Севере отличаются от наших. До их первого дня зимы осталось всего три недели, так что мы могли бы уже начать подготовку.

После они поболтали о жилье, а потом и о платьях. Мода на Севере была совершенно иной. Джентльмены носили камзолы и много кожи. Дамы – платья с двойными юбками и декоративными поясами. Принцесса охала и ахала, когда беседа перетекла к драгоценностям и жемчугам, а внутри Эванджелины все трепетало и кружилось, словно извивающаяся лента.

Наконец она задала последний вопрос, который питал ее любопытство:

– Кто-нибудь из вас знает что-нибудь о принце?

– Да! – с энтузиазмом ответила обе сестры.

– Он… – Глаза принцессы Донателлы словно окутал туман. – По правде говоря, не могу вспомнить, что я о нем слышала.

– Я… – Императрица прервалась, пытаясь вспомнить, что слышала о принце.

Эванджелина задалась вопросом, не прокляты ли рассказы о принце, как и многие северные сказки. Ни одна из сестер так ничего и не вспомнила о принце Аполлоне Акадианском или его семье.

Не будь Эванджелина так хорошо знакома с Севером, это могло бы ее насторожить. Но куда больше ее беспокоили три шрама в форме разбитых сердец на запястье, которые внезапно начали пылать.

10

Когда Эванджелина Фокс пребывала в виде каменной статуи, ее жизнь словно бы стала застойной. Неподвижной, как заброшенный пруд, не тронутый ни дождем, ни галькой, ни временем. Она не двигалась. Не менялась. Но она чувствовала. Чувствовала столь остро. Одиночество, приправленное нотками сожаления, или надежду, скрашенную нетерпением. Она никогда при этом не испытывала лишь одну чистейшую эмоцию. Чувства всегда возникали вперемешку друг с другом. Точно как сейчас.

Шрамы на запястье Эванджелины гореть перестали. Больше не ощущались так, будто Джекс прокусил их секунду назад. Но внутри у нее до сих пор порхали бешеные бабочки, когда она подошла к изящной двери в комнату Марисоль. К белой двери с фрамугой[6], что когда-то принадлежала Эванджелине.

Эванджелина знала, что Марисоль не крала эту комнату, она лишь переехала сюда по настоянию мачехи, пока Эванджелина была статуей. Как только она вернулась, Марисоль попыталась уступить ее место обратно. Но Эванджелина, чувствовавшая свою вину перед сводной сестрой, позволила ей оставить комнату себе. Эванджелину до сих пор не покидало чувство вины. Но прямо сейчас это была вина другого рода – вина, возникшая из-за того, что девушка не могла заставить себя постучать в дверь, некогда принадлежавшую ей, и пригласить Марисоль отправиться на Север.

Эванджелина никак не могла отделаться от мысли, что Люк, как и комната, когда-то принадлежал ей. И хотя она как никогда прежде была полна решимости распрощаться с ним раз и навсегда, но выбросить из головы его отношения с Марисоль пока не получалось. Это была одна из тех вещей, о которых она старалась не думать. Ей не верилось, что Марисоль знала о чувствах Эванджелины к Люку… Сестра всегда отличалась добротой и робостью. Она, казалось, даже не способна была украсть книгу, не говоря уже о чужом парне. Но сложно было не усомниться в этом.

Что, если Марисоль знала, что Эванджелина любит Люка? Что, если она сознательно увела у нее парня, и вдруг это повторится вновь, если Эванджелине посчастливиться встретить на Севере новую любовь?

Рука девушки находилась на грани, не ведая, то ли стучать в дверь, то ли опуститься. Когда…

– Мама, пожалуйста… – Марисоль говорила не очень громко, но в узком коридоре стояла такая тишина, что Эванджелина могла расслышать ее слова даже через дверь. – Не говори так.

– Это правда, девочка моя. – Голос Агнес звучал словно патока. Слишком приторный, чтобы действительно быть приятным на вкус. – Ты позволила себе расслабиться в последние несколько месяцев. Только взгляни на себя. Твой цвет лица. Волосы. Осанка дряхлая, точно размокшая лента, а эти круги под глазами просто отвратительны. Мужчина мог бы и не обратить внимание на маленький изъян в твоей проклятой репутации, будь у тебя на что посмотреть, но даже я едва ли могу снести это зрелище…

Эванджелина распахнула дверь, не в силах больше слушать эти жестокие унижения.

Бедняжка Марисоль сидела на своей бледно-розовой кровати и в самом деле была похожа на завядшую ленту, хотя причиной этому, вероятно, была Агнес, раскритиковавшая только что дочь в пух и прах. Неважно, кем была или не была Марисоль, она такая же жертва Агнес. Но в отличие от Эванджелины Марисоль жила с этой ужасной женщиной всю свою жизнь.

– Где твои манеры? – завопила Агнес.

Эванджелине отчаянно хотелось возразить, что Агнес здесь единственная, кому недостает хороших манер и доброты душевной, а также некоторых других качеств. Но злить мачеху еще больше было не самой мудрой идеей в данный момент.

Вместо этого Эванджелина заставила себя произнести:

– Простите. Я пришла с новостями, которые, на мой взгляд, вы обе не прочь услышать как можно скорее.

Агнес немедленно сузила глаза.

Марисоль украдкой вытерла свои.

А Эванджелина еще больше уверилась в том, что поездка на Север на Нескончаемую Ночь – именно то, в чем они с Марисоль нуждались. Марисоль, возможно, нуждалась даже больше. Эванджелине не верилось, что у нее промелькнула мысль не приглашать ее. Глядя на Марисоль сейчас, она представить не могла, как сводная сестра вообще могла бы помыслить о том, чтобы увести у нее Люка, – и даже если бы она сделала это, разве не Люка следовало в этом винить?

– Ну? – спросила Агнес. – В чем дело, девчонка?

– Сегодня я встречалась с императрицей, – объявила Эванджелина. – Наследный принц Великолепного Севера устраивает бал, и императрица просила меня стать послом Меридианной империи. О транспорте, жилье и одежде уже позаботились. Я уезжаю через неделю и хочу взять с собой Марисоль.

Марисоль засияла так, словно Эванджелина подарила ей букет звезд, исполняющих желания.

Но Агнес не проронила ни слова. Весь ее вид отражал смутную тревогу, как будто увидела привидение или заглянула внутрь своего злобного сердца.

Эванджелина почти уверилась, что услышит отказ, когда мачеха разомкнула свои поджатые губы. Но вместо этого голос Агнес вновь сделался сладкозвучным, и она, хлопнув в ладоши, воскликнула:

– Какие замечательные вести! Конечно, ты можешь поехать и взять с собой Марисоль.

Часть 2. Великолепный Север

11

Долгие четырнадцать дней вокруг были лишь темные волны, сероватая морская пена да кусачие соленые брызги. А затем, словно выхваченные из одной из маминых сказок, рассказанных на ночь, перед Эванджелиной предстали заснеженные изгибы Арки Главных Врат, что стояла у самого въезда на Великолепный Север.

Сотканные из гранита с вкраплениями голубого мрамора и возведенные в высоту, словно башни замка, обточенные ветрами колонны арки были высечены в виде русалок с трезубцами в руках, которые пронзают резные фигурки людей подобно тому, как гарпун моряка пронзает рыбу. Спины людей были изогнуты, а руки – вытянуты вперед, растягивая ленту с текстом, образующую вершину огромной арки.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ СЕВЕР!

ЗДЕСЬ ЖИВУТ ИСТОРИИ

– Она даже больше, чем я себе представляла, – сказала Марисоль. Ее светло-каштановые волосы блестели, а нежное лицо налилось наконец здоровым румянцем. Недели, проведенные в море, пошли ей на пользу. Первые несколько дней на борту корабля она слишком нервничала, чтобы покинуть свою каюту. Но с каждым днем она все отважнее выбиралась наружу и сегодня уже ютилась рядом с Эванджелиной возле релинга[7].

– Здесь нам нужно замолчать? – прошептала она.

Эванджелина с улыбкой кивнула, довольная, что сводная сестра начинает верить в северные истории так же, как и она сама. Во время их путешествия Эванджелина ничуть не удивилась, узнав, что Агнес за все детство Марисоль не рассказала дочери ни единой истории. Так что Эванджелина поведала девушке сказки, услышанные от своей матери, включая и ее предостережения о въезде на Север:

«Не произноси ни единого слова, проезжая через Арку Главных Врат. Древняя магия Севера не в силах пересечь его границ, но попытки ее никогда не прекращаются. Она скапливается вокруг Арки Врат, и стоит лишь заговорить, проезжая мимо, как магия украдет твой голос, а потом воспользуется словами, чтобы заманить ничего не подозревающих путников и с помощью них ускользнуть в другие части света».

Должно быть, это был распространенный миф, или каждого на борту так же, как и Эванджелину, заворожило происходящее вокруг, потому что корабль проплыл под аркой в полной тишине.

Воздух по ту сторону был холоден, точно лед, и пронизан облаками, висевшими столь низко, что Эванджелина почувствовала их вкус.

– Жаль, что мы не можем плыть быстрее, – проворчал один из матросов. – От этой части пути у меня всегда мурашки по коже.

Плеск волн утих, а близлежащие облака заслонили собой солнце, скрывая их корабль в тени, пока он бесшумно рассекал участок моря, известный как Шеренга Доблестей – кладбище первой королевской семьи Севера.

Древние памятники Доблестям были именно такими, какими их описывала мама Эванджелины. Стоявшие по колено в серо-голубых водах, статуи вздымались вровень с аркой, и каждый их сантиметр был вырезан столь искусно, что создавалось впечатление, будто они носили доспехи или украшения – за исключением голов, которых не было ни у одной из фигур. И все же, когда корабль проходил мимо, Эванджелина услышала их голоса, а может, это были голоса, украденные у тех путников, что пересекали эту арку раньше.

«Освободи нас», – прохрипели они.

«Возроди нас».

«Помоги нам».

«Мы можем…»

Эванджелина не расслышала остальной части мольбы, когда корабль прибыл в доки Валорфелла, и все занялись высадкой на берег.

– Мисс Фокс? Мисс Турмалин? – позвала седовласая женщина в платье цвета морской волны с серебристой нижней юбкой и поясом, на котором висело несколько перевязанных свитков. – Меня зовут Франжелика. Я сопровожу вас в ваши покои и позабочусь о том, чтобы мисс Фокс успела на ужин сегодня вечером.

Улыбка Франжелики лучилась теплом, и она бодро взмахнула рукой, подгоняя девушек с корабля. Но Эванджелина не могла заставить себя поспешить, ступив на промокший причал, запруженный рыбаками, торговыми лавками и бочонками с устрицами.

Ей всегда нравилось жить на юге. Нравилось солнечное тепло и ослепительно яркие цвета, в которые были облачены жители. Но теперь блистающие улицы Валенды казались ей слишком броскими. Здесь все было подернуто невесомой дымкой. Все вокруг было туманно-серым, дождливо-синим и темно-пурпурным, точно цвет спелой сливы.

Крепкие мужчины, сновавшие в доках, выглядели так, словно могли шагнуть в лес и свалить одним взмахом топора дерево. На ногах они носили кожаные сапоги с массивными пряжками, а женщины были одеты в плотные шерстяные платья с поясами, похожими на пояс Франжелики, в которых, казалось, можно было отыскать все: от бутылок с тоником до арбалетов размером с ладонь.

Наслаждаясь прохладным, бодрящий воздухом, Эванджелина расправила плечи и вдохнула поглубже. Как вдруг…

– Марисоль, смотри, крошечные драконы!

– О боже… – Марисоль побледнела, когда раздался громкий хлопок и крошечный перечно-черный дракон размером с бурундука выплюнул струйки красного огня, чтобы поджарить в соседнем ларьке рыбную палочку.

В доках эти очаровательные зверушки встречались так же часто, как и белки. Почти у каждого торговца был такой питомец. Марисоль явно пришлись не по душе эти маленькие крылатые существа, в отличие от Эванджелины, которая с удовольствием разглядывала крошечных голубых дракончиков, устроившихся на плечах северян, или малышей с коричневой кожей, сидящих на тележках. Миниатюрные зверьки жарили яблоки и мясо, выдували стеклянные безделушки и подогревали глиняные кружки с шоколадом.

Все это было таким очаровательным, как и рассказывала мама.

Эванджелина даже опустила взгляд на влажные брусчатые камни, чтобы убедиться, что ее ноги по-прежнему крепко стоят на земле и она не парит в воздухе из-за возникшего внутри чувства невесомости. Ступив на северные земли, она почувствовал себя стоящей у истоков не просто чего-то, а в начале всего.

За пределами доков шпили добротных деревянных магазинов простирались вверх, словно ростки, а не изливались по округе. На каждом из этих восхитительных уровней располагались причудливые, будто сошедшие со страниц сказок, витрины торговых лавок, соединенные туманными пешеходными мостиками, которые перекрещивались над головой Эванджелины, складываясь в дивный, будто лабиринт, узор. Север, безусловно, навевал ей воспоминания о матери, но она с досадой признала, с каким удовольствием исследовала бы окрестности этого местечка вместе с отцом. Несколько лавок, внутреннее убранство которых она смогла рассмотреть, выглядели именно так, как те места, где он мог бы раздобыть новые диковинки всех мастей и размеров для своей лавки.

– Получите «Ежедневную Сплетню»! – кричала девушка с ранцем, набитым свернутыми газетами. – Для вас и только для вас, если хотите сделать ставки на то, кто станет избранницей принца… или хотите узнать о своих соперниках!

– Мы должны купить одну, – сказала Марисоль, с любопытством разглядывая газеты. Учитывая нелюбовь Марисоль к скандальным печатным полосам, ее интерес стал для Эванджелины полной неожиданностью. Но это был тот самый дух авантюризма, который, как она и надеялась, Север пробудит в ее сводной сестре.

Эванджелина потянулась к кошельку с монетами. На их землях валюта была иной, но императрица щедро снабдила девушек северными деньгами на карманные расходы.

– Сколько?

– Всего полмарки, – ответила газетчица. – Погоди-ка… – Брови девушки взметнулись вверх, когда она хорошенько рассмотрела Эванджелину. – Это ведь ты! У тебя и впрямь волосы розовые. – Девчонка сунула в руки Эванджелины намокшую от промозглого тумана газету и подмигнула. – За мой счет. Я поставила на то, что принц Аполлон выберет тебя, а не другую девицу.

Эванджелина не знала, что ответить, кроме как настоять на том, чтобы заплатить девушке вдвое больше стоимости газеты.

Эванджелина поймала себя на том, что с улыбкой глядит на газетную страницу и даже начинает немного забывать о Люке. Она старалась не давать волю своим надеждам и не уповать на многое другое. Даже когда они с Марисоль обсуждали Нескончаемую Ночь, речь никогда не шла лишь о принце. Они говорили о танцах, моде и о том, каких людей им посчастливится встретить. Но Эванджелине стоило признать, что ей и впрямь хотелось верить, что у нее будет шанс добиться расположения принца Аполлона. Она понимала, что выходить замуж за человека, с которым ни разу не встречалась, – не самая разумная идея, но в то же время не считала сей шаг слишком безрассудным.

Ежедневная Сплетня

ДА НАЧНУТСЯ СТАВКИ

Автор: Кристоф Найтлингер

Завтра первый день Нескончаемой Ночи. Канцелярия уже принимает всевозможные ставки, – от партнерш на танцы до предложения руки и сердца, – а я, как и обещал, подготовил свои прогнозы!

Все мы слышали заявление принца Аполлона про то, что он может и не выбрать ни одну из девушек себе в невесты, а Нескончаемая Ночь, начавшись, может никогда не закончиться. Но я бы не стал делать ставки на такой исход. Из достоверных источников мне стало известно, что Аполлон уже положил глаз на нескольких дам, на основании чего я подготовил парочку блестящих теорий касательно того, кем могут быть эти юные счастливицы.

Моя первая фаворитка – Фессалия Фортуна, которая, я уверен, не нуждается в представлении. Учитывая, что эта девушка является наследницей одного из Великих Домов, я не удивлюсь, если Фессалия войдет в число первых избранниц принца Аполлона в качестве партнерши по танцам завтра ночью.

Однако, если наш наследный принц надеется снискать расположение тех из нас, кто не принадлежит к знатным сословиям, он может пригласить на танец обретшую недавно популярность Ариэль «ЛаЛу» Лагримас. Семья ЛаЛы окутана тайной, но этим, как правило, прикрываются самые обычные люди. Но ее красота и впрямь почти мифическая. И все мы знаем, как высоко принц Аполлон ценит красоту.

К сожалению, я не уверен, что есть смысл делать какие-

либо ставки на брак с Ла- Лой. Мне неоднократно доводилось слышать, что принц Аполлон, возможно, уже увлечен именитой иностранной принцессой Серендипити Скайстед с островов Ледяной Гавани. Эта парочка знакома друг с другом с детства.

«Она еженедельно посылала письма во дворец», – сообщил секретный источник.

Если собираетесь ставить на то, кому принц может сделать предложение, то принцесса Серендипити, вероятнее всего, – самый безопасный вариант.

Хотя, если вы, как и я, любите рисковать, то, возможно, вам захочется поставить на другую иностранку – Эванджелину Фокс из Меридианной империи. Осиротевшая, проклятая богом Судьбы, а теперь и любимица новой императрицы, – истории, витавшие вокруг Эванджелины, слегка напоминают наши местные проклятые сказки. С трудом верится, что это может быть чистой воды правдой.

Моя кузина с юга рассказывает, что у Эванджелины сияющие розово-золотистые волосы, а в душе кипит жилка отважной авантюристки. Однажды она отказала целой веренице ухажеров длиной с городскую улицу, чтобы освободить свою руку и сердце на случай, если принц Аполлон захочет взять ее в жены, – и я готов поставить на то, что он это сделает.

Роман ее родителей напоминал сказочную историю, которая и научила Эванджелину верить в такие вещи, как любовь с первого взгляда.

Всякий раз, когда они рассказывали свою историю, она немного менялась, будто очередная северная сказка ее матери. История всегда начиналась одинаково: отец в поисках диковинок на Севере наткнулся случайно на колодец, откуда доносилась самая завораживающая, почти гипнотическая мелодия. Он подумал, что колодец заколдован, потому, конечно, попытался с ним заговорить. И колодец ответил. Вернее, ответила ее мама. Она услышала голос отца, доносившийся из-за пределов их родового колодца, и ей в голову пришла замечательная идея убедить незнакомца с юга в том, что она – волшебная водная фея. В некоторых версиях этой истории ее игры с папой продолжались неделями. В других – отец Эванджелины совсем скоро понимал, что там на самом деле находится молодая женщина, водящая его за нос. Но абсолютно в каждой вариации истории они влюблялись друг в друга.

– Любовь с первого звука, – говорил ее отец.

А затем мама целовала его в щеку и добавляла:

– А для меня это была просто первая любовь, без всяких поводов.

После родители обязательно рассказывали Эванджелине, что не все влюбленности случаются с первого «раза» – некоторым требуется время, чтобы прорасти, как семенам, или они, подобно луковицам, спят в земле и не всходят до наступления подходящего сезона. Но Эванджелина всегда хотела влюбиться «без поводов», хотела любви, как у ее родителей, – любви, похожей на сказку. И эта газетная статья лишний раз убедила ее в том, что она может найти желаемое здесь, на Нескончаемой Ночи.

– Это так волнующе, – пискнула Марисоль. Это был задорный визг искреннего счастья. Но секунду спустя Эванджелина заметила, как миниатюрное личико ее сводной сестры пересекла тень беспокойства. – Несмотря на то что тебя тут нарекли рискованной ставкой, будь сегодня поосторожнее с другими девушками. Теперь-то они точно выпустят свои коготки и зубки.

Эванджелина знала, что реакция, вне всяких сомнений, была плодом отравляющего воздействия Агнес. Но она все равно ощутила укол боли. Как только Марисоль произнесла слово «зубки», шрамы в форме разбитых сердец на запястье Эванджелины полыхнули. Она чувствовала их все чаще и чаще с тех пор, как решила отправиться на Север. Обычно она игнорировала жгучую боль и мысли о Джексе, что сопровождали ее. Но именно в этот момент в голове Эванджелины крутилась навязчивая тревожная мысль о том, что сегодня вечером ей нужно беспокоиться не о других девушках, а о голубоглазом боге Судьбы, оставившем след на ее запястье.

Официальное начало Нескончаемой Ночи запланировано на завтрашний день, но уже сегодня вечером должен был состояться приватный ужин в честь всех иностранных послов. В отличие от официального бала, где принцу предстоит танец всего с пятью девушками, этим вечером он мог пообщаться наедине со всеми гостьями, включая Эванджелину.

– Дамы! – Франжелика хлопнула в ладоши. – Все это потеряет смысл, если мисс Фокс не явится на ужин. – Женщина жестом пригласила сесть в ожидающий их экипаж.

Жжение в запястье Эванджелины немного ослабло, но не исчезло полностью, пока они с грохотом проезжали по ухабистой серой улочке, вдоль которой тянулись трактиры и таверны, нареченные в честь различных северных сказок и исторических личностей. Они миновали гадальное пристанище «Звездный Шепот» и лязгающую кузницу под названием «Оружие Вульфрика». «Бессмертный Принц» оказался довольно прославленным пабом, хотя Эванджелину больше привлекла змеевидная вереница людей, ведущая к «Фантастическим душистым водам Фортуны». Она так и не смогла вспомнить, встречалось ли это название в рассказах матери, но ей стало любопытно, связано ли это заведение с той самой Фортуной, что упоминалась в местных сплетнях как потенциальная фаворитка.

Их экипаж наконец остановился в конце этой оживленной улочки у заведения под названием «Русалка и Жемчужины: Обитель для искателей приключений». Построенный, если верить слухам, из обломков затонувшего корабля, трактир внутри был полон скрипящих под ногами половиц кусачего тепла, которое тут же растопило озябшую кожу Эванджелины.

Стены этого местечка были оклеены серо-коричневыми страницами, на которых красовались рисунки моряков-отморозков и злобных морских девиц. Та же тематика продолжилась и в убранстве номеров Эванджелины и Марисоль. Каркас их кроватей имитировал открытые деревянные сундуки с сокровищами, украшенные столбиками из самых огромных белых жемчужин, которые она когда-либо видела.

По воспоминаниям матери, «Русалка и Жемчужины» – это история о русалке, обманом обратившей моряков в гигантские жемчужины. Этот миф был из числа тех, что походили больше на сказки, нежели на реальные истории. Но на случай, если байка все же была скорее правдой, чем вымыслом, Эванджелина избегала прикасаться к этим жемчужным столбикам кровати, пока одевалась к вечернему торжеству. Она пыталась заполучить приглашение и для Марисоль, но сегодняшний ужин был исключительно для избранных.

Все гости должны были прийти в нарядах, которые олицетворяли их самих или королевство, из которого они происходили, и подготовленное императрицей платье, по всей видимости, отражало Эванджелину. Вместо рукавов были лишь тоненькие серебристые линии, обвивавшиеся вокруг ее рук и декольте, а затем спускавшиеся вниз, струясь по белоснежному корсету и приталенной белой юбке, словно прожилки мраморного камня.

Она выглядела как ожившая статуя.

Марисоль побледнела.

– Полагаю, даже к лучшему, что меня не пригласили на этот ужин. Если бы я получила в подарок платье, символизирующее всю мою жизнь, то на груди, скорее всего, были бы вышиты череп и скрещенные кости. – Марисоль произнесла это как шутку, но голос ее при этом был слегка высоковат и резок.

И вот он, знакомый укол вины, вонзившийся в грудь.

– Здесь все будет по-другому. – Эванджелина взяла руку своей сводной сестры и сжала. И снова ее охватило искушение во всем сознаться и поведать Марисоль, что мнимое проклятие – это вина Эванджелины.

– Мисс Фокс! – позвала Франжелика за дверью. – Пора выходить, моя дорогая.

Эванджелина закрыла рот, в очередной раз проглотив свои секреты. Признание могло бы облегчить вину, но оно разрушило бы множество других вещей, и не только в ее жизни. Если она скажет Марисоль правду, то сестра, возможно, перестанет считать себя проклятой, но зато будет чувствовать себя преданной.

И сейчас Эванджелине оставалось лишь надеяться, что все здесь действительно будет по-другому… и что на Севере хватит магии, чтобы наколдовать счастливый финал для них обеих.

12

Эванджелина не знала, был ли то свет луны или необычайная магия Севера, но туман приобрел радужное сияние, освещая улицы и верхушки колючих деревьев, которые мерцали золотисто-голубыми и сказочно-зелеными оттенками за окном ее кареты, с грохотом несущейся вперед, преодолевая ухабы, ямы и неровности дороги, отчего в животе у нее все скручивалось и переворачивалось. Или тому виной были просто нервы.

Она твердила себе, что нет причин для беспокойства. Раньше, когда шрамы на ее запястье пылали, она страшилась встретить Джекса на сегодняшнем вечере. Но, учитывая исключительность ужина, шансы на то, что бог Судьбы тоже окажется в числе приглашенных, казались ничтожно малы. Даже если предположить, что Джекс основался в этой же части Севера, у Эванджелины были смутные сомнения по поводу того, что ему захочется присутствовать на таком важном мероприятии. Большинство дам прибудут туда ради возможности встретиться с принцем Аполлоном, а если бог Судьбы действительно так ревнив, как повествуют легенды, она с трудом представляла, что это мероприятие понравится Джексу.

Нет, успокаивала она себя. Джекса там не будет. Единственным принцем, которого она увидит сегодня вечером, будет принц Аполлон.

Ее желудок снова сжался, когда карета наконец-то остановилась. Франжелика оставалась на месте, не собираясь выходить, и лишь весело сказала:

– Удачи! И не срывай листья!

– Я и не мечтала об этом, – сказала Эванджелина главным образом потому, что это казалось правильным ответом, а затем шагнула в морозную ночь.

Она ожидала увидеть заснеженный замок или сказочный шато, но перед ней был лишь лес из веретенообразных деревьев с обледенелыми стволами и арка из того же гранита с голубыми мраморными вкраплениями, что и Арка Врат, ведущая на Север.

Здешняя арка была и близко не такой большой, как на въезде, но факелы, стоявшие по обе стороны от нее, освещали резьбу, столь же искусную и куда более завораживающую. Эванджелина узнала среди рисунков символы из бесчисленных северных сказок и баллад: ключи в форме звезды и разорванные книги, рыцарей в доспехах, коронованную волчью голову, крылатых коней, руины замков, стрелы и лисиц, а также вьющиеся стебли арлекиновых лилий.

Это чем-то напомнило ей вышивки матери. Она всегда нашивала на платья диковинные узоры вроде лисиц и замочных скважин. Эванджелине хотелось, чтобы мама сейчас оказалась рядом и независимо от того, как будут развиваться события далее, гордилась бы своей дочерью.

– Собираешься стоять здесь, пока не замерзнешь, или все-таки войдешь? – сказал хриплый прокуренный голос.

Сначала Эванджелине показалось, что голос исходит из арки. А затем она увидела его.

Молодой человек стоял возле арки так, как стоит дерево в лесу, будто приросло корнями к своему месту. На нем не было ни плаща, ни накидки, лишь изящные кожаные доспехи и необычный бронзовый шлем. Верхняя его часть выглядела почти как корона – увесистая и украшенная незнакомыми символами, обрамлявшими лоб юноши. Из-под шлема выбивалась огромная копна волнистых каштановых волос, а бо́льшую часть лица закрывала широкая изогнутая накладка из сурового шипастого металла, который обхватывал его голову по бокам и скрывал под собой область от челюсти до самой переносицы, оставляя открытыми только пару глаз да острые скулы.

Инстинктивно она отшагнула назад.

Стражник неожиданно мягко рассмеялся.

– Я не представляю для вас угрозы, принцесса.

– Я не принцесса, – поправила она.

– Но, возможно, станешь ею. – Он подмигнул, а затем исчез из виду, едва девушка переступила через арку и услышала хриплый голос, сказавший ей: «Мы так рады, что ты нашла нас».

Еще один шаг, и мир вокруг нее преобразился.

Тепло окутало кожу, словно послеполуденное солнце. Эванджелина оставалась на улице, но туман, дымка и холод исчезли. Все вокруг сверкало полированной бронзой в красно-оранжевых оттенках – цвета осенней листвы на пороге перемен.

Она оказалась на другой лесной поляне, где и раскинулось само празднество: жизнерадостные музыканты играли на лютнях и арфах, а с деревьев свисали праздничные ленты. В центре всего высилось королевское дерево-феникс, и загадочное предупреждение Франжелики внезапно обрело смысл. Эванджелина впервые видела такое дерево, но она знала о них благодаря своей матери. Дереву-феникс требовалось более тысячи лет, чтобы созреть: ветви вытягивались, стволы утолщались, а листья превращались в настоящее золото. В отблесках свечей они сияли, точно драконьи сокровища, приманивая людей сорвать их. Однако, согласно мифам, если сорвать один золотой лист прежде, чем переменится вся листва, то дерево вспыхнет пламенем.

Вокруг дерева толпились самые разные люди с важным видом. Если мужчины в доках выглядели так, будто могли срубить дерево одним ударом топора, то гости на этом вечере создавали впечатление, как будто могут оборвать человеческую жизнь парочкой метких словец или росчерком пера. Большинство мужчин облачились в прекрасные бархатные камзолы, гармонирующие с теплыми оттенками декора, в то время как дамы были одеты в самые разномастные платья. По большей части наряды соответствовали северной моде: верхние юбки из тяжелой парчи, пояса, усыпанные драгоценными камнями, и эффектные рукава с разрезами, струящиеся вниз до кончиков пальцев.

К счастью, Эванджелина не заметила среди них Принца Сердец. Среди гостей не наблюдалось юношей с яблоками, жестокими лицами и разорванной одеждой.

Она с облегчением вздохнула и обратила свое внимание на поиски принца Аполлона среди гостей, что небрежно потягивали напитки из хрустальных бокалов, как будто посещение мероприятий, где принцы выбирают невест, – столь же рядовое дело, как и семейный завтрак. К сожалению, ни одного человека не венчала корона, и Эванджелина предположила, что принц еще не прибыл.

Она могла бы расспросить о нем кого-нибудь из присутствующих на вечере, но, несмотря на непринужденную атмосферу, витавшую вокруг остальных, никто из них не заводил разговоры с незнакомкой. Круги смыкались, а рты замолкали всякий раз, когда она приближалась.

Это вызывало в девушке не присущее ей доселе чувство застенчивости и благодарность за то, что Марисоль не пригласили. Она бы наверняка подумала, что люди избегают ее из-за проклятия.

Несколько человек бросали взгляды на Эванджелину и ее розово-золотистые волосы, скорее всего задаваясь вопросом, не она ли – та самая девушка из скандальных хроник. Но, очевидно, любопытства оказалось недостаточно, чтобы принять ее в чей-то круг.

Единственной гостьей, которую, казалось, так же намеренно игнорировали остальные, была молодая леди примерно возраста Эванджелины, одетая в великолепное платье из драконьей чешуи цвета пылающих рубинов. С ней никто не заговаривал, но ее сложно было не заметить. Она была, пожалуй, самой красивой из всех здесь присутствующих, а ее наряд – безусловно, самым смелым. Без присущих северной моде длинных рукавов, а если точнее, рукавов на нем не было вовсе, чтобы открыть взору окружающих ее гладкую смуглую кожу и витиеватые чернильные рисунки драконьего пламени, покрывавшие руки словно перчатки.

Эванджелина взяла два хрустальных бокала и направилась к девушке, которая слегка покачивалась, как будто танцевала сама с собой.

– Разделишь со мной? – Эванджелина протянула один из своих напитков.

Девушка смерила оценивающим взглядом бокал, а затем и Эванджелину, прищурив глаза.

– Не волнуйся, не отравлен. – Эванджелина сделала глоток из обоих бокалов в своих руках, прежде чем снова предложить девушке. – Видишь?

– Вот только в одном может быть яд, а в другом – противоядие. Я бы так и поступила. – Девушка сверкнула ослепительной дьявольской усмешкой, вызвавшей у Эванджелины впечатление, что все-таки существовала причина, по которой ее избегали другие. Возможно, эта особа была не такой безобидной. А может, Эванджелине просто не давало покоя предостережение Марисоль о коготках и зубках, которые могут пустить в ход другие девицы.

– Кстати, я Эванджелина.

– Знаю, – промурлыкала девушка. Эванджелина ожидала, что незнакомка представится в ответ, но та лишь сказала: – Я узнала розоватые волосы. А еще обратила внимание на то, как ты искала принца, когда вошла. Правда, недостаточно высоко смотрела. – Девушка, наконец, приняла бокал и с его помощью указала на королевское дерево-феникс.

Эванджелина недоумевала, как ей раньше не пришло в голову взглянуть туда. Теперь, когда она знала, где искать, Аполлона и его своеобразную позу было невозможно не заметить. Принц разместился на деревянном балконе, расположенном высоко на дереве, дерзко перевалившись через перила.

Он создавал образ удалого принца, разодетого в оттенки вина и дерева и увенчанного золотой короной в форме переплетающихся оленьих рогов. С такого расстояния она не могла рассмотреть все его черты, но заметила, как Аполлон, вальяжно развалившись на перилах, с предельной сосредоточенностью смотрел вниз, словно отчаянно искал любовь всей своей жизни. Он выглядел так, как будто позировал для портрета. Нет…

Он и впрямь позировал для портрета!

Эванджелина заметила еще один балкон, скрытый среди деревьев на другой стороне поляны. Там художник лихорадочными взмахами кисти запечатлевал драматическую позу принца.

– Ты должна увидеть Аполлона, когда на улице потеплеет, – пробормотала девушка рядом с ней. – Он всегда принимает такие позы, только без рубашки.

– Он часто так делает?

Незнакомка энергично закивала.

– Было довольно занятно наблюдать, как его младший брат, Тиберий, насмехается над ним, пуская из лука стрелы или выпуская на него стадо котят.

– Думаю, мне бы понравилось это зрелище.

– Это было фантастически. Тиберия, увы, здесь нет. – Девушка вздохнула. – Месяцы назад у принцев произошла размолвка. Тиберий исчез на несколько недель, и никто не знал, куда он направился, но после своего возвращения избегает большинства мероприятий.

– Что… – По шее Эванджелины пробежал холодок, заставив ее напрочь позабыть о том, что она собиралась сказать дальше, вместо этого в голове крутилось лишь одно имя. «Джекс».

Она не знала, откуда ей знакома причина внезапно возникшего холода, но она готова была поставить собственную жизнь на то, что Принц Сердец только что явился на вечер.

13

«Не оборачивайся».

«Не оборачивайся».

«Не…»

Эванджелина собиралась взглянуть лишь одним глазком. Просто чтобы убедиться, что он действительно здесь, что покалывающий кожу незримый холод не был вызван каким-нибудь невидимым призраком или дуновением ветра.

Первым делом ее взгляд устремился к арке. Джекс едва пересек ее, и туман, окутывающий лес снаружи, по-прежнему цеплялся за пряжки его сапог, пока он пересекал поляну.

Холод, ударивший в затылок Эванджелины, растекался вниз по шее и декольте. «Что он здесь забыл?»

С тех пор как она видела его в последний раз, Джекс сменил цвет волос на поразительный темно-синий оттенок. Если бы острые черты лица не были столь выделяющимися, Эванджелина, возможно, не узнала бы его настолько быстро. Но даже лицо его выглядело холоднее, чем раньше. Губы бога Судьбы превратились в две зловещие складки, глаза стали ледяными, а идеальная кожа – еще более мраморной, чем ей запомнилась, – бледной, гладкой и непроницаемой.

В церкви еще присутствовал намек на извращенную игривость, которая смягчала некоторые его безжалостные черты. Но все исчезло. Он чего-то лишился с тех пор, как она видела его в последний раз: будто раньше в нем была частица человечности, а теперь не осталось и ее. Теперь он был Мойрой целиком и полностью, и Эванджелине нужно было позаботиться о том, чтобы бог не обнаружил ее.

– А-а, ты заметила лорда Джекса.

Эванджелина резко повернулась к своей новой подруге.

– Он доверенное лицо Аполлона, – поведала девушка. – Но он не поможет завоевать принца.

– Я… он просто показался мне знакомым, – пролепетала Эванджелина. И она старалась, действительно старалась не смотреть на него снова.

Их предыдущая с Джексом встреча завершилась тем, что он ушел, когда она обернулась в камень. Эванджелина не хотела знать, на что еще он может обречь ее, если заметит. Но сейчас она была подобна приливу, притягиваемому необъятной силой луны. Неудивительно, что волны постоянно разбивались; они, должно быть, ненавидели это притяжение так же сильно, как и она.

Когда она обернулась, Джекс все еще пробирался сквозь толпу, всем видом показывая хладнокровность, грациозность и безразличие. Вместо традиционного камзола на нем была свободная рубашка из серого льна, брюки цвета воронова крыла и грубые кожаные сапоги такого же темного оттенка, что и подбитая мехом накидка, небрежно наброшенная на одно из его расправленных плеч. Он не выглядел так, словно явился на празднество, – даже пуговицы на его рубашке были не все застегнуты, – но завладел вниманием не только Эванджелины. Люди отворачивались от Аполлона, развалившегося на перилах балкона, чтобы просто понаблюдать за тем, как Джекс бесцеремонно игнорирует всех, кто пытается с ним заговорить.

Никто, казалось, не боялся его так, как следовало бы. Никто не вздрагивал, не бледнел и не спасался бегством. Эванджелина так и не узнала, в какие именно неприятности угодил Джекс во время Недели Террора, но с тех пор, по всей видимости, решил скрывать свою истинную суть. Здесь он был просто молодым наглым аристократом с безжалостным лицом и правой рукой принца.

Джекс направился прямиком к дереву-феникс, и стражники незамедлительно позволили ему взойти по лестнице, извивающейся вверх по спирали. Ни разу его взгляд не сбился с пути и не задержался на ней. И оно было к лучшему. Эванджелина не хотела, чтобы Джекс заметил ее.

– Лорд Джекс ни с кем не разговаривает, – сказала новая подруга Эванджелины. – Ходят слухи, что он оправляется от большого сердечного горя.

Эванджелина подавила в себе невеселый смешок. Джекс не показался ей убитым горем. Если уж на то пошло, он выглядел даже более бесчувственным, чем во время их последней встречи.

Самым безопасным для нее решением стал бы побег с этого вечера. Улизнуть обратно через арку, пока Джекс не видит. Но если она уйдет сейчас, то разочарует императрицу и упустит свой выигрышный шанс встретиться с принцем Аполлоном.

Эванджелина оглянулась на балкон, где по-прежнему находился принц, развалившийся на перилах. Его поза была причудливой, но в то же время интересной и слегка напоминающей то, как мог бы повести себя Люк, будь он принцем. Не потому, что Люк был тщеславен. Он просто наслаждался вниманием. Он всегда любил подшучивать и отличался гостеприимством, и Эванджелина задумалась, не обладал ли Аполлон теми же качествами. Что, если принц Аполлон действительно был ее шансом на счастливую жизнь, а она сбежит из-за другого «что, если» по имени Джекс?

От одной только мысли о нем шрамы на ее запястье начали пульсировать. Но Джекс даже не заметил ее.

– Что еще ты слышала о лорде Джексе? – поинтересовалась Эванджелина. – Ты знаешь, почему он здесь? Он тоже какой-то посол?

– Ох, нет. – Незнакомка рассмеялась. – Я абсолютно уверена в том, что Джекс был бы отвратительным послом. До меня доходили слухи, что его сослали сюда после того, как он ввязался в какую-то неприятную историю с южной принцессой.

Это было сказано так, как большинство людей делятся обычными сплетнями, легко и сухо, как игристое вино. Но эти слова вызвали у Эванджелины чувства, далекие от игристости. Она вспомнила, как сестра императрицы, Донателла, упомянула о том, что может развязать войну, если столкнется с кем-то на Севере. Могла ли она иметь в виду Джекса? И не в том ли причина, по которой Джекс покинул юг, что совершил нечто ужасное с принцессой Донателлой?

– А ты знаешь, что произошло на самом деле?

– Трудно сказать наверняка, учитывая, как здесь перевирают истории, но я думаю, южная принцесса – та, что разбила его сердце.

Эванджелина постаралась скрыть свой скептицизм. Принцесса Донателла была милой и жизнерадостной – она очень понравилась Эванджелине. Но сложно было представить, чтобы человеческая девушка разбила что-то у Джекса.

– ЛаЛа! Эванджелина! – Раздавшийся позади них голос прервал разговор. – Я хотел поговорить с вами!

Эванджелина бросила взгляд через плечо.

Мужчина, выглядевший в точности как Кутлас Найтлингер и одетый в те же черные кожаные штаны и рубашку с кружевным воротничком, направлялся к ним.

– Кристоф Найтлингер, – представила его незнакомка, которая, по всей видимости, и была той самой ЛаЛой, о которой писали в «Ежедневной Сплетне». И, похоже, все близилось к тому, что они вновь окажутся в газетах.

У Эванджелины все сжалось внутри. Хотя Кристоф по-доброму писал о ней в своих сегодняшних статьях, она не хотела давать еще одно интервью, в котором все ее слова исказят, превратив в сироту без гроша в кармане, строящую козни за спиной принца, или чего похуже.

– Еще не поздно сбежать? – прошептала она.

– Возможно, но я всегда могу сказать, что отпугнула тебя, пригрозив отстричь твои прекрасные розовые волосы, едва ты заговоришь с Аполлоном сегодня вечером.

Сначала Эванджелина подумала, что незнакомка шутит, но на ее лице вновь показалась та дьявольская усмешка.

– Не смотри на меня так испуганно. Мне просто нравится быть в газетах. – ЛаЛа приподняла свой бокал, словно собиралась произнести тост самой себе. – Несмотря на то, что пишут в «Ежедневной Сплетне», я уже знаю, что у меня нет реальных шансов выйти замуж за принца, но мне нравится быть частью веселья. А теперь убирайся, пока не стало поздно.

– Я твоя должница, – пообещала Эванджелина, прежде чем унестись прочь.

Ее юбка была слишком тесной, чтобы шагать быстрее, и она не отдавала себе отчет о том, куда идет. Эванджелина была настолько поглощена угрозой, которую представлял собой Кристоф, что позабыла о другой угрозе, пока не врезалась в его твердую грудь.

Эванджелина попыталась выпрямить осанку, придав тем самым себе храбрости, в то время как сердце ее бешено колотилось.

Она видела Джекса издалека, но вблизи он выглядел совершенно иначе. Парень будто соткан был из тысячи маленьких осколков одновременно. Опустошение, сотворенное из волос, синих, как темные океанские волны, и острых, как треснувшее стекло, губы, которые с удовольствием прорезали бы ее изнутри.

«Как никто из присутствующих мог не знать, что он – Мойра?»

Эванджелина чувствовала, как его нечеловеческий взгляд скользит по ее коже, заставляя кровь бурлить, пока глаза бога Судьбы пробегали по каждой серебряной ленте, плотно обвивающей ее бедра, талию, грудь. Он прекратил осматривать ее, опустив глаза в пол, словно она была недостойна его взгляда.

– Что ты здесь делаешь? – Он подбросил одной рукой покрытое золотом яблоко. – Я думал, ты уже вышла замуж за того мальчика, которого любила. – Его голос стал еще более безжалостным, чем в тот день, когда она слышала его последний раз и когда он бросил ее в саду обращенной в камень.

Эванджелина попыталась сдержать себя, чтобы не наброситься на него. Ей нужно было уйти от Джекса, а не вести с ним споры. Но что-то в его безразличии заставило ее трепетать еще больше.

– Ты разрушил все мои шансы на отношения с Люком, когда натравил на него волка!

Джекс перестал подбрасывать свое яблоко.

– Я никогда не натравливал волка. Это слишком грязный поступок. – Изучив ее немного, он наконец-то встретился с ней взглядом.

Она готова была поклясться, что раньше его глаза были ярко-синими, но сегодня они приобрели бледно-голубой, словно лед, оттенок и стали совершенно бездушными. От одного его взгляда Эванджелина похолодела. Она подумала про ЛаЛу, утверждавшую, что его сердце якобы разбила принцесса Донателла. Но следующие слова Джекса напрочь уничтожили всякую симпатию, какую Эванджелина могла к нему испытывать:

– Значит, в конце концов, ты его не любила. Волк растерзал его до неузнаваемости или ты просто взглянула на его изуродованное лицо и убежала в другую сторону?

Эванджелина нахмурилась. Джекс мог думать о ней самое худшее, потому что сам наверняка бы так и поступил. Но она не стала его поправлять. Пусть лучше бог Судьбы думает плохо о ней, чем узнает, что оказался прав, а настоящая причина проблем с Люком заключалась в том, что он выбрал Марисоль, а после исчез. Но Эванджелина не собиралась зацикливать на этом свое внимание. Она приехала сюда, чтобы позабыть о Люке, найти новый счастливый финал, и планировала, что это произойдет совсем с другим принцем, а не с тем, кто стоит перед ней.

– Я бы не хотела обсуждать это с тобой, к тому же всех зовут на ужин…

– О нет, Лисичка. У нас с тобой есть незавершенное дельце. – Джекс уронил яблоко и обхватил ее шею, придавив пульс холодной ладонью.

– Джекс… – задыхаясь, промолвила Эванджелина. – Что ты делаешь?

И как он ее назвал?

Его другая рука скользнула в ее волосы, растрепав локоны. Прикосновения Принца Сердец были неуместными и крайне интимными, как и слишком личное прозвище, которое он только что ей дал. Она чувствовала, как ее шансы на счастливую жизнь тают на глазах, услышав, как разговоры на вечере перешли на шепотки. Сотни языков внезапно заговорили о возмутительном жесте Джекса, который он исполнил прямо под балконом принца.

– Джекс, я сказала, что поцелую троих людей, но не тебя.

– Тогда почему не сопротивляешься? – насмехался он.

– Я не могу бороться с тобой, ты – бог Судьбы.

– Лжешь. Я не чиню тебе боли и не целую тебя. – Он переместил руку на ее шею, чтобы поиграться с пульсом, нежно проводя пальцами вверх и вниз по бешено пульсирующему тук-тук-тук в венах, заставляя ее сердце биться еще быстрее. – Я думаю, это возбуждает тебя.

– Ты бредишь! – Эванджелина наконец-то отстранилась. Ее сердце бешено колотилось, но дело, вне всяких сомнений, было не в возбуждении. Хотя, возможно, имелся некий крошечный намек на это, но она не могла понять, откуда оно взялось.

Джекс рассмеялся.

– Расслабься, Лисичка. Я не собираюсь погубить тебя. – Он взял ее за запястье и притянул к себе ближе, насмешливо изображая танец.

Она отступила назад, и он подался вперед, пока ее бедра не уперлись в твердый стол.

– Что ты делаешь, Джекс?

– Пытаюсь сделать тебя интригующей. – Он склонился ближе. Джекс не касался ее нигде, кроме запястья, но наблюдающие со стороны могли бы подумать, что они находятся на грани поцелуя, лишь глядя на его позу и наклон головы. И только Эванджелине довелось лицезреть его потухший мертвый взгляд. – Раньше ты была незначительной угрозой, которую, по мнению окружающих, можно с легкостью устранить, если не смотреть в твою сторону. Но теперь, когда я почтил тебя своим вниманием, счесть тебя незаметной будет не так просто.

– Ты слишком высокого о себе мнения, – прошипела Эванджелина.

Но люди определенно смотрели. По крайней мере половина присутствующих уставилась прямо на них. Боковым зрением она уловила, как Кристоф Найтлингер достал перо и начал что-то записывать в блокнот.

– Если тебе повезет, – пробормотал Джекс, – Аполлон тоже наблюдает и сгорает от ревности.

– Я не хочу вызывать его ревность.

– Ты должна. Это упростит задачу, потому что Аполлон – первый человек, которого я хочу, чтобы ты поцеловала.

Одним из своих неестественно резвых движений Джекс отпустил ее запястье, вытащил из сапога украшенный драгоценными камнями кинжал и уколол кончик безымянного пальца. Темно-алая кровь заблестела ослепительными крупинками золота.

Эванджелина попыталась отстраниться, но он действовал быстрее. Джекс поднес к ее рту палец и прочертил вдоль губ кровью. Металлической и сладкой. Невероятно сладкой. Она хотела возненавидеть этот вкус, но он был скорее ощущением, чем оседающим на языке послевкусием. Чувством, напоминающим идеальный заключительный аккорд, прежде чем сон окончится. Последними проблесками солнечного света перед надвигающимся дождем; упущенными желаниями, которые почти осуществлены. Эванджелина хотела слизнуть с губ…

– Нет. – Джекс сделал быстрый жест рукой, накрыв ее губы своими пальцами. – Не облизывай, ты должна позволить крови впитаться в губы, иначе магия не сработает.

Эйфория Эванджелины превратилась в холодный, липкий ужас. Заключая сделку с Джексом, она боялась целоваться с незнакомцами – но ей и в голову не приходило, что поцелуй может навредить им, что Джекс может запятнать ее губы кровью и заразить своей магией.

– Что ты сделал? – спросила она. – Что случится, если я поцелую принца Аполлона?

– Когда, – бесцеремонно поправил Джекс. – Если ты не поцелуешь принца Аполлона до окончания сегодняшнего торжества, то умрешь. Что будет очень досадно, ведь есть способы и получше уйти из жизни. – Бесстрастные глаза Джекса опустились на рот, который он только что окрасил своей кровью.

А затем он направился к остальным участникам вечера.

14

Эванджелина не знала, подвластно ли время магии и работает ли она на Севере иначе. Но она готова была поставить свою жизнь на то, что в тот самый миг, как Джекс зашагал прочь, ход времени ускорился.

Ужин проходил за изысканно накрытым столом, окружавшим дерево-феникс. Стол был уставлен оловянными кубками и медовыми свечами в форме за́мков, а рядом с каждой тарелкой стояли деревянные фигурки крошечных драконов с именами. Имя Джекса разместилось подле ее имени. Он не явился на ужин, но его кресло никогда не пустовало и привлекало к себе любопытных вельмож: Принц Сердец, очевидно, был прав, говоря, что его внимание сотворит чудеса с ее известностью.

Все вокруг проявляли дружелюбие в духе «Я говорю с тобой только потому, что кто-то другой выставил тебя как важную персону». Эванджелина услышала немало комплиментов, начинавшихся словами «Какой красивый цвет волос, прямо как у той принцессы», – и, конечно, никто не мог вспомнить, какое у той принцессы имя или за каким принцем она была замужем, но едва ли не каждый акцентировал на этом внимание. Эванджелина изо всех сил старалась быть учтивой и вежливой, но все, о чем она могла думать, – это поцелуй с принцем Аполлоном. Часть ее была слегка заинтригована этой идеей – кто бы не захотел поцеловать принца? – но Эванджелина не желала, чтобы все случилось именно так. Она не желала навязывать ему свое общество, но и не знала того, почему Джекс хотел, чтобы она это сделала. Чего Джекс собирался этим добиться?

Ей хотелось надеяться, что Принц Сердец пошутил, сказав, что она умрет, если не поцелует Аполлона до окончания сегодняшнего вечера. Но Джекс создавал впечатление человека со смертельно серьезными намерениями, даже если его слова звучали будто насмешка. А учитывая то, как он бросил ее, когда она обратилась в камень, Эванджелине с трудом представлялось, что его может заботить тот небольшой факт, что она обратится в труп. Или…

– Простите, мисс Фокс. – Дворцовый слуга похлопал ее по плечу. – Пришло ваше время умирать.

Эванджелина вздрогнула, но быстро осознала, что слуга сказал совсем не это. На самом деле он сказал: «Пришло ваше время встретиться с принцем». Но в тот момент ей казалось, что это одно и то же. В голове возникала лишь одна версия, почему Принц Сердец хотел, чтобы она поцеловала принца Аполлона: Джекс хотел его убить. Джекс окрасил ее губы своей кровью, передав часть своей магии, а дар его заключался в роковом поцелуе – и это, вполне возможно, означало, что и поцелуй ее теперь смертелен.

Ее дыхание участилось, когда она приблизилась к ступеням, огибающим дерево-феникс.

Джекс прислонился к перилам у самого основания лестницы, запрокинув голову, а заслонившие его глаза голубые волосы создавали впечатление, будто он прождал ее всю ночь.

– Готова, лапочка?

Он протянул руку, как джентльмен.

Эванджелина проигнорировала его жест, но наклонилась достаточно близко, чтобы задать свой вопрос, когда они начали подниматься по винтовой лестнице:

– Почему ты хочешь, чтобы я поцеловала принца Аполлона? Это убьет его?

Джекс искоса взглянул на нее.

– Я ценю хорошее воображение, но используй его для поцелуя с принцем, а не для размышлений о возможных последствиях.

– Я не собираюсь целовать его, пока ты не скажешь мне, зачем тебе это.

– Если бы я хотел, чтобы ты убила принца, то не поднимался бы с тобой по этой лестнице. – Джекс обхватил ее рукой, от которой она только что отказалась. Рукава его серой рубашки были закатаны, и она могла ощущать его кожу, прохладную и твердую, точно камень. От прикосновения тело Эванджелины покрылось крошечными непрошеными бугорками, когда он притянул ее к себе ближе. – Нет смысла заставлять другого человека совершать убийство, если ты будешь находиться с ним в одной комнате.

Эванджелина хотела продолжить их спор, но Джекс достаточно убедительно обозначил свою точку зрения, что принесло небольшое облегчение. Эванджелина на самом деле не хотела умирать, но также она понимала, что не сможет поцеловать принца, думая, что это навредит ему.

– Если не в этом твой план, то что произойдет, когда я поцелую его?

– Зависит от того, насколько ты хороша. – Леденящий душу взгляд Джекса опустился на ее губы. – Ты ведь умеешь целоваться?

– Конечно, я умею целоваться! – Она выдернула руку.

Джекс нахмурился.

– Почему ты так злишься? Считаешь принца уродливым?

– Дело не в том, как он выглядит. Я не хочу причинять ему боль.

– Я не собираюсь просить тебя довериться мне, потому что ужаснее идеи не придумать. Но ты можешь поверить, что если бы я хотел твоими руками чинить вред Аполлону, то меня бы не было поблизости.

Воздух наполнился вязкими ароматами бальзама и дерева, когда они добрались до вершины лестницы. Над ними шелестели золотисто-коричневые листья, и Эванджелина заметила не меньше полудюжины стражников в одинаковых золотисто-коричневых мундирах, сидящих на ветвях, которые, сплетаясь друг с другом, создавали крышу балконных покоев принца Аполлона.

Она бросила на Джекса испуганный взгляд.

– Не волнуйся, – прошептал он. – Никто не собирается пускать в тебя стрелу за поцелуй с принцем.

Но что-то должно было случиться, когда она поцелует принца. Эванджелине следовало приложить больше усилий, чтобы выпутаться из этой ситуации. Она подумала о том, что сейчас для этого самое лучшее время.

Принц Аполлон стоял у перил своего балкона, повернувшись спиной к Эванджелине и наблюдая за происходящим внизу. Но затем он отошел в сторону и повернулся.

Он был высоким, но не таким невероятно привлекательным, как Джекс.

Лицо Аполлона было, скорее, интересным и выходило за рамки представлений о классической мужской красоте. У него был слегка изогнутый орлиный нос, который мог бы выглядеть громоздко на лице другого человека, но и все остальные черты его были немного гротескными: начиная от густых темных бровей и заканчивая глубоко посаженными глазами. Кожа принца была с оливковым отливом. Волосы – густыми, темными и коротко стриженными, чтобы лучше подчеркнуть его мужественные черты. Он избавился от короны из оленьих рогов, но всем своим внешним видом продолжал выказывать свой королевский статус. Преисполненный властности, он оперся локтем на перила своего балкона и одарил ее улыбкой, которая так и кричала: «Может, я и не самый красивый человек в этой комнате, но ты все-таки заинтригована».

Эванджелина не могла отрицать, что она заинтригована. Хоть и сомневалась в истинной причине этого: то ли потому, что он был просто принцем, то ли из-за того, что он очаровывал ее своими глазами. Люк тоже пытался очаровывать взглядом, но до уровня Аполлона ему было далеко: глаза принца были глубокого карего оттенка с янтарным переливом и крошечными вкраплениями сияющей бронзы.

– У тебя текут слюнки, – сказал Джекс, и ему даже не хватило порядочности умолчать об этом.

Аполлон рассмеялся, мрачновато-мелодично и совершенно уничтожающе.

Эванджелина подумывала, не спрятаться ли ей, но пространство под балконной площадкой было слишком маленьким, чтобы туда нырнуть, а принц уже приближался.

– Не расстраивайтесь, мисс Фокс. – Аполлон сократил расстояние между ними и остановился. Она удивилась, что, несмотря на выразительность его лица, он оказался всего на пару лет старше. Девятнадцать или двадцать один, не больше. – Я думаю, наш общий друг ревнует. Он уже несколько недель напевает мне о том, как вы великолепны, но до сих пор я считал, что он лишь преувеличивает.

– Джекс рассказывал обо мне? – Эванджелина даже не пыталась скрыть своего потрясения, когда ее взгляд метнулся в сторону бога Судьбы.

Он уже отошел от нее, чтобы побродить по небольшому помещению, и встретил ее взгляд с тем же молчаливым равнодушием, которое проявлял ко всем остальным, впервые появившись на торжестве. Если бы взгляды могли говорить, этот бы сказал ей: «Только потому, что я говорил это, не значит, что я действительно так считаю».

Но он говорил. Ей было все равно, имел он в виду это или нечто другое. Джекс вел себя так, будто ее появление этим вечером стало для него неожиданностью и все случилось спонтанно, хотя и знал о ее приезде в течение нескольких недель. Он подстроил этот поцелуй. Зачем? Чего добивался Джекс? Что произойдет, когда она поцелует принца?

Эванджелина не могла придумать ни единой новой версии. Она пыталась, но ей все труднее было сосредоточиться. Ей казалось, что с сердцем было что-то не так. Оно учащенно билось, когда она впервые повстречалась с Джексом, но сейчас у нее будто бы было два сердца – ее пульс бешено колотился, болью отдаваясь в груди, словно удары могут скоро закончиться.

Когда она снова взглянула на Аполлона, ее сердце заколотилось сильнее: «Поцелуй его. Поцелуй его. Поцелуй его».

Это было похоже не столько на желание, сколько на потребность.

Аполлон стоял достаточно близко, чтобы она могла сделать один шаг, наклонить голову и прижаться губами к его губам. Но Эванджелина не хотела делать этого, не попытавшись сначала узнать, почему Джекс это подстроил.

Вместо этого ей удалось лишь спросить:

– Насколько хорошо вы знаете Джекса?

Дерзкая улыбка принца дрогнула.

– Я не привык, чтобы дамы, приходя сюда, расспрашивали о других молодых людях.

– Прошу, не сочтите мой вопрос за интерес к Джексу. Мне вовсе не интересен Джекс…

– Но вы продолжаете произносить его имя. – Слова Аполлона прозвучали дразняще, но в его взгляде этого не чувствовалось. Он смотрел на нее так, как в воображении Эванджелины портреты взирали на людей, когда те поворачивались к ним спиной. Никаких больше притягательных улыбок. Никаких обворожительных карих глаз. Этот взгляд был сродни ножу, который извлекли из ножен и лезвие которого подставили под луч света.

Уверенность принца Аполлона, казалось, имела свои пределы, а может, он все-таки был не настолько уверен в себе. Может, они с Джексом были скорее соперниками, нежели друзьями? Может, тут крылась какая-то связь? Эванджелина все еще не понимала, чего на самом деле добивается Джекс и что даст ему простой поцелуй, но у нее не было времени разбираться в этом.

Ее сердце теперь не просто колотилось, оно болело, напряженно сжималось. Джекс сказал, что если она не поцелует принца к окончанию празднества, то умрет, – и хотя конец еще не наступил, Эванджелина знала, что эта встреча подходит к завершению. Поза Аполлона изменилась; он собирался отпустить ее. Скоро он повернется и уйдет, не проронив больше ни слова. Если она собиралась поцеловать его, то это был ее последний шанс.

Эванджелина подняла глаза, стремясь отыскать его губы, но почему-то скользнула взглядом поверх широкого плеча Аполлона в сторону Джекса. Он прислонился к перилам балкона, подбрасывая своими длинными пальцами серебряную монету.

Уголок его рта слегка дрогнул, пока он продолжал подбрасывать монетку, беззвучно повторяя одними губами: «Поцелует? Или умрет? Поцелует? Или умрет?»

Эванджелина рано или поздно умрет, но ей не хотелось, чтобы это случилось сегодня вечером.

Она перевела свой взгляд на Аполлона. Пятна заплясали в ее глазах, превращая принца в размытое пятно ужаса.

– Простите меня.

Она потянулась, чтобы коснуться рукой его щеки, приподнялась на цыпочки и прижалась губами к его губам.

Аполлон не шелохнулся.

Сердце Эванджелины екнуло. Ничего не получалось. Аполлон собирался отстраниться и позвать стражу, которая несомненно застрелит ее, или арестует, или утащит с празднества за волосы. Но вместо того чтобы оттолкнуть ее, Аполлон прижался своими губами в ответ, словно именно так он зачастую заканчивал разговоры со своими гостьями, словно его ничуть не удивило желание Эванджелины заполучить на прощание поцелуй.

Его теплая рука опустилась на ее бедро и притянула Эванджелину ближе, а язык скользнул в рот, переплетаясь с ее языком, словно даря ей прощальный подарок.

Ее щеки вспыхнули от мысли, что Джекс наблюдает за их близостью, но она не отстранилась. Навыки Аполлона оказались лучше, чем у Люка, который всегда действовал с некоторой нетерпеливостью. И все же в том, как Аполлон прикасался к ней, было больше практики, чем страсти.

В голове Эванджелины промелькнул вопрос, не просил ли он художников запечатлеть его поцелуй, и не потому ли все это слегка напоминало представление.

Его пальцы нежно сжали ее бедра, впившись ровно настолько, чтобы она вздрогнула от неожиданности.

– До свидания, мисс Фокс, – прошептал он ей в губы. – Мне понравилось это больше, чем я ожидал. – Он начал было отстраняться, но тут же с новой силой обхватил ее.

И снова поцеловал. Губы принца с жадностью накрыли ее губы, в то время как свободная рука зарылась в волосы, распустив остатки завитых локонов, которые Джекс растрепал до этого. Аполлон завладел ее ртом. Вкус его был похож на похоть, ночь и что-то утраченное, что должно было остаться таким.

Сердце Эванджелины превратилось в барабан, стучащий все сильнее и быстрее, пока он плотнее прижимался к ней. Их разделяли несколько слоев одежды, но она чувствовала исходящий от него жар. Гораздо больше тепла, чем она когда-либо ощущала с Люком. Слишком жаркий, слишком голодный. Аполлон пылал, словно огонь, пожиравший на своем пути все, а не согревавший теплом. И все же какая-то ее часть желала быть обожженной или, по крайней мере, опаленной.

Она обвила обеими руками его шею.

Рот Аполлона покинул ее губы и спустился к горлу, поцелуй за поцелуем оставляя следы по пути к ее…

Холодная рука сжала ее плечо и вырвала из объятий принца.

– Думаю, нам пора идти.

Джекс потянул ее к лестнице, ведущей с балкона вниз, с внеземной скоростью. На мгновение Аполлон был единственным, что могла чувствовать Эванджелина, а затем она оказалась в твердой хватке Джекса, прижимавшего ее к своему прохладному боку, пока уводил девушку к ступенькам.

– Продолжай идти, – скомандовал он. Его глаза из цвета бездушного льда превратились пронзительно-синие. – Не оглядывайся.

Но ей, конечно же, не терпелось оглянуться. Она должна была увидеть, что натворила.

Аполлон остался стоять на месте – к счастью, он был еще жив, – но выглядел совсем не правильно. Он замер посреди комнаты и сосредоточенно водил пальцем по своим губам. Водил и водил, как будто это действо могло раскрыть ему суть произошедшего – почему он утратил контроль над собой вместе с девушкой, от которой собирался отвернуться.

Эванджелина задавалась тем же вопросом.

Аполлон поймал ее взгляд. В его глазах до сих пор пылали угольки пламени, но трудно было понять, была это страсть или гнев.

– Джекс, что ты наделал? – прошептала она.

– Дело не в том, что наделал я, Лисичка. Дело в том, что наделала ты. А завтра вечером тебя ждет еще больше.

15

Ежедневная Сплетня

(продолжение на стр. 1)

Эванджелина Фокс оправдала свою репутацию темной лошадки! В то время как большинство присутствующих на вчерашнем ужине дам прихорашивались перед встречей с принцем Аполлоном, Эванджелина Фокс была замечена в нечестивых объятиях с одним из приближенных друзей принца.

Мне доподлинно неизвестно, в чем кроется причина таких действий: то ли до Эванджелины дошли слухи, что Аполлон может и вовсе не выбрать себе невесту, и потому девушка решила положить глаз на кого-то другого, то ли она надеется заставить Аполлона ревновать. Но, по всей видимости, я оказался прав, назвав ее рискованной ставкой.

16

Эванджелина старалась не обращать внимания на кружившие вокруг нее шепотки и необъятную пустоту внутри. Она была на Великолепном Севере, на родине сказок ее матери, в окружении фантастических достопримечательностей, и собиралась отведать запеченное маленьким драконом яблоко. Но слухи были подобны злодеям в конце историй. Они просто не хотели умирать.

– Это она, ставлю три дракончика, что она.

– Я читала, что прошлой ночью она поцеловала одного из друзей принца Аполлона…

– Не обращай на них внимания, – сказала Марисоль, бросив меткий уничтожающий взгляд через плечо на скопление бормочущих позади них людей. – Им следовало бы знать, что не стоит верить всему, что они читают в скандальных газетах, – громко добавила она.

И Эванджелина чуть сильнее полюбила сестру. Хотя многое из того, что Кристоф написал о ней в утренней газете, было правдой. Ее видели в непристойной позе с Джексом, когда он держал ее так, будто хотел поцеловать, а после прижал к столу и измазал ее губы своей кровью. Желудок Эванджелины скрутило от одной только мысли об этом.

Марисоль сочла все это ложью, как только увидела газету, и Эванджелина не стала ее поправлять. Она лишь пыталась выбросить поскорее произошедшее из головы, поскольку они с Марисоль отправились этим утром исследовать бесконечные уровни торговых лавочек в шпилях, чтобы не терять почем зря ни единой проведенной на Севере минуты. Ее сводная сестра искала северные рецепты и редкие ингредиенты, а Эванджелина хотела отыскать невероятные вещи, упомянутые в рассказах ее матери, – например, запеченные дракончиками сладкие яблоки, которые они сейчас ждали.

Ее мама говорила, что драконий огонь всему придает сладости. Предполагалось, что запеченные в огне дракончиков яблоки по вкусу должны напоминать настоящую любовь. Очередь за лакомствами была такой внушительной, что Эванджелина и Марисоль простояли в ней почти полчаса. Все это время местные жители не переставали болтать об Эванджелине и ее, по слухам, поцелуе с другом Аполлона.

Эванджелина испытала облегчение оттого, что именно это событие стало сегодняшней сплетней. Все могло быть гораздо хуже. Прошлой ночью она покинула ужин, опасаясь, что ее действительно случившийся поцелуй с Аполлоном околдовал его. Она пребывала в ужасе от мысли, что сегодня утром откроет скандальные полосы и узнает, что с принцем случилось нечто ужасное. Но единственное, что изменилось, – это ее репутация, а то, о чем болтали люди, казалось не таким страшным. И все же они ее тревожили.

Она снова задалась вопросом, чего на самом деле добивался Джекс. Эванджелина уловила тень соперничества между Джексом и Аполлоном. Но она не понимала, какая в этом роль уготована ей. Принц Сердец чего-то ждал от этого поцелуя. Но чего?

Эванджелина потерла запястье. Осталось только два шрама в форме разбитых сердец. Третий исчез вчера сразу после поцелуя. Джекс намекнул, что сегодня он получит от нее еще один поцелуй. Но для начала ему придется поймать ее, а на сегодняшнем торжестве девушка не планировала попадаться ему на глаза. Избежать первой Нескончаемой Ночи было невозможно. Утренние слухи могли сократить ее шансы заполучить Аполлона, но Эванджелине не верилось, что они разрушили их окончательно. Что-то произошло между ними, когда их губы сплелись воедино. Вопрос лишь в том, был ли огонь, разгоревшийся во время их с Аполлоном поцелуя, частью плана Джекса или даже для него произошедшее стало неожиданностью? Эванджелина не знала ответа, но надеялась встретиться с Аполлоном сегодня вечером и прояснить ситуацию прежде, чем Джекс отыщет ее.

– Соль! Покупайте соль и пряности! – выкрикивал продавец, толкая тяжелую тележку по мощеной улице. – Прямиком из шахт Ледникового Севера. В наличии сладкая, пикантная…

– Эванджелина, ты возненавидишь меня, если я оставлю тебя? – Марисоль с тоской взглянула на тележку с солью. – Я бы с удовольствием взяла домой немного ледниковых специй.

– Ступай, – отозвалась Эванджелина. – Я возьму для тебя яблоко.

– Все в порядке. Я не очень-то его хочу. – Марисоль уже готова была сбежать.

Эванджелина чувствовала, что, пусть ее сводная сестра и наслаждалась пребыванием на Севере, она еще не преодолела свою робость при виде всех этих крошечных драконов.

– Я наелась теми гоблинскими пирожными, которые мы купили раньше, – сказала Марисоль. – Но ты насладись! Встретимся в трактире.

Не успела Эванджелина возразить, как она оказалась в первых рядах очереди, а Марисоль была на пути к воплощению в жизнь своей кулинарной мечты об импортных специях.

– Держите, мисс. – Продавец протянул Эванджелине дымящееся яблоко на палочке, все еще искрящееся драконьим огнем.

Снаружи яблоко покрывала карамелизированная золотистая корочка, а когда оно наконец остыло достаточно, чтобы Эванджелина могла откусить, на вкус оно оказалось горячим, обжигающе сладким и напоминающим Джекса…

Эванджелина закрыла глаза и выругалась.

Внезапно ей расхотелось есть яблоко.

Пара заблудших пятнистых синих дракончиков порхала вокруг ее рук, и она отдала им свое угощение, направляясь к вздымающимся по спирали лавочкам.

Близился закат. Небо затянуло дымкой фиолетового цвета и серыми облаками, говорившими о том, что пришло время возвращаться в свою комнату в «Русалке и Жемчужинах» и собираться на Нескончаемую Ночь. Но Эванджелина была не готова к этому.

В тот день они с Марисоль посетили, наверное, не менее пятидесяти лавок, и среди них нашлась одна, куда ей хотелось вернуться. «Потерянные и найденные истории и другие занятности». Фасад лавки выглядел застаревшим и потрепанным временем и покрытым выцветшей краской, но когда Эванджелина заглянула сквозь пыльное окно, то заметила книгу, которая никогда не попадала на полки за пределами Севера. «Баллада о Лучнике и Лисице».

История, которую ей рассказывала мама, история, истинного конца которой она так и не услышала. Она с интересом разглядывала книгу, пока не заметила вывеску:

Ушел на обед

Рано или поздно вернусь

К сожалению, «рано или поздно», похоже, так и не наступило. Только сейчас Эванджелина обнаружила, что табличка по-прежнему прилеплена к обшарпанной двери. Она постучала, на случай, если хозяин вернулся и просто забыл снять табличку, отпереть дверь и зажечь лампы.

– Есть кто-нибудь?

– Двери не отвечают.

Эванджелина вздрогнула и, обернувшись, заметила, как темнота окутала шпили, как вечер сменился сумерками быстрее, чем бывает обычно. Маячивший перед ней стражник был больше похож на тень, чем на человека. Эванджелина могла бы убежать, не узнай она суровый бронзовый шлем, скрывавший все, кроме глаз, вьющихся локонов и четко очерченных скул. Это был тот самый стражник, который охранял прошлой ночью арку. Он в шутку назвал ее принцессой и тем самым немного очаровал девушку. Но сегодня он не казался таким очаровательным.

– Ты следишь за мной? – спросила она.

– Зачем мне следить за тобой? Ты планируешь украсть сказки? – сказал он шутливым тоном. Но в его глазах полыхнула хищная искорка, как будто он хотел, чтобы она что-нибудь украла и пустилась от него наутек, дабы устроить за ней погоню.

Эванджелина украдкой взглянула за его спину, чтобы убедиться, нет ли поблизости кого-нибудь еще.

Стражник издал тихое «ту-ту-ту».

– Если ищешь кого-то, кто мог бы тебе помочь, то здесь этого не найдешь. И тебе не следует тут находиться. – Тон стал неожиданно обеспокоенным. Но его присутствие продолжало тревожить ее, особенно когда он указал головой в сторону вздымающихся вверх ступеней, которые обрывались теперь блуждающими полосами тумана, и узких мостов, что исчезали в темноте вместе с витринами лавок. – На шпилях ночью небезопасно. Людей, что теряются здесь, никогда не находят. – Он кивнул в сторону двери за спиной Эванджелины.

Повинуясь инстинкту, она обернулась. Сейчас было так темно, что ей едва удалось прочесть слова на табличке, которая, как оказалось, заметно выцвела и поистрепалась, и Эванджелина задалась вопросом, не провисела ли эта надпись на двери больше одного дня.

Когда она повернулась снова, таинственный стражник исчез. Эванджелина не стала ждать, чтобы проверить, вернется ли он. Она поспешила обратно по самым ближайшим ступенькам, не раз спотыкаясь о юбки.

Она готова была поклясться, что пробыла здесь менее часа, но прошло гораздо больше времени. Газовые фонари ожили, а улицы наводнили кареты, везущие людей на Нескончаемую Ночь.

Марисоль уже оделась к тому моменту, когда Эванджелина наконец добралась до их комнаты.

Поскольку сводная сестра любила выпечку, императрица прислала ей пышное платье с фестоном[8], открытыми плечами и двойной юбкой, выглядевшей так, будто один слой наряда был сделан из меда, а второй – из розового сахара.

– Ты будто была рождена для бала, – воскликнула Эванджелина.

Марисоль просияла, выглядя намного счастливее, чем когда-либо на юге.

– Я уже разложила твое платье на кровати.

– Спасибо. – Эванджелина обняла бы свою сводную сестру, но не хотела измять ее наряд. – Я на минуту.

Эванджелина старалась поторопиться. У нее не было времени завивать волосы щипцами, но удалось заплести косу-водопад, украсив ее шелковыми цветами, купленными в лавке накануне днем.

Сегодня ее платье имитировало цветочную решетку в саду ее матери, где она спасла свадьбу Марисоль. Но никто, глядя на нее, не подумал бы об этом. Основа лифа была выполнена из шелка телесного цвета, создавая впечатление, будто на ней нет ничего, кроме переплетающихся кремово-бархатных лент, ниспадающих до бедер. Там появлялись вкрапления мелких соцветий пастельных оттенков, которые становились все плотнее, пока каждый сантиметр ее подола не усыпали блистательные украшения в виде шелковых фиалок, обшитых драгоценными камнями пионов, лилий из тюля, вьющихся виноградных лоз и переплетающихся золотых брызг.

– Я готова… – Эванджелина замерла на пороге гостевой, где неподвижно стояла Марисоль, сжимая в руках лист черно-белой газетной бумаги.

– Кто-то подсунул его под дверь, – пропищала Марисоль, сминая пальцами с побелевшими костяшками лист, пока Эванджелина не выудила газету из ее рук.

17

Ежедневная Сплетня

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ПРОКЛЯТОЙ НЕВЕСТЫ

Автор: Кристоф Найтлингер

До меня дошли слухи, что знаменитая Милосердная Спасительница Валенды, Эванджелина Фокс, – не единственная известная леди с юга. Похоже, печально известная Проклятая Невеста Валенды, Марисоль Турмалин, также приехала сюда, чтобы разрушить Нескончаемую Ночь.

Шансы Эванджелины завоевать принца и так уже находятся в шатком положении после вчерашнего представления. Но, похоже, Проклятая Невеста так завидует ей, что полна решимости уничтожить любые оставшиеся возможности мисс Фокс выйти замуж за принца и стать нашей следующей королевой. Мои источники сообщили, что мисс Турмалин была замечена сегодня в нескольких высококлассных мастерских заклинаний и колдовства в поисках способов превратить Эванджелину обратно в камень.

Проклятая Невеста, вне всяких сомнений, явится на сегодняшнее празднество. Если вы увидите ее, держитесь подальше…

(Продолжение на стр. 3 ¾)

Эванджелина скомкала лист.

Зачем кому-то подбрасывать им это? Ей с трудом верилось, что кто-то был настолько жесток, чтобы подсунуть сплетню под дверь, и Эванджелина была разочарована, что ложь о Марисоль последовала за ней и сюда.

В тот день Марисоль ушла одна. Но даже если и забрела в лавку заклинаний, как утверждал Кристоф, то лишь по чистой случайности – сестра, верно, подумала, что это лавка экзотических рецептов. Марисоль была слишком пуглива в отношении магии, даже чтобы войти в лавку диковинок у них дома.

– Я не могу пойти. – Марисоль опустилась на стул и принялась расстегивать пуговицы на своих длинных шелковых перчатках.

– Прекрати. – Эванджелина схватила руку своей сводной сестры, прежде чем та испортила наряд окончательно. – Все знают, что скандальные статьи далеки от действительности. Ты ведь сама это говорила. Люди читают их для развлечения, а не в поисках правды.

– Но люди все равно верят им, – простонала Марисоль. – На этих страницах всегда есть доля правды, чтобы ложь воспринималась как реальность. Если я появлюсь на сегодняшнем вечере, как сказано в газете, для людей это станет доказательством того, что и остальная часть статьи – правда.

– Тогда докажи, что они ошибаются. Когда ты явишься сегодня на празднество, а я не превращусь в камень, люди поймут, что ты не хочешь проклясть меня.

– А если случится что-то ужасное и меня обвинят в этом?

Эванджелина хотела сказать своей сводной сестре, что не нужно беспокоиться о несчастьях, которые могут нагрянуть на Нескончаемой Ночи. Но она не могла с уверенностью давать такое обещание Марисоль, учитывая, что сегодня там будет Джекс.

– Если сегодня случится бедствие, то тебя, скорее всего, обвинят в нем, если ты не появишься. Легко очернить тень, когда ее не видно, но любой, кто познакомится с тобой лично, увидит, какая ты заботливая, добрая и чуткая.

– Я думаю, ты слишком сильно в меня веришь, – фыркнула Марисоль. – Просто позволь мне остаться здесь. В этом платье ты выглядишь так, как будто должна стать принцессой, а если возьмешь с собой меня, я наверняка разрушу твои оставшиеся шансы стать ею. Никому не нужно общество Проклятой Невесты.

– Ты не проклята. И меня не волнует, что станется с принцем. – Эванджелину так и подмывало сказать, что после слов, напечатанных о ней тем утром в «сплетниках», ее шансы на отношения с Аполлоном были невелики. Но Эванджелина не верила в это на самом деле. В ней теплилась надежда, что она еще встретится с принцем Аполлоном или обретет шанс на свое «долго и счастливо», как и верила она в ту же возможность для Марисоль. Все те сплетни и ложь, что печатались в газетах о ее сводной сестре, были далеки от истины. И если они с Марисоль появятся на сегодняшнем вечере вместе, улыбающиеся, счастливые и без тени страха на лицах, то это откроет людям глаза на правду и они перестанут верить всей этой грязной лжи.

– Одна из причин, по которой я вообще согласилась на эту поездку, – возможность взять с собой тебя. Я подумала, что если ты отправишься сюда вместе со мной, то сможешь вновь обрести уверенность в себе и, возможно, начать все с чистого листа. Нескончаемая Ночь – не просто бал, это шанс окунуться в сказку, изменить ход своей жизни и получить возможности, которые некоторые люди ищут всю жизнь! Это ночь, когда ты сможешь заново открыть себя, ослепить окружающих и доказать каждому глупцу, кто верит словам на страницах «сплетников», что ты не настолько ревнива, чтобы строить магические козни о превращении меня обратно в камень.

– Твои слова звучат убедительно. – Марисоль снова фыркнула, но на этот раз в ее голосе прозвучал смех.

Мнение сестры наконец-то начало изменяться. В голосе появилась легкость, а щечки приобрели здоровый розовый оттенок.

– Я пойду с тобой на бал, но только потому, что с моей стороны довольно глупо полагать, что я могу снизить твои шансы, когда ты так прекрасно выглядишь. Держу пари, ты получишь все пять предложений прежде, чем принц выберет свою первую партнершу для танца. – Марисоль протянула обтянутую перчаткой руку и коснулась одного из сотен шелковых цветов, нашитых на юбки Эванджелины.

– О нет! – Лоскуток ткани фиолетового цвета, оторванного от платья, оказался в пальцах Марисоль. – Мне так жаль…

– Все в порядке, – сказала Эванджелина. – Не обращай внимания. На платье так много цветов, что никто не заметит пропажу одной фиалки, если хорошенько не приглядеться. – И все же взгляд Эванджелины метнулся к поврежденному участку юбки, где раньше красовался цветок. Из ткани торчало пять фиолетовых нитей. Толстых нитей, которые не должны были так легко порваться.

Могла ли Марисоль нарочно оторвать цветок?

Эванджелина старалась отогнать эту жалкую мысль, закравшуюся ей в голову. Все это – лишь дурацкие сомнения, навеянные статьей Кристофа, что вновь возродила те подозрения, которые Эванджелина пыталась позабыть и оставить на юге. Марисоль ей не враг. Марисоль никогда бы не стала намеренно причинять Эванджелине вреда или портить ее платье.

Но сомнения Эванджелины были подобны соли. Одной щепотки хватило, чтобы изменить вкус ее мыслей. Она вспомнила внезапно помрачневшее лицо Марисоль после прочтения скандальной статьи, объявившей Эванджелину одной из фавориток. И Марисоль в тот день ушла одна. Эванджелине все еще хотелось верить, что если сводная сестра и забрела в лавку заклинаний, то это была чистой воды случайность, но вдруг она и впрямь немного ревновала? Что, если ревность побудила ее зайти в тот магазин, невзирая на страхи перед магией?

– Дамы, надеюсь, вы готовы. Пора выходить! – Дружелюбный голос Франжелики сопроводили два бодрых стука в дверь.

Минуту спустя они вместе уже выходили из трактира, направляясь к экипажу, запряженному четверкой вороных лошадей, столь же темных, как и остатки сомнений, все еще терзающих душу Эванджелины. Она вовсе не хотела думать о своей сводной сестре плохо, но правда заключалась в том, что наблюдения за Эванджелиной, которые описал Кристоф после вчерашней ночи, по большей части соответствовали действительности, так что, вполне возможно, он написал правду и о Марисоль.

– Прошу меня извинить. – Эванджелина остановилась, прежде чем войти в карету. Если Кристоф был прав насчет Марисоль, ей необходимо было в этом убедиться до своего прибытия на бал. – Кажется, я забыла свои перчатки. Сейчас вернусь.

Эванджелина помчалась обратно в трактир и вверх по лестнице, размахивая юбками с нежными цветами, никак не предназначенными для бега. Ей нужно было действовать быстро, она должна была убедиться, что ее сводная сестра не последует за ней. Если она ошибалась насчет Марисоль – а Эванджелина была почти уверена, что ошибалась, – ей бы не хотелось, чтобы та застала ее в своей комнате за поисками книг заклинаний. Если бы сводная сестра узнала, что даже Эванджелина испытывала искушение поверить в слова Кристофа Найтлингера, она была бы раздавлена.

Вернувшись в комнату, Эванджелина проскользнула мимо стола в гостиной, где намеренно оставила перчатки, и направилась прямиком в покои Марисоль. В очаге по-прежнему горел огонь, окутывая теплым светом спальню, точно такую же, как у Эванджелины, не считая витающих в воздухе ароматов ванили и сливок, что всегда исходили от ее сводной сестры.

В комнате нашлось немало книг, но они, по-видимому, не имели никакой магической подоплеки. Единственное, что обнаружила Эванджелина, – это стопка красивых розовых кулинарных томов на ночном столике.

«Рецепты Древнего Севера: Переведены впервые за пять сотен лет»

«Пеки, как гоблин-кондитер»

«Сладкая соль: Секретный ингредиент для всего на свете»

– Эванджелина…

Время остановилось, когда раздался голос Марисоль.

Повернувшись, Эванджелина увидела свою сводную сестру, стоящую в округлом дверном проеме.

Казалось, все сегодня подкрадывались к ней незаметно. «Нет», – быстро поправила себя Эванджелина. Марисоль не подкрадывалась. Просто Эванджелина слишком увлеклась своими подозрениями в ее колдовстве, что даже не услышала, как вошла сводная сестра.

– Что ты делаешь в моей комнате? – Крошечная морщинка растерянности, словно запятая, пролегла между миниатюрными бровями Марисоль.

– Прости, я… – Эванджелина лихорадочно оглядела комнату, подыскивая подходящие слова. – Ты, случайно, не видела мои перчатки?

– Не эти, случайно? – Марисоль показала пару кремовых перчаток. – Они лежали на столе в гостиной.

– Вот я растяпа. – Эванджелина рассмеялась, но звук был столь же неубедителен, как и предшествующая ему улыбка Марисоль.

Запятая между бровями Марисоль превратилась в нечто похожее на вопросительный знак. Теперь из них двоих сомнения присутствовали лишь у нее одной. Взгляд был кротким, но его хватило, чтобы напомнить Эванджелине, что она скрывала гораздо больше, чем причины появления в этой комнате. В отличие от сводной сестры, ей действительно было что скрывать. И если Марисоль когда-нибудь узнает тайну, она причинит ей гораздо больше боли, чем любые мимолетные сомнения Эванджелины, – и окончательно погубит Эванджелину.

18

Когда Эванджелина прошлой ночью вышла из своей кареты, вокруг нее были одни клубы тумана и арка. Но сегодня, когда они с Марисоль прибыли на первую Нескончаемую Ночь, Эванджелина лишь мельком заприметила сегодняшнюю арку среди кучи мускулистых жонглеров с топорами и акробатов, выполняющих сальто на спинах закованных в броню лошадей.

Музыка менестрелей с пышными рукавами разливалась среди седовласых мужчин в образе колдунов, облаченных в длинные серебристые одежды и держащих в руках большие котлы, наполненные всякой всячиной: начиная от искрящегося клюквенного сидра и заканчивая пенящимся пуншем удачи. Но куда больше людей привлекала стоящая недалеко от него женщина, что продавала яркие, точно драгоценные камни, бутылки с «Фантастическими душистыми водами Фортуны».

Эванджелина даже не успела попасть на официальную часть бала, а уже чувствовала себя так, будто северная сказка началась: все казалось излишне преувеличенным, счастье – осязаемым, в воздухе витал вкус волшебства, а небо будто спустилось ближе к земле. Эванджелина представляла, как она, будь у нее в руках нож, могла бы разрезать эту ночь, словно торт, и украсть кусочек, чтобы вкусить этого дивного мрака.

Несмотря на то что Марисоль некоторые магические вещи немного пугали, она, казалось, тоже получала удовольствие. Вся прежняя неловкость и сомнения испарились, и Эванджелина надеялась, что сегодня вечером не произойдет ничего из того, что могло бы снова навести ее на дурные мысли.

Эванджелина быстро огляделась в поисках Джекса, и на душе стало легче, когда она не обнаружила его в толпе людей, ожидающих входа в арку. Не то чтобы она считала, что бог Судьбы станет выстраиваться в очередь за чем-нибудь. Если Джекс и собирался присутствовать на торжестве, то он наверняка уже находился внутри бального зала – стоял, лениво прислонившись к дереву и бросая огрызки яблок на танцпол.

Дремлющие в животе Эванджелины бабочки заволновались. Она надеялась встретиться с Аполлоном сегодня вечером прежде, чем Джекс заметит ее.

Теперь перед ней и Марисоль стояло всего два человека. Две девушки, одетые в платья с корсетами, сотканными из кожаных книжных переплетов, и юбками, сшитыми из страниц любовных романов.

Эванджелина услышала хихиканье первой книжной девушки, когда та приблизилась ко входу. Эта арка отличалась от той, что была прошлой ночью. Вдоль верхней дуги красовались слова: «Да обретешь ты свое долго и счастливо», а вместо разнообразных символов по обе стороны были вырезаны две фигуры – жениха и невесты. Мужественное лицо жениха было копией принца Аполлона, а очертания фигуры невесты переменились под стать лицу девушки, что собиралась пройти следующей.

Эванджелина видела неподдельный восторг на лицах девушек, вошедших перед ними. Надежда разливалась внутри них, столь же ясная, как и свет, просачивающийся сквозь стекло, ведь все дамы здесь, несомненно, воображали, что принц Аполлон может выбрать одну из них.

Возможно, в этом и заключалась истинная магия Нескончаемой Ночи – не в менестрелях или колдунах, а в удивительной надежде, которую обретал всяк входящий. Было что-то фантастически завораживающее в идее, что судьба человека может измениться лишь за одну-единственную волшебную ночь. И Эванджелина почувствовала эту силу, когда ступила под арку.

Теплый ветер коснулся ее кожи, и девушка услышала шелестящий шепот: «Мы ждали тебя…»

Еще один шаг, и воздух преисполнился пряным ароматом подогретого сидра и возможностей. Эванджелина напряглась, уловив запах яблок. Но два оставшихся на ее запястье шрама не горели, а на горизонте не наблюдалось никаких непомерно красивых молодых людей с темно-синими волосами, волнами ниспадающими по плечам.

Этим вечером она попала в бальный зал старинного каменного замка, и Эванджелине никогда не доводилось видеть столько удивления на лицах людей. Большинство дам – и несколько джентльменов – казалось, рассматривали гобелены и декоративные балконы в поисках наследного принца Аполлона, но многие буквально потерялись в атмосфере этого торжества.

По всему огромному залу возвышались массивные двери, на которых были выжжены «шанс», «тайна» или «приключение». Эванджелина наблюдала, как пара молодых людей, держась за руки, проскользнула в дверь с надписью «любовь». А сразу за ними девушка с соломенно-золотистыми волосами, увенчанными бумажной короной, с трепетом вздохнула, ступив на огромную черно-белую клетчатую доску. На доске стояли и другие игроки, и все они были либо в символизирующих фигуры слонов плащах, накинутых поверх своих цветастых камзолов, либо в перчатках с изображением пешек, либо в других элементах гардероба с символичными знаками, поскольку играли в разновидность шахмат, где человеческие фигуры целовались друг с другом, вместо того чтобы сталкивать с игрового поля.

Эванджелина почувствовала, как щеки опалило румянцем от любопытства, наблюдая за пешкой, слившейся в поцелуе с рыцарем, одетым в черные кожаные доспехи.

– Игра и впрямь довольно забавная, – сказала ЛаЛа, появившись рядом с ней в мерцающем золотисто-оранжевым наряде. Ее платье без бретелек обнажало татуировки в виде драконьего огня на ее смуглых руках, а разрез юбки сверкал, окаймляя неприкрытую ногу и создавая впечатление, будто она охвачена пламенем.

– Ты выглядишь изумительно! – сказала Эванджелина. – Свечи всего мира, должно быть, завидуют тебе.

– Ох, спасибо! Я всегда мечтала вызвать зависть у огня. – ЛаЛа отвесила легкий поклон. – Теперь вернемся к игре, – продолжила она, кивнув в сторону шахматной доски, где молодая девушка в бумажной короне приподнялась на цыпочках, чтобы поцеловать высокого юношу, облаченного в черный плащ слона. Руки девушки дрожали, а щеки раскраснелись от волнения, но и парень, казалось, тоже весьма нервничал. Он стоял совершенно неподвижно. Трудно было понять, боялся ли он поцелуя или лишь опасался, что дама передумает в последний момент.

Эванджелина задумалась, не пойдет ли эта игра на пользу ее сводной сестре, не повысит ли ее самооценку, но Марисоль, казалось, еще не прошла через арку.

– Думаешь попробовать? – спросила ЛаЛа.

– Я не уверена, что понимаю суть этой игры, – ответила Эванджелина.

– В шахматах с поцелуями не так много правил. У каждой стороны есть один игрок, который передвигает человеческие фигуры, соединяя их с фигурами противоположной команды до тех пор, пока пара не решит, что целоваться с друг другом лучше, чем с кем-то другим.

– Есть ли победитель в этой игре, или это просто предлог, чтобы заставить людей целоваться? – поинтересовалась Эванджелина.

– Разве это имеет значение? Это ведь поцелуи… – вздохнув, ответила ЛаЛа.

– Почему тогда ты не играешь? – спросила Эванджелина.

– Я бы сыграла, но не могу упустить шанс заполучить принца Аполлона. – Она демонстративно подняла лицо к пустому балкону, бросив тоскующий взгляд.

Эванджелина улучила момент, чтобы окинуть бальный зал взглядом в поисках другого принца. Праздничная атмосфера быстро затягивала, но ей не следовало терять бдительность. Шрамы на ее запястье все еще не горели, но Эванджелине не верилось, что Джекс еще не явился. Остальные, казалось, тоже спешили попасть внутрь. Замок наполнялся людьми быстрее, чем вода заливается в тонущий корабль.

Быть может, ей стоило искать усерднее. Ее взгляд метался от джентльмена к джентльмену, пересекая шумный бальный зал, пока… не появился Джекс.

Ее сердце дрогнуло.

Он находился на краю танцпола, развалившись на лежаке с крылышками и подбрасывая одной рукой черное яблоко.

Его вид так и являл собой неудачное решение, которое собирался принять несчастный человек. Полуночно-синие волосы непослушно торчали в разные стороны, а с одного плеча свисала лихо изогнутая соболиная накидка, под которой виднелся частично застегнутый дымчато-серый камзол.

Джекс выронил яблоко, оттолкнулся от лежака и подошел к сидящей неподалеку девушке в пышном розовом, словно сахарном, платье. К девушке, которая до ужаса напоминала Марисоль.

Эванджелина моргнула, как будто видение перед ней переменится и она вместо этого увидит Джекса, беседующего с фонтаном розового пунша. Но девушка, вне всяких сомнений, была Марисоль, и она светилась столь ярко, что сияние доносилось до стоящей на другом конце бального зала Эванджелины.

«Когда она вообще успела появиться на балу?»

Эванджелина предположила, что арка перенесет сводную сестру в то же место, куда привела и ее саму, – но либо ее предположения были ошибочны, либо Марисоль пересекла зал, разминувшись с Эванджелиной, а затем попала прямо в лапы к Джексу, словно невинный кролик, выскочивший перед прицелом охотника.

Эванджелина с ужасом наблюдала, как Марисоль застенчиво улыбается Принцу Сердец. Губы Джекса искривились в соблазнительной усмешке, и он отвесил ей джентльменский поклон. Прошлой ночью Джекс игнорировал всех, кроме Эванджелины и Аполлона, но сегодня, похоже, решил пригласить на танец Марисоль.

Неизвестное неприятное ощущение сковало грудную клетку Эванджелины. Из всех молодых людей, с которыми ее сводная сестра могла познакомиться на Нескончаемой Ночи, почему это должен быть именно Джекс? Эванджелина сомневалась, что это было случайным совпадением. Она все еще не знала, какую игру на самом деле ведет Джекс, но не могла позволить ему втянуть в свои козни бедняжку Марисоль. Сестра и так уже достаточно натерпелась.

Эванджелина собиралась держаться от Джекса подальше, но она не могла позволить ему навредить ее сводной сестре.

Она повернулась к ЛаЛе, намереваясь принести извинения и прервать их беседу, когда весь замок внезапно начал грохотать и содрогаться. Каменные балконы заполнились трубачами в накрахмаленных мундирах цвета меди.

Головы присутствующих взметнулись вверх. А затем все головы разом повернулись к двери с надписью «Его Величество», которая только что распахнулась, и наследный принц Аполлон Акадианский въехал в бальный зал на громогласном золотом коне.

– Ваше высочество!

– Принц Аполлон!

– Я люблю вас! – кричали люди, будто ничего не могли с собой поделать.

Аполлон выглядел менее изысканно, чем прошлой ночью. Он отказался от своей короны и даже не надел камзол. Сегодня его наряд напоминал одеяние охотника: грубые сапоги, коричневые бриджи, рубашка с открытым воротом и меховой жилет, отделанный перекрещивающимися кожаными ремнями, которые удерживали висящие за его ровной спиной золотой лук и колчан со стрелами.

Он напоминал Лучника из любимой северной сказки Эванджелины «Баллада о Лучнике и Лисице». Пока принц осматривал бальный зал, его глаза горели так же неистово, что и прошлой ночью, когда он наблюдал за тем, как она покидает его.

– Я думаю, он ищет тебя! – ЛаЛа взяла Эванджелину под руку, притянув ее ближе к себе. – Кажется, ты его Лисица.

– Это хорошо или плохо? – пробормотала Эванджелина. – Я так и не узнала, чем заканчивается история.

– Никто не помнит, чем закончилась эта история, но это не имеет значения. Он не пытается воссоздать сказку. Лишь делает романтический жест!

Эванджелина растерялась. Должно быть, на Аполлона действительно подействовал вчерашний поцелуй.

У нее возникло искушение вновь отыскать Принца Сердец, чтобы узнать, что он скажет об этом. Но она не смогла отвести глаз от принца Великолепного Севера, когда его золотогривый конь замедлил шаг и остановился в центре бального зала.

– Добрый вечер, – объявил Аполлон о своем прибытии, и его глубокий голос заглушил гул его подданных. – Я знаю, что должен пригласить на танец пять дам, но сегодня хочу нарушить данную традицию. – Он сделал паузу, и на мгновение в его взгляде мелькнула растерянность. – Этим вечером я предпочту станцевать лишь с одной девушкой. – Его темные глаза наконец-то остановились на Эванджелине. И в них бушевал голод.

Ее ноги словно превратились в заварной крем.

Дамы по всему бальному залу попадали в обморок.

– Я так и знала, – радостно воскликнула ЛаЛа.

– Ты стоишь рядом со мной. Он мог смотреть и на тебя, – прошептала Эванджелина.

– Мы обе знаем, что это не так.

Последовали новые обморочные возгласы.

Аполлон спешился со своего коня, а затем направился в ее сторону с невозмутимой уверенностью, с какой мог двигаться лишь тот, кто никогда не получал отказ.

Эванджелина высвободила свою руку из хватки ЛаЛы и шагнула вперед, чтобы сделать реверанс.

Но Аполлон остановился в метре от них и протянул руку другой девушке, – девушке невероятной красоты в платье цвета шампанского со сверкающим занавесом прямых черных волос, увенчанных изящным золотым ободком.

Эванджелина готова была вновь обратиться в камень.

ЛаЛа молниеносно подхватила Эванджелину под руку и увлекла обратно в толпу, но несколько смешков и шушуканье все же успели достигнуть ушей девушки.

– Ты видела ее?

– Она думала, принц подойдет к ней.

– Не обращай на них внимания, – сказала ЛаЛа. – Я тоже думала, что он собирается пригласить тебя.

– Полагаю, я хорошо усвоила урок, как не прислушиваться к тому, что пишут на страницах светской хроники, – попыталась пошутить Эванджелина, надеясь сдержать накатившие от смятения слезы.

ЛаЛа рассмеялась в знак поддержки, но ее смех быстро заглушил гул остальных голосов. Красивая девушка, на которую пал выбор Аполлона, оказалась его фаворитка – принцесса Серендипити Скайстед, и, похоже, все присутствующие ожидали именно этого.

– Я так и знал.

– Она такая утонченная… и говорит на двадцати семи языках.

– В ее жилах течет благородная кровь. Другого выбора и быть не могло.

С каждым комментарием Эванджелина чувствовала, что становится все сильнее, сжимается в толпе, пытаясь заглушить молву окружающих и подавить растущее унижение.

Это было так глупо. Эванджелина даже не знала его. Она не должна чувствовать себя такой отвергнутой, и ей с трудом верилось, что именно так и закончится ее приключение на Севере, даже не успев толком начаться. И какая-то часть ее действительно думала, что их поцелуй оставил неизгладимое впечатление, но, возможно, он наложил свой отпечаток лишь на нее.

Эванджелина высвободилась из рук ЛаЛы.

– Думаю, я пойду выпью немного пунша.

Столько, чтобы хватило места в нем утонуть.

«Самобичевание тебе не к лицу, Лисичка».

Эванджелина замерла.

Низкий тембр, прозвучавший в ее голове, сильно напоминал Джекса. Но она никогда не слышала, чтобы он говорил таким голосом. Она даже не была уверена, что это говорил Джекс, – возможно, просто ее разыгравшееся воображение, – но оно напомнило Эванджелине о Марисоль и о том, что она по-прежнему должна спасти из его лап свою сводную сестру.

Эванджелина оглядела бальный зал в поисках сестры и Джекса. Но найти их не удалось. Толпа стала слишком плотной.

– Извините меня, – произнес глубокий голос прямо у нее за спиной, звучавший как принц Аполлон. Но Эванджелина знала, что не стоит поддаваться очередному унизительному заблуждению и представлять, что принц станет искать ее, прячущуюся у фонтана с пуншем.

– Эванджелина… – Голос стал немного громче, а затем мягкие кожаные перчатки коснулись ее обнаженного плеча. – Не могла бы ты повернуться? Как бы ни была твоя спина прекрасна, я бы предпочел увидеть лицо.

Эванджелина бросила осторожный взгляд через плечо.

Принц Аполлон стоял прямо позади нее. Она готова была поклясться, что он оказался выше, чем ей запомнилось, с высоты своего роста смотря на нее с улыбкой более застенчивой, чем та, которой он одарил весь бальный зал. Лишь едва заметный изгиб губ.

– Здравствуй еще раз. – Его голос стал хриплым и мягким. – Ты выглядишь словно мечта, ставшая явью.

Что-то внутри Эванджелины растаяло. Но после всех своих предыдущих предположений она боялась даже гадать, почему Аполлон стоял рядом и смотрел на нее так, как будто действительно имел в виду то, что сказал.

Вокруг них начала собираться небольшая толпа, без тени смущения уставившаяся на них.

Стараясь не обращать на остальных гостей внимания, Эванджелина наконец-то повернулась и даже умудрилась сделать принцу уверенный реверанс.

– Рада снова видеть вас, ваше высочество.

– Я надеялся, что после прошлой ночи ты станешь называть меня просто Аполлоном. – Он поднес ее руку к губам и осторожно, почти благоговейно, поцеловал костяшки пальцев.

Короткое прикосновение послало по коже Эванджелины мурашки, а от взгляда его горящих бронзовых глаз у нее перехватило дыхание. Она чувствовала, как ноги ее вновь превращаются в бескостную массу, а теплящаяся внутри надежда начинает провоцировать мысли, которым не место в ее голове.

Эванджелина ждала, что он скажет что-то еще, но принц только сглотнул. Несколько раз. Его адамово яблоко покачивалось вверх и вниз. Казалось, он не мог подобрать нужных слов. Нервничал. Она заставляла нервничать принца, который прошлой ночью балансировал на краю балкона.

Это придало ей смелости сказать:

– Я думала, ты приглашаешь на танец только одну леди.

– Я бы не стал делать и это, если бы не злосчастный закон, согласно которому мне полагается пригласить на танец хотя бы одну девушку. – Принц снова сглотнул, а затем его голос стал немного глубже. – Я бы пригласил тебя, но знал, что если ты окажешься в моих объятиях, то я не смогу станцевать и целого танца, не сделав этого.

Аполлон опустился на одно колено.

Эванджелина внезапно забыла, как дышать.

Он не мог делать того, о чем она сейчас думала. Она даже не хотела строить какие-либо догадки касательно того, что он сейчас делает, – не после того, как предстала в свете круглой дурочкой.

Но гости, которых она пыталась всеми силами игнорировать, наверняка подумали о том, что она старалась не впускать в свою голову. Со всех сторон снова покатились шепотки, и толпа вокруг них нарастала, заключая Эванджелину и Аполлона в круг из бальных платьев, шелковых камзолов и потрясенных лиц. Среди них она увидела и лучащееся лицо Марисоль. Эванджелина не стала разыскивать Джекса, но ей было интересно, что он думает обо всем этом. Она по-прежнему не знала, чего он хотел. Но если Джекс был соперником Аполлона, то навряд ли бог Судьбы спланировал такой ход.

Аполлон взял обе ее руки в свои теплые ладони.

– Я хочу, чтобы ты стала моей, Эванджелина Фокс. Я хочу исписать стены Волчьей Усадьбы балладами в твою честь и высечь имя твое на моем сердце мечами. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, моей принцессой и моей королевой. Выходи за меня замуж, Эванджелина, и позволь положить весь мой мир к твоим ногам.

Он снова поднес ее руку к губам, и в этот раз, когда принц посмотрел на Эванджелину, казалось, остального празднества как будто не существовало вовсе. Его глаза сказали тысячи изысканных слов. Но громче всех звучало желание. Аполлон желал ее больше, чем кто-либо другой в бальной зале.

Никто никогда не смотрел на Эванджелину так – даже Люк. По правде говоря, она даже образ Люка не могла представить в своей голове сейчас. Все, что она видела перед собой, – это тоску, надежду и намек на страх, промелькнувший на лице Аполлона, как будто она собиралась сказать «нет». Но разве могла она дать такой ответ?

Впервые за многие месяцы Эванджелина чувствовала, что ее сердце переполнено до отказа.

А посему, когда Эванджелина открыла рот, то произнесла в ответ лишь то, что сказало бы большинство девушек, если бы принц королевских кровей сделал им предложение посреди зачарованного бального зала.

– Да.

19

Как только Эванджелина пискнула свое «да», трубачи затрезвонили в медные трубы, весь бальный зал взорвался аплодисментами, а Аполлон галантно подхватил ее на руки.

Его улыбка выражала неподдельное счастье. Он собирался поцеловать ее. Его веки сомкнулись, а рот опускался ниже. И…

Эванджелина попыталась прильнуть к нему ближе.

Она находилась в самом сердце сказки, парила посреди заколдованного замка на руках принца, который выбрал ее среди всех остальных девушек, присутствовавших на балу.

Но то, как принц наклонился, чтобы поцеловать ее, заставило Эванджелину вспомнить о другом поцелуе. Об их последнем поцелуе, – поцелуе, который Джекс подстроил по причинам, которые она до сих пор не понимала. Но что, если он добивался именно этого? Эванджелина не хотела думать, что предложение руки и сердца – дело рук Джекса. Он ведь не мог знать, что один-единственный поцелуй приведет к этому, и Эванджелина задалась вопросом, зачем богу Судьбы вообще понадобилась эта помолвка. Гораздо проще и приятнее было представлять, что все пошло не так, как хотел Джекс.

Разве богу Судьбы не положено ревновать?

– Ты в порядке? – Теплая рука Аполлона скользнула по ее спине вверх, мягко поглаживая и словно уговаривая пробудиться от дурного сна. – Ты ведь не передумала?

Эванджелина робко вздохнула.

Она по-прежнему не видела в толпе Джекса, хотя ей казалось, что все королевство сейчас наблюдает за происходящим. Весь бальный зал собрался вокруг них, обратив свои пристальные взгляды, выражавшие весь спектр эмоций от благоговения до зависти.

– Ты потрясена. – Аполлон коснулся пальцами ее подбородка и повернул ее лицо в свою сторону. – Извини меня, сердце мое. Мне жаль, что я не смог сделать это в интимной обстановке. Но в будущем нас ждет немало возможностей для уединения. – Принц склонил голову, собираясь одарить ее еще одним поцелуем.

Эванджелине оставалось только закрыть глаза и поцеловать его в ответ. Это был тот самый шанс на ее счастливый финал. И, отбросив все свои сомнения, Эванджелина действительно почувствовала себя счастливой. Именно к этому и вела ее надежда, и именно за этим приехала на Север. Она хотела, чтобы история ее любви была столь же чудесной, как и у родителей. Она мечтала о первой любви и о шансе на встречу с принцем и добилась этого.

Эванджелина подняла голову.

Губы Аполлона встретились с ее губами прежде, чем она успела прикрыть глаза. Прошлой ночью его терзали поначалу сомнения, но сегодня он действовал с уверенностью, присущей лишь принцу, которому никогда не отказывали. Его губы были мягкими, но поцелуй был похож на цветы, слетавшие с ее платья, и вздохи ошеломленной толпы, когда принц поднял Эванджелину на руки и закружил, продолжая целовать, целовать, целовать. Это был такой поцелуй, который живет обычно в нездоровых мечтах, – размытое пятно головокружительного тепла и прикосновений, – и в этот раз Джекс его не прервал. Эванджелина не почувствовала прикосновения его холодной руки на своем плече и не услышала в своей голове голоса, твердившего, что она совершает ошибку. Она слышала лишь бормотания Аполлона, обещавшего совсем скоро подарить ей все, чего она когда-либо могла пожелать.

20

После смерти отца Эванджелине снились сны, в которых оба родителя были живы. В своих сновидениях она работала в лавке диковинок, стояла у двери и глядела в окно в ожидании их прихода. Она смотрела, как мама с папой спускаются, идут, держась за руки, по улице, и когда они подходят к двери – как раз в тот момент, когда она трепетно желала услышать их голоса и почувствовать их руки, заключающие ее в теплые объятия, – Эванджелина просыпалась. Она всегда отчаянно пыталась вновь заснуть, чтобы еще минуту посмотреть этот сон.

Эти сны были лучшей частью ее дня. Но теперь, просыпаясь, она чувствовала себя будто во сне. Немного нереальном и немного волшебном. Сначала Эванджелина не осмеливалась открыть глаза. Ее надежда столь долго была хрупкой, точно мыльный пузырь, что Эванджелина по-прежнему боялась, что она может лопнуть. Эванджелина боялась, что может вновь очутиться в своей тесной комнатушке в Валенде в совершенном одиночестве.

Но Валенда находилась за полмира отсюда, и совсем скоро она больше никогда не останется одна.

Когда Эванджелина открыла глаза, она все еще находилась в Валорфелле, лежала на своей кровати в виде сундука с сокровищами в «Русалке и Жемчужинах» – и она была помолвлена с принцем!

Эванджелина не могла сдержать улыбку, расплывшуюся по ее лицу, и хихиканье, вырвавшееся из груди.

– О, замечательно! Ты проснулась наконец. – Марисоль просунула голову в дверь, впустив в комнату поток тепла, исходящий от очага в соседней комнате. Должно быть, она проснулась намного раньше. Сестра уже успела нарядиться в платье цвета молочного персика, ее светло-каштановые волосы были аккуратно заплетены в косу, а в руках она держала две чашки дымящегося чая, наполнившего прохладную комнату Эванджелины ароматом зимней ягоды и белой мяты. К тому моменту, когда они наконец-то покинули бал, обе девушки были настолько измотаны, что практически рухнули в свою карету и проспали всю обратную дорогу до трактира.

– Ты мой ангел-хранитель. – Эванджелина села и с благодарностью приняла чашку горячего чая.

– Не могу поверить, что ты можешь спать после всего, что случилось прошлой ночью, – выпалила Марисоль, но ее голос был неестественно высоким, а пальцы, в которых она держала чай, дрожали.

Эванджелина подумала, что, несмотря на воодушевленный вид ее сводной сестры, Марисоль наверняка далось это нелегко, – наблюдать за тем, как Эванджелина обретает свой счастливый финал, в то время как люди все еще называют ее Проклятой Невестой.

И все из-за Эванджелины.

Вот только Эванджелине теперь было что терять, если она надумает раскрыть Марисоль правду о своей связи с Джексом.

Чай внезапно начал отдавать нотками слез и соли, когда Марисоль продолжила:

– Предложение принца Аполлона было самым романтичным жестом, что я когда-либо видела, – а может, и самым романтичным событием, которое когда-либо случалось в истории. Ты будешь такой красивой невестой!

– Спасибо, – тихо сказала Эванджелина. – Но нам не нужно и дальше обсуждать это.

Марисоль нахмурилась.

– Эванджелина, не нужно скрывать своего счастья, только чтобы я почувствовала себя лучше. Ты станешь принцессой. Никто не заслуживает этого больше, чем ты. И ты была права насчет вчерашнего вечера. Ни единая душа не признала во мне Проклятую Невесту. А кое-кто даже пригласил меня на танец. Ты его видела? – Марисоль прикусила губу и улыбнулась. – Я думаю, он был самым красивым парнем среди всех присутствующих – после принца Аполлона, конечно. У него были темно-синие волосы, ярко-голубые глаза и самая загадочная улыбка на свете. Его зовут Джекс, и я надеюсь…

– Нет!

Марисоль отпрянула назад, будто ей залепили пощечину.

Эванджелина вздрогнула. Она не хотела, чтобы ее слова прозвучали столь резко, но обязана была защитить свою сводную сестру от Джекса.

– Извини, я просто слышала о нем нелестные вещи.

Марисоль поджала губы.

– Я знаю, что «сплетники» были добры к тебе, но ты лучше меня знаешь, что не стоит слушать гадкие слова тех, кто шепчется за спиной других.

– Ты права, я не должна верить сплетням, но это не просто слухи. – На этот раз Эванджелина постаралась говорить мягче. – Я встречала Джекса. Он был на том вечере в первый день, и… я не думаю, что он тебе подходит.

Марисоль фыркнула.

– Не всем суждено выйти замуж за принца, Эванджелина. Некоторые из нас счастливы, когда на них просто обращают внимание.

– Марисоль, я…

– Нет, извини, – выпалила Марисоль с побледневшим лицом. – Мне не следовало так говорить. Это все влияние матери.

– Все в порядке, – отозвалась Эванджелина.

– Нет, это не так. – Марисоль посмотрела на пятно чая, который она только что пролила на свои юбки, и ее глаза наполнились слезами. Но Эванджелина знала, что сестра расплакалась вовсе не из-за перепачканных юбок. Юбки тут были совсем ни при чем.

Марисоль присела на край кровати, все еще рассматривая пятно на своем платье, и ее голос прозвучал отстраненно:

– Ты когда-нибудь играла в детстве в игру, – в ту, где стулья выставляются в один круг, а когда перестает звучать музыка, нужно найти свободный стул и сесть? Но стульев никогда на всех не хватает, поэтому один человек всегда остается без места в кругу, а затем выбывает из игры. Вот что я чувствую: как будто упустила свой шанс занять стул, и теперь меня выкинули из игры.

Марисоль тяжело вздохнула, и Эванджелина ощутила ее боль в своей груди.

Эванджелине всегда было сложно находить общий язык с Марисоль. У них, казалось, никогда не было много общего, за исключением Люка, которого им, к ужасу, пришлось делить на двоих. Но сейчас это казалось самой несущественной вещью, что их объединяла.

Глядя на Марисоль, Эванджелина вспоминала те месяцы, когда работала в книжной лавке и чувствовала себя одним из литературных романов, завалявшихся на пыльных, старых полках в самом дальнем углу лавки, – забытой и одинокой. Но в душе Эванджелины всегда теплилась надежда на то, что все изменится. Может, она и потеряла своих родителей, но у нее оставались воспоминания, за которые она держалась всеми силами, их истории и слова поддержки. А все, что было у Марисоль, – это ее мать, что разрушала ее жизнь, вместо того чтобы поддерживать.

Эванджелина отставила чай, скользнула по кровати и крепко обняла Марисоль. Она не знала наверняка, хватит ли у нее когда-нибудь смелости поговорить со сводной сестрой о Люке или признаться в том, что на самом деле случилось в день свадьбы Марисоль. Но она попытается отыскать способ загладить свою вину перед Марисоль, особенно сейчас, когда Аполлон поставил Эванджелину в идеальное для этого положение.

Ее сводная сестра наклонилась ближе, принюхиваясь.

– Мне жаль, что я порчу твое счастье.

– Ничего ты не портишь, и тебя не выгоняли ни из одной игры. На Севере даже не знают об этой игре с музыкальными стульями. Я слышала, ее объявили вне закона и заменили на шахматы с поцелуями. – Эванджелина уже воображала себе, как устраивает для сводной сестры свидания с каждым подходящим молодым человеком в округе. Может, стоит попросить помощи Аполлона?

Это, конечно, не решит всех проблем, но станет хотя бы началом на пути к этому. Эванджелина уже собиралась высказать эту идею вслух, как раздался стук в дверь.

Обе девушки мигом соскочили с кровати, пролив еще больше чая, но в этот раз удар пал на ковер. Единственной, кто обычно стучался в их дверь, была Франжелика, но ее манера стука была мягкой. Этот же звук прозвучал почти яростно.

Эванджелине потребовалась всего секунда, чтобы накинуть шерстяной халат и броситься к двери. Деревянная створка задрожала, когда она приблизилась.

– Эванджелина! – раздался по ту сторону голос Аполлона. – Эванджелина, ты здесь?

– Открой! – убеждала ее Марисоль. – Это принц, – произнесла Марисоль одними губами, как будто титул снимал всю тревожность с его действий разом.

– Эванджелина, если ты там, пожалуйста, впусти меня, – взмолился Аполлон. В его голосе послышались оттенки страха и отчаяния.

Она отодвинула задвижку.

– Аполлон, что… – Эванджелина осеклась, когда дверь открылась и в комнату девушек ворвался Аполлон вместе с дюжиной королевских стражников.

– Сердце мое, ты в безопасности! – Он поднял ее на руки. Его грудь тяжело вздымалась. Под глазами залегли темные круги. – Я так волновался. Мне не следовало позволять тебе уходить прошлой ночью.

– Что случилось? – поинтересовалась она.

Ближайший стражник протянул Эванджелине влажный листок скандальной газеты, и Аполлон ослабил свои хватку.

Ежедневная Сплетня

ОБРУЧЕНЫ!

Автор: Кристоф Найтлингер

В прошлом Нескончаемые Ночи длились неделями, а то и месяцами. Но вчера вечером, спустя всего несколько минут после прибытия на бал, наследный принц Аполлон Акадианский сделал предложение всеми любимой южной дикарке Эванджелине Фокс.

Аполлон скрепил свою помолвку поцелуем, от которого половина дам в зале залились слезами.

Хотя некоторых девушек это, скорее, разозлило, нежели опечалило. После того как принц бросил Серендипити Скайстед посреди танцпола, чтобы сделать предложение своей новой невесте, принцесса выглядела жутко раздавленной. Проклятой Невесте не удалось насолить Эванджелине, но пока она наблюдала за признанием Аполлона в любви, казалось, что ей не терпится обратить пару в камень. А один из моих достоверных источников услышал, как матриарх Дома Фортуны пробурчала своей внучке Фессалии, что принц должен был выбрать ее, но еще не поздно все исправить.

Принц Аполлон и мисс Эванджелина Фокс сыграют свадьбу через неделю, – если, конечно, никто до нее не доберется.

Эванджелина закончила читать.

– Что там написано? – спросила Марисоль.

– Очередная извращенная правда, – увильнула от ответа Эванджелина. Она выхватила газетный лист у стражника и бросила в огонь прежде, чем Марисоль смогла прочитать хоть единое слово про нее. – Кристоф просто пытается продать свои газетенки, заявляя на весь свет, что мне угрожает опасность.

– Никто не пытался навредить мне, – заверила Эванджелина Аполлона. – После того как мы расстались с тобой прошлой ночью, я вместе с Марисоль вернулась сюда и уснула.

Аполлон щелкнул челюстью и повернулся к Марисоль, будто только сейчас заметил ее присутствие.

Марисоль напряглась. Она перестала плакать, но все еще выглядела маленькой и хрупкой. И Эванджелина поняла, что ей стоит вмешаться, пока никто не наделал еще больше ошибок.

– Моя сводная сестра никогда не причинит мне вреда. По правде говоря, мне бы хотелось узнать, можно ли помешать мистеру Найтлингеру печатать такую отвратительную ложь в его «Ежедневных Сплетнях»?

Аполлон выглядел так, будто желал возразить; очевидно, он верил распространявшимся повсюду сплетням. Но чем дольше Эванджелина смотрела на него, тем больше он, казалось, расслаблялся. Морщинки вокруг его глаз исчезли, и напряжение в его широких плечах спало.

– Это сделает тебя счастливее?

– Да.

– Тогда я прослежу, чтобы твою просьбу исполнили. Но взамен я попрошу тебя об услуге. – Аполлон погладил Эванджелину по щеке.

Она так и не привыкла к его прикосновениям. Его рука была больше, чем у Люка, но касания ощущались мягче. И все же взгляд его глубоко посаженных глаз был совершенно озабоченным.

– Я хочу, чтобы ты переехала со мной в Волчью Усадьбу, где тебя не настигнет угроза.

21

Ежедневная Сплетня

ШЕСТЬ ДНЕЙ ДО СВАДЬБЫ!

Автор: Кристоф Найтлингер

Никому доподлинно неизвестно, сколько лет существует Волчья Усадьба, но легенда гласит, что сам Вульфрик Доблестный возвел каждую спиралевидную башенку, каждый сводчатый большой зал, каждый закоулок подземелья для пыток, каждый романтический дворик и каждый потайной ход замка в качестве свадебного подарка своей невесте Оноре.

Я не знаю, что Аполлон планирует преподнести мисс Эванджелине Фокс в качестве подарка на свадьбу, но до меня дошли слухи, что он уже поселил свою возлюбленную в Волчьей Усадьбе вместе с ее сводной сестрой, Марисоль Турмалин, которая, как заверили меня мои источники, вовсе не проклята и не собирается обрушивать злые чары на собственную сестру. На самом деле было подтверждено, что мисс Турмалин останется здесь в качестве члена северного королевского двора после свадьбы принца.

(Продолжение на стр. 7)

22

На следующий день прибыло свадебное платье. Эванджелина нашла его разложенным на кровати, предназначенной для принцессы, в Волчьей Усадьбе. Белоснежное платье было обшито золотом, и к нему прилагалась пара перистых крыльев, ниспадавших до самой земли.

23

На следующий день после этого Эванджелина проснулась и обнаружила, что ее ванна наполнена драгоценностями, чем-то похожими на сверкающие пиратские сокровища.

24

Затем появилась целая конюшня лошадей. Скакуны сверкали ослепительной белизной, а их спины украшали седла цвета розового золота, – точно как волосы Эванджелины.

– Чтобы мы могли вдвоем умчаться в закат, – сказал Аполлон. Его глаза были преисполнены обожания, когда он протянул к ней свои руки.

Ее пальцы казались маленькими на фоне его крупной, теплой ладони, но они почти идеально подходили друг другу.

– Ты не должен дарить мне столько подарков, – сказала она.

– Я бы подарил весь мир, если бы мог. Луну, звезды и все солнца во Вселенной. Все что угодно для тебя, мое сердце.

25

Эванджелина получила много больше, чем могла желать или мечтать. Последние несколько дней кружили ее в водовороте чудес. Ее королевские покои были усыпаны разноцветными платьями, цветами и подарками. Даже императрица Скарлетт прислала ей подарок, хотя, как столь маленькую посылку умудрились так быстро доставить, Эванджелина не знала.

Эванджелина должна была чувствовать душевный трепет. Она должна была чувствовать себя взволнованной, влюбленной и окрыленной любовью. Аполлон был щедр, внимателен и удивительно добр к ней. И она определенно что-то чувствовала, когда думала о нем, но, к сожалению, бабочки не трепетали в животе. Это больше походило на тревогу, которую она испытала, заключив с Джексом сделку, или на чувство несправедливости, когда узнала, что Люк сделал предложение Марисоль.

Что-то в этом было неправильно.

Эванджелина села у широкого очага, поставила рядом маленькую красную коробочку, присланную императрицей Скарлетт, и взяла в руки утренний выпуск новостей.

Ежедневная Сплетня

ШЕСТЬ ДНЕЙ ДО СВАДЬБЫ!

Автор: Кристоф Найтлингер

Эванджелина Фокс и принц Аполлон Акадианский обручились менее недели назад, а люди уже слагают об этой паре песни и называют их отношения величайшей историей любви, которую когда-либо видел Великолепный Север. Слухи ходят самые невероятные, особенно вокруг принца, который однажды заявлял, что вообще не собирается искать невесту, – и я с радостью сообщаю, что мне удалось взять эксклюзивное интервью у наследного принца, чтобы выяснить, какие истории о нем правдивы.

Кристоф: Все только и говорят о вас с Эванджелиной Фокс. Поговаривают, вы совершенно очарованы ею. До меня дошли слухи, что каждый вечер вы стоите во дворе под ее окном и поете серенады, что вы объявили ее день рождения королевским праздником и перерисовали все сто двадцать два своих портрета, чтобы на них появилось и ее изображение. Правдивы ли слухи?

Принц Аполлон: Я сделал гораздо больше, мистер Найтлингер. (С гордой улыбкой принц наполовину расстегнул рубашку и расправил ее, обнажив яркую татуировку пары мечей, изогнутых в форме сердца, в центре которого выбито имя: Эванджелина.)

Кристоф: Это впечатляет, ваше высочество.

Принц Аполлон: Я знаю.

Кристоф: Никто из тех, кто видел вас вместе, не сомневается, что вы влюблены. Но я слышал, как люди шептались, что Совет Великих Домов недоволен вашим выбором, – мало того, что ваша невеста иностранка, так она еще и не благородных кровей. Люди говорят, что они хотят помешать свадьбе, и поэтому вы назначили столь скорую дату.

Принц Аполлон: Полная ложь. Даже если бы это было правдой, ничто не смогло бы помешать мне быть с любовью всей моей жизни.

Кристоф: А что насчет вашего брата, принца Тиберия? Ходят слухи, что на этой неделе вы снова поссорились. Говорят, он поддержал возражения Великих Домов против вашего выбора невесты, потому что хочет воспрепятствовать браку и не позволить тебе стать королем.

Принц Аполлон: Абсолютная ложь. Мой брат счастлив за меня как никогда.

Кристоф: Тогда почему люди говорят, что он снова исчез?

Принц Аполлон: Некоторые забывают, что Тиберий тоже принц, у которого свои королевские обязанности.

Принц Аполлон не сказал мне, будет ли принц Тиберий присутствовать на свадьбе, но наше интервью подтвердило слухи о том, что наследный принц очарован своей будущей невестой. Я никогда раньше не видел более влюбленного человека, чем принц Аполлон.

Если бы только Эванджелина могла поверить, что Аполлон и правда влюблен. Но, к сожалению, она опасалась, что Кристоф оказался прав, назвав ее суженого очарованным.

Эванджелина верила в любовь с первого взгляда, верила в любовь, как была у ее родителей, в любовь, что живет в сказках. В любовь, которую она надеялась встретить на Севере. Но действия и чувства Аполлона казались настолько чрезмерными, что их трудно было принять за любовь. Они, скорее, походили на одержимость – жаждущую и необузданную и, если быть до конца честной, немного пугающую. Как действие заклинания или проклятия – или бога Судьбы.

«Или Джекса».

Когда Аполлон сделал предложение, Эванджелина поспешила предположить, что Джексу придется не по душе этот брак. Но теперь она не могла не задаться вопросом, а не был ли Джекс причастен к помолвке? Что, если кровь, запятнавшая ее губы рукой Джекса, даровала поцелую магию, способную заставить Аполлона влюбиться в нее?

Она не хотела думать об этом. Она вообще не хотела думать о Джексе. Но если Джекс что-то сделал с Аполлоном, это бы объяснило его вызывающее поведение.

«Но почему?»

Эванджелина не могла подыскать ни единой причины, по которой Джекс хотел бы сосватать их с Аполлоном, и эти мысли вселяли надежду, что ее теория неверна и Аполлон действительно испытывает столь драматичную любовь с первого взгляда.

Она так отчаянно хотела верить в то, что у них сложится сказочная история любви. Желала, чтобы все было по-настоящему. Эванджелине не хотелось возвращаться домой к Агнес, возвращаться обратно в Валенду, где лучшей частью ее дня был звон колокольчика, подвешенного над дверью книжной лавки.

А еще была Марисоль. Ее сводная сестра, может, и начала свою новую историю здесь не с лучшей ноты, но Аполлон позаботился о том, чтобы газеты не писали о ней ни единого плохого слова, а если Эванджелина выйдет замуж за Аполлона, то сможет сделать для Марисоль куда больше.

Но если Джекс наложил на Аполлона чары, то все это не имело никакого значения – все это было ненастоящим.

Эванджелина медленно свернула лист «сплетника», зная, что ей предстоит сделать, но это приводило ее в ужас.

Она не хотела снова видеть Джекса. Но если происходящее с Аполлоном – его рук дело, то ей нужно было убедить бога Судьбы исправить это.

Эванджелина сомневалась, что Принц Сердец снимет заклятье с Аполлона по доброте душевной, ведь все легенды гласили, что сердце Джекса даже не бьется. Но Эванджелина не собиралась полагаться на добросердечие Джекса. Если он хотел, чтобы Эванджелина вышла замуж за принца, то она собиралась воспользоваться этим своеобразным рычагом давления, чтобы вынудить Мойру излечить принца Аполлона, а затем выяснить, чего именно хочет Джекс.

26

Конечно, Эванджелина не могла отправить это послание, но она получила удовольствие, пока писала его, прежде чем тайком отправиться на встречу с Джексом на следующий день.

Она немного переживала, удастся ли ей это провернуть. После провокационной статьи в газете об угрозах ее безопасности Аполлон приставил к ней пару стражников, дабы убедиться, что никто не причинит ей вреда. Но принц также дал ей полную свободу действий, и она распорядилась этой почестью, чтобы заполучить информацию о потайных ходах Волчьей Усадьбы. Один из них удобно расположился в ее комнате, которым она собиралась воспользоваться для побега.

Эванджелина не знала, заметит ли кто-нибудь ее исчезновение. Но она надеялась, что никто не выследит ее на узкой полосе тумана и тьмы, которую представляла собой Аллея Козерогов.

Она плотнее укуталась в свою подбитую мехом накидку и потерла руки, жалея, что не надела теплые перчатки. Вдали от доков и лавочек аллея казалась местом, куда человек мог забрести, лишь сбившись с пути. Снег, обрушившийся на Валорфелл и запорошившей все белым покрывалом, обошел стороной, казалось, только это неприветливое место, оставив его мрачные серые камни в первозданном виде. На единственной двери, которая встретилась ей на пути, было выбито кольцо из черепов, что навело Эванджелину на мысль, что дела здесь ведутся не из приятных.

Подъехала черная лакированная карета без каких-либо опознавательных знаков.

Ее сердце отбило несколько лишних ударов. Она не делала ничего дурного или неправильного. Напротив, пыталась сделать что-то правильное, что-то благородное. Но ее сердце, должно быть, чуяло угрозу, продолжая колотиться все сильнее, когда дверь кареты распахнулась и она проскользнула внутрь.

Джекс выглядел как распутный конюх, укравший карету своего хозяина. Он развалился на одной стороне кареты, небрежно положив один потертый кожаный сапог на подушки. Дымчато-серый камзол скомканным валялся на мягком кожаном сиденье рядом, а сам он остался в одной лишь льняной рубашке с закатанными рукавами и не полностью застегнутыми пуговицами. Эванджелина уловила намек на грубый шрам на его груди как раз в тот момент, когда он приставил свой увенчанный драгоценными камнями кинжал к серебристому яблоку и начал нарезать фрукт.

– Ты на всех так смотришь или только на меня? – Джекс поднял голову. Ярко-голубые глаза встретились с ее взглядом.

Это не должно было заставить кровь в ее жилах бурлить сильнее. Бог Судьбы даже не столько одарил ее взглядом, сколь праздно скользнул по Эванджелине глазами, а затем вернулся к срезанию кожуры цвета блестящего серебра со своего яблока, наполняя воздух сладостью с нотками приятной кислинки.

Эванджелина решила сразу перейти к делу.

– Мне нужно, чтобы ты исправил то, что сделал с принцем Аполлоном.

– В чем дело? – Еще одна долька полетела вниз. – Он причинил тебе боль?

– Нет, я не думаю, что Аполлон смог бы навредить мне. Он практически боготворит меня – вот в чем проблема. Он только обо мне и думает. Дарит ванны с драгоценностями, говорит, что я – единственное, что ему нужно.

– Не понимаю, в чем проблема. – Угрюмый рот Джекса искривился, создавая на его лице выражение, граничившее между мрачностью и усмешкой. – Когда ты впервые пришла в мою церковь, твоя любовь покинула тебя. Теперь я подарил тебе новую.

– Так это твоих рук дело?

Глаза Джекса, вновь обратившись в лед, встретились с ее взглядом.

– Уходи, Лисичка. Возвращайся к принцу и своему «долго и счастливо» и больше не задавай мне этот вопрос.

Другими словами: да.

Один за другим крошечные пузырьки надежды лопались внутри Эванджелины. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Она знала, что все это слишком идеально, чтобы быть правдой. Эванджелина чувствовала, что живет в иллюзиях, и если бы присмотрелась внимательнее, то она увидела бы: ведь все, что она считала звездной пылью, на самом деле было лишь тлеющими угольками злобного заклинания. Аполлон не любил ее, и, насколько ей было известно, она ему даже не нравилась. Однажды он сказал, что она – его мечта, ставшая явью, но на деле Эванджелина оказалась его проклятьем.

– Я не выйду из этой кареты, пока ты не исцелишь Аполлона.

– Ты хочешь, чтобы он разлюбил тебя?

– На самом деле Аполлон не любит меня. Чувства, которые он испытывает, ненастоящие.

– Для него они кажутся вполне реальными, – протянул Джекс. – Возможно, он счастлив, как никогда в своей жизни.

– Но жизнь – это нечто большее, чем счастье, Джекс! – Эванджелина не собиралась повышать голос, но бог Судьбы умело выводил ее из себя. – Не притворяйся, что ты не сделал ничего плохого.

– Плохо, хорошо… слишком субъективные понятия. – Джекс вздохнул. – Ты говоришь, что то, что я сделал с Аполлоном, – плохо. Я говорю, что оказал ему услугу и оказываю ее тебе. Я предлагаю тебе принять подарок: выйти замуж за принца и позволить ему сделать тебя принцессой, а затем и королевой.

– Нет, – ответила Эванджелина. Это было не столь ужасное деяние, как тот случай, когда Джекс обратил всю свадебную процессию в камень, но она не смогла бы жить с Аполлоном, пребывающим в подобном состоянии. Она хотела стать для кого-нибудь истинной любовью, а не их проклятием. И если бы Аполлон знал, что с ним сделали, то он бы, вероятно, тоже не захотел так жить.

Эванджелина ни на секунду не поверила, что это была услуга. Джекс хотел, чтобы свадьба состоялась. Она до сих пор не ведала причин, но Мойра приложил немало ради этого усилий.

– Исправь Аполлона, или я отменю свадьбу.

Джекс ухмыльнулся.

– Ты не станешь разрывать помолвку с принцем.

– Испытай меня. Ты также не верил, что я выпью из кубка Отравы, но я сделала это.

Джекс стиснул зубы.

Она торжествующе улыбнулась.

Затем карета с грохотом покатилась вперед.

Эванджелина вцепилась в подушки, чтобы не рухнуть на колени Джекса.

– Подожди… куда мы идем?

– На твое следующее задание. – Взгляд Джекса упал на ее запястье, и два оставшихся шрама в форме разбитых сердец начали пылать в ответ.

Клац. Щелк. Словно раскаленные зубы впились в ее плоть.

Эванджелина крепче вцепилась в подушки, почувствовав внезапный прилив дурноты. Она все еще переживала последствия предыдущего поцелуя. Она не была готова к еще одному. К тому же Эванджелина была помолвлена, по крайней мере сейчас.

Голубые глаза Джекса блеснули, будто он находил ее беспокойство забавным.

– Не волнуйся, Лисичка. Это будет совершенно другой поцелуй. Я не собираюсь просить тебя сделать что-то, что поставит свадьбу под угрозу.

– Я же сказала. Свадьбы не будет, если ты не исцелишь Аполлона.

– Если я исцелю Аполлона, свадьбы тоже не будет.

– Тогда я отменяю помолвку.

– Сделай это, и именно ты погубишь его, а не я. – Джекс вонзил кинжал в свое яблоко. – Если не выйдешь замуж за Аполлона, то его сердце будет разбито сильнее, чем ты можешь себе представить. И его никогда не излечит время, боль будет лишь расти и гноиться. Если я не пожелаю иного, то Аполлон никогда не оправится от своей безответной любви к тебе. Он проведет остаток своей жизни, поглощенный ею, пока она, в конце концов, не уничтожит его.

Джекс закончил свою исповедь с улыбкой, граничащей с откровенной веселостью, как будто мысль оставить кого-то с разбитым сердцем навек подняла ему настроение.

Он был ужасен. Не сыскать было другого слова, чтобы описать его, – разве что бессердечный, развращенный и прогнивший. То, как Джекс, казалось, наслаждался болью, пробирало до дрожи. Яблоко в его руке, вероятно, вызывало больше симпатии, чем он сам. Это был уже не тот молодой человек, который практически залил сочащейся из разбитого сердца кровью всех лжецов своей церкви. Что-то внутри него было сломано.

ЛаЛа говорила, что ходят слухи, будто Джексу разбила сердце младшая сестра императрицы. Эванджелина сперва не поверила в это. Ни тени грусти не промелькнуло на лице Джекса в первую ночь в Валорфелле, – он просто стал более жесток и холоден. Но, может, именно так влияло разбитое сердце на богов и богинь Судьбы? Может, от неразделенной любви Мойры не становились страдающими, одинокими или ужасно несчастными? Может быть, боги и богини Судьбы с разбитым сердцем становились более бесчеловечными? Может, это и произошло с Джексом?

– Ты жалеешь меня? – Джекс рассмеялся, грубо и насмешливо. – Не стоит, Лисичка. С твоей стороны глупо уверять себя, что я не чудовище. Я – Мойра, а ты лишь инструмент в моих руках. – Он поднес кинжал ко рту и начал водить острием лезвия по своим губам, пока на них не выступили капли крови.

– Если ты пытаешься напугать меня…

– Осторожнее с угрозами. – Джекс перемахнул через всю карету и прижал окровавленный кончик кинжала к ее рту.

Эванджелина бы ахнула, если бы не боялась, что он просунет лезвие меж ее губ. Голубые глаза Джекса вновь засияли, когда он дразнил ее лезвием, прижимая металл к ее закрытому рту, пока она не почувствовала будоражащую сладость его крови.

– Единственная причина, по которой я продолжаю с тобой диалог, как ты уже могла догадаться, заключается в том, что мне необходимо, чтобы ты вышла замуж за Аполлона. Поэтому я сделаю тебе свадебный подарок. Я обещаю вернуть настоящего принца и стереть его навязанные чувства после того, как вы соединитесь узами брака.

Карета резко остановилась. Но Джекс не сдвинулся с места, как и Эванджелина. Она даже не взглянула в окно, чтобы посмотреть, куда они подъехали. Эванджелина не сводила глаз с Мойры.

Джекс загнал ее в угол. Ей придется выйти замуж за Аполлона, чтобы спасти его. Но как только она спасет его – как только Джекс сотрет чувства Аполлона к ней после свадьбы, – Аполлон наверняка возненавидит ее почти так же сильно, как любит сейчас.

Единственным человеком, который окажется в выигрыше, будет Джекс.

Она осторожно откинулась назад, чтобы кинжал Джекса не скользил по ее губам. Но Эванджелина по-прежнему чувствовала остроту его лезвия, холод металла и сладость крови, окрашивающей губы. Ей казалось, что она будет вечно чувствовать этот вкус на своем языке.

– По крайней мере, скажи, зачем тебе эта свадьба.

– Просто прими подарок. То, чего я хочу, никому не причинит боли.

Она посмотрела на украшенный драгоценными камнями кинжал, который он только что прижимал к ее губам.

– Не думаю, что у нас с тобой одинаковые представления о боли.

– Ты должна быть благодарна, Лисичка. – Джекс одарил ее острой, угловатой улыбкой. Капля крови сорвалась с уголка его губ, и чувство опустошенности промелькнуло на его лице. – Боль – это то, из чего я соткан.

27

Мать Эванджелины однажды сказала ей, что на Севере существует пять разных видов замков. Замок-крепость, заколдованный замок, замок с привидениями, разрушенный замок и сказочный замок. Эванджелине еще предстояло увидеть их все. Но когда она вышла из кареты Джекса и оглядела прекрасное строение перед собой, то сразу же подумала о сказочном замке.

Выстроенный из сверкающего фиолетового кирпича, с остроконечными голубыми крышами и розовыми окнами, сквозь которые пробивался золотистый свет, замок представлялся Эванджелине местом, в котором рождаются сказки. Она сразу понадеялась, что ошибается, потому что Джекс мог разрушить все, что наполняло его волшебством.

– Ты привел меня сюда, чтобы разрушить чье-то «долго и счастливо»? – поинтересовалась она.

Джекс окинул замок острым, словно кинжал, взглядом, когда начал спускаться по мощеной дорожке.

– Ты не найдешь здесь счастливого финала. Матриарх Дома Фортуны живет в этих нелепых стенах. Ей нравится притворяться любящей бабушкой из сборника сказок, но на деле она столь же мила, как и яд. Если хочешь пережить этот визит в целости и сохранности, то при встрече с матриархом поцелуй ее в щеку или руку как можно скорее.

– Зачем? – спросила Эванджелина. – Чего ты от нее хочешь?

Джекс бросил на нее многозначительный взгляд, говорящий «Как ты вообще могла подумать, что я на это отвечу».

Конечно, она не думала получить ответ, но попытаться стоило.

– Это причинит ей боль? – настаивала она.

Разочарованный вздох последовал вместо ответа.

– Как только ты встретишь матриарха, тебя не будет беспокоить возможность причинить ей боль.

– Но…

– Лисичка. – Джекс поднес прохладный палец к ее губам, заглушая ее протесты с большей нежностью, чем в карете. Как будто она могла повестись на его уловки. – Давай пропустим ту часть, где мы спорим об этом. Я знаю, ты не хочешь этого делать. Знаю, что ты не хочешь никому причинять боль и что твое чувствительное человеческое сердечко пытается воззвать к чувству вины. Но ты пойдешь на это, чтобы выполнить свой долг передо мной, а если откажешься – умрешь.

– Если я умру, то не смогу выйти замуж за принца Аполлона.

– Тогда я найду другого человека, который выполнит эту задачу. Всех можно заменить. – Он погладил ее нижнюю губу, а затем отстранился и небрежно зашагал по мощеной дорожке к дому.

Эванджелина бы с удовольствием развернулась и направилась в противоположную сторону. Ей не верилось, что она была всего лишь пешкой в его руках. Но она не могла позабыть и того, как Джекс ушел, когда она превратилась в камень. Возможно, ей не верилось, что можно найти для нее замену, но зато она охотно верила в то, что Джекс позволит ей пострадать или чего похуже, если это поможет ему добиться желаемого.

– Теперь я понимаю, почему ты игнорируешь гостей на торжествах, – фыркнула Эванджелина, почти переходя на бег, чтобы угнаться за ним. – Если бы с тобой действительно кто-то заговорил, то они бы перестали секретничать о том, какая ты загадочная личность, и начали обсуждать то, как сильно тебя ненавидят.

Джекс искоса взглянул на нее.

– Подлость тебе не идет, Лисичка. И я не игнорирую всех подряд. Прошлой ночью у меня завязался занимательный разговор с твоей сводной сестрой.

– Держись от нее подальше, – предупредила Эванджелина.

– Забавно. Я как раз собирался сказать тебе то же самое.

Губы Джекса изогнулись, напоминая полумесяц, в ожидании, когда она клюнет на наживку. Спросит, что означает его предостережение. Вопрос крутился у нее на кончике языка. Но Эванджелина не хотела снова сомневаться в своей сводной сестре. Марисоль не была той, кто обратил в камень гостей на свадебном торжестве или околдовал принца, чтобы он полюбил ее. На ее репутации лежала тень проклятья, которого она не заслужила, и именно такой могла бы стать Эванджелина, если бы ее воспитывала Агнес, а не родители.

– Я полагаю, ты игнорируешь меня, потому что догадываешься, что она ревнует тебя.

– Прекрати, – отозвалась Эванджелина. – Я не позволю тебе вбить клин между нами.

– Клин уже вбит. Эта девушка тебе не подруга. Она сколь угодно может говорить себе, что хочет ею быть, но куда больше хочет заполучить то, что есть у тебя.

– Неправда! – огрызнулась Эванджелина. И она могла бы продолжать спорить. Могла бы препираться с Джексом до скончания Времени. К счастью для Времени, путь к имению Фортуны был коротким и они уже добрались до двери. Она была нежно-фиолетовой, цвета замороженной сливы, с дверным молотком в форме херувима.

Джекс схватился за кольцо херувима и дважды быстро постучал им по двери.

Эванджелина готова была поклясться, что херувим нахмурился, словно разделял его чувства.

Она бы тоже не хотела, чтобы Джекс прикасался к ней. Только не снова. Ее губы до сих пор покалывало от его прикосновения, и Эванджелина знала, что если облизнет их, то вновь почувствует вкус его крови. Он пометил ее. А теперь планировал использовать.

Нервы натянулись, когда дверь перед ней отворилась. Она снова задумалась над тем, чего на самом деле хочет Джекс и что ее поцелуй сделает с матриархом Фортуной.

Пока слуга провожал ее и Джекса внутрь, она пыталась разгадать, что богу Судьбы могло здесь понадобиться. Сразу стало ясно, что Фортуны были очень богаты. Все предметы в их сказочном замке были вдвое больше, чем в доме, где выросла Эванджелина. Даже ковры казались такими ворсистыми, что с каждым шагом в них утопали каблуки ее сапог. Но Эванджелина сомневалась, что Джекса привлекало лишь богатство.

Она внимательно наблюдала за ним, стараясь проследить, не останавливается ли его взгляд на каких-то конкретных предметах. Слуга вел их мимо вереницы портретов людей с белокурыми волосами и рисованными улыбками, а затем усадил в теплой гостиной с двумя потрескивающими мраморными каминами, полированным кварцевым пианино и большим эркером. Из окна открывался очаровательный вид на запорошенный снегом сад, где пушистый снежный кот гонялся за задорным голубым дракончиком, из пасти которого вылетали веселые искорки.

Джекс даже не взглянул ни на сцену за окном, ни на другие великолепные вещицы в убранстве комнаты. Он замер у одного из каминов, оперся локтем о каминную доску и бесстыдно наблюдал за ней.

«Не волнуйся, Лисичка. Возможно, тебе это даже понравится».

Прежде чем она успела погрузиться в размышления о том, как ленивый голос Джекса проник в ее голову, двери в комнату распахнулась.

– Даю вам ровно минуту, чтобы убраться отсюда, прежде чем натравлю на вас Юпитера и Аида. – Пожилая женщина, которая, должно быть, была матриархом Дома Фортуны, ворвалась в комнату в сопровождении пары собак серовато-стального окраса, доходивших ей до пояса. – Время их ужина еще не приспело, но они не прочь полакомиться плотью моих врагов.

– Табита, – излишне драматично вздохнул Джекс, принимая расслабленную позу. – Нет необходимости в бесполезных угрозах.

– Уверяю тебя, мои угрозы совершенно серьезны. – Одной морщинистой рукой женщина погладила собаку, стоявшую по левую сторону от нее, и та обнажила ряд блестящих зубов. – Осталось сорок две секунды. Я не шутила, говоря, что убью эту маленькую выскочку, если она когда-нибудь встанет на моем пути.

Взгляд матриарха устремился к Эванджелине. С двумя нарумяненными кругами на щеках и в сумрачно-лавандовом платье, подпоясанном свисающей золотой цепочкой, пожилая женщина выглядела как очень дорогая кукла. Из тех, что грезятся людям в кошмарах, что оживают и убивают во снах.

– Очевидно, газеты преувеличили ваши внешние качества, – сказала она. – Поверить не могу, что Аполлон предпочел тебя моей Фессалии. Хотя после того, как ты исчезнешь, я позабочусь о том, чтобы он исправил свою оплошность.

Эванджелине хотелось надеяться, что женщина шутит. Она должна была шутить. Люди, живущие в сверкающих пурпурных замках, не угрожают скормить гостей своим собакам.

Эванджелина бросила встревоженный взгляд в сторону Джекса. Он впился взглядом в стоящие в углу часы, которые неустанно тикали.

Значит, не шутит.

– Восемь секунд, – сказала матриарх.

Собаки зарычали, и их серые пасти растянулись, обнажая острые клыки, пока хозяйка трепала короткую серую шерсть на их головах. Дыхание Эванджелины участилось.

Она твердила себе, что это всего лишь собаки, и ей не нужно было целовать их морды. Ей нужно было просто поцеловать женщину, которая их гладила.

– Какие у вас красивые зверушки, – прощебетала Эванджелина, чье сердце колотилось все сильнее с каждым произнесенным словом. Она протянула руку, будто собиралась погладить собак, но вместо этого схватила женщину за плечи и прижалась поцелуем к ее бледной, словно бумага, щеке.

Матриарх Фортуна замерла и пронзительно закричала:

– Да как ты смеешь…

Но ее слова прервали тявканье и лай собак, когда она прыгнули вперед. Сильные лапы ударили по телу Эванджелины. Она попыталась отбиться от них, но псы…

…облизывали ее?

Один влажный язык оставил небрежный собачий поцелуй на щеке Эванджелины, в то время как другой нежно ласкал ее шею.

А стоящая напротив нее матриарх Дома Фортуны теперь нежно улыбнулась, озарив свое подобревшее морщинистое лицо и внезапно став такой же милой, как и восхитительный пурпурный замок.

– Юпитер! Аид! – скомандовала она. – Отойдите, мои любимые. Оставьте нашу драгоценную гостью в покое.

Собаки немедленно повиновались, встав на все четыре лапы.

Затем матриарх обняла Эванджелину с тем же теплом, какое исходит от свежеиспеченного печенья и вязаного пледа. И впервые Эванджелина поблагодарила Джекса за магию, потому что это явно была его заслуга. Поцелуй превратил матриарха из куклы-убийцы в заботливую бабушку.

– Прости Юпитера и Аида! Они становятся непослушными, только когда очень рады кого-то видеть. И вы должны простить мне мое прискорбное поведение. Если б я только знала, что ты придешь сегодня с визитом, то попросила бы кухарку приготовить хобгоблинскую помадку.

Джекс рассмеялся, скрыв смех за кашлем, подозрительно прозвучавшим как «хобгоблинская помадка».

– Помадка – любимое лакомство моей Фессалии, – продолжала лепетать матриарх. – Вы уже встречалась с ней? Мы полагали, что принц Аполлон действительно сделает ей предложение, и хотя она расстроилась из этого, мне кажется, вы могли бы стать близкими подругами. Я могу послать экипаж, чтобы ее незамедлительно доставили сюда.

– В этом нет необходимости, Табита. – Джекс оттолкнулся от камина и с невозмутимой грацией подошел к Эванджелине. – Я думаю, мисс Фокс хочет на самом деле увидеть хранилище Фортуны.

– Нет! – Седовласая голова пожилой женщины качнулась так закостенело, но настойчиво, будто она не желала говорить «нет», но что-то более могущественное, чем магия Джекса, заставило ее. – Я никого не пускаю в хранилища. Я… мне жаль. – Когда она снова повернулась к Эванджелине, ее плечи поникли, а морщины прорезали лицо еще отчетливее.

Это выражение лица женщины до боли напомнило ей Аполлона. Всякий раз, когда он думал, что Эванджелина несчастна, его сердце словно теряло свою силу, а вместе с ним отказывало и все остальное тело.

– Мне это не нравится, – пробормотала Эванджелина Джексу.

– Тогда помоги покончить с этим, – прошептал он. – Чем быстрее я получу желаемое, тем скорее к ней вернется ее скверный характер.

– Есть и другие места, которые я могла бы тебе показать, – продолжила матриарх. – Может, устроить тебе экскурсию по дому и показать портреты всех моих любимых внуков?

– Как бы увлекательно это ни звучало, но Джекс прав. – Эванджелина почувствовала укол вины за то, что добровольно помогала Джексу, но спектакль не закончится, пока он не достигнет своей цели. К тому же это был ее шанс выяснить, чего он добивался и почему хотел, чтобы она вышла замуж за Аполлона. – Я бы хотела взглянуть на хранилища.

Матриарх Фортуна прикусила губу и сжала сломанный ключ-отмычку, болтавшийся у нее на шее. Ей ни капельки не хотелось этого делать. Должно быть, в ее хранилищах хранилось нечто очень ценное – или весьма опасное. Но поскольку просьба исходила из уст Эванджелины, околдованная старушка, казалось, не могла сопротивляться. Она снова напомнила Эванджелине куклу, с ее губами, сложившимися в задорную улыбку, которая совершенно не вязалась с дрожащими конечностями, когда она повернулась и повела их к хранилищам.

28

Лабиринт из сужающихся коридоров.

Несколько запертых дверей.

Проход, скрытый за туалетным столиком.

Длинная железная лестница.

Тысяча стремительных ударов сердца.

И они были почти у цели. Глубоко под землей, в недрах сказочного замка.

Здесь царила атмосфера, от которой Эванджелине хотелось обхватить себя руками. На влажных гранитных стенах висели заляпанные сажей лампы, хотя огонь горел лишь в немногих из них, но света не хватало, чтобы прогнать мелькающие по углам тени. Света хватало лишь для того, чтобы разглядеть одинокую арку в центре помещения.

Эванджелина обхватила себя руками.

С тех пор как приехала на Север, она видела уже три арки. Громадную Арку Врат при въезде, покрытую различными символами арку на первом торжестве Аполлона и арку с постоянно меняющейся невестой, которая привела девушку на Нескончаемую Ночь.

Здешняя арка была намного проще, но от нее исходила та же сила, что и у других. Увитая высохшим мхом и пожелтевшей паутиной, она выглядела скорее серой, нежели голубой, и навевала на мысли о чем-то давным-давно дремлющем или намеренно оставленном в покое, запрятанном по ту сторону арки.

– Похоже, я не единственный, кто отличился плохим поведением. – Джекс властно приподнял бровь, когда его взгляд скользнул от поросшей мхом арки в сторону дрожащей матриарха Фортуны.

– Не смей никому рассказывать! – вскричала старушка, хлопая руками по бокам, а затем потянувшись вперед, чтобы погладить собак, которые в какой-то момент их пути перестали следовать за ней. – Эванджелина, пожалуйста, не думай обо мне плохо из-за того, что она здесь.

– Почему я должна думать о вас плохо?

– Потому что эта арка должна быть уничтожена. – Джекс остановился прямо перед аркой и стал абсолютно неподвижным.

Эванджелина сомневалась, знал ли он о том, что она здесь. Нет… он, безусловно, не знал. Будь это так, он бы постарался скрыть свои эмоции гораздо раньше. Пряди голубых волос спадали ему на лоб, но не закрывали его глаза полностью. Они широко распахнулись, сияли, точно яркие звезды, наполнившись чем-то, похожим на надежду.

Эванджелина понимала, что ей не следует так откровенно пялиться на него, но не могла отвернуться. Взгляд его глаз смягчил острые грани его лица, сделав Джекса похожим на того Принца Сердец, которого она представляла в своей голове до встречи с ним, – трагически красивого и убитого горем от разбитого сердца.

Они все ближе подбирались к тому, чего хотел Джекс. Эванджелине оставалось лишь узнать, что это такое.

Она снова внимательно осмотрела дремлющую арку, задаваясь вопросом, чем она отличается от других. Несколько мгновений понадобилось Эванджелине, чтобы среди толщи грязи и копоти разглядеть на самом верху арки мелкими буквами выгравированные иностранные слова. Дрожь пронеслась по ее позвоночнику. Эванджелина не могла прочитать слова, но по какой-то причине узнала язык.

– Это древний язык Доблестей? – спросила она, вспомнив обезглавленные статуи, шепчущиеся с ней в море, когда она впервые попала в эту часть света.

Джекс удивленно склонил голову набок.

– Что ты знаешь о Доблестях?

– Мама часто рассказывала о них. – Конечно, Эванджелина старалась вспомнить некоторые рассказы своей матери, но не могла вспомнить почти ничего. Все, что осталось в ее голове, – это лишь смутные образы древней королевской семьи, которой отрубили головы. – Они как северный аналог Мойр.

– Нет…

– Отнюдь…

Табита и Джекс ответили разом.

– Доблести были обычными людьми, – поправил Джекс.

– В них не было ничего обычного, – огрызнулась матриарх. Ее спина выпрямилась, и она сразу стала похожа на ту грозную женщину, которую Эванджелина впервые встретила. – Доблестные Онора и Вульфрик были первыми королем и королевой Севера, и они были выдающимися правителями.

Взгляд матриарха стал отстраненным и стеклянным, и Эванджелина забеспокоилась, что она больше ничего не расскажет, что, подобно многим другим северным сказаниям, история проклята и люди позабыли ее конец. Но женщина продолжила:

– Вульфрик Доблестный прослыл воином, которого невозможно победить в битве, а Онора Доблестная была одаренной целительницей, что могла подлатать и исцелить почти каждого, в ком горел огонь жизни. Все их дети тоже обладали способностями. Их дочь, Веспер, обладала даром предвидения, а второй по старшинству сын мог изменять форму. А когда несколько Доблестей объединяли свои силы, то они, как говорят люди, могли вселять магию в неодушевленные предметы и места.

– Конечно, – мягко вмешался Джекс, – как и все одаренные правители, Доблести стали слишком могущественными, и за это их подданные ополчились на них. Они отрубили им головы, а затем развязали войну против того, что осталось от их магии.

– Все было совсем не так, – вторила матриарх. Быстро и уверенно, но затем ее челюсть отвисла, как будто следующим словам, которые она собиралась произнести, не удавалось выскочить наружу. Похоже, и на этой истории, как и на всех других, лежало проклятье.

Рот Джекса искривился при виде безуспешных попыток матриарха продолжить, пока она, в конце концов, не перевела взгляд на Эванджелину и снова не обрела дар речи. Но теперь женщина рассказывала совсем другую часть истории:

– Арки были одной из самых невероятных вещей, созданных Доблестями. Они могут служить порталами в далекие и труднодоступные места, но в качестве двери они становятся неприступными. Запертую арку можно открыть только особым ключом. А если запечатанная арка разрушена, то обнаружить, что сокрыто по ту сторону, уже невозможно.

– Однако, – добавил Джекс, – главная причина, по которой Доблести построили арки, заключалась в том, что они могли использовать их для путешествий в любую точку Севера. Некоторые, как эта, возможно, преподносились в качестве подарков. Но даже в них были сокрыты потайные ходы, которыми могли пользоваться лишь Доблести, что позволяло им попасть в любое место, где есть другая арка.

– Ложь, – возмутилась Матриарх. – Люди сочинили эти истории, чтобы лишить власти Великие Дома. Они порицали магию арок и потребовали уничтожить их, кроме королевских, потому что Доблести ушли и не вернутся. Вот увидишь, Эванджелина, это совершенно безобидно. – Матриарх подошла к арке и протянула ладонь к Джексу: – Если вы не возражаете, молодой человек.

– Нисколько. – Джекс достал украшенный драгоценными камнями кинжал, которым пользовался в карете, и провел им по ладони женщины.

– Клянусь дарованной мне кровью, что я ищу вход для моих друзей и для себя. – Матриарх прижала кровоточащую ладонь к камню, и он запульсировал, словно сердцебиение. Тук, тук, тук. На глазах Эванджелины камни ожили, окрасившись в мерцающий синий с зелеными переливами, а высохший мох запылал жизнью и покрылся росой.

– Видишь, дорогая? – Матриарх опустила окровавленную руку, и до этого пустой центр арки заполнила блестящая дубовая дверь, источающая ароматы свежесрубленного дерева и древней магии. – Открыть ее можно только добровольно отданной кровью, прямо с руки главы Дома Фортуны.

– И взломать ее невозможно, – усмехнулся Джекс, открывая новоявленную дверь.

Эванджелина приблизилась, и, как и в случае с другими арками, из камней донесся очередной шелестящий шепот: «Ты могла бы отпереть меня».

Эванджелина вздрогнула при этих словах. А затем застыла на месте, удивленная и встревоженная тем, что Джекс смотрит на нее, а не на хранилище, в которое так отчаянно хотел попасть.

– В чем дело, Лисичка? – Его голос прозвучал дружелюбно.

Эванджелине это не нравилось, ведь она не доверяла ему. Джекс мог обладать любыми качествами, но только дружелюбие не входило в их число.

– Ни в чем. – Она даже не была уверена, что солгала ему. Арки, вероятно, каждому шептали нечто особое, а если они все же молчали, то Эванджелина все равно не собиралась сообщать Джексу, что они говорили с ней.

Они молча продолжили путь в хранилище. Она ожидала, что там будет спрятано что-то запретное или страшное, но поначалу это место выглядело как довольно странная кухня. Множество котлов, склянок и болтающихся деревянных ложек с надписями вроде «Мешать только по часовой стрелке» и «Никогда не использовать после наступления темноты».

– А вот и моя семейная коллекция рецептов наших «Фантастических душистых вод», – объявила матриарх, указывая на стену, заставленную толстыми фолиантами, перевязанными множеством лент, веревками и несколькими цепями.

Эванджелина бдительно следила за Джексом, отмечая, не привлекло ли что-нибудь его внимание. Она ожидала, что тот будет слегка заинтригован закованными в оковы томами. Но он удостоил их лишь мимолетным взглядом. Не то чтобы она рассчитывала, что Джекс пришел сюда за книгой рецептов.

Она продолжала следить за каждым его движением, но Джекс оставался равнодушным ко всему, мимо чего они проходили. Его руки по-прежнему оставались в карманах, а если он на что и бросал взгляд, то всегда вскользь.

Когда они подошли к шкафу с украшенными драгоценными камнями кубками, Эванджелине показалось, что она ощутила на себе взгляд Джекса, который смотрел на нее куда более сосредоточенно, чем на что-либо другое в этом месте. Но когда она повернулась, чтобы проверить, Бог Судьбы уже шагал впереди.

Принц Сердец лишь хмурился, пока матриарх указывала Эванджелине на полку с древними драконьими яйцами. На шкаф с пульсирующими сердцами хобгоблинов, и Эванджелина была очень благодарна повару за то, что он не приготовил помадку.

После расставленные повсюду предметы стали более беспорядочными. Здесь было несколько, возможно, волшебных зеркал, расписанные узорами мантии и ряд жутких, но привлекательных картин в рамках. Но, как и все остальные вещи, ни одна из них не представляла никакого интереса для Джекса.

– Веселишься? – съязвила Эванджелина.

– Я чувствую себя так, словно нахожусь за кулисами скверного магического шоу, – проворчал Джекс.

Эванджелине, возможно, следовало бы порадоваться, что Джекс не нашел того, что отчаянно хотел. Но это также означало и то, что она не выяснила, чего он отчаянно желал.

– Позволь мне помочь тебе, – прошептала Эванджелина, надеясь добиться от него вразумительного ответа. – Если ты скажешь мне, что ищешь, я помогу отыскать это.

Джекс даже не обратил внимание на ее предложение. Проигнорировав Эванджелину, он поднял выполненный из изумруда череп и подбросил его вверх, словно яблоко, – грациозно, быстро и немного яростно, будто хотел причинить кому-то боль.

Джекс был либо слишком горд, чтобы принять ее помощь, либо не хотел, чтобы она разузнала о его планах. Как бы то ни было, он явно устал от блужданий по хранилищу. И, возможно, это было лишь ее разыгравшееся воображение, но магия ее поцелуя тоже начала ослабевать. Улыбка матриарха померкла, плечи опустились, и она перестала хвастаться своими любимыми вещицами. Она даже не потрудилась отругать Джекса за то, что он подбрасывал в своих руках череп.

Если Эванджелина хотела узнать, что искал Джекс, ей нужно было действовать.

– Трус, – кашлянула она.

Два пронзительных глаза скользнули в ее сторону.

– Что ты сказала?

– Ничего, – пробормотала Эванджелина. – Хотя… сейчас, если подумать, мне даже обидно, что твой зловещий план настолько хрупок, что если раскроешь мне одну крошечную деталь, то он рухнет как карточный домик.

– Неплохо, Лисичка. – Джекс продолжал подбрасывать череп с безжалостной элегантностью молодого человека, который поймает эту вещицу с той же легкостью, с какой позволит ей упасть. – Если хочешь помочь, узнай от своей подруги-матриарха, можешь ли ты взглянуть на ее коллекцию камней.

– Ты ищешь камни? – спросила Эванджелина.

Джекс молча покачал головой, как будто и так сказал слишком много.

Ей казалось, что он играет с ней. Но Эванджелина на собственном опыте убедилась, что намерения Джекса всегда оставались серьезными, даже если он играл с ней.

– Леди Фортуна, – позвала Эванджелина. Женщина находилась в нескольких шагах впереди, достаточно далеко, чтобы Эванджелине пришлось окликнуть ее второй раз: – Госпожа Фортуна!

– Да, моя дорогая. – Она наконец-то обернулась. – Хочешь, чтобы я показала тебе что-то еще?

– Я слышала, у вас есть коллекция камней, на которую я с удовольствием бы взглянула.

– О нет, моя дорогая, боюсь, у меня нет никаких… камней. – Выражение лица старушки изменилось, когда последнее слово сорвалось с уст. Рот начал дрожать-дрожать-дрожать, раскалывая все то, что осталось от благоговейного трепета, застывшего на ее лице, пока фасад добросердечной бабушки не исчез и не вернулась кукла-убийца. – Ты… это ты…

– Лисичка. – Голос Джекса стал устрашающе мягким. – Я думаю, тебе пора бежать.

– Как я этого не заметила? – ахнула пожилая женщина, уставившись на Эванджелину так, словно она была самым опасным человеком в хранилище. – Ты – та, кто откроет Арку Доблестей.

– Джекс, – прошипела Эванджелина. Несмотря на заявления матриарха, как восхитительны арки, она выглядела испуганной. – О чем она говорит? Что за Арка Доблестей?

– Почему ты все еще здесь? – Джекс схватил Эванджелину за руку и плавно толкнул за свою спину.

Но он не собирался уходить, и она тоже.

– Вы непременно ее признаете, потому что голова ее будет увенчана короной из розового золота, – пропела женщина. – Она будет и простолюдинкой и принцессой одновременно.

– Она безумна, – прорычал Джекс. – Немедленно убирайся отсюда.

Сердце Эванджелины бешено колотилось, побуждая ее последовать его просьбе. «Убирайся. Убирайся. Убирайся». Но она оставалась стоять на месте, слушая пение матриарха:

– Вы непременно ее признаете, потому что голова ее будет увенчана короной из розового золота. Она будет и простолюдинкой и принцессой одновременно.

Эванджелина не верила, что эта женщина обезумела. Ее слова звучали прочти пророчески.

– Ты не можешь выйти замуж за принца! Арка Доблестей никогда не будет открыта! – воскликнула матриарх. Что-то металлическое сверкнуло в ее руках. А затем она бросилась вперед с предметом, сильно напоминающим нож.

Эванджелина схватила ближайший предмет – картину с изображением кошки в рамке.

– Что ты собираешься с этим делать? – Джекс пробормотал проклятие, а затем сжал изумрудный череп и разбил его о голову матриарха.

Женщина рухнула на землю, словно ворох скомканной лаванды.

Эванджелина открыла рот, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы подобрать слова.

– Ты… ты знал, что так произойдет?

– Думаешь, я хотел, чтобы она попыталась убить тебя? – Голос Джекса прозвучал более оскорбленно, чем она ожидала. Он выронил череп, позволив тому с громким стуком приземлиться рядом с матриархом. Грудь женщины вздымалась в медленном, неустойчивом ритме. Она дышала, но с трудом.

– Больше она нам ничего не скажет. – Джекс опустился на корточки и наклонился ближе, сомкнув губы.

Болезненное ощущение скрутило желудок Эванджелины. Он собирался поцеловать эту женщину – убить ее.

– Джекс, остановись! – Эванджелина схватила его за плечи. Каким-то образом ей удалось оттащить его назад, вероятно, благодаря яростному тону своего голоса, а не силе трясущихся рук. Она не до конца понимала, что только что произошло, но не могла позволить Джексу усугубить ситуацию.

– Если ты поцелуешь ее, между нами все будет кончено, – сказала Эванджелина. – Я не собираюсь быть соучастником убийств.

– Мы не можем оставить ее в таком состоянии. – Он говорил совершенно разумные вещи совершенно бесстрастным голосом. Убийство этой женщины ничуть его не тревожило. – Как только проснется, она придет за тобой.

– Почему, Джекс? Что за Арка Доблестей? И за кого она меня принимает?

Джекс замолчал и перекатился с носков на пятки, что показалось ему достаточным ответом. Он верил, что в песне говорилось о ней. Комната начала вращаться, а все безделушки и магические предметы расплывались вокруг нее, пока Эванджелина пыталась осмыслить неожиданный поворот событий.

«Вы непременно ее признаете, потому что голова ее будет увенчана короной из розового золота».

«Она будет и простолюдинкой, и принцессой одновременно».

У Эванджелины были волосы цвета розового золота, сейчас она была всего лишь простолюдинкой, а через два дня станет принцессой, если выйдет замуж за принца Аполлона.

Должно быть, именно поэтому Джекс хотел, чтобы она вышла замуж за Аполлона. Джекс подстроил все так, чтобы Эванджелина стала девушкой из песни, спетой матриархом Фортуной, которая, если верить словам старушки, откроет Арку Доблестей.

– Что такое Арка Доблестей? – снова спросила она. – И почему она боится, что я открою ее? Что там внутри?

Джекс медленно поднялся во весь свой высокий рост, а затем посмотрел вниз и процедил:

– Не беспокойся об Арке Доблестей. Все, что тебе нужно сделать, – это выйти замуж за принца Аполлона.

– Я…

Джекс положил руку ей на щеку, одним своим ледяным прикосновением заставив ее замолчать.

– Если хочешь снять проклятие с Аполлона, то выйти за него замуж – твой единственный вариант. Или мне стоит напомнить, в какое отчаяние ввергает разбитое сердце? Как велика эта боль, раз вынуждает тебя заключить сделку с таким дьяволом, как я? Неужели ты действительно хочешь отменить свадьбу и бросить Аполлона таким – навек влюбленным в кого-то, кто никогда не разделит его чувств?

В глазах Джекса вновь появилось то же тревожное, опустошенное выражение, что и в карете.

– Не так давно я встретил тебя в своей церкви, готовую пообещать мне почти все, лишь бы унять боль. Неужели это была ложь? Или ты уже забыла, как разбитое сердце разрывает на части душу, как оно превращает тебя в мазохиста, заставляя тосковать по тому, что только что изничтожило тебя, пока от тебя не останется лишь пустое место?

Он холодными пальцами вжался в ее щеку.

Она передернула плечами и отстранилась.

– Ты говоришь сейчас о моем разбитом сердце или о своем?

Джекс рассмеялся, одарив ее острой улыбкой, которая могла бы разрезать алмаз.

– Ты делаешь успехи в подлости, Лисичка. Но чтобы сердце могло разбиться, оно должно хотя бы биться. А у меня сердца нет вовсе. Я могу держать Аполлона под этим заклятием вечность. Так что выбор остается за тобой: либо выходи за него замуж и спасай своего принца от несчастной доли, либо пытайся предотвратить давно позабытое пророчество, сути которого ты не понимаешь.

29

Эванджелина повернула голову к окну и посмотрела в заледеневшее стекло, пока экипаж с грохотом возвращался в Волчью Усадьбу. Она вела себя так, словно Джекса рядом не было, и продолжала прокручивать в голове его последние слова. «Давно позабытое пророчество, сути которого ты не понимаешь».

Теперь Эванджелина не могла думать ни о чем другом. Она знала, что большинство северных историй далеки от правды, но разве пророчество можно счесть историей?

Ее мать никогда не упоминала пророчества. Входили ли они в число тех магических явлений, что не могли покинуть пределы Великолепного Севера? Пророчества больше походило на магию, чем на историю. Что угодно можно обернуть в историю, но каждая часть пророчества по определению должна была сбыться, иначе терялась истинная суть предсказания.

Эванджелина расспросила бы Джекса об этом подробнее, но она не хотела вступать с ним в разговор. Она не ожидала, что он даст ей какие-либо ответы.

Джекс вел себя так, как будто у Эванджелины нет права выбора, как будто ее единственный путь – это выйти за Аполлона замуж. Но Эванджелина не верила в существование одного-единственного пути. Она продолжала верить в то, чему учила ее мать, – в то, что у каждой истории есть потенциал для бескрайнего множества концовок.

И Эванджелина не могла себе представить, что, расторгнув их помолвку сейчас, она оставит Аполлона с разбитым сердцем навек.

Но что, если Эванджелина действительно была той девушкой с волосами цвета розового золота из пророчества? Что, если, вступив с Аполлоном в брак, запустит цепочку событий, которые откроют Арку Доблестей и выпустят на свет нечто ужасное? Эванджелина не знала, что на самом деле скрывается за аркой, но матриарх Фортуна четко дала ей понять, что ничем хорошим это не кончится.

Эванджелина прижала руки к груди, продолжая смотреть в окно на тронутые морозом северные улицы.

Когда императрица впервые пригласила Эванджелину сюда, она подумала, что это ее шанс окунуться в сказку, встретить новую любовь и заполучить свое «долго и счастливо». Но теперь она гадала, не сама ли судьба вела ее по этому пути. Ей хотелось бы обсудить все с Марисоль, но об этом не могло быть и речи.

Эванджелина попыталась вообразить, что сказали бы родители, будь кто-нибудь из них до сих пор жив. Возможно, они ласково заверили бы ее, что будущее определяется выбором, а не судьбой. Сказали бы, что она не является частью некоего ужасного пророчества. Но поскольку ее родители были из числа тех людей, кто верит в такие вещи, как пророчества, они бы тайком начали разбираться с этим вопросом у нее за спиной. Именно этим и планировала заняться Эванджелина.

Волчья Усадьба со своими крепкими сланцево-серыми кирпичами, высокими башнями и зубчатыми стенами-балюстрадами напоминала скорее крепость, нежели сказочный замок.

Эванджелина глубоко вздохнула и, притворившись, что не крадется, вернулась в дом через тот же потайной ход, которым пользовалась ранее. Кто-то наверняка уже заметил ее пропажу, но Эванджелина планировала сказать, что просто заблудилась в просторах замка. Сделать это было достаточно легко.

Волчья Усадьба была огромна, испещрена протяженными коридорами и комнатами с высоченными потолками, в которых постоянно горел огонь для поддержания тепла. Все комнаты выглядели одинаково, когда впервые Аполлон проводил для нее экскурсию. Много дерева, олова и насыщенных естественных оттенков ворсистых ковров, которые навевали ей мысли о влажных лесах и зачарованных северных садах.

К счастью, в замке также разместили множество полезных указателей с узорчатыми стрелками, которые показывали, где что находится.

Эванджелина проследовала по пути одного указателя, направившись в Крыло Ученых и королевскую библиотеку. Здесь было прохладнее, чем в остальных частях замка, и не было окон, которые могли бы пропускать столь губительный для книг свет.

Эванджелина замедлила шаг в надежде остаться незамеченной, проходя мимо облаченных в длинные белые одежды библиотекарей и ученых, пишущих на пергаментах.

Аполлон сказал ей, что она может посетить любую часть Волчьей Усадьбы, но Эванджелина не хотела, чтобы хоть одна душа разузнала о ее поисках, на случай, если это вызовет реакцию, подобную той, что была у матриарха Фортуны.

«Ты не можешь выйти замуж за принца! Арка Доблестей никогда не будет открыта…»

Эванджелина тяжело вздохнула, осматривая полки в поисках любых книг об арках, Доблестях или пророчествах. Она не ожидала найти полные собрания сочинений о пророчествах, а учитывая слова матриарха о разрушении арок, Эванджелину не удивило отсутствие книг об Арках Севера или Арках со Смертоносной Тайной. Но ей показалось странным, что не удалось найти ни единой книги о Доблестях, которые и создали арки.

Эванджелина нашла тома по ботанике, кукольному искусству, аукционному делу, кузнечному делу и другой всякой всячине. Но ни на одном корешке не упоминались Доблести.

Бессмыслица. Доблести были знаменитой первой королевской семьей. Их величественные статуи стояли прямо у входа в гавань. Столица, Валорфелл[9], была названа в их честь. Должна же была быть хоть одна книга с их упоминанием.

Свет становился более тусклым, а воздух словно густел от покрывавший все вокруг пыли по мере того, как она углублялась в библиотеку, где расстояние между полками сужалось, а тома выглядели потрепанными временем.

– Могу я вам чем-то помочь, мисс Фокс?

Эванджелина вздрогнула, услышав скрипучий голос за своей спиной, и повернулась. Пред ней предстал миниатюрный библиотекарь, который выглядел столь же старым, как само Время.

– Простите, если напугал вас. Меня зовут Никодимус, и я не мог не заметить, что вы, кажется, что-то ищете здесь.

Улыбка, которой он одарил ее, была обрамлена длинной серебристой бородой с золотыми нитями, сочетавшимися с отделкой на его белой мантии.

– Спасибо, я просто заплутала, – увильнула от ответа Эванджелина и остановилась на этом. Но если она сейчас покинет библиотеку, то у нее останется еще больше вопросов, чем было до этого. Она по-прежнему не считала разумной идеей расспрашивать кого-то об Арке Доблестей, но, возможно, ей удастся подобраться к этой теме достаточно близко, не вызывая лишних подозрений, которые могли бы привести к новому покушению на ее жизнь. – Вообще-то я искала книги о ваших Доблестях, но мне не удалось найти ни одной.

– Боюсь, дело в том, что вы искали не в том месте.

Для человека столь преклонного возраста Никодимус двигался довольно быстро, стремительно исчезнув в соседнем коридоре, давая Эванджелине лишь мгновение, чтобы принять решение и последовать за ним.

У нее не было причин колебаться, но недавний опыт общения с матриархом наложил свой отпечаток. Никто прежде не пытался убить Эванджелину, и это оставило у нее ощущение, что смерть подобралась к ней слишком близко.

Никодимус провел ее в глубь библиотеки, минуя книжные полки, разделенные броскими портретами Аполлона. Через несколько шагов кафельный пол сменился состарившимися зелеными камнями, а на стенах вместо книжных полок появились диковинные двери с символами оружия, звезд и нескольких других фигур, которые она не смогла разобрать.

Наконец, Никодимус остановился в алькове, где находилась округлая дверь с головой волка в короне.

– Считается, что все истории о Доблестях находятся по ту сторону этой двери, – поведал он. – К сожалению, никто не смог открыть эту дверь со времен Эпохи Доблестей.

30

Хор звонарей прибыл в просторный двор Волчьей Усадьбы на следующий день после того, как Аполлон сделал предложение Эванджелине. Они появились ровно в полдень, одетые в тяжелые красные плащи, чтобы создать яркий контраст с белоснежным снегом, который вот-вот должен был выпасть. В хоре насчитывалось сто сорок четыре участника, по одному на каждый час до свадьбы. И каждый час один из них тихо уходил.

Сегодня осталось всего двенадцать звонарей – двенадцать часов до завтрашнего свадебного торжества, – а вскоре к ним присоединился проклятый принц.

Глубоко вздохнув, Эванджелина распахнула двустворчатые двери. Холод скользнул по ее коже, когда она вышла на балкон и позволила сладкому звону колоколов и глубокому голосу Аполлона, исполнявшему серенаду, окутать ее.

– Любовь моя! – выкрикнул он. – Что мне спеть для тебя сегодня вечером?

– Там слишком холодно, – отозвалась она. – Ты замерзнешь, если будешь продолжать в том же духе.

– Ради тебя я готов замерзнуть насмерть, сердце мое.

Эванджелина прикрыла глаза. Каждый вечер он говорил одно и то же, каждый вечер она стояла там, наблюдая за ним и слушая мелодию, пока кончики волос не покрывал иней, а дыхание не становилось ледяным. Мерзнуть вместе с Аполлоном было сродни наказанию за то, что она помогла Джексу сотворить с ним такое. Было очень заманчиво повторить все то же самое и сегодняшним вечером: просто стоять там и не обращать внимания на все, что произошло в подвалах Фортуны, выйти замуж за Аполлона, разрушить проклятие и надеяться, что они смогут начать все сначала. Только то, что он был проклят, еще не значит, что их история должна быть проклята.

Но как бы сильно Эванджелина ни хотела, она не могла выбросить из головы это пророчество, не могла выйти замуж за Аполлона, не узнав об Арке Доблестей и о том, что случится, если ее открыть.

Она сделала еще один глубокий вдох и, прежде чем успела передумать, закричала:

– Аполлон, я не хочу, чтобы ты простудился накануне нашей свадьбы. Почему бы тебе не подняться сюда?

Было темно, но Эванджелина готова была поклясться, что его лицо засветилось. А затем он начал карабкаться по стене.

– Аполлон! Остановись… что ты делаешь?

Он приостановился, находясь в нескольких метрах от земли и хватаясь руками за большие выступающие камни, которые, вероятно, были покрыты коркой льда, и сказал:

– Ты велела мне подняться.

– Я думала, ты воспользуешься лестницей. Ты упадешь и разобьешься насмерть.

– Немного веры в своего принца, невеста моя. – Он продолжал взбираться на стену, остановившись лишь тогда, когда его личный страж попыталась последовать за ним. – Я справлюсь, Хэвелок.

Через несколько бравых движений Аполлон добрался до балкона и ловко перемахнул через перила.

– Я почти опечален, что после сегодняшнего вечера не будет надобности показывать тебе, как далеко я готов зайти, чтобы быть с тобой, сердце мое. – В его глазах полыхал огонь, пока он осматривал ее.

Эванджелина не переоделась в ночную рубашку. Планируя пригласить его к себе, она решила остаться в шерстяном платье с длинными рукавами и отороченном мехом халате. Но, судя по тому, с какой жадностью Аполлон осматривал ее, Эванджелина с тем же успехом могла быть обмотана лентой.

Одним стремительным движением он поднял Эванджелину на руки и занес в комнату.

Ее убранство было под стать принцессе. Розово-кремовые ковры были мягкими, словно плюшевые подушки, камин с полыхающим внутри огнем был выложен из кристаллического камня, а украшенная цветочными узорами кровать – из элегантного белого дуба со столбиками от пола до потолка и резным изголовьем длиной во всю стену.

Эванджелина на мгновение забыла, как дышать, когда Аполлон отнес ее прямо к огромной кровати и уложил посреди атласных одеял, точно жертву.

– Мне кажется, я ждал этого целую вечность.

– Аполлон… подожди! – Она протянула руку, прежде чем он успел последовать за ней.

– Что случилось, сердце мое? – Между его бровями прорезалась морщинка, но темные глаза принца по-прежнему горели. – Разве не за этим ты пригласила меня?

Эванджелина глубоко вздохнула. Она не ожидала от него такой реакции. Все, чего она хотела, – это просто поговорить.

Вчера она попыталась открыть ведущую к книгам о Доблестях дверь библиотеки, но, как и все остальные, кто пытался это сделать до нее, потерпела неудачу. Дверь была заперта тем же проклятьем, которое исказило столь много северных историй и превратило их в сказки. Сегодня она вернулась пораньше, чтобы вновь обыскать библиотеку, но не нашла ничего, даже отдаленно связанного с Аркой Доблестей, а спросить у кого-нибудь она боялась.

Эванджелина боялась спрашивать об Арке Доблестей или пророчестве, связанном с ней, даже Аполлона. Хотя и стоило. Если ее вопросы действительно могли разрушить чары Джекса, как это случилось с матриархом Фортуной, это бы пошло на пользу Аполлону – он бы тогда освободился от проклятия, а ей не пришлось бы больше беспокоиться о том, что сбудется некое опасное пророчество, когда она выйдет за него замуж.

Но, по правде говоря, часть ее души хотела выйти за него замуж. Эванджелина хотела получить шанс на свою сказку – еще один шанс на любовь.

Но она знала, что это была не настоящая любовь. Как только она соединится узами брака с Аполлоном, он перестанет быть ее принцем. Он вновь станет тем принцем, которого Эванджелина встретила в свою первую ночь в Валорфелле и который скорее отвергнет ее, чем взберется на стену ради встречи с ней.

Она села и свесила ноги через край огромной кровати, повернувшись лицом к своему суженому, вместо того чтобы лежать, как подношение.

– Прошу, извини меня за это недоразумение. Я правда хотела пригласить тебя к себя, но лишь для того, чтобы спросить тебя о чем-то личном.

– Ты можешь всем делиться со мной. – Аполлон опустился на колени, встряхнув своими влажными волосами и посмотрев на нее с нескрываемым обожанием, пока в глазах тлели карие и бронзовые искорки. – Если речь о завтрашнем дне, – продолжил он, – если ты нервничаешь из-за нашей брачной ночи, я обещаю, что буду нежен.

– Нет, речь не об этом. – Хотя теперь, когда он упомянул, Эванджелина забеспокоилась и об этом тоже. Но сейчас не время думать про первую брачную ночь, потому что Эванджелина еще не решила, собирается ли выходить за него замуж завтра. – Я пыталась узнать больше о вашей стране, подготовиться к тому, чтобы стать твоей невестой…

– Какая замечательная идея, сердце мое! Ты будешь превосходной королевой, – мелодично протянул Аполлон, едва не переходя на серенаду.

У Эванджелины возникло искушение закончить разговор на этом. Было бы преступлением оставить его в такой ловушке навечно. Но она не могла игнорировать пророчество.

Она сделала глубокий вдох и, вцепившись в плюшевый край кровати, задала свой вопрос:

– Ты когда-нибудь слышал об Арке Доблестей?

Аполлон по-мальчишески улыбнулся.

– Я-то думал, ты собираешься спросить меня о чем-то пугающем.

Она так и думала.

– Арка Доблестей – это то, что у вас нарекли бы сказкой.

Эванджелина наморщила лоб.

– Там, откуда я родом, мы считаем всю вашу историю сказками.

– Я знаю. – Его темные глаза сверкнули озорством, и на мгновение он перестал выглядеть околдованным. Он выглядел как мальчишка, который хотел поддразнить девчонку.

– Наши истории прокляты, но есть среди них те, в которые мы верим больше, чем в другие. Мы верим, что некоторые вещи являются частью реальной истории, как, например, существование Доблестей. Но некоторые истории о них со временем настолько исказились, что теперь их считают обычными сказками. Среди них – легенда об Арке Доблестей. – Его голос стал глубже, придавая драматизма словам, и он скользнул по кровати к ней, но не столь близко, чтобы соприкоснуться.

– Легенды об Арке Доблестей относятся к числу наших проклятых историй. Рассказы о Доблестях передаются только из уст в уста, а в случае с Аркой Доблестей существуют две разные версии легенды. К счастью для тебя, я знаю обе.

Он одарил ее гордой усмешкой, и Эванджелина почувствовала, как внутри нее нарастает напряжение.

– Считается, что Арка Доблестей служит вратами в Доблесть. По одной из версий, Доблесть была магической тюрьмой, построенной Доблестями. Магию нельзя уничтожить, поэтому они уверили, что создали Доблесть, чтобы запереть в ней могущественные магические предметы, несущие с собой опасность, или иностранных пленников с магическими способностями. Они сказали, что Доблесть была построена для защиты Севера от сил, которые собирались его уничтожить, но… – Аполлон сделал паузу, словно подыскивал правильные слова, и коварно скользнул ближе к ней, заставляя их ноги соприкоснуться.

Сердце Эванджелины пропустило удар.

– Все в порядке? – спросил он глубоким, неожиданно мягким и совершенно искренним голосом. Аполлон бы отодвинулся, пожелай того Эванджелина, но это бы разбило хрупкую надежду, которую он пытался спрятать за своей застенчивой улыбкой.

– Все прекрасно, – ответила она, с удивлением осознав, насколько серьезно произнесла эти слова.

С тех пор как Эванджелина впервые заподозрила, что Аполлон находится под чарами Джекса, все действия принца казались слегка вычурными и слишком нереальными. Но это – то, как он рассказывал историю, неуверенно пытаясь прикоснуться к ней, – казалось самой реальной вещью на свете, как будто именно так все и было бы, если бы Аполлон действительно заботился о ней. И это было приятно – чувствовать, что о тебе заботятся.

Она напомнила себе, что поступки принца не искренние, что это проклятие Джекса заставляет Аполлона так себя вести, но минуло слишком много времени с тех пор, как Эванджелина чувствовала себя столь значимой для кого-то. И Аполлон не знал, что на него наложено заклятие; он знал лишь то, что чувствует к ней.

Эванджелина нежно положила руку ему на колено, и Аполлон улыбнулся так, словно она только что вручила ему солнце.

– К сожалению, – продолжил он, – Доблести лгали. Они построили Доблесть не для того, чтобы защищать Север от врагов. Они построили ее ради того, чтобы запереть там мерзость, которую создали своими руками. Никто точно не знает, что сотворили Доблести, но оно было настолько ужасным, что все Великие Дома ополчились против своих правителей и отрубили головы всему их роду. Увы, они сделали это до того, как Доблести заперли свое ужасное творение, потому Великим Домам пришлось самим заточить эту мерзость в Доблести и запечатать ведущую к ней арку. Обычно арки запираются кровью, но никто не хотел рисковать, чтобы арку открыли, так и был создан особый вид замка. Пророчество.

Эванджелина боролась с желанием запаниковать. Но это была лишь одна из версий проклятой истории – а значит, она ненадежна. Но она все равно спросила:

– Как можно запереть что-то с помощью пророчества?

– Я слышал, что это объясняется так: строки пророчества действуют подобно граням и выемкам ключа. Прорицатель связывает вместе несколько пророческих строк, а затем высекает их на двери – или, в данном случае, на арке. После сих действий арка остается запертой, пока не исполнится каждая строка пророчества – и не появится ключ, который позволит открыть ее вновь. Довольно изобретательно. Если все сделать правильно, пророчество может обеспечить сохранность чего-либо на века.

– Ты знаешь, о чем якобы говорилось в пророчестве?

Аполлон выглядел удивленным, как будто собирался сказать, что пророчество – всего лишь байки. Но он продолжил веселить ее сказками:

– Эта версия истории гласит, что арка, запечатанная пророчеством, была разбита на части, которые были передали Протекторату – тайному обществу, поклявшемуся никогда не позволить арке открыться. Но никто так и не смог найти недостающие части. И почти каждый житель Севера в какой-то момент своей жизни искал их.

Заметив ее удивленное выражение лица, он пояснил:

– Вторая версия истории звучит совершенно иначе. В ней утверждается, что Доблесть была вовсе не тюрьмой для ужасной магии, а сундуком с сокровищами, где хранились самые опасные магические предметы Доблестей. Некоторые считают, что именно из-за этого правители и были убиты, потому что Великие Дома хотели выкрасть их магию и сокровища. По этой версии Смотрители – те, кто остался верен Доблестям даже после их смерти, – заперли арку пророчеством, чтобы силы с сокровищами не попали в чужие руки.

«В руки, как у Джекса».

Эванджелина видела в Джексе интерес к магическим сокровищам. К сожалению, она также понимала и то, что интерес у него мог быть и к магическому ужасу из первой версии истории.

Она попыталась вспомнить, что Джекс говорил о Доблестях, чтобы понять, в какую версию истории верит он. Но наверняка она знала лишь одно: что бы ни было заперто в арке, Джекс отчаянно желал это заполучить. Когда они добрались до арки в замке Фортуны, лицо его было преисполнено надеждой. Но почему? Почему он поверил в историю, которую Аполлон считал простой сказкой?

Надеялся ли Джекс найти величайшее сокровище Доблестей или освободить их величайший ужас?

– Когда я был юнцом, – продолжал Аполлон, – мы с моим братом Тиберием отправлялись на поиски Доблести. Это была одна из наших любимых забав… – В голосе Аполлона прозвучала тоска, и он замолчал, погрузившись в воспоминания о брате, которого так редко упоминал.

Когда Эванджелина только переехала в Волчью Усадьбу, болтливый слуга поведал ей, что покои Тиберия находятся рядом с ее комнатой. Но когда Эванджелина попыталась задать другие вопросы, губы слуги плотно сомкнулись. Аполлон постоянно опровергал слухи о том, что после помолвки с Эванджелиной они с братом снова поссорились. Но Эванджелина так и не увидела Тиберия в стенах замка, а всякий раз, когда интересовалась у Аполлона, куда подевался его брат или почему тот уехал, он лишь отвечал, что она полюбит Тиберия, когда они наконец встретятся. Затем Аполлон резко менял тему.

У Эванджелины возникло искушение снова расспросить Аполлона о его брате, пока не наступил завтрашний день и все не изменилось. Потому что завтра между ними уже ничего не будет как прежде. Потому что Эванджелина собиралась выйти замуж за Аполлона. Джекс обещал снять проклятие с Аполлона, и тогда принц, возможно, никогда больше не посмотрит на нее так, как смотрел сейчас.

Она не знала, правильно ли поступает или нет. Она знала лишь то, что после сегодняшнего вечера хотела поступить именно так.

Держать Аполлона под этим проклятием равносильно тому, чтобы позволить Марисоль и Люку оставаться каменными статуями, – хоть это и было не так болезненно для Эванджелины, но она не могла с ним так поступить. Не могла обречь Аполлона на жизнь под заклятьем.

Пророчество все еще терзало душу Эванджелины, и, пока она ничего конкретного не узнала об Арке Доблестей, решила делать сейчас то, что в ее силах. И Эванджелина знала, что единственный способ спасти Аполлона от его проклятья – это выйти за него замуж, невзирая на последствия.

– Эванджелина, любовь моя, с тобой все в порядке? Почему ты дрожишь?

Она взглянула на свои руки. Когда они начали дрожать?

– Мне… мне… – Она не знала, что сказать. – Холодно… разве тебе не холодно?

Аполлон нахмурился, явно не поверив, что она могла замерзнуть в своем плотном халате, в то время как позади них ревел огонь.

– Это неожиданно, и я знаю, что тороплю события, но я клянусь всегда заботиться о тебе.

Она начала дрожать сильнее.

Лицо Аполлона вытянулось.

– Просто дай нам время. Я знаю, что ты не чувствуешь того же…

– Дело не в этом… – Она прервалась, не зная, как продолжить, желая, чтобы нашлись волшебные слова, которые бы пощадили его чувства в данный момент, но продолжили удерживать на расстоянии вытянутой руки. В таком состоянии он сделал бы для нее все возможное, и она не хотела этим пользоваться. Не хотела причинять боль ни ему, ни себе, сближаясь или поддаваясь на иллюзию, что происходящее между ними реально. – Ты был так мил со мной.

Морщинки, обрамляющие его рот, стали глубже.

– Ты так говоришь, как будто завтрашний день все изменит.

– Конечно, изменит, – ответила она. – Разве не поэтому мы это делаем?

И на мгновение ей захотелось прильнуть к нему. Его нога, прижатая к ее ноге, источала тепло даже сквозь все слои одежды, и Эванджелина представила, какими теплыми будут его руки. Теплыми, успокаивающими и надежными. Аполлон обнимал и целовал ее, но никто не обнимал ее просто так после Люка. Она скучала по этому – не только по его объятиям, но и по тому, как ее обнимали другие. Потеряв обоих родителей, она стала куда больше ценить все эти прикосновения, дарившие поддержку и любовь. Она скучала по тому, как отец обнимал ее, как утешала мать, и…

Рука Аполлона скользнула по ее плечу, нежнее и теплее, чем она себе представляла, и не было ни единой причины, способной помешать ей прильнуть к нему. Всего на несколько ударов сердца, а потом она отстранилась.

– Если ты хочешь, я могу остаться… – Каждое слово он произнес на одном дыхании. – Нам не нужно ничего делать. Я могу спать в одежде и просто обнимать тебя.

Эванджелина боялась заговорить.

Она должна была отказать ему. Действительно должна была сказать «нет».

Аполлон был не в себе, ведь будь он собой, не предлагал бы такого. Он даже не взобрался бы в ее комнату. Но принц находился здесь, смотрел на нее так, как будто все, что он когда-либо желал, – это чтобы она сказала ему «да».

– Пожалуйста, Эванджелина, позволь мне остаться. – Он обхватил ее другой рукой и прижал к себе, как обещание, которое собирался сдержать. Его прикосновения были нежными, трепетными и дарили ей то спокойствие, которого так не хватало.

Она все равно должна была сказать «нет». Но что-то изменилось между ними с тех пор, как он поднялся в ее комнату. Эванджелина знала, что завтра все вновь переменится, но, может, было не так уж и плохо воспользоваться предоставленной возможностью на одну лишь ночь.

– Это было бы очень мило с твоей стороны.

Так оно и было. Мило.

Возможно, это было последнее приятное событие, случившееся между ними.

31

Ежедневная Сплетня

ДЕНЬ, КОТОРОГО МЫ ВСЕ ЖДАЛИ

Автор: Кристоф Найтлингер

Я почти опечален тем, что сегодня состоится свадьба принца Аполлона и будущей принцессы Эванджелины Фокс. Такая волнительная получилась история, и мне не хочется, чтобы она заканчивалась. И если хотя бы половина слухов, которые я слышал о свадьбе, правдивы, день обещает быть грандиозным.

К сожалению, похоже, что на королевском торжестве будет отсутствовать по крайней мере одна знатная персона. Табита Фортуна из Дома Фортуны несколько дней назад пережила трагическое падение. Трудно поверить, что такую суровую женщину могла победить лестница, но, по-видимому, удар получился настолько сильным, что слегка повредил ее рассудок. Я слышал, как люди бормотали слова «успокоительное», «безумие» и «магические проклятия», отчего начинает казаться, что произошло нечто большее, чем просто падение. Или, быть может, кто-то пытается очернить нашу прекрасную, светлую Эванджелину Фокс?

32

Несколько месяцев назад в сырой, пасмурный день, когда дождевые тучи сражались с солнцем, а облака в итоге побеждали, Эванджелина Фокс планировала свою свадьбу с Люком Наварро.

Она не собиралась планировать свадьбу. До того ненастного дня даже не думала о том, чтобы выйти замуж за Люка. Тогда ей было всего шестнадцать, и она не была готова становиться чьей-то женой. Эванджелина хотела быть просто девочкой. Но в тот день сильный дождь отбил всех покупателей от лавки диковинок, оставив ее наедине с новой партией причудливых товаров, в которую входила перьевая ручка с любопытной этикеткой: «Для поиска еще не сбывшихся грез».

Эванджелина не смогла удержаться и опробовала перо, и как только начала, ее зарождающаяся мечта обрела форму. Она не знала, сколько времени провела за рисованием, но по завершении ее картинка была похожа на визуальное предречение. Эванджелина и ее возлюбленный стояли на краю причала, освещенного пламенем множества свечей, от которых океан сиял так, что напоминал море упавших звезд. Только ночь и ее луна наблюдали за ними. Никого больше не было – лишь Эванджелина и ее жених. Их лбы прижимались друг к другу, и Эванджелина, может, и не поняла бы, что именно они делают, если бы не слова, которые ручка вычертила в небе: «А потом они напишут свои клятвы на руках и положат друг другу на грудь, чтобы впустить их в сердца, где они будут храниться веками».

Именно такую церемонию одобрили бы ее родители. Это была бы простая свадьба, состоящая из клятв, любви и обещаний провести вместе всю жизнь. Сегодня все было наоборот.

Огромные крылья, пришитые к свадебному платью Эванджелины, волочились по комнате, пока она смотрела в окно, затянутое паутиной инея.

В башнях на каждом углу Волчьей Усадьбы в клетках томились голуби, готовые выпорхнуть на волю после того, как Аполлон и Эванджелина произнесут свои клятвы под аркой из золотистого льда, искрящегося в лучах утреннего солнца. Ночь и ее луна даже не заметят церемонии. Но зато на торжество, казалось, слетится целое королевство. Они уже ждали, разодетые в свои лучшие меха и драгоценности. Они будут там, когда Аполлон поцелует свою невесту, а потом сразу же разлюбит ее.

У Эванджелины сжался живот.

После этой свадьбы не будет никакого «долго и счастливо».

Прошлой ночью Эванджелина была рада своему решению, но сегодня оно немного разбивало ей сердце. Она не должна была позволять Аполлону провести с ней ночь. Она не должна была позволять ему обнимать ее. Она не должна была позволять ему напоминать ей обо всем, чего у нее не было и, возможно, никогда не будет после окончания сегодняшнего дня.

Она не хотела, чтобы Аполлон разлюбил ее.

С тех пор как он сделал ей предложение, Аполлон был милым, добрым и заботливым, пусть и излишне решительным в своих заявлениях. Но кем он станет, когда чары Джекса разрушатся? Будет ли он по-прежнему тем нежным Аполлоном, который обнимал ее всю ночь напролет? Станет ли тем тщеславным принцем, который был готов отвергнуть ее почти сразу, как только встретил? Или произойдет что-то другое, нечто более ужасное?

Эванджелина старалась не думать о пророчестве Арки Доблестей. Она уже решила не доверять ничему, что слышала об арке. И все же не могла избавиться от тревоги. Если она была частью этого пророчества, что произойдет, когда оно исполнится?

– Почему ты так нервничаешь? – спросила Марисоль, подойдя к ней. В платье цвета спелых абрикосов с кремовой нижней юбкой и толстым жемчужным поясом сестра смотрелась великолепно. Марисоль больше не называли Проклятой Невестой, и последние несколько дней она провела, наслаждаясь чаем, примерками платья и всеми прелестями Волчьей Усадьбы. Она выглядела счастливой и посвежевшей, но в ее глазах читалось благоговение, пока она рассматривала экстравагантное свадебное платье Эванджелины.

Крылья с золотыми кончиками были возмутительно броскими, но само платье Эванджелине нравилось. Вырез в форме сердечка прекрасно подчеркивал ее небольшую грудь, а юбка была невероятно эффектна, сшитая из бесконечных слоев немыслимо нежной белой ткани, за исключением широкого шлейфа из золотых перьев, струившегося от ее талии вниз.

– Тебе нечего бояться, – сказала Марисоль. – Ты скоро выйдешь замуж за принца, который тебя обожает.

Он не долго будет таким.

Динь.

Динь.

Дон.

На мгновение отдаленный звон показался ей предзнаменованием, пока Эванджелина не опомнилась. Один звонарь из хора остался во дворе. Не предупреждение, а просто звук, напоминавший, что время уже на исходе.

– Что, если он разлюбит меня? – выпалила Эванджелина. – Что, если мы поженимся, а потом он решит, что это была ошибка, и вышвырнет нас с тобой с Севера?

– Не думаю, что тебе стоит беспокоиться об этом, – ответила Марисоль. – Большинству девушек пришлось бы прибегнуть к магии, чтобы заставить кого-то полюбить их так, как Аполлон любит тебя.

Эванджелина напряглась.

– Я не имела в виду, что ты околдовала его, – поправила себя Марисоль, щеки которой раскраснелись так, что Эванджелина начала склоняться к мысли, что это была нелепая оговорка, а не колкий намек. – Неудивительно, что он так сильно тебя любит, – решительно продолжала Марисоль. – Ты – Эванджелина Фокс. Ты еще не успела выйти замуж за принца, а о тебе уже слагают сказки. Ты – девушка, которая бросила вызов богам и богиням Судьбы и превратила себя в камень; девушка, которая не побоялась отвергнуть целую вереницу ухажеров или привести проклятую сводную сестру с собой на королевский бал, где пленила сердце принца. Просто люби его так же, как проживаешь свою жизнь. Люби его, не сдерживаясь, люби его так, как будто каждый день с ним будет волшебнее предыдущего, люби его так, как будто он – твоя судьба, люби его так, как будто мир преобразится, если вы будете вместе, а он никогда не перестанет любить тебя в ответ.

Марисоль закончила свою речь объятиями, столь теплыми и искренними, что было легко поверить в ее правоту. Эванджелина была настолько поглощена мыслями о том, что Аполлон испытывает к ней, что даже не задумалась о своих чувствах к нему. Она знала, что не любит его сейчас, но могла бы с легкостью полюбить после. Эванджелина почувствовала проблески привязанности прошлым вечером, а после ночи, проведенной в его объятиях, чувства лишь окрепли.

Может, это и не любовь с первого взгляда, но родители говорили, что для любви иногда требуется время. Ей просто нужно было, чтобы он дал ей время, дал ей шанс. Возможно, им будет непросто, когда Джекс снимет проклятие, но если Аполлон позволит ей, то любви Эванджелины хватит, чтобы сотворить счастливый конец для их обоих.

Надежда еще есть.

Где-то на задворках сознания тихий голосок напомнил ей, что она снова игнорирует пророчество, но она пропустила это мимо ушей. Она подумает об этом завтра.

Эванджелина покинула свои свадебные покои с твердым намерением влюбиться в своего принца. Но этот день, должно быть, был проклят, или сама история с проклятием повлияла на нее, потому что ей не удавалось ничего запомнить о собственной свадьбе.

В один момент она ступила на заснеженный двор Волчьей Усадьбы, ощущая лишь прохладный воздух, покусывающий ее щеки, и видя вокруг сосредоточенные лица. А в следующее мгновение она держала Аполлона за руки, а свадебных дел мастер привязывал ее запястье к запястью принца шелковыми шнурами. Эванджелина почувствовала, как кровь забурлила в ее жилах. Кожа запылала, как и кожа принца, словно их связывало нечто большее, чем позолоченная веревка.

– А теперь, – сказал свадебный мастер достаточно громко, чтобы все присутствующие услышали, – своими словами я соединяю этих двух людей. Я связываю не только запястья, но и их сердца. Пусть с этого момента они бьются как единое целое. Если один из них будет пронзен стрелой, пусть и другой прольет кровь за него.

– Я с радостью пролью за тебя кровь, – прошептал Аполлон. Он крепче сжал ее руки, и в его глазах вспыхнуло еще больше желания, как будто пламя, которое она разожгла, поцеловав его в первую ночь, умножилось в десять раз.

Эванджелина лишь надеялась, что вспыхнувшая внутри Аполлона искра останется после того, как Джекс разрушит чары.

33

Теперь, когда они поженились, Эванджелина все время боялась, что Аполлон отпустит ее руку, окинет гневным взглядом, встряхнет головой, словно очнувшись ото сна. Но он лишь крепче прижимал ее к себе. Смотрел на нее более благоговейно – будто в клятвах действительно была заключена магия и их сердца действительно соединились.

Через несколько мгновений после церемонии их усадили в серебряные сани, запряженные стаей белоснежных волков. Аполлон согревал ее, прижимая к себе, пока они скользили к ледяному замку, возведенному для этой единственной ночи. Сияющий голубым светом, эфемерный и вычурно прекрасный, этот вид вызывал надежду и веру в то, что их история только начинается.

О, как ей хотелось верить.

Внутри сверкающих, застекленных стен гостям подносили блестящие серебряные кубки с глинтвейном и зеленые, цвета весеннего леса пирожные со вкусом удачи и любви. Вместо музыкантов распахнулась большая музыкальная шкатулка, из которой вышли механические музыканты в натуральную величину, чтобы исполнить бесконечный поток неземных звуков. Ноты, словно переплетающиеся нити и хвосты воздушных змеев, пружинистые и чарующие, заставляли Эванджелину вспоминать басни о мальчиках и девочках, околдованных волшебными звучаниями песни настолько, что пускались в пляс до упада.

Аполлон одним глотком опустошил содержимое кубка, после чего обратил свое внимание на щебечущую толпу придворных и северных дворян.

– Благодарю вас за то, что вы собрались здесь, чтобы отпраздновать величайший день в моей жизни. На самом деле я не собирался жениться, пока не встретил мою возлюбленную Эванджелину Фокс. В честь моей невесты, как вы заметили, здесь есть призрачные лисицы. – Он махнул пустым кубком в сторону веселого лиса из дыма, сидящего на ледяной скульптуре оленя. – Это особые существа. Очаруй одну из них, и получишь подарок, который поможет отыскать любовь.

– За любовь и за лис! – вторила толпа, и голоса эхом отразились от сверкающего льда.

Эванджелина сделал глоток из своего кубка, но с трудом смогла проглотить. Ее горло сжалось, пока со страхом, засевшим в ней, ожидала, что Аполлон разлюбит ее.

Почему он не разлюбил?

Она не желала, чтобы он перестал любить ее, но ожидание было похоже на пытку.

Аполлон одарил ее мечтательной улыбкой, когда медленная мелодия полилась из проигрывателей и поплыла по сверкающему льду.

– Ты готова к нашему первому танцу?

Эванджелине удалось кивнуть, пока ее глаза поверх его широких плеч метались в поисках лица Джекса. Чего он ждал?

Разрушилась ли магия Джекса? Неужели он забыл? Был ли он вообще на свадьбе?

Эванджелина заставляла себя продолжать танцевать, продолжать улыбаться. Но крылья на ее спине становились все тяжелее с каждым поворотом и вращением. Джекса среди толпы не было. Его не было, чтобы исцелить Аполлона. Если только…

Что, если Джекса не было здесь, потому что заклинание уже разрушилось? А может, оно не разрушилось, потому что Аполлон действительно полюбил ее? Может, это и было слишком самонадеянно, но Эванджелина всегда питала слабость к тому, что другие считали невозможным.

Она осмелилась встретиться взглядом с мужем. Последние несколько дней она видела, как в его глазах сияют звезды, а страсть затуманивает взор. Но сейчас глаза Аполлона были просто глазами. Карие, теплые, добрые.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она. – Ты чувствуешь себя иначе, чем сегодня утром?

– Конечно, сердце мое. Я женат на тебе. – Он притянул ее ближе, и лежавшая на ее талии рука заскользила под крыльями, поднимаясь вверх по позвоночнику и вызывая порцию свежих мурашек на коже. – Я чувствую уверенность сотен королей и страсть тысячи принцев. Я мог бы сразиться с Вульфриком Доблестным сегодня ночью и победить.

Его взгляд тогда полыхал.

Несомненно, он все еще был под проклятьем.

Но, как и прошлой ночью, это не показалось ей таким ужасным. Разве не так должен был смотреть жених на свою невесту сразу после свадебной церемонии? Эванджелина знала, что Аполлон находится под действием чар, но надеялась, что он начинает влюбляться понемногу в нее.

Он снова закружил ее по полу, и Эванджелина перестала искать Джекса в толпе. Она еще поищет его, но позже. Не сейчас. Не во время их первого танца. Эванджелина просто наслаждалась моментом. А после она найдет Джекса и заставит его снять заклятие.

Аполлон прикоснулся губами к виску Эванджелины.

По толпе прокатился возбужденный ропот. Прозвучал, как трогательная улыбка, как радость и бурление пузырьков. А после. Тишина.

По сверкающему ледяному замку прокатилась волна тишины.

Эванджелина оторвала взгляд от жениха, ожидая, что наконец-то появился Джекс. Но все смотрели на другого молодого человека, одетого в полосатый зеленый камзол.

Он не отличался особым ростом, телосложение его было довольно хилым, но он скользил сквозь толпу с видом человека, обладающего властью: плечи расправлены, голова высоко приподнята, а взгляд бросал вызов любому, кто осмелится сказать ему не прерывать первый танец жениха и невесты.

Эванджелина наблюдала, как шепот замирает на губах, а челюсти на потрясенных лицах отвисают. К тому времени, как этот молодой человек подошел к Эванджелине и Аполлону, в бальном зале воцарилась тишина, не считая перезвона музыкальных шкатулок и мягкого топота призрачных лисьих лап.

– Здравствуй, брат, – сказал незнакомец мягким и немного хриплым голосом, как будто он был потерян и только что восстановился.

Так это и есть тот таинственный Тиберий. Они не были похожи на братьев. Хотя Эванджелина не успела толком рассмотреть его, потому что Аполлон быстро закончил танец и спрятал ее за своей спиной.

Тиберий рассмеялся.

– Мне не нужны неприятности, – сказал Аполлон.

– Тогда почему твоя рука лежит на рукояти меча? Неужели ты думаешь, я собираюсь сказать ей…

Аполлон вытащил клинок из ножен.

Часть приглашенных на свадьбу гостей ахнули, а некоторые захлопали, предвкушая королевскую драку.

Эванджелине нужно было что-то предпринять. Она подозревала, что между Аполлоном и Тиберием были натянутые отношения, но Аполлон не был бы склонен к насилию, не будь он околдован и одержим ею.

Она встала между женихом и его братом.

– Дорогой мой. – Эванджелина прижала ладонь к груди Аполлона. Но в этом действии уже не было надобности.

Как только она назвала его дорогим, поведение Аполлона изменилось. Она никогда раньше не использовала ласковых обращений, и теперь он выглядел так, словно готов отбросить меч и расцеловать ее посреди танцевальной площадки.

Тиберий подавил очередной смешок.

– Не могу поверить, что слухи правдивы – ты и впрямь любишь ее. Или тебя околдовали.

Эванджелина побледнела. Она надеялась, что он шутит, но, возможно, это были вовсе не шутки. Возможно, он обо всем догадался, и именно это стало причиной раздора между братьями.

Аполлон отодвинул Эванджелину в сторону и схватился за меч, а в его глазах вновь вспыхнула ярость.

– Еще раз оскорбишь мою жену, и я отрежу тебе язык.

– Дорогой мой, – снова попыталась воззвать к нему Эванджелина. Но слова не возымели должного эффекта.

Не обращая на нее внимания, Аполлон шагнул к своему брату. Под его сапогами во льду образовались трещины.

Тиберий поднял руки в знак капитуляции.

– Я пришел сюда не для того, чтобы сражаться. – Он повернулся и отвесил Эванджелине глубокий поклон. – Мои извинения, принцесса. Я с удовольствием заглажу свою вину танцем.

Аполлон выглядел так, словно хотел возразить, выставив свой меч вперед, но Эванджелина заговорила первой.

– Благодарю. Почту за честь. – А затем обратилась к Аполлону: – Может, в качестве свадебного подарка вы помиритесь?

Желваки на лице Аполлона зашевелились.

Эванджелина затаила дыхание. Она надеялась, что не спровоцировала его. Было бы ужасно не вовремя, если бы заклинание Джекса разрушилось именно сейчас.

После мучительных раздумий Аполлон убрал в ножны меч.

– Как пожелаешь, моя невеста.

Музыканты заиграли незнакомую мелодию, когда Тиберий взял ее за руку. Он держал ее гораздо крепче, чем следовало. Возможно, это было сделано назло брату, но Эванджелина подумала, что Тиберий просто плохо танцует. Он создавал впечатление человека, у которого не хватит терпения на уроки танцев.

Вблизи разница во внешности братьев была более очевидной. В то время как лицо Аполлона было высечено словно скульптура, лицо Тиберия вообще не имело острых граней. Оно было мягким, украшенным россыпью веснушек, которые придавали ему мальчишеский вид. Он не мог быть сильно старше Эванджелины, если вообще был старше. Его волосы цвета меди были длинными, но сильно затянутые сзади настолько, что открывали очертания татуировки у основания шеи, что делало его еще больше похожим на младшего брата-бунтаря.

– Ты не такая, как я ожидал. – Тиберий сузил один глаз и приподнял бровь.

Эванджелина могла бы и оскорбиться на его колкое замечание, если бы вышла замуж за Аполлона традиционным путем, но, учитывая обстоятельства, подозрительность принца была понятна.

– Если тебя смущают крылья, которые ты сейчас сжимаешь, – начала она в надежде, что он ослабит хватку, – то, к сожалению, это лишь часть моего платья. Я далеко не ангел.

Рот Тиберия дрогнул, но Эванджелина не могла понять, был ли это намек на улыбку или ухмылку, пытался ли он произвести хорошее впечатление или хотел показать, что он не доверяет ей. И это было не единственное, что ее интересовало.

– Почему ты исчез после того, как я обручилась с Аполлоном?

В глазах Тиберия мелькнуло удивление.

– Ты смелая.

– А чего ты ожидал?

– Не многого, если быть честным. Аполлон говорил, что если… – Тиберий прервался, вздрогнув. – Прости, я не должен говорить это на его свадьбе. Я привык вести себя с ним грубо. Так я показываю свою любовь. – Последовала очередная улыбка, которая, возможно, больше напоминала ухмылку, когда Тиберий увеличил скорость своих танцевальных па, закружив ее по ледяному полу. – Ты любишь моего брата, Эванджелина?

Ее дыхание участилось. «Да» было бы правильным ответом, но ей почему-то казалось, что Тиберий распознает ее ложь. Он смотрел на нее, как на головоломку, которую хотелось разобрать на части, а не собрать. Понятно, что Тиберий и Аполлон ссорились, но у Эванджелины сложилось впечатление, что Тиберий действительно заботится о своем старшем брате и потому сомневался в ней.

– Я любила кое-кого однажды, – призналась она. – А потеряв его, думала, что больше никогда и никого не полюблю столь же сильно. Но я надеюсь, что буду любить Аполлона даже больше. – Лишь бы они смогли пережить то, что произойдет, когда Джекс снимет заклятие. – Я бы хотела подружиться с тобой. У меня никогда не было брата.

Она робко улыбнулась Тиберию. Если они с Марисоль смогли наладить отношения, то у Аполлона с Тиберием был шанс. Возможно, со временем они смогут стать одной семьей, чтобы компенсировать отсутствие тех, кого они потеряли, – или, в случае Марисоль, того члена семьи, без которого ей было лучше.

Выражение лица Тиберия оставалось безучастным, и было непонятно, прошла ли Эванджелина испытание. Но она заметила, что он больше не сжимал ее крылья, когда они сделали последний оборот по ледяному полу.

– Спасибо за танец, Эванджелина. В следующий раз, когда мы встретимся, я расскажу тебе, почему исчез. Не хочу и дальше портить торжество. – Тиберий отпустил ее и отвесил формальный поклон, когда музыка стихла.

Затем он ушел, вертя в руках перо, которое украл из ее крыльев.

34

Северные свадебные приемы должны были длиться до рассвета. Люди должны были есть и пить до тех пор, пока не иссохнет каждый бочонок и не будет съедена каждая крошка торта. Но вскоре после наступления сумерек, когда оставались башни из тортов и целая империя кубков, ожидавших очередного тоста, принц Аполлон склонился к Эванджелине и прошептал ей на ухо:

– Я люблю свое королевство, но мне бы не хотелось провести с ними первую брачную ночь. – Он прижался затяжным поцелуем к мочке ее уха. – Ускользни со мной, сердце мое. Пойдем в наши свадебные покои.

Все внутри у Эванджелины скрутилось в тревожные спирали. Все зашло слишком далеко. Ей нужно было найти Джекса. Насладиться этой частью торжества было очень заманчиво, но не тогда, когда Аполлон все еще находился под чарами.

Пришла пора положить конец проклятию и выяснить, что на самом деле чувствует принц, за которого она вышла замуж.

Ей потребовалось дать несколько обещаний встретиться с Аполлоном в свадебных покоях, прежде чем он наконец отпустил ее. Но даже тогда она чувствовала на себе его взгляд, пока пробиралась сквозь гостей, музыкантов из музыкальных шкатулок и башни из пирожных, пытаясь разыскать Джекса.

После танца с Аполлоном Эванджелина заметила, как Принц Сердец выходит из главного зала в один из ледяных коридоров. В тот момент они с Аполлоном представляли Марисоль группе знатных холостяков, которые будут участвовать в шахматной игре с поцелуями, которую Эванджелина устроила ради своей сводной сестры. Тогда Эванджелина не хотела следовать за Джексом. Но она видела, как другие бежали в том же направлении. Большинство из них вернулись позже с бледными и встревоженными лицами, и Эванджелина заподозрила, что Джекс устраивает какой-то леденящий душу тайный обряд.

И, похоже, она оказалась права. Эванджелина дрожала, готовая покончить с холодом этого ледяного замка к тому времени, как обнаружила его, в конце концов, в тронном зале. Потолок состоял из толстых сводчатых балок изо льда. Стены были покрыты мерцающим узором из инея, в котором прослеживались изображения звезд, деревьев и одного ухмыляющегося полумесяца.

Джекс раскинулся на ледяном троне, глядя на лису, которая выглядела скорее телесной, нежели призрачной, – ее покрывал пушистый белый мех, за исключением рыжевато-коричневого пятна вокруг одного из ее угольно-темных глаз.

Он, казалось, был в ужасе от этого животного, как будто его очаровательность могла сгладить некоторые из его скверных черт. Эванджелина пожелала, чтобы так оно и было, и отошла в сторону, чтобы понаблюдать за ним, наслаждаясь тем, что в кои-то веки в неудобном положении оказался именно Джекс.

Он вздрогнул, когда создание потерлось об его сапоги.

Она рассмеялась, чем привлекла его внимание.

– Мне кажется, ты ей нравишься.

– Я понятия не имею почему. – Джекс бросил хмурый взгляд в сторону зверька.

В ответ создание ласково лизнуло пряжку на его ноге.

Эванджелина продолжала улыбаться.

– Ты должен дать ей имя.

– Если я сделаю это, то она сочтет себя моим домашним питомцем. – В словах Джекса послышалось отвращение, что еще больше убедило Эванджелину в том, что эта лиса – лучшее, что когда-либо случалось с богом Судьбы.

– Как насчет того, что я дам ей имя вместо тебя? Что думаешь о Принцессе Пушистик?

– Никогда больше так не говори.

Она мягко улыбнулась.

– В следующий раз я заключу сделку с богом Судьбы, у которого есть чувство юмора, как у Отравы, например.

Джекс медленно поднял на Эванджелину глаза. Они были бледно-голубыми, словно лед его трона, и окружены короной темно-синих волос, завивающихся от холода вокруг его лица. Он был одет в дымчато-синий камзол, черные, цвета воронова крыла штаны и низко посаженный пояс, располагавшийся чуть выше бедер, что придавало ему вид распутного зимнего короля. Судя по тому, как он смотрел на Эванджелину, он был очень зол.

– Я думал, ты усвоила урок, что не стоит заключать сделки с нам подобными.

– Усвоила, поэтому в следующий раз, если мне что-то понадобится, я заключу сделку не с тобой.

– С этим не стоит шутить, – прорычал Джекс.

– Не думала, что тебя это волнует.

– Не волнует. Но ты должна мне поцелуй, и пока я его не получу, ты моя, а я не люблю делиться.

– Если бы я не знала тебя лучше, то подумала бы, что ты ревнуешь.

– Конечно, ревную. Я Мойра.

– Если ты такой ревнивый, тогда почему не снял проклятие, наложенное на Аполлона?

– Мне нет дела до того, что происходит между людьми.

– Отмени его, потому что мы с Аполлоном поженились, – твердо сказала Эванджелина. – Я выполнила свою часть сделки. Пришло время тебе сдержать обещание, данное мне.

– Отлично, – протянул Джекс, шокируя ее своим непринужденным согласием. – Я по-прежнему считаю, что это неразумный выбор, но если ты действительно хочешь, чтобы Аполлон больше не испытывал к тебе чувств, я дам тебе специальное средство. – Джекс вытащил свой украшенный драгоценными камнями кинжал и уколол кончик пальца, выпустив каплю знакомой золотистой крови.

Лиса понюхала каплю и с жалобным хныканьем отпрянула назад.

– Видишь? – безразлично сказал Джекс. – Даже животное знает, что это плохая идея.

– Нет, она знает, что ты плохой. Это существенная разница. – Хотя при виде крови Джекса Эванджелине тоже стало не по себе. – В чем подвох?

– Неужели так трудно поверить в то, что я готов сдержать свое слово?

Боги и богини Судьбы славились тем, что держали свое слово, когда речь шла о сделках. Именно поэтому, несмотря на все предостережения, люди охотно соглашались заключать с ними сделки. Но что-то мешало ей продолжить.

– Передумала? Я буду последним, кто осудит тебя, если захочешь держать его в своей власти.

– Он не мой раб, а твой. – Эванджелина сделала шаг к трону.

Джекс вскинул бровь, выдавая свое удивление.

Это должно было вызвать в ней сладостное чувство победы. Но вместо этого она вспомнила, как в последний раз шокировала его, испив из чаши Отравы и обернувшись в камень.

Она тяжело сглотнула.

Джекс с небрежным изяществом наклонился вперед и прижал кровоточащий палец к губам Эванджелины.

Мурашки пробежали по ее коже. Его прикосновение было не холоднее воздуха в замке, но привычно нервировало.

– Как только поцелуешь его, все ложные чувства, которые Аполлон испытывает к тебе, исчезнут. – Джекс сильнее прижал ледяной палец к ее губам, грубовато и словно наказывая. Сегодня вкус его крови был горьким, а не сладким. Вкус ошибки. – Ты должна поцеловать его до восхода солнца, чтобы магия подействовала. Но предупреждаю, если ты сделаешь это, твой принц не станет считать, что ты оказала ему услугу. Герои не получают счастливого финала.

35

Эванджелина недостаточно хорошо все продумала. Будь это так, она бы разузнала сначала у Аполлона, где именно находятся свадебные покои. А узнав, что комната расположена на вершине одной из спиралевидных башен Волчьей Усадьбы, предложила бы им встретиться в другом месте – где-нибудь поближе к земле и желательно с несколькими выходами.

Она не верила, что Аполлон выбросит ее из окна башни, когда она избавит его от магии Джекса. Но Эванджелина по-прежнему не знала, каким он станет после того, как она снимет заклятие. Будет ли он тем милым принцем, который рассказывал ей сказки, или же обратится в разгневанного принца, который сегодня ночью едва не напал на собственного брата?

Станет ли это настоящим началом их любовной истории или ее концом?

Эванджелина была предана идее любить Аполлона и сделать этот брак реальным после снятия заклятия. Но все, что она слышала в своей голове, – это слова Джекса. «Твой принц не станет считать, что ты оказала ему услугу».

Шесть стражников охраняли свадебные покои, в которые она собиралась войти.

Внезапно появилось сильное искушение повернуть назад, пустить все на самотек.

Или же она могла войти и избежать поцелуя с Аполлоном. У нее было время до рассвета, чтобы снять заклятие. Что, если она войдет, но не поцелует его сразу? Они могли бы подождать и просто поговорить. Сколько времени осталось до рассвета?

Эванджелина попыталась сделать глубокий вдох, но он застрял где-то в горле, когда она подошла к двери свадебных покоев. Она не обернулась. Но пожалела об этом сразу, как вошла внутрь и дверь захлопнулась за ней.

В комнате было слишком жарко из-за огня сотен пылающих свечей и слишком сладко от пьянящего аромата тысячи лепестков белых цветов. Они покрывали почти каждый миллиметр комнаты, от пола до диванов и огромной кровати с балдахином.

– Здравствуй, сердце мое, – промурлыкал Аполлон, растянувшийся на кровати в притягательной позе. Его рубашка уже исчезла. А на груди, блестевшей так, словно она обмазана маслом, висел лишь огромный янтарный камень.

Внутри все заклокотало. Все сомнения в том, что она поцелует его сегодня, исчезли. Эванджелина должна была покончить с заклинанием, как бы тяжело ей ни было после.

– Ты заставила меня ждать, жена. – Он провел лепестком цветка вверх и вниз по своей намасленной груди.

Ужас примешался к ее дыханию, все еще застрявшему в горле. Она надеялась, что он не возненавидит ее после снятия проклятия, но в тот момент это казалось маловероятным.

– Мне нужна минутка, – замялась она. Эванджелина не особо любила вино, но на резном столике стояла прелестная бутылка сливового цвета. Она налила себе целый бокал.

Напиток искрился и вкусом напоминал гнилую ежевику с солью. Она чуть не выплюнула его, но пока не готова была подходить к Аполлону. Эванджелина сделала еще один большой глоток, выпив половину бокала. Она бы, вероятно, продолжила, но ей не хотелось опьянеть.

Она отставила бокал и смело шагнула к кровати.

Аполлон облизнул губы.

Прежде чем окончательно утратить уверенность, Эванджелина закрыла глаза и поцеловала его.

Его руки сомкнулись вокруг нее, скользкие и горячие. Он притянул ее к себе на кровать, и она не пыталась сопротивляться. Скоро все закончится. Скоро все закончится. Едва подумав об этом, она почувствовала, как язык Аполлона исчезает, а его хватка ослабевает.

Эванджелина выскользнула из его объятий.

Аполлон не пытался удержать ее, как прежде. На самом деле он даже слегка оттолкнул ее, когда садился на кровати.

Его руки сжались в кулаки, а плечи напряглись. Волевой рот принца открывался и закрывался, образуя плотную линию, а взгляд метался с лепестков к свечам и возвращался к его намасленной груди.

Он нахмурился, провел рукой по животу и вытер масло о кровать.

Комната вдруг стала меньше, воздух – горячее и слаще от аромата цветов, а молчание Аполлона удушало ее.

Эванджелина никогда не понимала, почему ей понадобилось столько времени, чтобы разлюбить Люка. Даже когда она не хотела любить его, чувство оставалось при ней. Люди называли это упадком чувств, но падать было легко. А вот отпустить Люка было все равно что карабкаться по скале. Она пробивала себе путь когтями, пытаясь стряхнуть его, оставить, найти что-то другое, за что можно было бы ухватиться.

Она просто хотела забыть его – закрыть глаза, чтобы все прошло. Но находились причины, по которым сильные эмоции не исчезали в мгновение ока, причины, по которым человек должен стать сильнее своих чувств, чтобы отпустить их.

Аполлон стиснул простыни на кровати. Затем он провел рукой по лицу, и вся злость исчезла, сменившись откровенным страданием. Его глаза покраснели, рот искривился, а челюсть сжалась так сильно, что казалось, вот-вот треснет.

– Что ты наделала, Эванджелина? – Он не кричал, но его резкие слова были достаточно громкими, чтобы охранники по ту сторону двери услышали. – Почему у меня такое чувство, будто ты вонзила мне нож в сердце?

Он скривился от боли, закрыв глаза.

Ее горло сжалось от угрызений совести. Она попыталась сглотнуть то, что напоминало рвавшийся из груди всхлип. Эванджелина ожидала, что он разозлится. Но она не ожидала, что принц будет терзаться от боли.

Ей хотелось протянуть к нему руку, утешить его, но, вероятно, стоило просто оставить его в покое.

– Прости, я не хотела причинить тебе боль. – Она сползла с кровати.

– Не надо… – Аполлон схватил ее за руку. – Я… мы… это…

Эванджелине показалось, что он пытается решить, что сказать.

Затем, за один краткий момент, он выпустил ее руку, его кожа посерела, плечи опустились, глаза закатились, и принц рухнул на кровать.

Его голова пугающе откинулась в сторону.

– Аполлон! – Эванджелина бросилась вперед и прижала руку к его груди. На ощупь она была скользкой и теплой, но не вздымалась в такт дыханию.

– Аполлон, Аполлон… – Она повторяла его имя снова и снова, пока ее рука скользила к шее, нащупывая пульс, который она не могла найти. Ее руки вернулись к груди, где Аполлон набил татуировку с ее именем в сердце из двух согнутых мечей. Там тоже не ощущалось биения, но кожа вокруг чернил приобрела странный синеватый оттенок.

«Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет».

Она попыталась встряхнуть его.

Ничего не произошло.

– Аполлон, вставай! – Эванджелина закричала, заливаясь слезами от паники.

Эванджелина снова потрясла его. Он должен пошевелиться. Должен сделать вздох. Должен быть живым. Принц не мог умереть. Принц не мог умереть. Принц не мог умереть. Если бы он был мертв…

Еще один всхлип сдавил горло, когда в голову закралась самая страшная мысль. Если Аполлон мертв, то это означало лишь одно: ее поцелуй не только разрушил заклятие, но и убил его. Она убила принца, а Джекс обманом заставил ее сделать это.

36

Джекс однажды сказал Эванджелине: «Нет смысла заставлять другого человека совершать убийство, если ты будешь находиться с ним в одной комнате». И последний поцелуй Эванджелины с Аполлоном стал первым заколдованным поцелуем, который произошел не на глазах у Джекса.

– Помогите! – закричала Эванджелина, когда ее грудь сотрясли новые неистовые рыдания.

Дверь распахнулась, и комната, которая еще несколько минут назад была охвачена лишь огнем и цветочными лепестками, превратилась в сплошной гул тяжелых сапог, сверкающего оружия и безудержных проклятий.

– Нам нужен врач, – всхлипывала Эванджелина. Плакать, казалось, еще было рано, но она не могла остановить слезы.

– Что вы с ним сделали?

– Я думаю, он мертв!

– Она убила его!

Слова стражников пронзали ее, будто стрелы, быстрые и острые, а затем двое мужчин сдернули ее с кровати за крылья, разбрасывая повсюду перья.

– Убирайтесь отсюда, – приказал кто-то.

– Подождите… – запротестовала Эванджелина между всхлипами. Она понимала, что отчасти виновата в этом, но винить нужно было не только ее. – Я… я не… не…

– Мы слышали, как он кричал на тебя. А теперь… – Стражник даже не закончил. Он позволил своим словам повиснуть в воздухе, пока двое других стражей тащили ее к двери. – Свяжите в пустой комнате. А вы, – он указал на другую пару солдат, – найдите принца Тиберия и будьте осторожны. Мы должны сохранить это в тайне.

Эванджелина пыталась протестовать, но ее слова заглушили новые приступы слез. Чудовищные рыдания, такие безудержные, что она почти не чувствовала ни окутывающего башню холода, ни карающей хватки стражников, которые тащили ее вниз по лестнице, раздирая при каждом шаге крылья и оставляя за собой след из перьев и слез.

– Вы… вы должны найти лорда Джекса… – наконец смогла вымолвить она. – Он сделал это… Он – Принц Сердец.

– Принесите кляп, – гаркнул низкорослый страж, когда они втолкнули ее в тусклую комнату, пропахшую сыростью и пылью. Вместе они оторвали остатки ее крыльев. Безжалостный холодный воздух ударил в спину, когда ее усадили на одиноко стоящий деревянный стул. Запястья наскоро привязали к ручкам, а лодыжки – к ножкам стула, после чего низкорослый стражник засунул ей в рот зловонную тряпку.

Тряпка оборвала ее мольбы, а ее гнилостный запах ненадолго прервав рыдания. Но это продлилось недолго. В наступившей тишине она слышала лишь крутящиеся в голове слова «убийца» и «посмешище» и видела опустошенные глаза Аполлона, пока поток слез не размыл даже это воспоминание.

– Почему кляп не заткнул ей рот? – спросил низкорослый стражник.

– Пусть ревет, – пробормотал другой, гораздо крупнее и с гладко выбритой головой. Он направился развести огонь в пустом очаге. Она признала в нем личного стражника Аполлона – Хэвелока.

Эванджелина не думала, что его волнует, не замерзла ли она, но в этой заброшенной комнате было холодно, как в глыбе льда, и она сомневалась, что стражники оставят ее одну. Как будто она могла сбежать. Даже если бы ее развязали, Эванджелина не смогла бы уйти в своем нынешнем состоянии далеко. Она зарыдала с новой силой.

Она убила Аполлона.

Аполлон был мертв.

Аполлон был мертв, и она убила его.

– Заткнись сейчас же. – Низкорослый стражник завел руку, собираясь нанести удар…

– Разве так подобает королевскому стражнику обращаться со своей будущей королевой? – произнес Джекс, появившийся в проеме полуоткрытой двери. Непросто было разглядеть его сквозь темноту и лившиеся по щекам слезы, но она всегда узнавала жестокость в голосе.

«Принц Сердец! Он убийца!» – Эванджелина пыталась кричать, но мерзкий кляп по-прежнему затыкал рот. Но теперь со стражниками творилось что-то неладное. Никто из них не двигался.

Эванджелина раскачивала стул в безуспешной попытке освободиться.

– Не дайте ей навредить себе, – резко приказал Джекс.

Низкорослый страж, который только что собирался ударить ее, вцепился твердой хваткой в спинку сиденья, чтобы удержать все четыре ножки стула на полу.

«Что происходит?»

Казалось, стражники были одержимы. Хэвелок смотрел на Джекса так, как смотрят на тень с ножом в руках, и не двигался с места, пока Джекс не вошел в комнату и тихо не произнес:

– Проваливайте.

Оба стражника, не проронив ни слова, вышли и оставили связанную Эванджелину наедине с Принцем Сердец.

«Отойди от меня!» – попыталась закричать она, снова раскачивая стул, пока Джекс подходил все ближе.

В полумраке комнаты его сложно было разглядеть, но глаза его тускло светились синим пламенем, пока он осматривал ее. Он бросил взгляд на сломанные золотые крылья, валявшиеся у ее ног, изорванный в клочья подол ее пышных белых юбок и следы слез на щеках.

«Перестань рыдать. – Голос Джекса, низкий и спокойный, вновь ворвался в ее мысли. – Тебе не грустно. Ты спокойна и рада меня видеть».

Эванджелина пронзила его взглядом, желая сказать ему, какой несчастной ее делает его присутствие. Она не хотела плакать перед ним, но вид его – такого холодного и бессердечного – напомнил ей о том, как умер Аполлон.

Еще больше слез хлынуло из глаз.

Взгляд Джекса сузился и упал на мокрую лужу у ее ног.

– Это все слезы? – Что-то похожее на тревогу промелькнуло в его глазах. Она ни на секунду не собиралась верить в то, что бог Судьбы мог заботиться о ней. Он собирался убить ее так же, как убил Аполлона, чтобы она никогда никому не смогла рассказать о том, что случилось на самом деле.

Эванджелина напряглась, когда Джекс потянулся к кляпу у нее во рту, и завопила, как только тот его вытащил.

– Убийца! Получи…

Джекс махнул рукой перед ее губами.

– Ты правда хочешь, чтобы я снова засунул эту мерзкую тряпку тебе в рот?

Эванджелина напряглась.

Он усмехнулся.

– Сейчас я задам тебе вопрос, а ты ответишь на него без лишних воплей. Как давно ты плачешь?

Его рука медленно отодвинулась.

К ужасу Эванджелины, еще больше слез вытекло из глаз, прежде чем она успела промолвить хоть слово.

– Не притворяйся, будто тебя волнует мое горе… Ты собираешься убить меня так же, как убил Аполлона.

– Я не убивал Аполлона, и у меня нет намерения навредить тебе. Ты все еще нужна мне для пророчества, помнишь?

– Я больше никогда ни в чем не буду тебе помогать, – прорычала Эванджелина или, по крайней мере, попыталась это сделать. Слова срывались с губ, прерываясь на сдавленные всхлипы, но она продолжала: – Я лучше останусь связанной здесь навечно, чем помогу тебе.

– Не стоит делать таких безрассудных заявлений. – Джекс вытащил свой украшенный драгоценными камнями кинжал, но, вместо того чтобы потянуться к ее горлу или сердцу, он присел на корточки и перерезал веревку, связывающую ее правую лодыжку со стулом.

Эванджелина пнула его свободной ногой.

Но Джекс, конечно, оказался быстрее. Его холодная рука обхватила ее ногу, приподняв достаточно высоко, чтобы платье задралось, а затем окончательно вывел ее из равновесия, поднявшись с корточек.

– Если хочешь жить, тебе нужно перестать бороться со мной.

– Я никогда не перестану бороться с тобой. Ты обманом заставил меня убить Аполлона! Я думала, что помогаю ему, а он умер, как только я поцеловала его.

Джекс стиснул челюсть.

– Аполлон умер не из-за твоего поцелуя. В твоем поцелуе не было никакой магии.

– Но…

– В твоих поцелуях никогда не было магии, – перебил Джекс. – Когда Аполлон влюбился в тебя, это произошло не потому, что ты поцеловала его, а потому что я того захотел.

– Как такое возможно?

– Я – Мойра. Ты действительно думаешь, что моя сила заключена в поцелуе? – Голос Джекса прозвучал довольно оскорбленно. – Я бы не был столь пугающим богом Судьбы, будь это единственным, на что я способен. И прежде чем начнешь спорить и тратить время на болтовню, заявляя, что не веришь мне, хотя своими глазами видела, как я использовал свои способности на стражниках, которым приказал покинуть комнату. Мне даже не пришлось к ним прикасаться. Я заставил тебя поцеловать Аполлона и леди Фортуну просто потому, что это казалось забавным, а когда магия рассеется, все ниточки приведут к тебе, а не ко мне. Люди склонны избегать и не доверять тебе, когда они знают, что ты можешь контролировать их чувства. Я манипулировал тобой, но не убивал твоего принца.

Эванджелина пыталась посмотреть на Джекса сквозь слезы. Она действительно не хотела верить ему или признавать, что в его словах есть смысл. Она хотела обвинить его в убийстве Аполлона. Хотела пнуть его и закричать. Но когда она попыталась закричать, крик превратился в сдавленный всхлип.

– Если ты говоришь правду, тогда используй свою магию на мне, – всхлипнула Эванджелина. – Используй ее, чтобы остановить мои слезы.

– Я пытался, но это не сработало. – Джекс поморщился, когда из ее глаз хлынул очередной водопад слез. – Твои слезы непростые. Я думаю, тебя отравили.

– Это горе, Джекс, а не яд! Аполлон только что умер у меня на глазах.

– Я не порицаю тебя за эмоциональность. – Джекс стиснул зубы. – Но будь эти чувства искренними, я был бы в состоянии их отнять.

Эванджелина вспомнила слова, которые звучали в ее голове вскоре после того, как он впервые вошел в комнату.

– Ты… пытался внушить мне, что я рада тебя видеть.

Джекс не ответил, но жестокий взгляд, которым он окинул ее, заставил ее заподозрить, что она не должна была слышать его слов.

– Что-то неестественное усиливает твои чувства, – хрипло поведал он. – Существует одна Мойра, которая плачет отравленными слезами, способными убить кого-то, разбив несчастному сердце. Я думаю, кто-то отравил тебя этими слезами, и если мы не дадим тебе лекарство в ближайшее время, ты будешь плакать, пока не умрешь.

Эванджелина хотела продолжить спорить. То, что его силы не подействовали на нее, не означало, что она была отравлена. Ей было больно: ее муж умер у нее на глазах. Но не успела она заговорить, как новая волна бесконтрольных рыданий, действительно напоминавших яд, накатила на нее. Она никогда в жизни не плакала так сильно.

На нее словно разом навалилась вся та печаль, что она когда-либо испытывала. Каждая слезинка обжигала щеки, напомнив Эванджелине вкус соленого вина, которое она едва не выплюнула. Так вот как ее отравили? Могло ли вино убить и Аполлона? Он не плакал, но выражение его лица отражало глубочайшую сердечную боль.

Джекс наконец-то отпустил лодыжку Эванджелины. Затем перерезал остальные веревки и, подхватив под руку, помог ей подняться на ноги.

– Отпусти меня! – Эванджелина попыталась вырваться из его хватки. Даже если Джекс не убивал Аполлона, она не желала чувствовать ни прикосновения его холодных рук, ни холодные объятия, ни его твердокаменную, словно глыба льда, грудь. Но в ногах сил было не больше, чем у размякшей веревки, и Эванджелина обнаружила, что, вместо того чтобы бороться с ним, она прильнула ближе.

Он напрягся, будто она приставила к его боку нож, а не свое тело. Затем Принц Сердец поднял ее и перекинул через плечо.

– Что ты делаешь? – пискнула она между всхлипами. Даже в роли спасателя он продолжал оставаться ужасным.

– Ты едва ли можешь стоять на ногах, а нам нужно двигаться быстро, если хотим выбраться отсюда.

– Разве ты не можешь… – она попыталась высвободиться, но его рука удерживала ее железной хваткой, – просто заколдовать каждого, кто встретится на пути?

– Моя магия действует иначе на Севере, не так, как в других местах, – процедил он сквозь зубы.

Другими словами, нет. Его способность управлять эмоциями людей имеет предел. Она судорожно прокручивала в своей голове мысли, вспоминая тот момент, когда его магия перестала воздействовать на матриарха Фортуну. Эванджелина смела тогда подумать, что своим вопросом о камнях она разрушила заклинание. Но, должно быть, это Джекс потерял над собой контроль. Вероятно, ему потребовалось немало сил, чтобы заставить Аполлона полюбить ее столь страстно, и магии на матриарха уже не осталось.

Возможно, Джекс мог управлять несколькими людьми одновременно. В противном случае, по мнению Эванджелины, он бы обрушил свою магию на каждого. Сегодня ночью он манипулировал двумя охранниками, а после расстроился, что не смог установить контроль и над ней. Значит, Джекс мог управлять по меньшей мере тремя, но, вероятно, не больше.

Джекс сорвал с плеч плащ и накрыл им Эванджелину. Она ничего не видела, пока он выносил ее из Волчьей Усадьбы и усаживал в поджидающие их сани, поездка на которых стала самым леденящим событием ночи.

– Почти на месте. – Единственные слова, что он произнес за все время пути, если только Эванджелина не пропустила другие из-за своих непрекращающихся рыданий. Слезы превращались в заледеневшие дорожки на ее щеках, пока не начали замерзать веки.

Сани остановились, и Джекс снова подхватил ее на руки.

Она снова не видела, куда они идут. Джекс укрыл ее своим плащом и крепко прижал к груди. Впервые в жизни его тело казалось теплым. И Эванджелина содрогнулась при мысли о том, что это, возможно, из-за нее.

Многие месяцы назад Эванджелина обернулась в камень, а сейчас ей казалось, что она превращается в лед, пока Джекс шел сквозь снег и поднимался по бесконечной лестнице. Она лишь надеялась, что он несет ее в теплое место. Тепло бы ей не помешало. Хотя, даже если Джекс сумеет разморозить ее глаза и избавить от яда, разрывающего тело на части, этого все равно будет недостаточно, чтобы забыть тот факт, что она теперь беглянка, вдова и сирота. Все, что у нее осталось, – это бог Судьбы, которому она не доверяла и который ей даже не нравился…

– Не сдавайся, – прорычал Джекс. – Когда поддаешься яду, он действует лишь быстрее. – После его слов последовал быстрый стук в дверь. Затем еще один, и еще, и еще…

Наконец дверь со скрипом отворилась.

– Джекс? – Голос был явно женским и смутно знакомым. – Что, во имя Мойр…

Девушка замолчала, когда Джекс стянул плащ с лица Эванджелины.

– Ей нужна твоя помощь, – прорычал Джекс.

– Что ты наделал? – возмутилась девушка, чем слегка впечатлила Эванджелину.

– Думаю, мы оба понимаем, что это не моих рук дело.

– Ты… Неважно, неси ее в дом. И не отпускай, – предупредила девушка. – Если перестанешь держать, она может ускользнуть в небытие. Постарайся успокоить ее, пока я буду готовить противоядие. Представь, что это кто-то, кто тебе небезразличен.

Руки Джекса напряглись вокруг Эванджелины.

Но мир стал теплее, потрескивающим и обжигающим, и внезапно Эванджелину перестало волновать то, что Джекс держит ее на руках, лишь бы он продолжал двигаться ближе к теплу. Она не могла открыть глаза, но после нескольких грубых движений он опустил ее к себе на колени.

Эванджелина представила, что они находятся перед горящим камином, а он сидит рядом и прижимает ее к своей груди с той же нежностью, с какой держал бы полено, которое собирался бросить в огонь.

– Существуют гораздо лучшие способы умереть, Лисичка.

– Твои попытки утешить меня тр-трагичны, – заикаясь, ответила Эванджелина.

– Ты все еще жива, – проворчал он. Его пальцы коснулись ее век и мягкими движениями смахнули тающий лед.

Возможно, он был не совсем безнадежен. Она задумалась, а много ли практики у него было в этом деле. Утешать кого-то было занятием интимным, а если верить легендам, личные отношения у Джекса ничем хорошим не заканчивались. Но он явно умел быть нежным. Эванджелина почувствовала, как понемногу оттаивает, пока его пальцы скользили по ее щекам, смахивая застывшие слезы.

– Вот, – произнес незнакомый женский голос. – Накорми ее этим.

Рука Джекса покинула щеку Эванджелины. А затем его пальцы вернулись, осторожно коснувшись ее губ. Он обводил их медленно, нежно – так же, как делал в прошлом со своей кровью. Но в отличие от его крови это нечто не было сладким или горьким на вкус. Оно вообще не имело вкуса, напоминало, скорее, чувство покалывания, предшествующее поцелую.

– Противоядие действует, – сказала девушка.

– Значит ли это, что я могу ее отпустить?

– Да, – ответила Эванджелина, в то время как другая девушка сказала:

– Нет, если не хочешь, чтобы она умерла. Ей нужен тесный физический контакт по крайней мере в течение следующего дня, чтобы лекарство подействовало.

У Эванджелины возникло ощущение, что девушка разыгрывает Джекса – она должна была разыгрывать его. Но даже если она не шутила, Эванджелине в трудом верилось, что Джекс будет держать на руках ее или кого-либо другого на протяжении столь долгого времени. И все же он не предпринял ни единой попытки отпустить ее.

Джекс держался за нее, как за обиду; его тело было твердым и напряженным, как будто он не хотел на самом деле видеть ее, но руками крепко обхватил за талию, как будто не собирался отпускать вовсе.

Часть 3. Хаос

37

Эванджелина проснулась в объятиях надежных рук. Она попыталась вывернуться, но Джекс лишь крепче прижал к себе, пока ее глаза медленно привыкали к дневному свету.

Она даже не заметила, когда заснула, но, видимо, задремала на коленях у Джекса. Тепло, бурлившее в животе, резко скользнуло к щекам. Стыдиться было так глупо. Эванджелина едва не умерла, а Джекс спас ей жизнь. Если бы кто-то другой приложил столько усилий, чтобы вызволить ее из-под стражи, пронести сквозь полуночной снегопад и найти для нее противоядие, она бы подумала, что это может что-то значить. И хотя Джекс держал ее на руках всю ночь, его объятия были стальными, а грудь под ее головой – жесткой скалой. Они не прижимались друг к другу, пока она спала. Джекс спас ее только потому, что она нужна была ему живой для исполнения пророчества.

Эванджелина знала, что он лгал, называя пророчество давно забытым и говоря не беспокоиться об Арке Доблестей. Если бы не это пророчество, Джекс никогда бы не спас ее и не поставил в столь ужасное положение.

Эванджелина попыталась пошевелиться, но ее конечности словно налились свинцом. Она смогла лишь сморгнуть остатки сна и наконец рассмотреть окружавшую ее обстановку.

Мягкий свет струился сквозь округлые окна, подсвечивая золотом каждую поверхность неожиданно светлой комнаты, в которой оказалась Эванджелина. Стены были усыпаны желтыми и оранжевыми цветами, полки переливались в солнечных лучах, а книги на них были расставлены по цветам корешков. И вся эта эффектная яркость терялась на фоне девушки, одетой в расшитый блестками халат и развалившейся на полосатом рыжеватом лежаке прямо напротив Эванджелины и Джекса.

– ЛаЛа?

– Привет, подруга. – ЛаЛа одарила Эванджелину ослепительной улыбкой.

Эванджелина не могла решить, была ли эта улыбка жутко неуместной или же идеально вписывалась в эту странную картину.

Она открыла рот, чтобы вежливо поблагодарить ее. Эванджелина даже не сомневалась, что именно ЛаЛа дала Джексу лекарство, спасшее ей жизнь. Возможно, ей следовало бы поблагодарить и Джекса за то, что он привез ее сюда. Но почему-то ничего даже отдаленно похожего на слова благодарности не вылетело из ее уст:

– Я запуталась. Откуда вы знаете друг друга?

– Она – та самая богиня Судьбы, которая отравила тебя, – сказал Джекс.

ЛаЛа смерила Джекса грозным взглядом.

– Вот почему тебя все ненавидят.

Он рассмеялся в ответ, как будто они флиртовали. Неужели так флиртуют боги и богини Судьбы, обвиняя друг друга в злодеяниях? Все еще сидя у Джекса на коленях, Эванджелина не смогла разглядеть выражение его лица. Но по тому, как непринужденно он высказался о ЛаЛе, Эванджелине показалось, что на самом деле он не считает ЛаЛу виновной в покушении на нее и убийстве Аполлона.

К сожалению, с Джексом трудно было быть уверенной в чем-либо. У Эванджелины сложилось впечатление, что ЛаЛе не нравился Джекс, но, возможно, ее тянуло к нему или у них была тайная связь. Щеки ЛаЛы заливал красивый румянец в ходе их словесной перепалки.

Затем ЛаЛа объяснила Эванджелине, что она действительно Мойра – Невенчанная Невеста, хоть и не распространялась об этом. Эванджелина ее не винила. В Колодах Судьбы лицо Невенчанной Невесты всегда изображалось в вуали слез. Она олицетворяла собой отверженность, потерю и несчастливую судьбу. Казалось, что, в отличие от Джекса, ЛаЛа с легкостью могла найти человека, который полюбит ее, но эта любовь была обречена на скорый конец. Каждая девушка боялась превратиться в Невенчанную Невесту, и Эванджелине было жаль ее, хоть реальность ЛаЛы почти вызывала зависть.

ЛаЛа не казалась безвольной девицей, тоскующей о потерянной любви. Она была самой смелой девушкой на вечеринке, девушкой, которая не боялась танцевать в одиночестве или впустить в свой дом пару беглецов, когда они глубокой ночью постучали в ее дверь. У нее имелась магия и уверенность в себе, и она не боялась сразиться с Джексом. Одиночество не казалось ей тягостным, чего всегда страшилась Эванджелина. ЛаЛа сделала его похожим на приключение, как будто каждое мгновение был началом истории с безграничными возможностями.

– Это мои слезы отравили тебя, – поведала ЛаЛа, – но я не пыталась убить тебя или принца Аполлона. Я продала несколько флаконов со слезами много лет назад и подозреваю, что кто-то воспользовался одним из них. Я бы рассказала, кто это сделал, но прошло много времени с тех пор, как я продавала слезы, так что даже не могу предположить, где они сейчас. Клянусь. Я никому не причинила вреда с тех пор, как приехала на Север. Как и большинство других Мойр, я бежала сюда, чтобы начать все заново – после того как из-за Джекса нас изгнали.

– Не из-за меня всех изгнали, – перебил Джекс.

ЛаЛа бросила на него язвительный взгляд.

– Может, ты и не собственноручно выгнал нас с юга, но я слышала о твоих похождениях с младшей сестрой императрицы. Люди говорили, ты был одержим ею.

– Это становится утомительным, – скучающим голосом произнес Джекс. Но Эванджелина почувствовала, как каждый участок его тела вздрогнул при упоминании сестры императрицы – девушки, которая, по словам ЛаЛы, однажды разбила сердце Джекса.

Может, в этом крылась причина того, что происходит между ЛаЛой и Джексом, – ревновала ли она его к другой девушке?

– Я даже не помню ее, – проворчал Джекс. – И сейчас, думаю, нам стоит сосредоточиться на прошлом человека, а не на моем.

Одна из его рук соскользнула с талии Эванджелины, и он бросил ей на колени газету.

Ежедневная Сплетня

УБИЙСТВО!

Автор: Кристоф Найтлингер

Всеми любимый принц Аполлон мертв. Пока я пишу это, мои слезы размазывают чернила по бумаге, потому что, к сожалению, это не слухи. В каждом докладе, что я получал из Волчьей Усадьбы, где принц женился только вчера, говорится одно и то же. Его Высочество был убит в своих свадебных покоях.

Новость быстро разлетелась после того, как вопли принцессы Эванджелины донеслись до каждого стражника и слуги.

– Я не знал, что человек может так плакать, – сказал мне источник, близкий к принцессе.

Однако не все приближенные к королевской семье убеждены в том, что горе принцессы Эванджелины было искренним – особенно теперь, когда принцесса пропала без вести.

Некоторые в Волчьей Усадьбе шепчутся, что она – соблазнительница-убийца и что сбежала со своим сообщником, богом Судьбы Принцем Сердец!

Не могу себе этого представить, и я знаю, что найдутся те, кто со мной согласится. Наш новый наследный принц Тиберий очень беспокоится за свою невестку. Он считает, что она, возможно, была похищена настоящим убийцей принца Аполлона. Стражников послали прочесывать весь Валорфелл и соседние провинции, чтобы разыскать Эванджелину и вернуть ее в целости и сохранности на королевские земли.

Эванджелина выронила газету.

Ей захотелось закрыть глаза и свернуться в клубок, как только она дочитала. Слова об Аполлоне выглядели такими бездушными и от того еще больше звучали, как окончательный приговор.

Аполлон был мертв, и она больше никогда его не увидит. У нее никогда не будет шанса все исправить или начать сначала, как она планировала. Вчера, примерно в это же время, они обменялись свадебными клятвами. Аполлон сказал, что с радостью прольет за нее кровь, и теперь Эванджелина не могла отделаться от тревожных мыслей, что он действительно умер за нее.

Она знала, что в его смерти нет ее вины, но чувствовала себя за это ответственной, словно Аполлону хватило бы сил сопротивляться отравляющему кровь яду, если бы она не разбила его сердце, разрушив заклятие Джекса.

«Мне так жаль, Аполлон».

В груди заныло, а глаза горели, хотя ей казалось, что она пролила все слезы прошлой ночью, иначе разрыдалась бы снова.

Сухо фыркнув, Эванджелина снова посмотрела на бездушную черно-белую бумагу, которую выронила из рук. Слова «убийца» и «соблазнительница» бросились ей прямо в глаза.

Она надеялась, что люди в это не поверят. Но если она продолжит оставаться с Джексом, то поверят точно.

– Спасибо вам обоим за спасение моей жизни, но я должна вернуться в Волчью Усадьбу и рассказать Тиберию, что произошло на самом деле. Пока люди считают виновной меня, они никогда не смогут найти настоящего отравителя Аполлона.

– С ума сошла? – Джекс развернул ее на своих коленях и заглянул в глаза. – Ты не можешь вернуться в Волчью Усадьбу. Я гарантирую, что Тиберий Акадианский ищет тебя не потому, что беспокоится. Он хочет найти тебя, чтобы обвинить в убийстве, и это не составит проблем. Сомневаюсь, что тело Аполлона было холодным, когда я услышал ваши крики в свадебном номере прямо перед тем, как его нашли мертвым.

– Мне неприятно это говорить, но он прав, – подхватила ЛаЛа и взяла чашку чая с низкого столика, заваленного большим количеством еды и несколькими пустыми флаконами «Фантастически душистых вод Фортуны». – Из тебя получился отличный подозреваемый в убийстве. Сирота, сделавшаяся спасительницей, ставшая невестой и обернувшаяся, наконец, убийцей. Я удивлена, что в сегодняшней статье Кристоф ни словом об этом не обмолвился.

– Вероятно, приберег на завтра, – сказал Джекс.

– Но я не убивала его. Должны быть доказательства того, что это сделал кто-то другой. Возможно, одна из тех девушек, которые хотели выйти за него замуж. – Эванджелина начала вставать.

Джекс крепче обхватил руками ее талию, удерживая у себя на коленях.

– Тиберий и его стража не станет искать доказательства, когда схватят тебя. Как знать, может, Тиберий отравил тебя и своего брата, чтобы занять трон. Все, что ему нужно, – это найти жену, и тогда он станет королем.

– Не думаю, что это он сделал, – возразила Эванджелина. Она знала, что у братьев были разногласия, а теперь, когда Аполлон мертв, Тиберий действительно стал наследником престола. Но вчера у нее сложилось впечатление, что Тиберий действительно заботился об Аполлоне. А альтернативой доверию Тиберию было доверие Джексу.

– Было бы глупо с твоей стороны вручить свою жизнь в руки Тиберия, – сказал Джекс. – Единственный способ обелить свое имя – найти того, кто на самом деле это сделал. И лучшего напарника, чем я, тебе не сыскать.

– Ты думаешь, я поверю в то, что тебя волнует личность настоящего убийцы?

Губы Джекса искривились.

– Меня тоже обвиняют в этом преступлении.

– Я полностью это осознаю, Джекс, но также я знаю и то, что Принц Сердец был связан с убийствами задолго до смерти Аполлона.

Джекс ответил не сразу, но Эванджелина почувствовала, как его рука опустилась на ее спину, сжимая ткань испорченного свадебного платья и выдавая его нарастающее разочарование.

– Что еще ты можешь сделать, кроме как довериться мне?

– Я могу найти его самостоятельно! – Но даже сказав это, Эванджелина понимала, что без посторонней помощи далеко не продвинется.

Однако доверять Джексу было плохой идеей. Джекс держал свое слово, но он также делал и ужасные вещи, вроде превращения людей в каменные статуи. И Эванджелина знала, что Джекс согласился помочь только потому, что верил: она – простолюдинка, ставшая принцессой, из пророчества Арки Доблестей, что, несомненно, привело ее к неприятностям. Она задумалась, не связано ли это пророчество и со смертью Аполлона. Было ли это совпадением, что принц умер в ту ночь, когда она стала принцессой из пророчества? Ей хотелось расспросить Джекса об этом подробнее. Но Эванджелина не сочла разумным поднимать тему, связанную с Аркой Доблестей, в присутствии ЛаЛы, опасаясь ее бурной реакции.

Эванджелина не верила, что это случится. Но она также не представляла и то, что ЛаЛа – как и любые другие боги и богини Судьбы – сочтет Арку Доблестей сказкой, как Аполлон.

При воспоминании о нем Эванджелину пробрала дрожь. Он был таким игривым, милым и очень живым, когда рассказывал ей об арке. И он должен был быть жив. Эванджелина должна была отыскать его убийцу, и как бы ей ни хотелось это признавать, но Джекс был лучшим и, возможно, единственным, кто мог помочь.

– Если я останусь с тобой, у меня есть несколько правил. – Она наконец-то отстранилась от Джекса и встала лицом к нему. Даже в сидячем положении он был настолько высок, что ей не удалось возвыситься над ним. Они никогда не будут на равных – у него всегда будет больше власти, чем у нее. Но это не означало, что и она была бессильна. – С этого момента мы станем настоящими партнерами. Ты не бросишь меня и не будешь держать в секрете полученную информацию. Мы будем работать вместе, чтобы найти убийцу Аполлона и обелить наши имена. И это наша единственная цель. Если я заподозрю, что ты преследуешь другую цель или лжешь мне, я уйду и скажу принцу Тиберию, где тебя искать.

– Отличная речь! – воскликнула ЛаЛа, взмахнув своей чашкой. – Сотрудничать с Джексом – ужасный выбор, но весьма благородный.

– ЛаЛа, – прорычал Джекс, – думаю, в твоих услугах мы больше не нуждаемся.

– Ты в моем доме!

– Ненадолго. Солнце почти село, и…

Его голос прервал громкий стук. Стучали не в дверь ЛаЛы, но звук прозвучал достаточно близко, чтобы сотрясти светлую комнату.

До этого момента Эванджелина не задумывалась о том, где именно они находятся, но при одном взгляде в окно выяснилось, что они на вершине шпиля в окружении других жилых домов. Она заметила, как несколько стражников, облаченных в медные доспехи и белые, отороченные мехом плащи, колотили в соседние двери.

– Они ищут…

– Тс-с… – Джекс приложил палец ко рту. Он не произнес больше ни слова, и Эванджелина не заметила, как он нахмурил лоб, но мгновение спустя стражники начали покидать башни.

Эванджелина насчитала только троих, но их контролируемые Джексом движения были более дергаными, чем у двух стражников, охранявших ее вчера, и это заставило ее вновь задуматься над тем, каковы пределы его сил. Возможно, она была права, подозревая, что контролировать трех человек одновременно – его максимум, по крайней мере на Севере. Но все равно было тревожно, что у Джекса вообще хватало сил манипулировать эмоциями.

Эванджелина снова перевела взгляд на Джекса.

– Думаю, мне нужно внести поправки в речь, которую я только что произнесла.

– Не волнуйся, Лисичка, ты доставляешь слишком много хлопот, чтобы я захотел тебя контролировать. И мы партнеры, – любезно добавил он. – Поэтому я знаю, что ты не станешь спорить со мной, когда я скажу, что нам нужно убираться отсюда.

– Поскольку ты, похоже, принимаешь наше новое партнерство, у тебя не будет проблем с тем, чтобы сказать, куда ты хочешь пойти и зачем.

К удивлению Эванджелины, Джекс ответил без колебаний:

– Мы собираемся нанести визит Хаосу.

ЛаЛа поперхнулась чаем.

– Хаос – чудовище!

– Я думала, Хаос – это очередная Мойра? – рискнула предположить Эванджелина.

– Хаос не такой, как все мы. – Лала поставила свою чашку на стол с такой силой, что фарфор треснул и выплеснулся чай.

Джекс бросил на нее дразнящий взгляд.

– Все еще не забыла после стольких лет?

– Я никогда не забуду того, что он сделал.

– Что он сделал? – вторила Эванджелина.

– Хаос – убийца, – прошипела Лала.

– А еще он чрезвычайно полезен, – сказал Джекс, закидывая свои сапоги на низкий столик. – Хаос стар, как сам Север, и в отличие от всех нас не был заперт в колоде карт. Он был здесь все это время, собирая сделки, людей и информацию. Если кому и известно, кто хотел убить тебя и Аполлона, то это Хаосу. Он – Повелитель Шпионов и Убийц.

– А еще вампир, – сухо добавила Лала.

38

Эванджелине не следовало любопытствовать. ЛаЛа явно считала Хаоса дьяволом. Джекс, казалось, не разделял ее чувств, но выражение его лица мгновенно переменилось, когда она произнесла слово «вампир».

Эванджелина все еще испытывала искушение разузнать больше. Она хотела знать, действительно ли вампиры спят в гробах, могут ли они превращаться в летучих мышей или, возможно, в драконов! Но Джекс отказался отвечать на вопросы о Хаосе и вампирах в целом.

– Меньше думай об этом, – предупредил Джекс. – Тебе следует знать только то, что вампиры прячутся на рассвете. Поэтому, если мы не хотим оказаться в заточении вместе с этими существами, нам нужно попасть в логово Хаоса и выбраться из него, пока еще темно.

Джекс, вероятно, выволок бы Эванджелину из квартиры сразу после разговора, если бы девушки не настояли на том, что Эванджелина не может продолжать путь, не поев и не переодев свое потрепанное свадебное платье.

Позже, после перекуса несколькими блинчиками, ЛаЛа открыла потайную дверь в полу.

– Давай приведем тебя в порядок и найдем идеальный наряд для встречи с вампиром! – Она с удивительным энтузиазмом увела Эванджелину от Джекса. ЛаЛа, может, и ненавидела Хаоса, но ей, похоже, не терпелось подготовить Эванджелину к этой встрече, что заставило Эванджелину слегка нервничать из-за того, что задумала ЛаЛа.

Они спустились по небольшой лестнице, оказавшись в темноте, пропахшей слезами и тюлем.

– Стой здесь, а я зажгу пару светильников, – пролепетала ЛаЛа.

Чирканье спички рассекло тишину, и огонек заплясал по комнате, перебегая от светильника к светильнику. Они свисали с открытых потолочных балок, беспечно раскачиваясь взад и вперед и отбрасывая теплый янтарный свет на россыпь платьев.

Платья были морозно-белых, жемчужно-розовых, романтичных голубых и нежно-кремовых оттенков. Некоторые из них выглядели просто. У других были искусно скроенные шлейфы или подолы, расшитые различными деталями, – от шелковых цветов до морских ракушек. Ни одно из них, казалось, не надевали.

– Это все с твоих свадеб? – спросила Эванджелина.

ЛаЛа покачала головой и с необычной застенчивостью провела рукой по белоснежному платью с юбкой, напоминающей хвост русалки.

– Я шью платья на продажу. Это хороший заработок, помогает справиться с искушениями.

– Искушениями?

– Мойры не похожи на людей, как ты знаешь. Мы не разделяем те же эмоции, а некоторые люди считают нас совершенно бесчувственными. Но все наоборот. – Выражение лица ЛаЛы резко изменилось, и она одарила Эванджелину улыбкой, напомнившей одну из плутовских усмешек Джекса. – Чувства, которые мы испытываем, сильные и всепоглощающие. Они пожирают нас и движут нами. И самое сильное из наших чувств – вечное стремление быть тем, кем мы созданы. Я хочу чувствовать себя любимой. Хочу этого так сильно, что плачу ядовитыми слезами, зная, что каждый раз, когда нахожу кого-то, кто любит меня, этому не суждено длиться долго – это всегда заканчивается тем, что я остаюсь одна у алтаря, выплескивая еще больше проклятых слез. Поэтому я шью.

ЛаЛа отпустила белоснежное платье, чтобы провести пальцами по светло-розовому платью с вырезом в форме сердца, отделанному сверкающими бантами.

– Я обнаружила, что если мне удастся помочь невесте со свадьбой, то это немного подавляет желание самой вступить в брак. Но искушение никогда не покидает меня. То же самое испытывает и Джекс.

ЛаЛа так выразительно посмотрела на Эванджелину, что мурашки побежали по ее рукам. Эванджелина знала лишь часть прошлого Джекса, но понимала, кем он был создан: Мойрой, который своим поцелуем убивал любую потенциальную любовь.

– В отличие от меня, – продолжила ЛаЛа, – у Джекса есть надежда когда-нибудь найти свою настоящую любовь. Легенда гласит, что существует одна девушка, которая невосприимчива к его поцелую. Так что, полагаю, его искушение даже сильнее моего.

– Если пытаешься предостеречь меня, то можешь не беспокоиться, – сказала Эванджелина. – Мы с Джексом даже не нравимся друг другу.

– Я знаю. Но это не имеет значения. Джексу на самом деле никто не нравится. – ЛаЛа сорвала один из бантов, с которыми возилась, одним быстрым движением испортив платье. – Его проклятие – это его поцелуй, и если есть хотя бы намек на влечение к кому-то, его будет тянуть к этому человеку в надежде, что она – та самая девушка, которую поцелуй не убьет. Но он всегда убивает их, Эванджелина.

– ЛаЛа, клянусь, Джекс не испытывает ко мне никакого влечения. Я не представляю угрозы для вас двоих.

– Что? – Лала рассмеялась, так легко и заливисто, что несколько незажженных свечей вспыхнули пламенем. – Люди такие забавные. Я не настолько глупа, чтобы испытывать чувства к Джексу. Представление Джекса о любви… ну, довольно пугающее.

– Значит, он тебе не нравится?

– Вовсе нет. – Она выглядела искренне ужаснувшейся.

– Тогда почему… почему ты предупреждаешь меня о нем? И почему спасла мою жизнь ради него?

Что-то похожее на обиду заплясало по красивому лицу ЛаЛы, и только что загоревшиеся свечи потухли.

– Я сделала это, потому что мы с тобой друзья. – Ее голос прозвучал по-детски искренне, и Эванджелина ощутила угрызения совести, проклиная собственную глупость за то, что так недооценила ее. ЛаЛа только что сказала, что эмоции богов и богинь Судьбы не похожи на человеческие. Эванджелине нужно было научиться понимать их, если она собиралась их считывать. Но одно она могла прочесть – это действия ЛаЛы, которые явно были дружескими.

– Я пойму, если ты будешь думать обо мне иначе, зная теперь, что я… – ЛаЛа замолчала и взяла в руки украшенную драгоценными камнями вуаль, как будто этот предмет мог завершить предложение, которое она, казалось, боялась закончить. – Я не стану проклинать тебя или что-то в этом роде, если ты не хочешь дружить с Мойрой. Проклятья не мой конек… у меня есть лишь ядовитые слезы и нескончаемые помолвки.

– И у тебя есть подруга, – добавила Эванджелина. – Если ты не против дружить с беглянкой, у которой есть привычка заключать ужасные сделки с Джексом.

– Все заключают ужасные сделки с Джексом! – взвизгнула ЛаЛа, и внезапно Эванджелина оказалась в объятиях, в которых, на удивление, она очень нуждалась. Без обуви ЛаЛа была ниже Эванджелины, но ее объятия от этого менее крепкими не стали. – Ты не пожалеешь, что стала моим другом. Из нас получатся отличные союзники, вот увидишь!

Лала начала доставать одежду из сундуков и шкафов. Большинство вещей были покрыты драконьей чешуей, блестками или другими украшениями. Но ничего из этого, казалось, не подошло для Эванджелины.

– Нам нужен новый образ, – сказала она.

Когда ЛаЛа наконец закончила, Эванджелина встала перед высоким зеркалом и уставилась на свое отражение, которое, казалось, не могло принадлежать ей.

ЛаЛа покрыла волосы Эванджелины мерцающей золотистой пудрой и накинула на ее плечи накидку с рюшами, которая вместо привычной застежки на шее крепилась к тонким бретелькам корсета из черного кружева, переходившего в многослойную полуночно-синюю тюлевую юбку, ниспадающую до колен, что облегчало движения и открывало взору черные кожаные сапоги, доходившие до бедер. ЛаЛа также вручила ей нож, который она могла поместить в ножны, прикрепленные к юбке.

Эванджелина выглядела как сбежавшая принцесса. И хотя именно сбежавшей принцессой она и была, но уже отличалась от той девушки, которой была еще вчера, – и Эванджелина ощутила пустоту от понимания того, что больше никогда не стать прежней. Она уже не была той девушкой, кем была раньше. Возможно, давно перестала быть той девушкой. В тот день, когда Эванджелина вошла в церковь Джекса, она знала, что каждый ее поступок приведет к переменам, и теперь она смотрела на последствия этого выбора.

Она по-прежнему верила в любовь с первого взгляда, но больше не считала ее залогом вечной любви: будь это так, она все еще была бы с Люком, проживая свое «долго и счастливо». Но сейчас Эванджелина не могла не задаться вопросом, ждет ли ее вообще счастливый финал.

Несколько месяцев назад Отрава предупреждал ее: «Даже если ты никогда не захочешь увидеть Джекса, все равно будешь тяготеть к нему, пока не выполнишь условия сделки».

Теперь она была здесь. Приехала на Север, думая, что это ее единственный шанс найти любовь и счастливую жизнь. И это заставило ее задуматься, действительно ли ее просто тянуло к Джексу.

– Темный парик, наверно, послужил бы лучшей маскировкой, но твои волосы слишком красивы, чтобы их прятать. – ЛаЛа нанесла еще одну порцию золотистой пудры на щеки Эванджелины, а затем посыпала на волосы, скрыв последние намеки розового оттенка и завершив ее преображение.

Ее подруга проделала прекрасную работу, но Эванджелина почувствовала легкое беспокойство, заметив, как застегивается ее накидка, намеренно оголяя ее шею и декольте. Может, ей и не удалось получить ответы от Джекса о вампирах, а мама никогда не рассказывала про них. Но Эванджелина прочла несколько историй, в каждой из которых говорилось, что вампиры любят кровь и кусать своих жертв и что они предпочитают пить кровь именно из горла.

– Вся эта открытая кожа сведет Хаоса с ума, – сказала ЛаЛа. – Но поверь мне, он заслуживает гораздо худшего, чем эта маленькая пытка. – С этими словами ЛаЛа взбежала вверх по лестнице, словно превращение Эванджелины в приманку для вампиров – абсолютно разумный поступок.

Пока Эванджелина переодевалась, Джекс тоже привел себя в порядок. Поднявшись наверх, она обнаружила его сидящим в кожаном кресле у потрескивающего камина. Он облачился в камзол серо-стального цвета с серебристыми матовыми пуговицами, сделанными из неизвестного ей материала. Его острое лицо было свежевыбрито, а волосы – влажными. Голубые локоны беспорядочно завивались, упав на его лоб, пока он праздно подбрасывал бледно-розовое яблоко, такого же нежного оттенка, что и обложка книги в его руке. Он поднял голову и посмотрел прямо на нее, как только Эванджелина вошла в комнату.

У Эванджелины свело живот. Она твердила себе, что в этом виноват лишь голод, а не взгляд Джекса, который медленно осматривал каждый участок ее черных сапог, укороченную юбку, облегающий кружевной корсет, стягивающий талию, и…

Он резко замер, когда добрался до оголенной кожи на ее груди и шее.

Челюсть напряглась. Цвет его глаз стал глубже. На какую-то долю секунды он стал выглядеть смертоносным.

И внезапно, без какого-либо предупреждения, Джекс бросил ей свое яблоко, и выражение его лица прояснилось.

– Тебе стоит перекусить, ночь обещает быть долгой.

Розовый фрукт мягко приземлился в руки Эванджелины. Оно было тяжелее, чем должно быть обычное яблоко. Но прежде чем она успела разгадать эту загадку или обдумать промелькнувший загадочный вид Джекса, ее мысли сменили направление, стоило Эванджелине заметить название розовой книги в его руках. «Рецепты Древнего Севера: Переведены впервые за пять сотен лет».

Это был тот же самый том, который лежал на ночном столике Марисоль. Эванджелина не знала, как ей удалось вспомнить название, – она лишь мельком видела книгу больше недели назад. Эванджелина не должна была помнить это так хорошо. А еще она должна была подумать о сводной сестре.

– Я забыла о Марисоль!

– Кто такая Марисоль? – отозвалась ЛаЛа.

– Ее сводная сестра, но я не понимаю, почему мы сейчас говорим о ней, – сказал Джекс.

Эванджелина кивнула на книгу в его руках.

– Такой же том лежал на тумбочке Марисоль, и это напомнило мне, насколько она сейчас беззащитна. Она осталась в Волчьей Усадьбе, если только королевские стражники не уволокли ее куда-нибудь для допроса.

Джекс рассмеялся. Наверняка потому, что мысль о том, что кому-то грозит опасность, его забавляла.

– Не думаю, что тебе стоит беспокоиться о своей сводной сестре.

– Кроме меня, у нее здесь никого нет. Если стража забрала ее…

– Твоя сводная сестра может о себе позаботиться, – сказал Джекс, – особенно если прочла эту книгу.

– Ты уверена, что у нее была именно эта книга? – ЛаЛа прикусила губу, устремив взгляд к книге, о которой шла речь.

Ничто не могло выглядеть более безобидно. Обтянутая симпатичной розовой тканью с милым золотым тиснением, книга выглядела как идеальный подарок, которому не хватало лишь красивого банта. Но ЛаЛа смотрела на нее так, словно книга могла выскочить из рук Джекса и, промчавшись по комнате, наброситься на нее.

– Почему ты смотришь на эту книгу так, как будто она представляет опасность?

– Потому что так и есть, – ответила Джекс.

– Это очень плохая книга заклинаний, – объяснила ЛаЛа. – После убийства Доблестей большая часть магии была запрещена на Севере. Поэтому те, кто хотел по-прежнему торговать книгами заклинаний, изменили названия. Гораздо проще избежать наказания за покупку или владение книгами запрещенных искусств, когда никто не знает, что это такое.

– Марисоль, должно быть, купила ее по ошибке. Она до ужаса боится магии и обожает выпечку.

– Такую книгу по ошибке не купишь, – сказал Джекс. – Ни один уважаемый книжный магазин не стал бы ее продавать.

– Значит, Марисоль случайно наткнулась на магазин другого рода, – возразила Эванджелина. Она и раньше сомневалась в своей сводной сестре, но теперь была полна решимости так не поступать.

Эванджелина помнила, как Кристоф Найтлингер обвинил Марисоль в посещении первоклассных магазинов заклинаний, чтобы превратить Эванджелину в камень. Но она не обратилась в камень. И не была мертва. Может, кто-то и пытался отравить ее прошлой ночью, но ей с трудом верилось, что это могла быть Марисоль. Марисоль не была убийцей, а если бы сводная сестра действительно захотела убить Эванджелину, то у нее на то была масса возможностей.

Эванджелина взглянула на ЛаЛу, которая теребила блестки на рукаве, немного смутившись от того, что книга оказалась у нее в руках.

– Какие заклинания там есть? Есть ли в нем рецепт яда, который я выпила?

– Нет. Не существует заклинаний, которые смогли бы повторить мои слезы.

Эванджелина почувствовала яркий всплеск облегчения. Значит, это не Марисоль.

– Однако, – добавила ЛаЛа, – если твоя сводная сестра читала эту книгу, то я соглашусь с Джексом. Она далеко не беспомощна и наверняка что-то замышляет.

– Но ведь книга принадлежит тебе. И ты, и Джекс, вы оба читали ее!

– Что лишний раз доказывает ее правоту. – Джекс пожал плечами.

– Мы не говорим, что твоя сводная сестра убила Аполлона и отравила тебя, – сказала ЛаЛа. – Но она, возможно, вовсе не та, за кого ты ее принимаешь.

– Она определенно не та, за кого ты ее принимаешь, – пробормотал Джекс. – Но если мы хотим выяснить, причастна ли к этому убийству она или кто-то другой, то нам нужно сейчас же уходить и поговорить с Хаосом.

39

Стояла не самая лучшая ночь для нанесения визита вампиру. Все вокруг было окутано влажным туманом, белым снегом и тусклым светом луны, затерянной где-то в серебристых облаках. Более удачливые люди, вероятно, рассказывали истории перед теплым камином или прятались под одеялами в кровати, а не мерзли, пересекая шаткий мост по пути к уединенному кладбищу, где собаки выли, точно волки, а повелитель вампиров прятал свой подземный мир.

Эванджелина дрожала, а Джекс наблюдал за ней, но не предлагал абсолютно никакого утешения, пока порывы ветра прорывались сквозь туман и трепали плакаты с ее изображением, наклеенным на покосившиеся ворота и деревья.

ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ:

Принцесса Эванджелина.

Помогите найти ее!

Эванджелине хотелось спросить, как им удалось так быстро создать и развесить эти плакаты, но теперь, оказавшись с Джексом на окраине города, где можно было наконец без опаски говорить, она старалась задавать правильные вопросы.

– Расскажи мне о вампирах.

Рот Джекса брезгливо скривился.

– Не позволяй им укусить себя.

– Это я знаю. Чем еще ты можешь поделиться? Может, чем-нибудь полезным.

– В вампирах нет ничего полезного, – хмыкнул Джекс. – Я знаю, что истории изображают их задумчивыми и красивыми, но на деле они просто паразитические кровососы.

Эванджелина искоса взглянула на Джекса, желая, чтобы ночь не была такой темной, чтобы он не шел так далеко от нее и чтобы она могла лучше рассмотреть его лицо. Она и раньше замечала, что Джекс не слишком жалует вампиров, но он не выказывал такого недовольства и даже защищал Хаоса перед ЛаЛой.

– Ты ревнуешь? – спросила Эванджелина.

– Почему я должен ревновать?

– Потому что мне любопытно.

Джекс ответил лишь ехидным смешком.

Эванджелина почувствовала, как ее щеки запылали, но не повелась на его уловку. Джекс привык быть самым притягательным, куда бы ни пошел. Он был самым могущественным, самым непредсказуемым и до сих пор всегда вызывал у Эванджелины наибольшее любопытство.

– Если не ревнуешь, тогда что ты имеешь против них? Это была твоя идея, и не похоже, что тебе не нравится кровь.

– А еще мне нравится солнце и возможность распоряжаться своей собственной жизнью. Но вампирами всегда будет управлять жажда крови. Так что постарайся не порезаться, пока мы внутри. И не смотри им в глаза.

– Что, если я посмотрю им в глаза?

– Просто не делай этого.

– Почему? Неужели могущественный Принц Сердец так мало знает о вампирах, что может только предупредить меня не…

Джекс приблизился прежде, чем она успела закончить. Он внезапно оказался так близко, что в течение нескольких мгновений она видела лишь его жестокое лицо. Его блестящие глаза сияли в темноте, а хищная улыбка могла бы принадлежать вампиру, если бы его зубы были хоть немного острее.

– Есть причина, почему никто никогда не говорит о них. – Голос Джекса сделался низким и смертельно опасным. – Я могу сказать тебе, что они бездушные монстры. Могу предупредить, что если посмотришь в глаза вампирам, то они воспримут это как приглашение разорвать твою глотку быстрее, чем ты успеешь выкрикнуть «нет». Но ничто из этого не отпугнет тебя. Их истории прокляты, но вместо того, чтобы искажать правду, они манипулируют чувствами людей. Что бы я ни рассказал тебе о вампирах, ты будешь заинтригована, а не в ужасе. Такие, как ты, всегда хотят, чтобы их укусили или обратили.

– Но не я, – возразила Эванджелина.

– Но тебе любопытно, – парировал Джекс.

– Мне многое интересно. Мне интересен ты, но это не значит, что я хочу, чтобы ты меня кусал!

Уголок рта у Джекса дернулся.

– Я уже сделал это, Лисичка. – Его холодные пальцы нашли ее запястье и скользнули под край перчатки, погладив последний оставшийся шрам в форме разбитого сердца. – К счастью для тебя, сколько бы раз я тебя ни укусил, ты никогда не превратишься в то, чем я являюсь. Но иногда вампиру достаточно одного взгляда, чтобы ты оказалась в его власти.

Джекс посмотрел на оголенный участок кожи ее груди и шеи. И прежде, чем она успела прочитать выражение его лица, он отпустил ее запястье и скрылся в темном царстве склепов и надгробий.

Они шли в полной тишине, пока Джекс не нашел мавзолей, увитый виноградными лозами демонического сердечника и охраняемый двумя печальными каменными ангелами. Один ангел оплакивал пару сломанных крыльев, в то время как другой играл на арфе с порванными струнами.

Джекс небрежно подергал за одну из поврежденных струн. После нескольких беззвучных нот дверь в мавзолей отодвинулась.

Обычно здесь должны были быть ворота, отделяющие гостей кладбища от гробов, но вместо этого там оказалась другая дверь. Старая, деревянная, с прорезями железных завитков, дверь напоминала многие, которые она видела в Волчьей Усадьбе, за исключением светящейся замочной скважины. Сквозь маленькое изогнутое отверстие лился густой медовый свет, который разгорался все ярче по мере того, как они подходили к двери – мерцающей и многообещающей, а еще гораздо более манящей, чем дверь в церкви Джекса. Та дверь не желала, чтобы ее открывали, но эта – хотела.

«Приходи сюда с холода, – прошептала она. – Я согрею тебя».

Джекс окинул ее тяжелым взглядом.

– Не ведись на это. В качестве вампира ты станешь для меня бесполезной.

– Ну, будем надеяться, что я не решу, что стать вампиром лучше, чем быть полезной тебе.

Глаза Джекса буквально метали кинжалы.

Эванджелина боролась с желанием одарить его злорадной улыбкой, но уголки губ все равно ее подвели, скользнув вверх. Она ощущала себя некомфортно от насмешек Джекса, но то, что ей понравилась дверь, еще не означало, что она собиралась войти туда и обнажить свое горло перед вампиром. Эванджелина почувствовала прилив смелости от осознания того, что ее не так легко заменить, как пытался внушить ей Джекс. Она была нужна ему для его драгоценной Арки Доблестей, что не вселяло уверенности, но она побеспокоится об этом позже – после того, как отыщет настоящего убийцу Аполлона и оправдает свое чистое имя.

– Вместо того чтобы указывать, что мне не нужно делать, ты должен приложить больше усилий, чтобы я хотела продолжать сотрудничать с тобой.

– Например, спасти твою жизнь?

– Ты сделал это ради себя.

– Но сделал же. Если бы не я, твоя история уже подошла бы к финалу. – Джекс закончил разговор, постучав костяшками пальцев по двери и сказав: – Мы пришли к Хаосу.

– Хозяин сегодня не принимает посетителей, – произнес голос, похожий на проливной дождь, музыкальный и завораживающий.

Джекс закатил глаза.

– Скажи своему хозяину, что пришел Принц Сердец, и он в неоплатном долгу передо мной.

Дверь тут же открылась.

Джекс стиснул челюсти, будто желал, чтобы его слова не сработали.

Эванджелине не составило бы никакого труда еще больше разозлить Джекса, притворившись околдованной. Вампир, который открыл дверь, был именно таким, как она ожидала. Он выглядел как сын воина-полубога – или кого-то еще, у кого иное строение костей. Одет был как элегантный наемный убийца: в черную кожаную тунику и пальто, толстые манжеты которого доходили до мускулистых предплечий и обнажали кожу, настолько безупречную, что она сияла.

Она помнила, что не должна смотреть вампиру в глаза. Но Эванджелина чувствовала исходящий от него жар. Его взгляд, жадно обшаривающий ее облегающий корсет; улыбку, в которой мелькнули острые клыки.

Ее сердце бешено забилось.

Его клыки удлинились.

«Расслабься, – раздался голос Джекса в голове Эванджелины. – Страх только возбуждает их, Лисичка».

Ее кровь продолжала бурлить.

«Ты все еще не можешь контролировать меня, – подумала она в ответ. – И ты сказал, что не будешь пытаться».

«Я только пытался предупредить», – безмолвно ответил Джекс.

А затем, словно он сам не был чудовищем, Джекс просунул руку под ее накидку и обхватил Эванджелину за талию, крепко прижимая к себе.

– Прекрати сверкать клыками. Я единственный, кто может ее кусать.

Джекс прикусил ухо Эванджелины, резко и сильно. Она чувствовала, как жжение от укуса разливается по всему телу, покрываясь мурашками, которые превратились в румянец, добравшись до ее щек.

«Сколько бы раз я тебя ни укусил, ты никогда не превратишься в то, чем я являюсь», – говорил он. А теперь он делал это, просто чтобы доказать, что ему это позволено.

Эванджелина начала отстраняться.

«Нет. – Джекс раздвинул пальцы и крепче сжал ее талию. – У людей здесь нет власти. Если он решит, что я не могу контролировать тебя, то он сделает это сам, и я гарантирую, что тебе это понравится еще меньше».

«Тебе все равно не нужно было меня кусать», – подумала Эванджелина. И она бы стряхнула его руку с себя, но пришла сюда не для того, чтобы бороться с Джексом. Она стояла здесь потому, что Аполлон был мертв, а ей нужно выяснить, кто его убил.

Поэтому, вместо того чтобы сопротивляться, она стиснула зубы, когда Джекс отпустил ее талию и взял за руку.

Не говоря больше ни слова, их вампир-проводник увлек их вперед.

Поначалу широкие коридоры и эффектные каменные лестницы не слишком отличались от самых старых закоулков Волчьей Усадьбы. Стены были увешаны произведениями искусства, древними щитами и стальными клинками, приобретшими бронзовый оттенок под светом тяжелых канделябров.

Лестница уводила их все глубже и глубже под землю, где воздух снова стал холодным, а Эванджелина поймала себя на мысли, что борется с желанием прижаться к Джексу. До сих пор нигде не было видно ни гробов, ни трупов, но до ее ушей долетело несколько дребезжащих звуков, похожих на звон цепей. Через несколько шагов она уловила слабый медный запах крови. И были ли это кандалы, висевшие между парой портретов?

Минуя еще один лестничный пролет, проводник направил их во внутренний двор с известняковыми колоннами и ночными цветами, где сложно было не заметить оков. Они блестели на фоне стен и колонн, отполированные и готовые к использованию. Кандалы для запястий, лодыжек и шей гордо красовались над игральными столами, уставленными черно-белыми шахматными досками.

Все места были пусты, но Эванджелина с ужасом представила себе вампиров, развалившихся в кожаных креслах и играющих пешками и ладьями, пока их истекающие кровью человеческие пленники корчились от боли в своих оковах.

Неприятные ощущения лишь усилились, когда их с Джексом вывели из внутреннего двора в банкетный зал. Он также напоминал те, что находились в Волчьей Усадьбе, с богатыми винно-красными коврами и огромным столом. Но здесь между люстрами висели клетки в человеческий рост, а вместо серебряных тарелок и матерчатых салфеток на столах лежало еще больше цепей и кандалов, прикрепленных к деревянным столешницам.

Эванджелина почувствовала тошноту.

К счастью, клетки все были пусты. Но и пустота эта тревожила. Где все? И куда именно вел их проводник?

– Все еще любопытно узнать о вампирах? – пробормотал Джекс.

– Почему здесь так пусто? – сказала Эванджелина себе под нос. – Где…

Она замерла, когда их проводник исчез. Он двигался быстрее, чем выпущенная из лука стрела. В одно мгновение он стоял почти в метре от них, а затем просто исчез. С необычайной скоростью проскочил в дверь в конце комнаты, оставив их одних.

– Куда он делся?

– Вот почему я ненавижу вампиров. – Джекс напряг челюсть, переводя взгляд с двери, через которую только что исчез проводник, на висящие над головой клетки. – Думаю, нам нужно выбираться отсюда.

– Я разочарован, друг мой, – произнес голос, похожий на дым и бархат, грубый и слегка гипнотический. – Ты сам научил меня, насколько полезны могут быть клетки.

Эванджелина даже не заметила, как вошел вампир. Он просто появился там, медленно приближаясь к ним. На нем не было ни плаща, ни накидки, только изогнутые кожаные доспехи и грозный бронзовый шлем, который скрывал его лицо, за исключением глаз и острых скул.

– Это ты, – выдохнула Эванджелина. – Ты тот стражник, которого я встретила на первом вечере и на шпилях.

– На самом деле я вовсе не стражник, принцесса. – Когда он заговорил с ней, его голос был гораздо мягче, словно чистый бархат без примесей дыма. – Я Хаос. Добро пожаловать в мой дом.

40

Хаос внезапно появился перед ней, взял ее облаченную в перчатку руку своей и поднес ее к месту, где могли бы быть его губы, если бы не бронзовый шлем.

Джекс наверняка попытался бы оттащить ее, но она почти не обращала на него внимание. Эванджелина совершила ошибку, взглянув Хаосу в глаза – хотя, как только она это сделала, это больше не казалось ошибкой. Разве могли быть ошибкой столь восхитительные глаза? Бутылочно-зеленого цвета, сияющие яркими вкраплениями золота, отчего казалось, что в них вонзились осколки звезд. Или он сам был звездой, опустившейся на землю, исполняющий, стоит ей только захотеть, желания одним лишь…

– Эванджелина, – прорычал Джекс. Его холодные пальцы схватили ее за щеку и потянули назад, пока их взгляды не столкнулись друг с другом. Она хотела вернуться к другим глазам – к прекрасным бутылочно-зеленым глазам. Но суровый взгляд Джекса подействовал на нее, точно противоядие от вампирских чар, напоминая, что взгляд в глаза Хаоса приведет не к исполнению желаний, а к кандалам, клеткам и острым зубам, впивающимся в кожу.

«Не делай так больше, Лисичка».

Он убрал руку с ее лица.

Эванджелина почувствовала, как ее щеки раскраснелись. Это было именно тем, о чем ее предупреждал Джекс. «Иногда вампиру достаточно одного взгляда, чтобы ты оказалась в его власти». Первый вампир был привлекателен самым ожидаемым образом, но от Хаоса словно исходило нечто иное, что-то, чего не было при прошлых их встречах. Даже сейчас она чувствовала это – искушение еще раз взглянуть на него, позабыв о том, что ЛаЛа называла его чудовищем.

Хаос рассмеялся, и смех громко и легко прокатился по зале.

– Тебе следовало лучше подготовить ее, друг мой. Похоже, она особенно чувствительна к соблазнам. А может, я просто нравлюсь ей больше, чем ты.

– Она меня ненавидит, – ласково поведал Джекс. – Так что, даже если ты нравишься ей больше, это еще ни о чем не говорит.

– Ты уверен в этом? – Хаос бросил еще один взгляд в сторону Эванджелины.

Новый прилив тепла уколол ее кожу.

Вампирские взгляды бывали разных типов. Эванджелина еще не сталкивалась с каждым из них. Она не могла полностью отличить голодный взгляд от соблазнительного, или взгляд вампира, готового броситься в погоню. Все взгляды, что она ощущала до этого, были похожи на жар, будто ее тело находилось слишком близко к огню. Она чувствовала и сейчас этот жар, исходящий от Хаоса, когда он предложил ей свою руку.

– Не волнуйся, принцесса, в эти клетки попадают лишь те, кто сам хочет там оказаться.

Эванджелина до сих пор взвешивала свои варианты. Раньше принять руку Хаоса, просто чтобы позлить Джекса, показалось бы ей заманчивым решением. Но теперь этот выбор был не столь привлекательным. Но, учитывая, что они прибыли сюда за нужной им информацией, ее терзали сомнения, разумно ли отказываться от его предложения сейчас. На самом деле отказываться от его предложения казалось неразумным, даже если бы им ничего не нужно было от Хаоса.

Эванджелина приняла его руку. Несмотря на покрывавший ее слой кожи, она была гораздо теплее, чем у Джекса.

«Не обольщайся, Лисичка. – Выражение лица Джекса скрывалось за маской безразличия, но голос в ее голове явно был раздражен. – Не зря же он носит шлем».

«Почему?» — спросила Эванджелина.

Но Джекс не ответил на вопрос.

Через мгновение она окинула взглядом суровый шлем Хаоса. Ей бросилась в глаза безупречная оливковая кожа, но она не осмелилась посмотреть на его скулы, что были скрыты шипами, торчащими из головного убора. Вряд ли он был удобным. Вся нижняя половина лица была полностью скрыта, включая рот, что, подумала Эванджелина, было довольно необычно для существа, которым якобы управляла жажда крови.

Он повернул голову, испепеляя ее взглядом.

Она быстро отвела глаза в сторону.

– Нет нужды избегать моих глаз. – Его бархатистый голос прозвучал у ее уха, а теплый металл коснулся виска. – Шлем, на который ты смотрела, проклят, и он не позволяет мне никого кусать. Я совершенно не опасен для тебя. Не так ли, Джекс?

– Он закован в эту штуку веками, – подтвердил Джекс. – Но ты никогда не будешь в безопасности с ним.

Они пересекли еще один коридор с враждебными залами, пока Хаос не отпустил наконец руку Эванджелины и не распахнул тяжелую железную дверь одним движением обтянутых перчаткой пальцев.

С первого взгляда комната, в которую они попали, могла бы принадлежать ученому. Здесь стояли корзины с папирусными свитками, полки и столы, заваленные книгами в кожаных переплетах, перьями и пергаментами, залитые теплым светом свечей, достаточно ярким для чтения. Даже в воздухе пахло бумагой, смешанной с ароматом красного древа.

Только когда Эванджелина опустилась в одно из кресел, она заметила толстые кандалы для рук и ног, многие из которых были снабжены пугающими зазубринами, способными проткнуть кожу человека. Она пересела, но к каждой, казалось, поверхности комнаты были привинчены зловещие оковы.

– Серьезно? – Джекс взял один из кандалов и покрутил его в пальцах, словно дешевое украшение. – Это уже слишком. Возможно, стоит пересмотреть подход к развлечению гостей, если вам приходится сажать их на цепь.

– Я удивлен, что ты так рассуждаешь, – сказал Хаос. – Слыхивал, что ты сделал с той принцессой. Как ее там звали… Диана?

– Понятия не имею, о ком ты говоришь, – спокойно отозвался Джекс, хотя Эванджелина заметила, что он напрягся, как и в тот раз, когда ЛаЛа рассказала об одержимости Джекса принцессой Донателлой.

К сожалению, других ответов Эванджелина не получила. Хаос не стал больше обсуждать эту тему и подошел к паре бордовых штор, раздвинув их в стороны. Но недостаточно, чтобы Эванджелина увидела, что за ними скрывалось, хотя и услышала доносившуюся с той стороны болтовню, – как будто несколько человека старались говорить не слишком громко, потому что голоса их эхом разносились по помещению.

Поддавшись любопытству, Эванджелина подошла ближе к раздвинутым шторам.

Оказалось, что они действительно находились на балконе с видом на небольшой амфитеатр. Перила по другую сторону портьер выполнены из мраморного камня, как и пол далеко внизу, где на массивной черно-белой клетчатой доске стояли вампиры и люди.

Эванджелина надеялась, что люди играют в шахматы с поцелуями. Она не могла заставить себя представить другие, более вероятные причины, по которым вампиры были одеты в кроваво-красные одеяния, а люди – в белые, и стояли они по разные стороны доски.

При других обстоятельствах многие люди могли бы показаться привлекательными или даже сильными, но по сравнению с рядами вампиров, они выглядели уставшими и измученными. Их плечи были опущены, волосы – тусклыми, а их отличные друг от друга оттенки кожи не блестели, словно полированный камень.

– Надеюсь, вы знаете, – обратился к ним Хаос, – что многих из вас я начал считать своей семьей, и пусть ваша судьба сложится лучше, чем у них. Удачи.

Амфитеатр пришел в движение.

– Что они делают? – Эванджелина вцепилась руками в мраморные перила, наблюдая за тем, как вампиры с невероятной скоростью пересекают клетчатый пол. Кроваво-красный сталкивался с белым, когда каждый вампир находил человека, и Эванджелина тут же осознала: никто из них не собирается целоваться.

– Разве эта практика не архаична? – поинтересовался Джекс. Он отбросил путы со стула, чтобы присоединиться к ним у перил балкона. Но развернувшаяся внизу сцена его, казалось, не забавляла. Если бы Эванджелина не знала его лучше, то подумала бы, что Джекс обеспокоен. Он держался за перила почти так же крепко, как и она, пока вампиры обнажали свои клыки и вгрызались в шеи людей на клетчатой доске.

41

Вздохи, вопли и несколько резких возгласов заполнили амфитеатр.

– Остановите их! – закричала Эванджелина.

– Никто из них не обрадуется, если я сделаю это, – отозвался Хаос. – Все люди ждали этой ночи.

– Зачем кому-то хотеть этого? – Эванджелина с замиранием сердца следила, как зазвенели цепи и несколько клеток в человеческий рост опустились на землю.

Девушка примерно ее возраста, с длинными завитками рыжих и медных волос, отбивалась от укусившего ее вампира, который запихивал ее в одну из клеток и запирал на тяжелый замок.

Повсюду раздавался лязг металла и истошные крики, когда некоторых людей вытаскивали из амфитеатра. Другие люди заполнили оставшиеся клетки, которые затем поднялись обратно к потолку. И все романтические представления о вампирах, которые когда-либо были у Эванджелины, полностью истаяли.

– Выпустите их, – потребовала она. Эванджелине хотелось сделать что-то ужасно безрассудное, схватить, например, что-нибудь, способное послужить оружием, и бросить в сторону клеток, но рука Джекса скользнула по перилам и переплела его холодные пальцы с ее. Он не удерживал ее, он просто держал ее за руку, обескуражив своим молчанием.

– Ты не захочешь выпускать никого из них из клеток, – сказал Хаос. В его голосе слышалось веселье, но трудно было сказать наверняка, когда бронзовый шлем скрывал большую часть лица, а вместе с ним и его мимику. – Это заключительный этап процесса посвящения в Орден Шпионов и Убийц. Существует два разных типа укусов. Мы можем укусить человека, просто чтобы испить его крови. Или можем заразить наши укусы вампирским ядом, чтобы превратить человека в вампира. Каждый человек здесь получил зараженный ядом укус.

– Значит, теперь они все превращаются в вампиров? – Эванджелина бросила взгляд в сторону клеток. Пленники гремели прутьями и вырывали замки с одичавшим видом. Но при этом они выглядели еще привлекательнее, чем раньше. Их кожа светилась. Движения были резкими, словно удары ножа, а волосы, даже заляпанные кровью, блестели подобно шелковым занавескам.

– Яд исправил их людские недостатки, но они не обратятся в вампиров, если не выпьют человеческой крови до рассвета, – поведал Хаос. – На рассвете вампирский яд рассеется. И пока этого не произойдет, новообращенные будут изо всех сил бороться, чтобы выбраться из своих клеток и испить крови. Те из них, кому удастся вырваться из клетки и выпить человеческой крови, станут полноправными вампирами и членами нашего ордена.

– Что происходит с остальными? – спросила Эванджелина.

– Тебе стоит беспокоиться о том, что вы двое больше всего приближены к человеческой сущности. Так что, возможно, вам захочется поскорее закончить эту встречу. Желание сделать первый лакомый укус непреодолимо. Мы называем это голодом, но на самом деле это боль. – Хаос сделал паузу, позволяя Эванджелине слушать лишь скрежет клеток.

Она почувствовала, как сердце подпрыгнуло к самому горлу, давая ей понять, что взгляд Хаоса снова устремлен на нее. Горячий, голодный и…

Джекс прочистил горло.

Хаос отвел глаза.

Эванджелина вздохнула, но не слишком глубоко.

– Новообращенные не обладают вампирской силой в полной мере, – невозмутимо продолжил Хаос. – Но сильное желание прокормиться и выжить иногда может восполнять это. Одному или двум всегда удается сбежать.

Периферийным зрением Эванджелина уловила вспыхнувшую алую искру. Девушка с рыжевато-медными кудрями сидела в клетке недалеко от балкона, вот только теперь ее волосы выглядели как языки пламени, а она сама не казалась столь беспомощной: ее пальцы обхватывали прутья, а язык скользил по губам, облизывая.

Эванджелина поймала себя на том, что крепче сжимает руку Джекса, благодарная за то, что он ее не отпустил.

Хаос склонил голову и остановил взгляд на их переплетенных пальцах.

– Интересно.

– Это становится утомительным. – Джекс отбросил руку Эванджелины и неторопливо вернулся в учебный кабинет, где скрежет новообращенных вампиров и грохот клеток не звучали так всепоглощающе.

Хаос и Эванджелина последовали за ним. Вампир опустился в большое кожаное кресло, единственное, где не было кандалов. Он указал на другие места, но Эванджелина предпочла стоять. Зная, как быстро перемещаются вампиры, она не хотела сидеть в кресле, где ее запястья и лодыжки можно были с легкостью заковать.

– Мы хотим знать, кто убил Аполлона, – сказал Джекс.

Хаос взглянул на Эванджелину.

– До меня дошли слухи, что это сделала ты, находясь в постели, прямо на своем…

– Это была не я, – перебила она.

– Досадно. А я собирался предложить тебе работу.

– Я не убийца, – сказала Эванджелина. – Кто-то другой отравил моего мужа.

– Мы хотели узнать, не нанимал ли кто твоих людей для этого, – добавил Джекс.

Хаос откинулся на спинку своего кожаного кресла и сцепил пальцы между собой с неспешной непринужденностью человека, которому не нужно было беспокоиться об обезумевших новообращенных, пытавшихся вырваться из клеток. Или он намеренно тратил их время.

– Ты у меня в долгу, – напомнил ему Джекс.

– Расслабься, старина, я как раз собирался сказать, что никто не приходил с такой просьбой, – в конце концов сообщил Хаос. – Но помнится… около недели назад, кажется, после Нескончаемой Ночи, мой зельевар получил редкий заказ на изготовление губительного масла.

– Что такое губительное масло? – поинтересовалась Эванджелина.

– Очень эффективный способ убийства, – ответил Хаос. – Обычно оно не пользуется широким спросом, ведь для работы с ним требуются особые навыки. Большинство ядов оказывают одинаковое действие на каждого человека, из-за чего их легко выявить, да и небрежно это. Но если у вас есть заклинание или магические навыки, чтобы смешать губительное масло с кровью, слезами или волосами человека, которого хотите убить, то оно нанесет вред лишь конкретному человеку.

Эванджелина напряглась, вспомнив, что когда она видела Аполлона последний раз, то его грудь была измазана блестящей смесью, похожей на масло.

– Кто просил яд? – сказал Джекс.

– Меня не было, когда поступил заказ, – ответил Хаос. – Я знаю лишь то, что яд заказывала женщина, и готов поспорить, что она ведьма. Требуется изрядная сила и заклинания, чтобы правильно соединить ингредиенты.

Эванджелина тут же подумала о Марисоль и ее кулинарных книгах заклинаний. Но зачем Марисоль убивать Аполлона? Аполлон дал ей новый дом и восстановил репутацию. Кроме того, Марисоль не имело никакого смысла искать столь редкий токсин, который мог подействовать только на принца, а затем отравлять бутылку вина, способную убить каждого, кто выпьет из нее. Разве что два разных человека пытались совершить убийство.

Но это еще не означало, что Марисоль была причастна к этому.

Матриарх Фортуна уже однажды пыталась убить Эванджелину. Однако Кристоф написал, что матриарх пострадала от падения, которое лишило ее некоторых воспоминаний, что снимает с нее подозрения.

– Ты можешь рассказать нам еще о девушке, которая купила масло? – спросила Эванджелина.

Хаос покрутил цепочку, висевшую у него на шеи, и покачал головой.

– Если это все, то твой долг не оплачен, – сказал Джекс. – Уходим.

– Подожди. – Глаза Эванджелины были прикованы к цепочке Хаоса. Она не заметила этого раньше, пока цепочка и медальон сливались с его медными доспехами. Но теперь, когда цепь оказалась в руках Хаоса, Эванджелина рассмотрела старый медальон достаточно четко, чтобы увидеть на нем символ – голову волка в короне. Тот же символ, что был выжжен на двери в библиотеке, двери, за которой были заперты книги о Доблестях.

Возможно, это было просто совпадением. Но оно походило на подсказку. Возможно, Хаос и не смог опознать убийцу Аполлона, но что, если он знал об Арке Доблестей и о том, что на самом деле было заперто за ней? Эванджелина знала, что не за этим они пришли к вампиру, но именно по этой причине Джекс вмешался в ее судьбу.

– Откуда у тебя этот медальон? – поинтересовалась она.

Хаос опустил взгляд вниз, словно не замечая вещи, с которой возился.

– Я взял его у Вульфрика Доблестного.

– У нас нет на это времени, – простонал Джекс.

Из амфитеатра донесся внушительный грохот.

Клетка упала на пол.

Вампиры в соседней комнате захлопали в ладоши.

Эванджелина выглянула с балкона. Новообращенный, запертый внутри упавшей клетки, еще не сломал замок, но, учитывая, как он боролся с ним, разрывая пальцами прутья и грозно рыча, Эванджелина не сомневалась, что этот молодой человек недолго пробудет в заточении. Им нужно было убираться отсюда, но Хаос только что обмолвился, что забрал медальон у Вульфрика Доблестного.

Хаос жил в то же время, что и Доблести. Джекс говорил, что Хаос стар, как сам Север, но до сих пор Эванджелина не осознавала в полной мере эти слова.

Должно быть, волнение отразилось на ее лице.

Джекс, стоящий рядом с ней, напрягся, словно тетива лука.

После Хаос сказал:

– Если интересно узнать о Доблестях, то я могу рассказать все, что захочешь. Я был там, и я знаю истинную правду.

«Нет. – Голос Джекса прогрохотал в ее голове, и на этот раз безжалостное выражение лица соответствовало его словам. – Даже не думай об этом».

На заднем фоне загремели клетки.

– Это недорого тебе обойдется, – продолжил Хаос. – Я отвечу на любые твои вопросы в обмен на один укус.

– Я думала, ты не можешь снять шлем.

– Он пытается задержать нас, чтобы у его новообращенных была добыча, которую можно преследовать, – сообщил Джекс.

Но Эванджелине не нужны были предупреждения Джекса, чтобы понять, что это – опрометчивая сделка. Может, она и пошутила однажды, что заключит сделку с другой Мойрой, но больше она этого делать не станет. Хватало и того, что она по-прежнему должна была один поцелуй Джексу; и Эванджелина не хотела быть в долгу перед этим вампиром.

– Спасибо за предложение, но, думаю, мне лучше уйти, пока твои новообращенные не выбрались наружу.

Хаос отпустил медальон и откинулся на спинку кресла.

– Если ты выберешься и передумаешь, возвращайся в любое время, принцесса.

– Я…

Джекс не позволил ей закончить, тут же вытолкнув за дверь.

В залах подземного царства Хаоса было темнее, чем она помнила. Половина свечей догорела, окутывая их с Джексом тенями и дымом, пока они спешно шагали по первому коридору.

– Пообещай мне, что ты никогда не позволишь ему укусить тебя, – сказал Джекс.

– В этом не будет надобности, если ты расскажешь, что тебе нужно за Аркой Доблестей.

– Я думал, ты хочешь, чтобы наше партнерство было направлено на поиск убийцы Аполлона, а не на другие мои цели. – Тон Джекса стал жестче, когда он дошел до помещения с клетками.

Эванджелина услышала звон цепей еще до того, как они вошли внутрь. Она не забыла о стоящих там клетках, но не ожидала, что все они будут полны обезумевших новообращенных.

Ужас сковывал ее грудь, подобно когтистой руке, каждый раз, когда один из них кричал.

– Я сделаю тебя бессмертной, если ты откроешь клетку!

– Я лишь слегка прикушу, – обещал другой.

– Некоторым людям нравится, когда их кусают.

– Эва… это ты? – Голос был более мягким, и от знакомого тембра сердце Эванджелины сжалось.

«Люк».

Она не слышала голос Люка уже несколько месяцев, но он звучал как прежде, если не прекраснее.

Должно быть, это какая-то вампирская уловка.

– Не останавливайся. – Джекс потянул ее за руку. Но ему следовало тянуть сильнее. Он должен был задействовать всю свою божественную силу Мойр, потому что, хоть разум Эванджелины и был согласен с Джексом, человеческое сердце заставило ее остановиться. Эванджелина выдернула руку из хватки Джекса и посмотрела на висящую сверху клетку, встретившись с взглядом своей первой любви.

42

Что-то мокрое стекало по щеке Эванджелины. Она плакала, но не могла объяснить почему. Она не знала, была ли причина во внезапно нахлынувших эмоциях, которые просто выплескивались наружу, или все дело в том, что она увидела некогда любимого Люка, запертого в клетке, в глазах которого смешалось обожание и ужас.

– Это действительно ты, – выдохнул Люк. Он вцепился в прутья решетки двумя красивыми смуглыми руками, не сводя с нее глаз. И никакая сила в мире не смогла бы заставить ее отвести от него взгляд. И дело было не в вампирском очаровании или мерцающих золотистых искорках в глазах, которых она раньше не замечала. Его глаза отличались – отличались от тех, что она помнила, но что-то оставалось прежним. Невероятно теплый карий оттенок был все тем же, каким он хранился в ее воспоминаниях, от которых она пыталась избавиться, но так и не смогла.

– Я так много должен тебе рассказать, Эва. Но ты должна мне помочь выбраться из этой клетки: если я не сбегу до рассвета, они убьют меня.

– Как ты вообще здесь оказался? – спросила она на одном дыхании, ее сердце колотилось так быстро, что было трудно подбирать слова. Словно извращенные проделки разума пытались ответить на ее желания. «Вот тот юноша, по которому ты месяцами тосковала, а теперь он может умереть, но если ты попытаешься ему помочь, то умрешь сама».

– Лисичка, – вмешался Джекс, – нам нужно идти. Он скажет тебе все что угодно, чтобы выбраться из этой клетки и укусить тебя.

– Нет! Я бы никогда не причинил тебе вреда. – Голос Люка стал грубее, чем она помнила, куда более отчаянным. – Эва, пожалуйста, не уходи. Понимаю, ты, должно быть, напугана, но я не укушу тебя, если ты выпустишь меня. Я не хочу быть вампиром. Я пришел сюда только потому, что мне сказали, будто вампирский яд – самое могущественное целительное средство в мире, и он может избавить от всех моих шрамов и ран.

Каждый сантиметр его кожи был безупречен, совершеннее, чем во всех ее воспоминаниях. Слишком идеален. Трудно было поверить, что на ней когда-то находились шрамы. И Эванджелина хотела сказать ему, что ее бы не волновали шрамы по всему телу – она на самом деле предпочла бы их этой чересчур безупречной версии. Но Люк заговорил прежде, чем она успела что-либо сказать.

– Я лишь хотел исцелиться. Я… – Его глаза скользили по залу с клетками.

Другие новообращенные ненадолго затихли. Они наблюдали за происходящим с восторженным, нечеловеческим вниманием. Эванджелина не хотела верить, что Люк был таким же, как и они. В его голосе звучали человеческие эмоции. Но когда она заглянула ему в глаза, он выглядел как остальные: запекшаяся кровь запятнала теплый смуглый цвет его шеи и замарала белую рубашку.

– Я не хочу этого, клянусь.

– Он лжет. – Джекс схватил Эванджелину за запястье и потянул за собой.

Она не могла винить его. Это был не единственный зал, кишащий вампирами. Но Люк еще не обратился в вампира.

– Эва, – взмолился Люк. – Знаю, что у тебя есть все причины ненавидеть меня. Я знаю, что разбил тебе сердце. Но на мне лежало проклятие.

Хватка Джекса на запястье Эванджелины ослабла.

– Ты сказал «проклятие»? – переспросила она. И внезапно Люк перестал являть собой извращенные проделки разума. Он стал похож на правду, с которой она боялась соприкоснуться. Последние несколько месяцев Эванджелина сходила с ума, гадая, действительно ли был Люк проклят или она сама выдумала проклятье, чтобы пережить его отказ.

Холодная рука Джекса снова потянулась к ее запястью, снова предупреждая о том, что пора уходить, но Эванджелина проигнорировала его.

– Что за проклятие? – спросила она.

Люк отпустил прутья решетки, чтобы провести рукой по волосам, – знакомый и пугающе человеческий жест, от которого у нее защемило сердце.

– Я не осознавал этого до сегодняшнего вечера, пока яд вампира не попал в кровь и не прояснил мою голову. Даже описать не могу, на что это было похоже. Я помню лишь твою сводную сестру, как она стала единственной, о ком мог думать. Именно поэтому я приехал сюда: мне нужно было стать идеальным для нее. После того, как меня растерзал волк, мои шрамы были недостаточно сексуальными…

– Он только что сказал «сексуальные» и «шрамы» в одном предложении, – проворочал Джекс. – Ты действительно хочешь это слушать?

– Тс-с, – шикнула Эванджелина.

– После нападения, – продолжил Люк, – твоя сводная сестра выбежала из дома, едва взглянув на меня. Я пытался навестить ее, когда раны зажили, но она даже не открыла дверь. ПЫТАЛСЯ писать, но она не отвечала на письма.

– Она говорила другое.

Он обиженно покачал головой.

– Она лгунья. Если бы Марисоль писала мне, я бы не смог игнорировать ее письма, даже если бы захотел. Она заставила меня отчаянно желать быть с ней. Я был одержим. Все случилось в тот день, когда я сделал ей предложение. Я пришел к вам домой, чтобы повидаться с тобой, но меня встретила Марисоль. Она взяла мое пальто, помню, как ее пальцы коснулись моей шеи. После этого она заполнила все мои мысли. – В его тоне послышалось отвращение.

Все было так, как и предполагала Эванджелина. Она не бредила и не впадала в отчаяние. Люк бросил ее и попросил Марисоль выйти за него замуж только потому, что был проклят. Единственное, в чем она ошибалась, так это в том, кто наложил злые чары. Не ее мачеха, как думала Эванджелина, а Марисоль.

Эванджелина чувствовала себя так, словно ее ударили кулаком в живот. Она считала Марисоль очередной жертвой, невинной овечкой, – той, перед кем нужно было загладить свою вину. Все это время Эванджелина терзалась чувством вины за то, что она разрушила жизнь Марисоль, но если слова Люка были правдой, то сводная сестра первой перевернула мир Эванджелины с ног на голову.

Она не хотела делать поспешных выводов. Но она видела книги заклинаний в комнате своей сводной сестры, Джекс предупреждал ее, в газетах писали об этом, а теперь и признание Люка, который даже не знал, что Эванджелину посещали мысли о его проклятье.

– Когда меня укусили сегодня вечером, я почувствовал, что впервые за несколько месяцев могу мыслить здраво. – Глаза Люка сияли, пока он смотрел на нее. – Наконец-то почувствовал себя самим собой. Но потом меня затащили в эту клетку, и я никогда не выйду из нее живым, если ты мне не поможешь. Если боишься, можешь не отпирать ее. Просто подай мне какое-нибудь оружие со стены, чтобы я мог сломать замок. А потом я докажу тебе, что не хочу быть вампиром. Я хочу только тебя, Эва.

– Даже не думай об этом, – сказал Джекс.

– Но… – Она еще раз посмотрела на Люка сквозь решетку. – Я не могу оставить его в таком состоянии.

– Эванджелина, посмотри на меня. – Джекс обхватил ее лицо своими холодными руками и пронзил жестоким взглядом, как будто намеревался разрушить чары, которые наложил на нее Люк.

Но она не поддалась вампирскому очарованию. Эванджелина сомневалась, что какая-то часть ее души все еще любит Люка. Чувства представляли собой беспорядочный и хаотичный клубок, но прямо сейчас она ощущала лишь потребность выжить. Любовь казалась ей непозволительной роскошью. Но она не могла уйти от Люка и оставить его здесь умирать. Он был жертвой. Именно на него было наложено заклятие, он превратился в каменную статую и пережил нападение волка, а теперь его посадили в клетку.

– Отчасти это моя вина, – прошептала она Джексу.

– Нет, это не так. Я уже говорил, что не имею никакого отношения к волку. – Джекс говорил тихо, но твердо.

Но даже если Джекс говорил правду, это ничего не меняло.

Она вырвалась из его рук.

То, что произошло дальше, превратилось в сплошное размытое пятно. Эванджелина по-прежнему не хотела считать себя зачарованной, и хотя на нее, казалось, влияла некоторая сила, но точно не вампирские чары. Она чувствовала, что к ней возвращается надежда.

Эванджелина знала, что Люк никогда не станет тем юношей, которым он был раньше, но и она уже не та девушка из прошлого. Та девушка верила, что встреча с Люком приведет к чему-то чудесному, приведет их историю к счастливому финалу. Но эта встреча гарантировала лишь то, что у них обоих будет другой конец. А какой именно, еще предстояло выяснить, но он точно будет лучше, чем этот. Даже если Люк не подарит ей «долго и счастливо», она не могла допустить, чтобы их история закончилась здесь: с Люком, запертым в клетке, и бегством Эванджелины.

Эванджелина обнаружила на стене синий меч с тяжелой рукоятью и полированным лезвием, – он выглядел достаточно прочным, чтобы сломать замок, но не слишком тяжелым, чтобы она могла поднять его.

Другие новообращенные кричали, требуя оружие и обещая всевозможные вещи взамен. Они вновь начали сражаться со своими клетками, наполняя зал какофонией жутких звуков, пока Эванджелина взобралась на стул и обеими руками подняла над головой меч.

Люк схватил лезвие, не заботясь о том, что оно вонзилось ему в ладонь.

– Спасибо, Эва. – Он улыбнулся, но это была не та кривая мальчишеская усмешка, в которую она влюбилась. Это были растянутые в улыбку губы с торчащими острыми белыми клыками, которые лишь удлинялись.

– Мы уходим. – Джекс схватил ее за руку, заставляя спуститься со стула и двигаться дальше.

Раздавшийся позади грохот заставил ее споткнуться, когда она бросилась бежать.

Люк уже сломал замок рукоятью оружия. Дверь в его клетку болталась открытой на петлях. Он был свободен, одичалый, – худшая ошибка, которую она когда-либо совершала.

– Прости, Эва. – Люк изящно спрыгнул на пол, обнажил клыки и бросился на нее.

Джекс оттолкнул ее прежде, чем она успела сдвинуться с места. Одним молниеносным движением метнулся вперед, встав перед ней, словно щит.

У Люка не было времени сменить курс, и его зубы вцепились в шею Джекса с тошнотворным звуком.

– Нет! – закричала Эванджелина и потянулась за выроненным мечом, который она дала Люку. Оружие оказалось тяжелее, чем было несколько мгновений назад. Но в этом не было необходимости.

Пока Эванджелина пыталась нащупать и поднять меч, Джекс обхватил голову Люка обеими руками и одним резким движением свернул шею.

Пленники засвистели и зашипели, когда первая любовь Эванджелины рухнула на пол.

– Ты… ты… ты убил его, – заикаясь, произнесла она.

– Он укусил меня… – прорычал в ответ Джекс, пока золотистая кровь стекала из раны по его шее. – Хотелось бы мне убить его. Но нет. Теперь он полноценный вампир. Единственный способ убить одного из них окончательно – отрубить голову или воткнуть деревянный кол в сердце.

Джекс потянулся к мечу в руках Эванджелины.

Она крепче сжала оружие. Какая-то часть ее знала, что ей нужно отпустить его. Люк больше не был ее Люком. Он укусил Джекса, укусил бы после ее. Но Люк не убил Джекса.

– Я не позволю тебе лишить его жизни, – сказала Эванджелина. – Люк – первый парень, которого я полюбила, и я не несу ответственности за его выбор. Но ничего из этого не случилось бы, если бы не я. Пусть живет, и я уйду без лишних слов и споров.

Она уронила меч и потянулась к руке Джекса.

Он отпрянул, не позволяя ей дотронуться до себя, но спорить не стал. Он вообще ничего не сказал.

Эванджелина и Джекс молча ушли тем же путем, каким и пришли. Она с трудом поспевала за широкими шагами Джекса, пока их преследовал грохот цепей и клеток, но именно его молчание начинало беспокоить ее.

Джекс был не из тех, кто говорит просто для того, чтобы заполнить тишину, но Эванджелина не могла избавиться от ощущения, что между ними нечто большее, чем тишина. Несколько минут назад он спас ей жизнь. Бросился между ней и Люком, даже не задумываясь. Эванджелина знала, что была нужна Джексу живой из-за пророчества Арки Доблестей, но он действовал чисто инстинктивно. Он испугался за нее, когда ей угрожала опасность.

А сейчас даже не смотрел на нее. Когда он поднимался по лестнице, его зубы скрежетали, челюсть была напряжена, взгляд – сосредоточен, а костяшки пальцев побелели.

Было ли ему больно от укуса? На бледной шее виднелось пятно крови, хотя ее было не так уж много. Люк не нанес Джексу глубоких ран. Но Люк укусил его. Джекс, вероятно, все еще был раздражен из-за этого.

Однако это оказалось не совсем верным. Эванджелина вспомнила, как Джекс едва не отпустил ее запястье, когда Люк сообщил, что был проклят. Тогда Джекс был сбит с толку. Удивился ли он, узнав, что Люк действительно был околдован? Или… это было нечто другое? Расстроился ли Джекс из-за того, что Эванджелина наконец узнала правду о Люке? Люк сказал, что Марисоль прокляла его, но что, если она добилась этого не по собственной воле?

Эванджелина почувствовала внезапный приступ тошноты.

– Ты проклял его? – спросила Эванджелина. – Ты заключил сделку с Марисоль и наложил заклятие на Люка, чтобы…

– Остановись, – перебил Джекс. – Я уже говорил тебе, что думаю о твоей сводной сестре. Я не заключал с ней сделку и никогда не буду.

– Тогда почему ты так разнервничался, когда Люк сказал, что он был заколдован?

– Это было ужасно не вовремя, а ты теряешь весь здравый смысл, когда дело касается его, – почти прорычал Джекс, сжимая челюсти между словами. – Для большинства людей я – худшее, что может с ними случиться. Но не для тебя. Ты как будто хочешь быть уничтоженной этим парнем, а он всего лишь человек – или был им, пока ты не помогла ему измениться.

Эванджелина хотела возразить. Не имело значения, что Джекс был прав насчет Люка и что она в самом деле поверила в то, что он не заключал сделку с Марисоль, – хотя это принесло ей неожиданное облегчение. Но Джексу не стоило быть таким жестоким только потому, что Эванджелина не могла отключить свои чувства так, как это сделал он. Она знала, что у глубоких чувств есть свои недостатки, что они могут мешать логике и разуму. Но отключение эмоций было не менее коварным.

Эванджелина выплеснула свое разочарование на лестнице, ускорив шаг, чтобы обогнать Джекса, когда они поднимались на очередной этаж. Они наконец-то добрались до уровней, где кандалы больше не крепились на стенах, а Эванджелина не слышала отчаянные крики новообращенных вампиров.

И все же время от времени она чувствовала, как по горлу растекается жар. Обычно он отдавался пульсацией на шее. Но в этот момент она чувствовала его на затылке.

Эванджелина сделала несколько шагов и вышла на хорошо освещенную площадку, где наконец увидела светящийся дверной проем, который должен был вывести их на улицу. Но жжение на затылке становилось невозможно игнорировать.

И почему она больше не слышала Джекса?

– Джекс… – Эванджелина, повернувшись, замолчала.

Джекс стоял так близко. Слишком близко. На расстоянии вдоха. Она должна была услышать его прямо у себя за спиной, но он был устрашающе тих. И его внешность – она изменилась.

– Твои волосы…

Синий цвет исчез. Они снова стали цвета золота, мерцающими, блестящими и совершенно великолепными. Ей не следовало пялиться – пялиться на Джекса всегда было плохой идеей. Но отвести от него взгляд она не могла. Его кожа раскраснелась, глаза стали ярче, сияя сапфировой синевой. Он выглядел отчасти как ангел, отчасти как падшая звезда – совершенно разрушительно.

– Эванджелина… прекрати так на меня смотреть. Ты все усложняешь. – Джекс говорил сквозь стиснутые зубы, но она все равно заметила его заострившиеся резцы, которые поразительно напоминали клыки.

«Существует два разных типа укусов, – говорил Хаос. – Мы можем укусить человека, просто чтобы испить его крови. Или можем заразить наши укусы вампирским ядом, чтобы превратить человека в вампира».

Она резко втянула в себя воздух. Люк не просто укусил Джекса, чтобы испить кровь.

– Он заразил тебя ядом.

43

Джекс сделал пугающе бесшумный шаг назад, его кожаные сапоги беззвучно пронеслись по каменному полу.

– Тебе лучше уйти, – выдавил он, обнажив клыки.

Эванджелина чувствовала, как кровь мчится по венам и как колотится сердце. Если она когда-нибудь снова увидит Люка, она воспользуется мечом. Может, она и не сможет отрубить ему голову, но покалечить его она точно сможет.

– Почему ты не уходишь? – Ноздри Джекса раздулись, Эванджелина ощутила еще одну волну жара, опалившую шею, что вырвало ее из кратковременного плена, в который она угодила. Джекс не был падшим ангелом – он был на грани того, чтобы стать чем-то более ужасным.

Она поджала пальцы ног в сапогах, борясь с желанием медленно отступить или броситься бежать. Если Джекс укусит ее, то превратится в вампира. Он ненавидел вампиров, да и Эванджелина не очень их жаловала. Но если она оставит его сейчас, а он найдет другого человека до наступления рассвета, Эванджелина не знала, сможет ли он контролировать себя так же, как с ней.

Джекс замер на месте. Двигались лишь его зрачки, расширившиеся и заполонившие глаза до полной черноты. С глазами Люка ничего подобного не произошло. Но, опять же, Люк не был Мойрой, когда его заразили.

– Ты хочешь стать вампиром? – спросила Эванджелина.

– Нет, – прошипел Джекс. – Я не хочу быть вампиром, но я хочу укусить тебя.

Кожу Эванджелины опалило жаром.

Джекс стиснул зубы, с яростью глядя на нее за то, что она все еще не ушла.

– Тебе лучше уйти, – повторил он.

– Я не оставлю тебя в таком состоянии. – Эванджелина осмотрела прихожую в поисках кандалов.

– Ты не прикуешь меня к стене. – Джекс сверкнул глазами.

– У тебя есть предложение получше?

Тревожный победный клич эхом разнесся по нижнему этажу. Вероятно, еще один новообращенный оказался на свободе. Шум доносился с приличного расстояния из-под земли, но Эванджелина задалась вопросом, сможет ли новообращенный почуять, где она находится, зная, что поблизости бродит человек.

– Насколько хорошо у тебя развито обоняние? – спросила она.

Ноздри Джекса снова раздулись.

– От тебя пахнет страхом и… – Что-то неясное промелькнуло на его лице. Но что бы он ни собирался сказать дальше, его прервал другой звук снизу, словно несущийся вверх по лестнице раскат грома.

Не сказав больше ни слова, они бросились к выходу.

Снаружи холодная зимняя ночь оказалась слишком светлой. Луна выскользнула из-за туч и уделила особое внимание Джексу, осветив его идеальную челюсть, длинные ресницы и изгиб капризного рта. Эта неземная красота разбивала сердце. Ей хотелось повернуть голову и бросить на него еще один взгляд, но Эванджелина знала, что это проделки вампирского очарования. Неизбежная притягательность опасной красоты и силы.

– Почему ты не убегаешь? – поинтересовался он.

– Учитывая то, как ты смотришь на меня, я думаю, что ты бросишься в погоню или найдешь другого человека, из-за укуса которого не будешь чувствовать себя виноватым.

«Я бы не чувствовал себя виноватым за то, что укусил тебя».

Эванджелина не знала, был ли голос в ее голове угрозой, потерей контроля Джекса или просто предупреждением о том, что у нее заканчивается время.

– Ты должна уйти, – надавил он.

Она проигнорировала его, еще раз осмотрев темное кладбище. Отчаянная, но, возможно, гениальная идея пришла в голову Эванджелине, когда она увидела мавзолей, увитый цветущими лозами ангельских слез, что светились молочно-белым светом под луной.

– Туда. – Она указала на строение. – Мы зайдем внутрь. Семьи проливают ангельские слезы, когда хотят защитить тела своих близких от демонических духов. – Эванджелина знала, потому что сделала это ради обоих своих родителей. – Мавзолей покрыт растением, а значит, внутри, вероятно, есть и другие средства защиты: ворота с замком для сохранности гробов, к примеру.

Вены на шее Джекса запульсировали.

– Ты хочешь запереть меня в гробу?

– Не в гробу, а по другую сторону врат, и лишь до рассвета.

– Мне не нужно сидеть взаперти. Я могу контролировать себя.

– Тогда почему ты постоянно говоришь мне уходить? – Она подняла голову, чтобы встретиться с Джексом взглядом.

Через долю секунды Джекс придавил ее к ближайшему дереву. Ее спина ударилась о дерево, его разгоряченная грудь плотно прижалась к ее груди, а его руки потянулись к ее горлу, обжигая кожу горячим огнем.

– Джекс, – выдохнула Эванджелина. – Отпусти меня.

Он отодвинулся так же быстро, как и схватил ее.

От столь резкого движения она отлетела к дереву, когда он ее отпустил. Когда Эванджелина пришла в себя, Джекс уже направлялся к склепу.

Эванджелина потерла шею и последовала за ним. Джекс не сильно удерживал ее, но кожа все еще горела от прикосновений его рук.

– Я думала, вампиры должны быть холодными.

А Джекс всегда был холодным.

– Вампирский яд горяч, особенно когда они голодны, – прохрипел Джекс, рывком открывая дверь в мавзолей.

Как она и предполагала, это сооружение было возведено суеверными людьми. Неустанно горящие факелы висели на стенах, выделяя немного тепла и отбрасывая отсвет на внушительные железные ворота от пола до потолка, ворота, отделявшие потенциальных посетителей от четырех каменных гробов на противоположной стороне.

– Что теперь? – грубо спросил Джекс.

Эванджелина быстро подошла к воротам. Она не узнала защитных символов, нанесенных на конструкцию, но прутья выглядели достаточно толстыми, чтобы удерживать Джекса по крайней мере еще несколько часов, пока не взойдет солнце. Ей бы хотелось, чтобы замок на воротах был крепче, но придется обойтись и этим.

– Ты видишь ключ, висящий на стене? – спросила она.

– Нет. – Голос Джекса был напряженным. Затем он едва слышно сказал: – Используй руки. Уколи один из пальцев, чтобы выступила кровь, и попроси дверь открыться.

Эванджелина резко обернулась.

Джекс прижимался к самой дальней стене, а кожа приняла болезненный бледно-белый оттенок.

Не совершила ли она ошибку, снова посмотрев на него? На лице Джекса читалось, что он едва сдерживается.

Она собиралась спросить, не пытается ли он просто заставить ее пролить кровь, но решила не терять времени. Уколов палец об один из наиболее острых узоров железных ворот, она выдавила каплю крови и быстро прижала ее к замку.

– Откройся, пожалуйста.

Волшебство сработало мгновенно. Замок щелкнул, и дверь широко распахнулась, отчего у Эванджелины отвисла челюсть.

– Как ты узнал, что это сработает? – спросила она.

Джекс двигался слишком быстро, чтобы Эванджелина могла поспевать за ним.

– Сейчас не время и не место говорить об этом, – сказал он с другой стороны ворот, а затем захлопнул их.

Замок, который она только что открыла, закрылся с тихим щелчком, заставив ее с болью осознать, столь мало отделяло их с Джексом друг от друга. Казалось, он тоже думал об этом. Он добровольно вошел в клетку, но теперь рассматривал замок, словно вор, обдумывающий все возможные способы его взлома.

44

Если Джекс решит выбраться из своей тюрьмы, Эванджелина сомневалась, что это потребует больших усилий.

Ей нужно было найти способ отвлечь его.

Эванджелина могла бы расспросить его о чем-нибудь, что показалось бы ему интересным. Она хотела расспросить его о замке́ и о том, почему ее кровь открыла его. Но он отмахнулся от этой темы. Эванджелина также подумала, не знает ли она уже ответ – не связана ли ее способность магически открывать замок с Аркой Доблестей. Когда Аполлон рассказал ей о пророчестве, запершем арку, он сказал, что, когда каждая его строчка исполнится, будет создан ключ, который откроет арку. Что, если она и есть тот ключ?

Могло ли быть это возможным? Или просто все невероятные события, произошедшие сегодняшним вечером, наконец-то дошли до разума Эванджелины и подарили ей иллюзию волшебного чуда? Только это не было похоже на иллюзию, стоило ей вспомнить каждый раз, когда она проходила через арку. Все они шептали слова, которые имели бы гораздо больше смысла, если бы она была этим пророческим ключом.

«Мы так рады, что ты нашла нас».

«Мы ждали тебя…»

«Ты тоже могла бы отпереть меня».

Неприятная дрожь промчалась по телу. Она не хотела иметь ничего общего с Аркой Доблестей. И уж точно не хотела быть ключом, даже если эта способность помогла ей спасти жизнь. Хотя, если она хотела остаться в живых, ей нужно было занять Джекса.

К счастью, Эванджелина не растерялась. Был один вопрос, который терзал ее уже некоторое время.

– Расскажи, что произошло между тобой и принцессой из Меридианной империи, о которой Хаос и ЛаЛа упоминали ранее. Донателле.

– Нет. – Голос Джекса был полон язвительности. – Я не буду говорить о ней. Никогда.

Тема была идеальной.

Раньше при упоминании принцессы Джекс просто вздрагивал, а затем быстро скрывал выражение своего лица. Но либо у него были проблемы с самоконтролем, либо вампирский яд усилил его эмоции. Эванджелина снова почувствовала пристальный взгляд Джекса, но он больше не давил на ее шею или пульсирующую артерию. Тепло охватило все ее тело.

– Не повезло, Джекс. – Эванджелина скрестила руки на груди, наблюдая, как он расхаживает взад-вперед по своей клетке. – Тебе нужно отвлечься, поэтому ты будешь говорить о принцессе Донателле. Меня не волнует, скажешь ли ты, как сильно ее ненавидишь или как сильно любишь. Ты можешь хоть сонеты слагать о том, какая она красивая или какого цвета ее волосы.

Джекс издал сдавленный звук, который чем-то отдаленно напоминал смех.

– Она не из тех девушек, о которых слагают сонеты. – Но что-то в его голосе изменилось, смягчилось, и у Эванджелины возникло странное неприятное ощущение, что он действительно слагал бы об этой девушке сонеты. – Когда я впервые встретил ее, она угрожала сбросить меня с небесной кареты.

– И поэтому она тебе понравилась? – спросила Эванджелина.

– Я пригрозил убить ее. – Он сказал это так, будто они флиртовали.

– Это ужасная история любви, Джекс.

– Кто сказал, что это история любви? – Его тон снова стал недовольным. Эванджелина подумала, что он прекратит на этом разговор. К ее удивлению, он продолжил: – Когда мы встретились снова, я поцеловал ее.

Он сказал «я поцеловал ее» так, как любой другой человек рассказал бы о том, что ударил человека в спину ножом. В этом не было ничего страстного или романтичного, подтверждающего, что у Джекса искаженные понятия о любви. Но почему-то мысль о том, что Джекс целует принцессу, заставила Эванджелину внутренне содрогнуться от боли.

– Ты поцеловал ее, потому что думал, что она твоя настоящая любовь?

– Нет. Мне кое-что было нужно от нее. Я сказал, что мой поцелуй убьет ее, если она не даст мне желаемого.

– Подожди, хочешь сказать, твой поцелуй не смертелен, если ты этого не хочешь?

– Осторожно, Лисичка, в твоем голосе звучит любопытство. Но тебе не стоит пытаться. – Джекс перестал расхаживать и забарабанил своими длинными пальцами по железным воротам, выбивая стаккато. – Я солгал Донателле. Мой поцелуй всегда смертоносен. Я замедлил ее сердцебиение, чтобы не убить сразу, но он должен был оборвать ее жизнь в течение нескольких дней, вне зависимости от того, сделала она то, чего я хотел, или нет.

– Тогда почему она не умерла?

– Вероятно, потому, что мое сердце начало биться, – легкомысленно сказал Джекс, как будто эту незначительную деталь можно с легкостью отбросить, когда существовали целые истории, посвященные небьющемуся сердцу Джекса и мифической девушке, которая наконец заставит его биться снова, – его единственной настоящей любви.

Эванджелина почувствовала, как нечто ужасно болезненное запульсировало внутри нее. Не то чтобы мысль о том, что та девушка была настоящей любовью Джекса, причинила ей боль. Ей даже не нравился Джекс. Ее не должно было беспокоить то, что другая девушка заставила сердце Джекса биться. Она должна была радоваться, что принцесса не умерла. Может быть, Эванджелина просто жалела Джекса, зная, что эта история ничем хорошим не кончится.

– Что случилось потом?

– Если верить легендам, она должна была стать моей единственной настоящей любовью, – подтвердил Джекс. В его голосе прозвучала насмешка, но и она не смогла скрыть боль, сквозившую в его словах и ожесточившую черты его лица. – Конечно, как ты уже, верно, догадалась, ничего не вышло. Она так и не простила мне тот первый поцелуй. Она полюбила другого, а затем вонзила мне в сердце мой собственный кинжал.

Эванджелина вздохнула, не в силах представить, каково это, – особенно для Джекса, чьей движущей силой, как Мойры, было найти свою единственную настоящую любовь.

Эванджелина могла понять это стремление. На самом деле она понимала его гораздо лучше, чем хотела признать. Она хотела сказать, что никогда не рискнула бы убить кого-то ради любви. Но Эванджелина заключила сделку с Джексом, которая превратила гостей на свадебной церемонии в каменные статуи, прокляла принца и, в конечном итоге, привела ее сюда. Она все время думала, что это судьба или Джекс играют с ее жизнью. Но именно ее собственный сомнительный выбор привел Эванджелину на этот путь.

Она говорила себе, что действует во имя любви к Люку. Но на самом деле это было не так. Эванджелина делала выбор не во имя любви, она пошла на сделку, потому что хотела любви. Люк не был ее слабостью – любовь была. Даже не просто любовь, а сама идея о ней.

Вот почему некоторые части истории Джекса так болезненно отзывались в душе. Не потому, что она хотела Джекса. Эванджелина не хотела Джекса. Она просто хотела, чтобы кто-то хотел ее так, как Джекс хотел ту девушку. И чтобы это случилось из-за заклинания или проклятия. Эванджелина желала настоящей любви, достаточно сильной, чтобы разрушить чары, чего хотел и Джекс.

Он прислонился головой к темным железным прутьям ворот, и Эванджелина запомнила, как он выглядел в тот момент.

Джекс по-прежнему был неописуемо прекрасен, трагической красотой неба, с которого падают все до единой звезды. Его волосы были вихрем золота. Глаза – смесью серебристого и голубого. Мертвенная бледность, которую она заметила в первую ночь в Валорфелле, исчезла, но теперь она понимала, почему она была там, почему он казался неспособным подарить утешение или доброту. Девушка, которая должна была стать его единственной настоящей любовью, буквально вонзила ему нож в сердце.

– Мне жаль, что Донателла так сильно ранила тебя, – сказала Эванджелина. И она говорила серьезно. Она предполагала, что Джекс, вероятно, упустил некоторые моменты, но она верила, что его боль была искренней. – Может, легенды ошибаются и тебя ждет другая настоящая любовь.

Джекс насмешливо рассмеялся.

– Ты говоришь так, потому что хочешь ею стать? – Он одарил Эванджелину сквозь решетку взглядом, граничащим с непристойностью. – Ты хочешь поцеловать меня, Лисичка?

Новое и ужасное чувство кольнуло внутри.

– Нет, я не это имела в виду.

– Похоже, ты не слишком в этом уверена. Может, я и не нравлюсь тебе, но, держу пари, тебе бы понравился мой поцелуй. – Его взгляд переместился на ее губы, и охвативший ее рот жар ощущался как предвкушение перед поцелуем.

– Джекс, прекрати, – потребовала она. На самом деле он не хотел ее целовать. Он просто дразнил, чтобы заглушить свою боль. – Я знаю, что ты делаешь.

– Сомневаюсь. – Он улыбнулся, сверкнув ямочками, провел языком по кончику очень острого и длинного резца и внезапно задумался. – Может быть, остаться в этом виде не так уж плохо. Мне нравится.

– Тебе также нравится дневной свет, – напомнила ему Эванджелина.

– Я, вероятно, смог бы жить и без солнца, если бы сумел обменять его на другие вещи. – Он склонил голову набок. – Интересно… если бы я стал настоящим вампиром, то мой поцелуй, возможно, больше не был бы смертельным. – Его клыки удлинились. – Ты могла бы позволить мне укусить тебя, чтобы проверить.

Еще одно пронизывающее прикосновение тепла прокатилось по телу, на этот раз прямо под ее челюстью, затем спустилось на запястье и несколько других интимных мест, которые она никогда бы не подумала, что кто-то может укусить.

Эванджелина покраснела от шеи до ключиц.

– Не будем об укусах, – пылко сказала она.

– Тогда о чем будем говорить? – Взгляд Джекса вернулся к ее губам, опалив их жаром, когда они разомкнулись.

Эванджелина резко втянула воздух. Возможно, она ошибалась. Возможно, он действительно хотел поцеловать ее. Но это ничего не значило. Он явно был зациклен на принцессе Донателле. А ЛаЛа говорила, что проклятием Джекса был его поцелуй: если есть хоть капля влечения, у него возникает искушение целоваться. Но это вовсе не означало, что он испытывает к человеку настоящие чувства.

– Мне любопытно, – начала она. – Если ты можешь контролировать людей, тогда почему просто не заставил принцессу полюбить тебя?

Насмешливая улыбка Джекса исчезла.

– Я так и сделал.

– Что случилось?

– Думаю, я закончил, – резко сказал он. – Теперь твоя очередь. И я хочу, чтобы ты рассказала мне о Люке.

Эванджелина поморщилась. Она действительно не хотела обсуждать Люка прямо сейчас: не после того, что произошло, и не с Джексом, который дразнил ее из-за него с момента первой встречи.

– Я хотела бы задать еще один вопрос, пожалуйста.

– Нет. Я ответил на твои вопросы. Ты отвечаешь на мои.

– Почему ты хочешь знать о Люке? Ты своими глазами видел, чем закончилась эта история.

– Расскажи мне, как она началась. – Джекс одарил ее фальшиво веселой улыбкой. – Ваша история явно началась лучше, чем моя. Что заставило тебя так сильно влюбиться в него, что ты готова была молиться мне?

Эванджелина глубоко вздохнула.

– Хватит тянуть время, Лисичка, а то могу вспомнить о мучительной боли, ведь все, о чем я могу думать, это желание попробовать твою кровь. – Джекс опустил глаза.

Волна жара прокатилась по ее груди, прямо над сердцем, напоминая на этот раз укус, а не поцелуй.

– Ладно… Люк был рядом со мной, когда умер отец.

– И поэтому ты влюбилась в него?

– Нет… Думаю, я любила его и до этого. – У нее было искушение сказать, что она полюбила его с первой встречи, но Джекс наверняка высмеял бы ее за это. – Сначала он показался мне красивым. До сих пор помню, как колокольчик на двери магазина прозвенел за целых две секунды до того, как он впервые вошел внутрь, как будто тоже считал его особенным.

– Или он пытался предостеречь тебя от него, – простонал Джекс.

– Ты хочешь, чтобы я продолжала, или нет?

Джекс изобразил, что запечатывает губы.

Эванджелина сомневалась, что это продлится долго. Но он удивил ее, приложив искренние усилия, чтобы вежливо слушать.

Она заметила, что костяшки пальцев Джекса побелели, пока он сжимал руки в кулаки, а челюсть напряглась, – теперь, когда он молчал, ему было труднее сопротивлялся, – но он запрыгнул на один из каменных гробов и сел, скрестив ноги, словно ребенок, собравшийся слушать сказку.

Эванджелина подумала, не остаться ли ей стоять на случай, если придется бежать. Но, возможно, Джексу будет спокойнее, если она последует его примеру. Осторожно присев на холодную влажную землю, она дала отдохнуть своим уставшим ногам.

– Я выросла, работая в отцовской лавке диковинок. Я любила ее, считала своим домом больше, чем любое другое место в мире. Но я проводила там столько времени, что у меня не было близких друзей за ее пределами, пока не повстречала Люка. Сначала я думала, что ему просто нравятся странности. Но однажды он пришел и ничего не купил. Сказал, что хотел увидеть меня, и не боится в этом признаться.

– И… – подсказал Джекс.

– Тогда я поняла, что люблю его.

– Он просто сказал тебе, что ты ему нравишься? – В голосе Джекса прозвучало разочарование. – Это и был его широкий жест? Неужели не нашлось других парней, которые были бы добры к тебе?

– Многие парни были добры ко мне, и Люк совершал другие красивые поступки.

Джекс нахмурился.

– Расскажи-ка мне об этих грандиозных поступках.

Эванджелина поежилась, сидя на холодной земле, и попыталась поджать под себя ноги. Джекс, казалось, считал, что для подтверждения любых отношений нужен какой-нибудь широкий жест.

– Не каждой любви суждено стать великой историей, Джекс. Начало моего романа с Аполлоном было похоже на эпическую любовную историю, но ты видел, как плохо это кончилось.

– Хочешь сказать, что согласишься на скучный роман, если он закончится хорошо?

– Да. Я бы с радостью согласилась на скучное «долго и счастливо».

Джекс ухмыльнулся.

– Нет, ты бы не согласилась. Ты не была бы счастлива с Люком, и уж точно не навсегда. Вы двое не подходите друг другу. Он и вполовину не так силен, как ты: он даже не колебался, прежде чем попытаться укусить тебя. И он не превратил бы себя в камень, чтобы спасти тебя.

– Ты не знаешь этого.

– Да, знаю. Всегда можно найти способ снять проклятие. Как только ты отпила из кубка Отравы, он наполнился вновь. Я не стал объяснять правила, но они были написаны на стенке кубка. Люк мог бы спасти тебя, если бы захотел.

Руки Эванджелины задрожали. Никто не говорил ей об этом.

– Это ничего не значит. Люк был под любовным заклинанием Марисоль.

– Он мог разрушить его, – прямо сказал Джекс. – Если бы он действительно любил тебя, чары можно было бы разрушить. Я видел, как это происходит.

– Прекрати, Джекс! – Эванджелина вскочила на ноги. Достаточно тяжело знать, что она так много делала ради любви; и ей не хотелось слышать, что Люк никогда не любил ее по-настоящему.

– Я не пытаюсь быть жестоким, Лисичка, я…

– Нет, Джекс, ты именно это и делаешь. Всегда делаешь. – Эванджелина ожидала этого, но слишком устала, чтобы продолжать терпеть. Может, она и сделала сомнительный выбор ради любви, но Джекс причинял людям боль намеренно, ради забавы. – Знаешь, может быть, настоящая причина, по которой Донателла вонзила тебе нож в сердце и полюбила другого, заключалась не в том почти фатальном первом поцелуе, который ты ей подарил. Может быть, во всем виновата твоя неспособность понимать эмоции, хотя бы отдаленно напоминающие человеческие.

Джекс вздрогнул. Он поспешил скрыть это, и хотя при свете факелов его трудно было разглядеть, но Эванджелина могла бы поклясться, что его щеки покрылись румянцем.

Она почувствовала едва уловимый укол вины, но не смогла заставить себя остановиться:

– Держу пари, ты даже не извинился за то, что поцеловал ее. И это, вероятно, не самое худшее, что ты когда-либо делал. Я имею в виду, разве это не ты считаешь романтическим жестом поцеловать девушку, а потом ждать, умрет она или нет? Знаю, в историях сказано, что за твои поцелуи стоит умереть, но как можно так говорить, если они все умирают? Кто написал эти легенды? Ты написал их, чтобы почувствовать себя лучше?

Джекс стер с лица все эмоции, соскользнул с гроба и подошел к решетке.

– Похоже, ты ревнуешь.

– Если думаешь, что я ревную, потому что кто-то другой всадил тебе нож в сердце, тогда ты прав.

– Докажи.

Она услышала стук его кинжала, упавшего к ее ногам. Тот самый украшенный драгоценными камнями кинжал, который он повсюду носил с собой. Многие драгоценные камни отпали, но рукоять ножа по-прежнему сверкала в свете факелов, пульсируя синим и фиолетовым, – цветом крови, прежде чем та прольется.

– Что мне с ним делать?

– Возможно, ты захочешь им воспользоваться, Лисичка. – Уголок его рта дернулся, когда он медленно просунул свои бледные руки сквозь прутья решетки и разломил замок пополам. На этом месте могла бы быть веточка, клочок бумаги или она сама.

45

Прежде чем Эванджелина успела сделать вдох, Джекс оказался прямо перед ней. Его губы изогнулись в вызывающей улыбке, которая на ком-то другом могла бы выглядеть соблазнительной или кокетливой. Как будто бросить нож к ее ногам и заставить ее заколоть его было равносильно приглашению на танец.

– Джекс… – Эванджелина постаралась не выдать своим голосом, что ее сердце бешено колотилось.

– Ты больше не хочешь причинить мне боль, Лисичка? – Он протянул палец и скользнул по ее обнаженной ключице, заставляя каждый сантиметр ее кожи гореть. – Можешь подобрать кинжал в любое время.

Но Эванджелина не могла поднять кинжал. Она едва ли могла дышать. Его рука опустилась теперь на горло, осторожно и почти ласково. Джекс прикасался к ней и раньше – когда прошлой ночью держал ее в своих объятиях, пока Эванджелина спала, ведя себя при этом так, словно это пытка. Его прикосновения не выказывали ни тепла, ни любопытства.

А может, любопытно было ей? Эванджелина знала, что не следовало проявлять любопытство. Но разве не она задавалась вопросом, каково это – быть желанной с той страстью, с какой, казалось, хотел чего-то Джекс? Он улыбнулся шире, когда его руки продвинулись от ее шеи к плечам и медленно отодвинули накидку, обнажив большую часть кожи.

– Ты должен вернуться за ворота. – Ее голос был хриплым.

– Ты сама сказала, что мне нужно отвлечься. – Его пальцы спустились ниже, скользя по ее груди к чувствительному участку кожи прямо над кружевной линией корсета. – Разве это не приятнее разговоров? – Один его палец полностью проник под корсет.

Ее дыхание сбилось.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Вот что делает это интересным. – Другая его рука нашла ее подбородок, в то время как палец, скользнувший под корсет, нежно поглаживал местечко в районе сердца, заставляя его биться быстрее. – Ты всегда можешь взять в руки клинок, – поддразнил он. – Я бы не понравился тебе в роли вампира, Лисичка.

Теплой рукой Джекс приподнял ее голову, чтобы она встретилась с ним взглядом. Глаза его заполняла чернота, но они почему-то оставались столь же яркими, как и павшие звезды.

Ей нужно было отступить. Казалось неправильным по многим причинам и, что хуже всего, невероятно глупым позволять ему прикасаться к ней, наслаждаться тем, как он продолжает прикасаться.

Он бы не стал этого делать, если бы не яд вампира.

Не имело значения, что он был нежен, что костяшки его пальцев едва касались ее кожи, прокладывая путь от ее груди к задней части шеи, в то время как другая рука путешествовала к бедру, медленно перебирая юбки, когда он притянул ее ближе к себе. В склепе было холодно, но Джекс был достаточно теплым, чтобы обогреть каждый сантиметр Эванджелины. Его рука соскользнула с ее шеи, запутавшись в волосах и перебирая пальцами пряди, прежде чем смахнуть их с шеи и…

Его зубы задели ее пульсирующую артерию.

– Джекс… – Внезапно стало невозможно говорить. Его горячий рот прижался к ее горлу, а зубы коснулись кожи. Его зубы! Эванджелина наконец уперлась ему в грудь ладонями. Но это было так же бесполезно, как и сражаться с глыбой мрамора. Горячим, выточенным мрамором. Она хотела попросить его не кусать ее, но произносить слово «кусать» в тот момент казалось не самой мудрой идеей.

– Ты не захочешь этого после…

– Я не думаю о том, что будет после. – Он лизнул ее, одним неторопливым движением скользнув языком вдоль горла.

Эванджелина ахнула:

– Я тебе даже не нравлюсь.

– Ты мне нравишься прямо сейчас. Ты мне очень нравишься. – Он нежно посасывал ее кожу. – На самом деле я не могу придумать ничего другого, что нравилось бы мне больше.

– Джекс, все дело в яде вампиров. – Она надавила на его грудь сильнее, отчаяннее, но он, казалось, не заметил этого. Его язык был на ее шее, играя с ее артерией. – Ты… – Эванджелина запнулась, когда зубы Джекса снова задели ее, царапая чувствительную кожу и даря невероятно приятные ощущения, каких не должно было быть.

Она должна была остановить это. Один укус. Одна пролитая капля крови, и они оба окажутся в беде.

– Если сделаешь это… то больше никогда не увидишь солнца. Разве ты не будешь скучать по солнцу?

Его единственным ответом было еще одно мучительное посасывание, а затем его рука сжалась вокруг ее бедер, притягивая ближе, словно готовясь к…

– Я нужна тебе, чтобы открыть Арку Доблестей!

Джекс замер после ее слов.

Его дыхание стало прерывистым, когда губы нависли над ее пульсирующей артерией. Он не укусил ее. Но и не выпустил из своих рук. Лишь прижал ее к себе еще крепче. Джекс сгорал от желания прикоснуться к ней. Эванджелина попыталась выровнять дыхание, уверенная, что он чувствует учащенное биение сердца и слышит, как кровь бурлит в ее венах. Но он не разжал губ.

Он не двигался, лишь вдыхал и выдыхал.

Она не знала, сколько времени они простояли так, заключенные в объятия, которым она не могла сопротивляться, а Джекс, казалось, не мог их разжать. Были моменты, когда он боролся. Он запутался в ее волосах пальцами, холодными кончиками коснувшись ее головы…

Холодные. Его руки были холодными.

Эванджелина осмелилась поднять голову, когда утренний солнечный свет проник сквозь окно мавзолея. Они пережили эту ночь.

Руки Джекса напряглись, как будто он осознал то же самое.

Все, что пылало до этого, внезапно стало похоже на лед. Его грудь, его руки, его дыхание на ее шее.

Он медленно отстранился от нее скованными, неловкими движениями. Он снова стал тем Джексом, который отнес ее в квартиру ЛаЛы. Жар, желание, голод – все исчезло вместе с ночью. Его руки были неуклюжи, пока он высвобождал пальцы из ее волос, и это жутко напомнило Эванджелине о том, как Аполлон освободился от магии Джекса. Только Джекс не злился, а просто чувствовал себя весьма неловко.

По крайней мере, он не смеялся. Эванджелина не думала, что смогла бы вытерпеть его поддразнивания за то, что она позволила ему подойти столь близко, или за то, что ахнула, когда он лизнул ее шею.

Ее щеки внезапно налились румянцем, и Эванджелина была благодарна, что он не смотрел на нее, когда наклонился поднять свой кинжал.

Она воспользовалась моментом, чтобы пригладить волосы и сделать глубокий вдох, вдыхая вместо аромата Джекса прохладное, свежее утро.

– Вот. – Голос Джекса раздался прямо у нее за спиной. А после она почувствовала свою накидку с оборками. Он накинул ее ей на плечи и спешно закрепил ремешки на корсете. – Если замерзнешь до смерти, то все усилия, которые я приложил для сохранения твой жизни, будут потрачены впустую. – Его насмешливый тон вернулся, жесткий и резкий, но все же она почувствовала нежное прикосновение его пальцев к своей шее, прежде чем он отстранился.

Эванджелина старалась не реагировать. Она даже не была уверена, что он сам осознал, что сделал. Она повернулась к нему лицом, но он с безучастным видом уже зашагал к выходу из мавзолея.

Она хотела последовать за Джексом, но заметила что-то, поблескивающее на земле. Кинжал, который он бросил ей прошлой ночью. Тот самый, с разбитыми драгоценными камнями. Он подобрал ее плащ, но оставил маленький нож.

– Подожди…

Джекс посмотрел на нее через плечо.

Эванджелина подняла кинжал и протянула его ему.

Тень мрачной усмешки появилась на его губах. Она не могла прочитать выражение его лица, но его тон был жестким:

– Оставь себе.

Он исчез за дверью, даже не оглядываясь.

Эванджелина обхватила рукой украшенную драгоценными камнями рукоять кинжала.

Она собиралась оставить его себе, но не позволяла себе задаться вопросом зачем.

Слой ледяной росы покрывал территорию кладбища, а армия крошечных драконов облепила верхушки надгробий, испуская маленькие искры, превращавшие воздух из морозного в прохладный.

Джекс провел рукой по лицу. Под глазами у него появились синяки, которых раньше не было.

– Нам нужно найти безопасное место, – сказал он.

– Что, если нам вернуться в Волчью Усадьбу? – предложила она.

Джекс одарил ее взглядом, который мог бы иссушить лес.

– Хочешь оказаться в темнице?

– Ты не дал мне закончить. Я думала о том, что рассказал нам Хаос. Если Аполлона действительно убило это зловредное масло, а не слезы ЛаЛы, тогда ведьма, купившая масло у Хаоса и отравившая им Аполлона, могла быть моей сводной сестрой.

Джекс сузил глаза – или они просто запали? Он выглядел измученным. Эванджелина тоже устала, но усталость была погребена под множеством более насущных чувств и потребностей, вроде поиска виновного в смерти Аполлона.

После откровений Люка Эванджелина все больше склонялась к мысли, что убийцей была ее сводная сестра. Но думала ли она так только из-за того, что Люк сказал, что Марисоль прокляла его, или потому, что Марисоль действительно была виновна?

– Я не совсем уверена, зачем Марисоль травить Аполлона, – призналась Эванджелина, – но я все продолжаю думать о книге заклинаний, которую она приобрела. Я подумала, что мы могли бы пробраться обратно в Волчью Усадьбу, где ты бы воспользовался своими силами и заставил ее рассказать нам правду.

– Даже если бы я считал это хорошей идеей – а я так не считаю, – я не смогу тебе помочь… – Джекс запнулся, невнятно пробормотав последние слова.

– Ты в порядке? – спросила Эванджелина.

Он встретился с ней взглядом и зевнул.

– Я… я… – Он недолго колебался, а затем взял паузу, чтобы потереть глаза. – Я в порядке. Просто устал от… – Джекс покачнулся.

– Джекс. – Эванджелина протянула руку, чтобы поддержать его.

Он отпрянул.

– Я в порядке, – повторил он, но даже эти слова сопровождались зевотой.

– Ты засыпаешь на ногах.

– Я не… – Джекс снова зевнул, широко растянув рот и закрыв глаза.

– Джекс! – Эванджелина быстро встряхнула его, чтобы он проснулся.

Он моргнул, глядя на нее затуманенными глазами, как будто был пьян. В нем не осталось ничего острого. С его округлившимся лицом, взъерошенными золотистыми волосами и сонными голубыми глазами. При других обстоятельствах это могло бы показаться забавным, но сейчас выглядело слегка комично. Эванджелина представляла это в качестве заголовка скандальной газеты. «Принц сердец убит сном! Повержен сном! Уничтожен сном!»

Но эта усталость казалась неестественной.

– Джекс, мне кажется, с тобой что-то не так.

– В этом нет ничего нового. – Он одарил ее медленной, лукавой улыбкой. – Мне просто нужно… найти кровать.

Он, пошатываясь, побрел к ближайшему участку кладбища, как будто этого было достаточно.

– О нет… – Эванджелина схватила его крепкую руку и притянула к себе. Но она не знала, как долго сможет удерживать его. Если Джекс в самом деле решит лечь, у нее не хватит сил поднять его. – Ты не можешь спать здесь, Джекс.

– Совсем немного, Лисичка. – Его бледные веки подрагивали. – Вероятно, это просто побочный эффект яда, – пробормотал он. – За незаслуженную силу всегда приходится платить…

Джекс покачнулся, едва не свалившись на землю.

Эванджелина схватила его за плечи, чтобы поддержать. Побочный эффект или нет, но они не могли больше оставаться здесь.

– Нам нужно попасть в безопасное место, помнишь? Скажи мне, где ты живешь.

Вместо ответа Джекс отстранился и прислонился к ближайшему дереву, обклеенному плакатами с ее изображением. Казалось, они размножились за ночь, распространяясь, словно бумажная чума. Только теперь они не просто сообщали о ее пропаже.

Эванджелина не знала, чего ей хочется больше: кричать, плакать или просто позволить Джексу свернуться калачиком рядом с ней, как будто она была его одеялом. Мало того что ее родители умерли, первая любовь была проклята сводной сестрой, она обратилась в каменную статую, потеряла лавку диковинок своего отца и вышла замуж за принца, который был проклят, а затем убит, так теперь ее еще официально обвиняли в его убийстве.

– Джекс, пожалуйста, проснись! Я больше не числюсь пропавшей без вести, меня разыскивают за убийство. – Эванджелина трясла его, пока он не открыл глаза. Но если она ожидала вразумительного ответа, то была бы разочарована. Единственной реакцией Джекса было сорвать плакат и снова закрыть глаза.

Вытащить Джекса с кладбища оказалось непросто, но еще сложнее – выяснить, где он живет. Каждый раз, когда Эванджелина спрашивала о его доме, Джекс просто качал золотистой головой и отвечал: «К ЛаЛе ближе».

К сожалению, либо квартира ЛаЛы переместилась за ночь, либо Эванджелина слишком разволновалась, чтобы хорошо ориентироваться. Она поднялась на вершину шпиля, но так и не смогла найти дом ЛаЛы среди множества лавок и многоэтажных домов. Не помогало и то, что, пока они взбирались по бесконечным ступеням, Джекс постоянно прислонялся к ближайшим дверям и стенам и бормотал что-то о яблоках.

Она рискнула купить у уличного торговца несколько кусочков фруктов, но, откусив один, Джекс уронил его и тяжело прислонился к ее плечу.

Сердце Эванджелины екнуло от этого прикосновения, что было абсолютно неправильной реакцией.

Женщина, несущая корзину с бельем, смотрела на них дольше, чем считалось бы вежливым, и Эванджелину охватила паника. Им нужно было где-то спрятаться. Они не могли и дальше бродить здесь. Кто-нибудь узнает их и вызовет королевскую стражу.

Мир просыпался с каждой секундой. Крики торговцев, продающих газеты, моллюсков и утренние морские тоники, заполонили шумные улицы внизу. Эванджелина попыталась отгородиться от шума и сосредоточиться на поиске безопасного места, где можно укрыться. Но она все время слышала звон колокольчика, весело позвякивающего бесконечной чередой звонких звуков, словно говоря: «Посмотри на меня! Посмотри на меня!»

Эванджелина, конечно, знала, что колокольчики не умеют говорить. Но мама говорила ей, что у колокольчиков есть шестое чувство. Она советовала всегда их полировать, следить за тем, что говоришь в их присутствии, и прислушиваться к звоночкам, которые звонят, когда не должны.

Эванджелина оглядела шпиль, пока не увидела веселый железный колокольчик, бешено раскачивающийся взад-вперед над закрытой черной дверью с табличкой «Уходите».

Дзинь. Дзинь. Дзинь.

Звон не прекращался, пока Эванджелина ненадолго не оставила Джекса, не подошла к двери и не постучала.

Никто не ответил.

Колокольчик продолжал звонить все яростнее.

Эванджелина дернула ручку.

Она не сдвинулась с места. Дверь была заперта, но внутри, похоже, никого не было. Надеясь, что колокольчик делает ей одолжение и показывает место, где можно укрыться, Эванджелина достала кинжал Джекса и уколола острием палец.

– Пожалуйста, откройся!

Ручка повернулась с тихим щелчком.

Эванджелина быстро отыскала Джекса, свернувшегося калачиком перед ближайшей дверью и прижимающего к груди страницу скандальной газеты, точно одеяло.

– Давай же. – Она присела, чтобы просунуть руку ему под плечо, и Джекс в этот раз не стал сопротивляться или пытаться утащить ее за собой на землю. Его голова склонилась к ней, пока Эванджелина вела его к черной двери, пригибаясь под его весом. – Тебе повезло, что я здесь, – проворчала она.

– Удача тут ни при чем, – пробормотал Джекс. – Я хотел, чтобы ты была здесь, Лисичка. Как думаешь, кто попросил Отраву спасти тебя и предложил императрице отправить тебя на Нескончаемую Ночь?

46

Эванджелина и Джекс, спотыкаясь, вместе протиснулись в дверь. В помещении было прохладно, а в воздухе витал запах, как ей показалось, яблок, но, возможно, дело было в Джексе.

Благодаря окну в крыше Эванджелина смогла рассмотреть стены с беспорядочно расположенными книжными полками, разгороженными камином, потертый письменный стол с ворохом бумаг, диван из темно-янтарного бархата и пару разномастных кресел. Они случайно попали в чью-то личную библиотеку. Оставалось надеяться, что хозяин не вернется, пока они здесь прячутся.

Как только за ними закрылась дверь, Джекс отстранился и повалился на диван, положив голову на один из бархатных подлокотников и свесив длинные ноги с края.

– Джекс! – Эванджелина попыталась разбудить его, надеясь, что сможет заставить его ответить хотя бы на еще один вопрос, прежде чем он провалится в сон. Будь он более бдителен, то никогда бы не признался, что просил Отраву спасти ее или помочь заманить на Север. Не то чтобы это удивило ее: с самой первой ночи пребывания здесь она понимала, что Джекс ждал ее.

– Расскажи мне больше, – она смягчила голос. Возможно, ей удастся заставить его думать, что она была всего лишь частью сна. – Расскажи, что тебе нужно внутри Арки Доблестей.

Эванджелина, оставив попытки разбудить его, смахнула назад прядь золотистых волос, упавшую на его спящее лицо. Ей было интересно, зачем он красил их раньше. Если он пытался замаскироваться, то синий цвет был ужасным выбором – слишком смелым и притягательным. Впрочем, и блестящее золото было непросто оставлять без внимания. Даже без вампирского очарования волосы притягивали взгляд, были невероятно нежными под ее оттаявшими пальцами, когда она провела ими по…

Рука Джекса накрыла ее ладонь, холодная и крепкая поверх ее пальцев.

– Плохая… идея… – пробормотал он.

Эванджелина отдернула руку. Она не хотела прикасаться к нему так. Джекс был не из тех, к кому можно прикасаться праздно. Он даже не был тем, кто ей нравится. Хотя, как только ей пришла в голову эта мысль, она поняла, что лжет себе. Все изменилось. Эванджелина не назвала бы их друзьями, но после прошлой ночи она больше не считала их и врагами.

Враг не стал бы проводить ночь с кем-то, чтобы убедиться, что он не превратится в вампира. И враг не стал бы прижимать ее к себе столь близко или пробовать на вкус ее шею, как это делал Джекс. Эванджелина знала, что он хотел укусить ее, но его язык скользил по ее шее не ради того, чтобы укусить.

Она не хотела думать об этом слишком много, как и об украшенном драгоценными камнями кинжале, который она забрала из склепа и вложила в ножны на бедре. Она радовалась, что больше не считает Джекса своим врагом, но было бы опасно заходить дальше и считать его другом.

Эванджелина позволила себе улыбнуться, ощутив накидку с оборками, которую он накинул на ее плечи. Затем она отошла от него.

Под ее ногой зашуршала бумага – газета, которую держал в руках Джекс.

Прежде Эванджелина думала, что он сжимал скомканный черно-белый лист, словно одеяло, потому что очень устал. Возможно, на нем повторялась новость о том, что ее разыскивают за убийство. Но один взгляд на заголовок заставил ее передумать.

Ежедневная Сплетня

ПРОКЛЯТАЯ НЕВЕСТА И НОВЫЙ НАСЛЕДНЫЙ ПРИНЦ

Автор: Кристоф Найтлингер

Официально: новый наследный принц, Тиберий Перегрин Акадианский, помолвлен с Марисоль Антуанеттой Турмалин, также известный как Проклятая Невеста. Знаю, многим из вас будет трудно в это поверить, но я бы не печатал эти строки без подтверждения самого принца Тиберия. «Это была любовь с первого взгляда, – сказал он. – В ту минуту, когда увидел Марисоль Турмалин, я понял, что нам суждено быть вместе».

До меня дошли слухи, что многие члены королевского двора расстроены тем, что принц Тиберий планирует свадьбу еще до того, как тело его брата будет погребено. Конечно, также поговаривают, что тело принца Аполлона исчезло, но никто в Волчьей Усадьбе об этом не говорит.

Свадьба состоится завтра утром, и нельзя не задаться вопросом, почему это событие происходит так скоро…

(Продолжение на стр. 6)

У Эванджелины не было шестой страницы. Но ей и не нужно было продолжать читать. Она пыталась оправдать в своей голове Марисоль. Не хотела, чтобы ее сводная сестра оказалась убийцей или чудовищем. Но Эванджелина могла думать лишь о том, что Марисоль использовала другое любовное зелье, чтобы околдовать Тиберия.

И Эванджелина боялась, что это не единственное, что сотворила ее сводная сестра.

Эванджелина подозревала Марисоль в убийстве Аполлона, но до сих пор не могла придумать причину, по которой ее сводная сестра захотела бы убить принца Аполлона. После смерти Аполлона Тиберий стал наследным принцем. И когда женится на Марисоль, он станет королем, а Марисоль – королевой.

Гораздо проще было бы наложить заклятие на Аполлона, но, возможно, Марисоль пыталась, и ничего не вышло, потому что Аполлон уже находился под влиянием Джекса. Или Марисоль просто нашла Тиберия более привлекательным? Эванджелина не могла осмыслить что-либо из этого.

Подумав о Марисоль, Эванджелина вспомнила, как та обнимала ее перед свадьбой, словно они действительно были сестрами. Но что, если эти объятия не показывали любовь? Может, они молили о прощении и обещали скорую смерть?

В голове не укладывалось, что сводная сестра пыталась убить ее. Но Эванджелина также и подумать никогда не могла, что именно Марисоль проклянет Люка, и все же она это сделала.

Марисоль приобрела северные магические книги, настолько опасные, что ЛаЛа и Джекс вели себя так, будто Марисоль стала злодейкой лишь из-за того, что владела ими. Марисоль вполне могла бы быть ведьмой, которая отправилась в склеп Хаоса за губительным маслом.

Единственное, в чем не могла разобраться Эванджелина, это мотив. Она могла понять, почему ее сводная сестра наложила на кого-то любовное заклятье. Но не могла представить, чтобы Марисоль убила нескольких человек ради короны. Казалось, Марисоль не способна на такое. Но, возможно, Эванджелина не знала, на что способна Марисоль на самом деле.

Эванджелина вспомнила ужасные слова, которые услышала от Агнес:

«Ты позволила себе расслабиться в последние несколько месяцев. Только взгляни на себя. Твой цвет лица. Волосы. Осанка дряхлая, точно размокшая лента, а эти круги под глазами просто отвратительны. Мужчина мог бы и не обратить внимание на маленький изъян в твоей проклятой репутации, будь у тебя на что посмотреть, но даже я едва ли могу снести это зрелище…»

Эванджелина верила в любовь, сказки и счастливый финал, потому что именно этому ее учили родители. Но Агнес говорила Марисоль, что она непривлекательна и нежеланна. Не потому ли Марисоль пошла на это?

В любом случае все это выглядело весьма безобразно.

– Джекс, проснись! – Эванджелина положила руку ему на грудь, надеясь, что прикосновение разбудит его, но его сон был настолько глубоким, что она сочла бы его мертвым, если бы не вздымающаяся и опадающая грудь и равномерное биение его сердца.

Его сердце.

Оно в самом деле билось. Возможно, немного медленнее, чем человеческое сердце, но Эванджелина не позволила своей руке задержаться. Ей бы не помешала его помощь, но если Джекс не проснется в ближайшее время, то она не могла тратить время впустую.

И дело было не только в том, что Эванджелине нужно было доказать свою невиновность или спасти Тиберия от человека, который, возможно, убил его брата. Эванджелина физически не могла просто сидеть в этой заброшенной библиотеке и ждать. Ей нужно было выяснить, права ли она насчет Марисоль.

И она точно знала, как это сделать. Существовал лишь один способ узнать, виновна Марисоль или нет. Эванджелине нужно найти лекарство от любовного заклятия. Если оно подействует на Тиберия, это подтвердит вину Марисоль. А в случае, если противоядие не сработает, это докажет ее невиновность.

Но Эванджелине придется действовать быстро, если она хочет найти лекарство и применить его до завтрашней свадьбы, назначенной на утро.

По словам Люка, яд вампира мог разрушить любовное заклятие. Но Эванджелина не хотела рисковать и наносить еще один визит Хаосу, а заражение Тиберия вампирским ядом может нанести больше вреда, чем пользы.

Ей придется найти другой способ.

Эванджелина развела огонь в очаге и подошла к книжным полкам. Она сразу обнаружила книгу заклинаний с противоядием от любовного зелья, что казалось слишком случайным совпадением, но, по крайней мере, с этого можно было начать.

Высокие и потертые книжные полки занимали почти три четверти библиотечных стен, а хозяин совершенно не позаботился, чтобы их упорядочить.

На одной из стен книжных полок, ближайшей к входной двери, Эванджелина, к примеру, нашла несколько разных книг о путешествиях во времени, но они стояли вразнобой. Они были беспорядочно расставлены повсюду, помещенные вперемешку с томами на самые разные темы, вроде значения синего цвета, искусства написания стихов и энциклопедии на букву «И».

Убедившись, что на этих полках нет ни книг с заклинаниями, ни кулинарных книг, замаскированных под магические книги, Эванджелина двинулась дальше. Она уже собиралась взяться за другую полку, когда заметила в углу стол, а точнее, всплеск цвета, исходивший от флаконов «Фантастические душистые воды Фортуны», стоящих на столе. Они были представлены четырьмя вкусами – удачи, любопытства, солнечного света и благодарности – и перевязаны изысканным пурпурным бантом, который выделялся на фоне остальной части помещения.

Ей не следовало прикасаться к флаконам; это явно был подарок. Но стоило лишь раз взглянуть на их яркие цвета, и Эванджелина не смогла удержаться и взяла в руки лазурно-голубой флакон со вкусом любопытства.

В горле внезапно пересохло, и она попыталась вспомнить, когда в последний раз что-нибудь пила. Эванджелине еще не доводилось пробовать «Фантастические душистые воды Фортуны», но она встречала их несколько раз, и, как и гласила этикетка на бутылке, ей стало любопытно.

Жидкость пузырилась на языке, и на вкус напоминала хлопок и… английские булавки? Это был далеко не фантастический вкус, но она, тем не менее, допила напиток.

Она собиралась поставить флакон на место и вернуться к своей задаче, но ее все еще мучила жажда. Эванджелина взяла глянцевитую бутылочку с удачей, размышляя, будет ли она вкуснее. Жидкость внутри имела потрясающий зеленый оттенок, но на вкус отдавала травой и застарелым сельдереем.

Почему эти напитки были столь известны?

Разве что не вкус привлекал людей к этим водам? Эванджелина изучила сверкающий зеленый флакон в своих руках. Может быть, это напитки вызвали какое-то навязчивое чувство жажды? И хотя она изо всех сил пыталась отставить флакон, Эванджелина не удержалась и продолжала потягивать из бутылки удачи.

Допив, она ощутила искушение взять другую. И Эванджелина, возможно, так бы и сделала, если бы не заметила стопку писем, лежащую рядом с красивыми флаконами.

Эванджелина не имела привычки читать чужую переписку. Но у нее кружилась голова от физической усталости и странного возбуждения, вызванного душистыми водами, и она заметила что-то знакомое в сложенном письме на вершине стопки.

Послание, написанное ее почерком и адресованное лорду Джексу. То самое письмо, что она написала ему на прошлой неделе.

Она перебрала еще несколько записок. Все они были адресованы Джексу. Неудивительно, что колокольчик трезвонил столь отчаянно, – это место принадлежало ему.

47

Эванджелина знала, что Джекс будет недоволен тем, что она копается в его письмах, но он спал, а она не могла остановиться. Это было похоже на питье из флаконов с душистой водой, разве что единственным магическим действием было ее любопытство по отношению к Джексу.

Письма, к сожалению, не дали ей никаких подсказок, что Джекс хотел от Арки Доблестей, но подтвердили, что это место принадлежит Джексу. Большинство людей, ведущих с ним переписку, просили его об одолжениях или встречах. Слишком многие хотели стать его должниками, как и она когда-то.

Она никогда не думала о Джексе как о человеке, который работает. Такое впечатление производил и его кабинет, с его беспорядочно расставленными томами на книжных полках и разномастными стульями. Но, проведя с ним время, Эванджелина поняла, что Джекс не был таким безрассудным или беспечным, каким он выставлял себя перед людьми. Он был расчетливым коллекционером. Она видела, как он наживался на услугах двух других Мойр – Хаоса и Отравы, – а лежавшие на этом столе письма обещали еще больше. Ей хотелось отвлечься от поисков книги, содержащей лекарство от любовного зелья, чтобы выведать, какие вещи Джекс просит у людей. И Эванджелина, возможно, ненадолго задержалась, чтобы порыться на его столе, – он, несомненно, не испытывал бы угрызений совести, разглядывая ее личные вещи. Но она обнаружила лишь несколько уродливых монет, голубую шелковую ленту, несколько недавних скандальных заметок о ее свадьбе и, конечно же, яблоки. Затем Эванджелина вернулась к книжным полкам и принялась искать том с противоядием от любовных чар.

Большинство книг Джекса были криво расставлены и соседствовали с томами в случайном порядке, не считая небольшой коллекции, которую она не ожидала здесь найти: «Баллада о Лучнике и Лисице».

Что-то потеплело внутри нее при виде такого количества экземпляров ее любимого сборника рассказов.

Джексу принадлежало семь томов, от старых до очень древних. Расположенные аккуратнее, чем что-либо другое в его кабинете, они стояли бок о бок на самом верху полки, где обычно хранились книги, к которым никому не позволено прикасаться.

«Что все это значит?»

Ей хотелось, чтобы Джекс проснулся и она смогла бы расспросить его об этом, но он не сдвинулся со своего места, лежа на диване и небрежно раскинув свои конечности в стороны, отчего даже во сне выглядел неуправляемым.

Эванджелина потянулась за первым томом, зная, что отвлеклась понапрасну. Но все, чего ей хотелось, – это заглянуть на последнюю страницу и узнать, чем завершилась история. Она хотела узнать, получила ли история счастливый финал, поцеловал ли Лучник свою девушку-Лисицу или же убил ее. И, возможно, эти книги были знаком. Эванджелина начинала думать, что порой принимала за знаки то, что ими не являлось. Но это вовсе не значило, что предзнаменований на самом деле не было.

Она открыла первую книгу, но все страницы в конце оказались вырваны. И, к сожалению, с другими томами ей повезло не больше. Каждый экземпляр сопротивлялся ей. Одна книга выпадала из ее рук каждый раз, когда она пыталась ее открыть. В другой были лишь пустые страницы в конце.

Наконец, Эванджелина добралась до седьмого экземпляра. Ее пальцы покалывало, когда она коснулась обложки.

Книга с легкостью открылась, и это был идеальный пример того, как человек находит то, что ему нужно, вместо того, что хотел.

На корешке было выведено «Баллада о Лучнике и Лисице», но когда Эванджелина открыла книгу, на титульном листе значилось: «Рецепты Древнего Севера: Переведены впервые за пять сотен лет».

То же название, что и у книги тайных заклинаний Марисоль.

В оглавлении перечислялись только рецепты. И первые несколько блюд готовились из довольно безобидных ингредиентов, вроде репы, картофеля и сельдерея. Но примерно через дюжину страниц рецепты превратились в заклинания, зелья и магию, и некоторые из них действительно звучали столь ужасно, как утверждали ЛаЛа и Джекс.

Эванджелина лихорадочно перелистывала заклинания, призывающие адский огонь и высасывающие душу человека, пока не наткнулась на раздел о любви.

Как найти любовь

Как избавиться от любви

Как превратить кого-либо в истинного возлюбленного

Первые два заклинания оказались бесполезными, но третье выглядело так, словно подходило.

Эванджелина не могла достаточно быстро перелистнуть на страницу 186. Мало того, что в любовном зелье упоминалось губительное масло, так еще и говорилось о том, что одним из побочных эффектов является испорченный день свадьбы. Еще одно доказательство вины Марисоль.

Эванджелина, может, и была виновна в первой неудачной свадьбе Марисоль, но Джекс неоднократно заверял, что нападение волка, предотвратившее вторую попытку пожениться, не было его рук делом. И Эванджелина, в конце концов, была склонна ему верить. Нападение на Люка, должно быть, было платой за любовное заклинание Марисоль.

Эванджелина снова посмотрела на Джекса, растянувшегося поперек дивана, и она подумала, не ошибалась ли она и в других вещах.

Но у нее еще будет время расспросить Джекса. Сейчас единственное, что ей нужно было сделать, это сварить лекарство, упомянутое в книге.

48

Когда зелье было готово, наступили сумерки. Джекс по-прежнему спал, развалившись на диване, как будто годами этого не делал.

– Джекс. – Эванджелина потрясла его за плечо, но он лишь шевельнул своей золотоволосой головой, только чтобы поглубже зарыться в подушку. Она встряхнула его еще раз. Эванджелина думала, что Джекс уже проснулся. Но, возможно, он нуждался в отдыхе: она не думала, что он вообще спал в ту ночь, когда ее отравили. Должно быть, он был измотан еще до посещения мавзолея.

И, возможно, ей лучше позволить ему отдохнуть. Эванджелина сомневалась, что с энтузиазмом воспримет ее план.

Эванджелина знала, что он не хотел бы, чтобы она возвращалась в Волчью Усадьбу, и, вероятно, не стал бы доверять ее зелью. Хотя она гордилась своей работой. Землю она соскребла со своих сапог. Воду получила, собрав снег с улицы и растопив его у камина. Раздробленные кости мертвецов оказались непростой задачей. В кабинете Джекса она не обнаружила никаких скелетов, но нашла мертвого паука. Что касается крови, Эванджелина подумывала позаимствовать несколько капель у Джекса, поскольку он явно обладал мощной магией. Но Джекс был так далек от честности, что Эванджелина засомневалась, не принесет ли его магическая кровь больше вреда, чем пользы. Она решила, что ее кровь должна подойти. Она достаточно хорошо справлялась с открытием замков и, как надеялась Эванджелина, поможет снять заклинание.

После этого она перелила получившуюся смесь в один из флаконов «Фантастических душистых вод Фортуны», надеясь, что напиток окажется для Тиберия таким же соблазнительным, как и для нее. Затем завернула флакон в бумагу.

Теперь ей оставалось только написать Джексу записку.

Эванджелина не знала, почему она подписалась именно так. Она почувствовала себя глупо, как только сделала это. Но ей не хотелось тратить время на переписывание.

Может быть, если ей очень повезет, Джекс никогда не увидит записку. Если все пройдет как задумано, она войдет и выйдет из Волчьей Усадьбы еще до того, как Джекс проснется. Эванджелина едва не рассмеялась при мысли, что все пройдет согласно плану. Но оставался шанс, что так и случится.

План был прост.

Она проникнет в Волчью Усадьбу через те же потайные ходы, через которые выбиралась на встречу с Джексом. Затем оставит противоядие от любовного зелья в покоях Тиберия, где он обязательно найдет его и, если повезет, захочет выпить.

Если противоядие сработает, Тиберий исцелится, и коварство Марисоль раскроется перед ним, как и перед Люком.

Если противоядие не подействует, это докажет невиновность Марисоль, а убийца по-прежнему будет на свободе.

А если Эванджелину поймают во время доставки противоядия, то убийцу никогда не найдут – потому что в убийстве обвинят ее.

49

Эванджелина не была напугана. Она была в ужасе. Прерывистое дыхание дрожащими облачками белого пара срывалось с ее губ, когда она добралась окраины Волчьей Усадьбы и взглянула на ее белоснежные камни и остроконечные крыши башен. В течение одного леденящего душу мгновения Эванджелина не могла пошевелиться. Все тело напряглось от воспоминаний об Аполлоне. Как он взобрался по этим стенам, чтобы попасть в ее покои, а затем обнимал всю ночь. Она все еще видела его широкую улыбку в день их свадьбы и боль от разбитого сердца в ту ночь, когда умер.

Выдохнув еще одно облачко белого пара, она заставила свои ноги двигаться.

Шаг.

Вдох.

Пригнуться.

Подбежать к потайной двери.

Уколоть палец.

Открыть дверь.

Войти.

Она старалась шаг за шагом продвигаться вперед и не думать о том, что коридоры Волчьей Усадьбы оказались шире и светлее, чем она помнила, и что любой, кто войдет внутрь, обязательно заметит ее, мечущуюся по сторонам, точно запуганная мышь. К счастью, большинство обитателей Волчьей Усадьбы в данный момент наслаждались вечерней трапезой, и ей нужно было, чтобы так продолжалось и дальше.

Эванджелина почти приблизилась к своей старой спальне, рядом с бывшей комнатой Тиберия, отчаянно надеясь, что он использовал сейчас те же самые покои.

Ее ладони стали влажными от пота, из-за чего было трудно снять перчатку и обнажить пальцы, когда она добралась до двери, которую нужно было открыть.

Еще одна капля крови.

Еще один отпертый замок.

Еще один маленький всплеск радости победы, когда она ступила в затемненную комнату. Огонь в камине погас, свечи не горели, но она уловила ароматы дыма, мускуса и мыла, что подсказало о том, что здесь кто-то жил.

Когда глаза привыкли к полумраку, Эванджелина смогла разглядеть громоздкие очертания кровати. Она надеялась найти рядом с ней тумбочку, что-то, что Тиберий обязательно увидит перед сном. Но там не было ничего.

Она вынуждена была обойтись или низким столиком в жилой зоне, где стояла вереница бутылок с ликером, или туалетным столиком. Если бы речь шла об Аполлоне, она бы выбрала столик. Но в случае Тиберия стол, где он хранил свои напитки, подходил лучше всего.

Ее руки дрожали, пока она разворачивала флакон со вкусом любопытства. Затем быстро поставила его на стол и выскочила из комнаты прежде, чем у нее возникло искушение выпить его.

Все это заняло меньше минуты. Она была напугана и действовала быстро, но недостаточно. Эванджелина услышала шаги, как только оказалась в слишком ярко освещенном коридоре.

И тут она увидела ее. Марисоль.

Эванджелина испытала почти детский испуг, как будто перед ней стояло чудовище, а не девушка ее возраста.

Повернув за угол, Марисоль что-то рассматривала в своих руках, на ее щеках горел красивый румянец, а заплетенные в косы светло-каштановые волосы поблескивали в свете факелов. Ее платье было цвета тканого золота. Верхняя юбка заканчивалась замысловатым шлейфом, а позолоченные ленты перекрещивались на лифе, сочетаясь с лентами в ее косах и браслетами на манжетах, украшавшими ее руки изысканным узорчатым орнаментом. Она уже выглядела как принцесса.

Бежать.

Уходить.

Убираться подальше.

Сотни вариантов одной и той же мысли пронеслись в голове Эванджелины. Если она побежит, то может опередить Марисоль. Прелестное платье сводной сестры со шлейфом принцессы не предназначалось для бега.

Но Эванджелина двигалась недостаточно быстро. В тот момент, когда Эванджелина, застыв в нерешительности, рассматривала наслаждающуюся своим счастьем Марисоль, вместо того чтобы бежать, Марисоль подняла голову.

– Эванджелина?

Ей казалось, что коридор был длинным, но, очевидно, это было не так. В мгновение ока Марисоль оказалась рядом, обнимая Эванджелину так, словно их объединяло кровное родство, а не предательство. Сводная сестра, казалось, даже не заметила, как напряглась Эванджелина, как напряглось все ее тело вплоть до ее сжатых в кулаки рук.

– Я так рада, что ты в порядке, – воскликнула Марисоль. – Я ужасно волновалась, но мы не можем говорить здесь. – Марисоль отпустила Эванджелину, чтобы открыть дверь в бывшие покои Эванджелины. – Быстрее! Моя стража прямо за углом.

Марисоль отчаянно замахала худенькой рукой, и из ее прически выпала прядь волос. Если она действительно играла, то это было безупречное представление.

– Эванджелина, поторопись. Если стражники поймают тебя, даже я не смогу помочь. Тиберий убежден, что ты убила его брата.

Гулкие удары сапог приближались. Если стражники обнаружат Эванджелину, одетую как подобает элегантной убийце и хмуро смотрящую на будущую королеву прямо у покоев принца, они не только арестуют ее, но и заподозрят Эванджелину в неблаговидном деянии. Будь они умнее, то обыскали бы комнаты Тиберия, нашли бы флакон с противоядием и, вполне возможно, заставили бы Эванджелину его выпить, разрушив ее планы.

Эванджелина знала, что не может доверять Марисоль, но у нее не было иного выбора, кроме как последовать за сводной сестрой в покои, обогретые очагом, в котором, судя по всему, недавно развели огонь.

Комната выглядела так же, как запомнилось Эванджелине: стены были оклеены расписанной вручную бумагой, камин из хрусталя и огромная кровать, предназначенная для принцесс. Единственное отличие – витавшие в воздухе ароматы ванили и сладких сливок, что говорило ей о том, что теперь это комната Марисоль.

По крайней мере, она выглядела немного смущенной.

– Тиберий хотел, чтобы я была ближе к нему… к его покоям. – Марисоль прикусила нижнюю губу. – Мы должны вытащить тебя отсюда, пока он не вернулся. Я могу дать тебе одно из моих платьев. Оно будет немного маловато, но ты сольешься с толпой.

Марисоль поджала губы, оглядывая кожаные сапоги Эванджелины, ее короткую многослойную юбку и кружевной корсет, явно предназначенный для встречи с вампиром. Эванджелина могла поклясться, что во взгляде сводной сестры мелькнула вспышка ревности, как будто теперь Марисоль хотела быть беглянкой, а не принцессой. Тот самый взгляд, на который раньше Эванджелина не обратила бы внимания. Что-то промелькнуло в глазах сводной сестры, но тут же исчезло, как будто Марисоль даже не хотела признавать этого. Но Эванджелина не могла его игнорировать.

Она ошибалась, думая, что может просто передать лекарство Тиберию, а после издалека наблюдать, сработает оно или нет. Но этого было бы недостаточно. Эванджелина хотела знать, зачем Марисоль сделала это.

– Почему ты помогаешь мне?

Между тонкими бровями Марисоль пролегла маленькая морщинка, но Эванджелина готова была поклясться, что ее кожа побледнела.

– Неужели ты думала, что я предам тебя?

– Думаю, ты уже предала меня. Я наконец-то узнала, что кулинарные книги на твоем ночном столике на самом деле были книгами с заклинаниями.

– Это не то, что ты думаешь, – возразила Марисоль.

– Хватит врать. – Эванджелине пришлось приложить все усилия, чтобы говорить тихо, лишь бы стоящая снаружи стража не услышала. – Я видела твои книги заклинаний. Я знаю, что ты дала Тиберию любовное зелье, точно такое же, какое ты дала Люку.

У Марисоль отвисла челюсть, плечи опустились, и она попятилась назад, ударившись позвоночником о столбик кровати. Она дрожала, словно раздуваемая ветром лента, уничтоженная одним-единственным обвинением.

50

Это было то самое подтверждение, в котором так нуждалась Эванджелина, но ощущения триумфа почему-то не было, пока она наблюдала за своей сводной сестрой, с трудом подбирающей слова.

Марисоль открыла рот, но издала лишь всхлип. Слабый, без намека на слезы.

Но Эванджелина знала, что не может позволить снова одурачить себя только потому, что Марисоль выглядела словно невинный ягненок.

– Я… сожалею о Люке. Но клянусь, я… я не накладывала заклятие на Тиберия. – На ее худом лице мелькнула вспышка боли. – Я усвоила урок после того, что случилось с Люком, после всех имен, которыми меня нарекли в газетах, хотя, полагаю, я действительно заслужила это. Но ты должна поверить мне, Эванджелина. Я никогда не хотела причинить тебе боль.

– Ты украла парня, которого я любила, а потом выставила меня убийцей. Разве это могло не причинить боли?

– Я не выставляла тебя убийцей. Как ты можешь так думать? Я только что спрятала тебя. До сих пор прячу, а если бы хотела, чтобы тебя поймали за убийство, просто позвала бы солдат за моей дверью. Но я этого не сделала, и не собираюсь делать. – Марисоль закрыла рот, более решительная, чем Эванджелина когда-либо ее видела.

Однако то, что Марисоль не была совсем бессердечной, еще не означало, что сводная сестра невиновна. Она призналась, что наложила заклятие на Люка. Эванджелину не обмануть, вызвав сочувствие к Марисоль из-за ее содрогающейся груди, умоляющих глаз или того, как надломился ее голос, когда она заговорила.

– Знаю, ты мне не доверяешь, и я не могу винить тебя после всего, что я сделала с Люком. Но я действительно не хотела причинить тебе боль.

– Тогда почему ты это сделала? – спросила Эванджелина. – Почему ты выбрала его, если не для того, чтобы причинить мне боль?

Огонь в очаге потрескивал, наполняя комнату волной тепла. Марисоль прерывисто выдохнула.

– Я никогда раньше не применяла заклинания, даже не думала, что они сработают. Но, наверное, я завидовала тебе, – призналась Марисоль. – У тебя было столько свободы и уверенности в том, кто ты есть и во что веришь. Ты даже не пыталась вписаться в общество, как мне всегда твердила мама. Сохранила странный цвет волос и говорила о сказках так, как будто они реальны и все остальные тоже в них верят. Ты должна была стать отверженной, но люди любили тебя и твою маленькую лавку странностей, и, хотя твоего отца больше нет, он бы гордился тобой. А у меня была мама, которая хотела, чтобы я сидела прямо и выглядела красиво. Но я никогда не была достаточно хорошенькой, потому что не могла привлечь внимание ни одного ухажера, и мама не переставала напоминать мне об этом день за днем.

Марисоль смахнула несколько слезинок. Она казалась такой прекрасной в коридоре, а сейчас выглядела несчастной. Обнимала себя за плечи, еще больше съежившись, пока ее тело сотрясали рыдания. И Эванджелина не могла не проникнуться к ней сочувствием.

Слова Марисоль ошеломляли – никому бы не нравилось, когда его называют странным или отверженным, – и выбор слов был ужасен. Но и мать Марисоль была ужасна, всю жизнь подкармливая собственную дочь ядовитыми идеями.

– Однажды я не выдержала и решила, что постараюсь быть немного похожей на тебя. Я изучала… магию. – Марисоль закончила говорить шепотом, как будто это все еще заставляло ее нервничать. – Одна из кулинарных книг, которые ты мне подарила, на самом деле оказалась книгой заклинаний. Полагаю, я выбрала Люка, потому что он был добр к тебе. Я знала, что ты тайком встречаешься с ним. Однажды я последовала за тобой, увидела, как он смотрит на тебя, и мне захотелось того же. Я хотела кого-то доброго, того, кто произведет впечатление на маму. Но я не думала, что это сработает, не думала, что оно окажется настолько действенным.

– Почему ты не отменила его? – спросила Эванджелина.

– Я хотела, но в моей книге говорилось, что единственные способы снять заклятие – это яд вампира или убийство человека. Мне оставалось только выйти за него замуж или оставить его несчастным навсегда.

Эванджелина почувствовала первый укол вины, и ей стало труднее злиться на Марисоль. И хотя Эванджелина сомневалась, что сводная сестра полностью честна с ней, она не могла оспорить эти объяснения или осудить ее за эту часть истории, поскольку Эванджелина сама сотворила нечто подобное с Аполлоном.

– Любовное заклинание не похоже на обычную любовь, – поведала Марисоль. – Сначала это было волнующе, но оно быстро прошло. Потом все пошло наперекосяк. Я солгала о том, что Люк избегает меня. Это я пыталась разорвать отношения после второй неудачной свадьбы. Я была в ужасе от того, что может случиться, если мы попытаемся пожениться снова, и с тех пор чувствую себя несчастной. Когда мы ехали сюда, ты рассказала мне все те странные истории своей матери, и я решила найти другую книгу заклинаний, чтобы исцелить Люка, если он когда-нибудь вернется в Валенду. Вот почему кто-то видел, как я искала книги заклинаний. Не для того, чтобы причинить тебе боль, а потому что хотела все исправить. Я чувствовала себя так ужасно, Эванджелина. Ты превратилась в камень ради меня, а потом привезла сюда, чтобы я смогла начать все сначала, и все это время я жила с осознанием того, что не заслуживаю твоей доброты. Мне так жаль. Я так виновата, и мне стыдно, что не рассказала тебе раньше. Но я боялась, что ты возненавидишь меня.

– Я не ненавижу тебя, – отозвалась Эванджелина. Ее сводная сестра совершала ошибки, но Эванджелина начинала верить, что убийство не было одной из них.

Что касается любовного заклинания, которое она наложила на Люка, Эванджелина не могла винить ее. Если уж на то пошло, она даже сочувствовала Марисоль.

Эванджелина жила с тем же чувством вины и страха из-за секретов, которые она хранила. Если бы она только не боялась признаться во всем, они обе могли бы избежать боли.

– Я не стану винить тебя, если ты действительно ненавидишь меня. Клянусь, я не убивала Аполлона, и не околдовывала Тиберия, и не подставляла тебя. Но я знаю, что совершила непростительные поступки. Я заслужила звание Проклятой Невестой.

– Ты не Проклятая Невеста, – мягко сказала Эванджелина.

– Тебе не нужно повторять это. Заклинание, которое я использовала, предупредило меня о возможных последствиях. Вот почему Мойры вмешались в мою свадьбу, почему волк напал на Люка. Я знаю, что мне не следует выходить замуж за Тиберия, – пробормотала Марисоль. – Я постоянно боюсь, что с ним тоже случится нечто ужасное. Но я также продолжаю надеяться, что я достаточно настрадалась.

Марисоль закрыла глаза, и когда она пошатнулась, упала слеза. Казалось, только столбик кровати за ее спиной удерживал ее на ногах. Эванджелина представила, что если она потянет за одну из лент в волосах Марисоль, то ее сводная сестра распустится, точно моток пряжи.

Эванджелина, возможно, и хотела этого раньше, но сейчас она предпочла бы поддержать свою сводную сестру. Она потянулась и обняла Марисоль. Марисоль совершала ошибки, но она была не единственной.

– Я прощаю тебя.

Широко раскрытые, потрясенные глаза Марисоль встретились с глазами Эванджелины.

– Как ты можешь простить меня?

– Я тоже принимала неправильные решения.

Эванджелина сжала в своих объятиях сводную сестру, прежде чем отпустить. Теперь пришла ее очередь нервничать. Но Марисоль заслуживала знать правду. Было несправедливо позволять ей нести на своих плечах всю вину и верить, что Эванджелина совершенно невиновна. Эванджелина не знала, смогут ли они когда-нибудь стать настоящими сестрами, но их раны никогда не исцелятся, если некоторые из них по-прежнему будут отравлены ложью.

– Ты не единственная, кто ревновал, – призналась Эванджелина. – Мне было так больно и обидно из-за того, что ты выходишь замуж за Люка, что я молила Принца Сердец остановить вашу свадьбу.

– Ты – что? – Марисоль резко вытянулась, а ее плечи расправились.

– Я не думала, что он превратит тебя в камень…

– А что, по-твоему, должно было произойти? – выплюнула Марисоль.

Слова ударили, точно пощечина, ошеломив Эванджелину.

– Ты такая эгоистка, как и говорила моя мама. Ты разрушила мою свадьбу, превратив себя в героиню, а меня – в Проклятую Невесту.

– Это не то, что я…

– Ты позволила мне поверить, что я проклята! – Марисоль заплакала, но на этот раз слез не было. В ее глазах плескались два омута гнева.

Эванджелина думала, что Марисоль поймет, и тогда они, может быть, посмеются над этим. Но, очевидно, она совершила большой промах в своих расчетах.

– Марисоль, – позвала Эванджелина с тревогой в голосе. Если ее сводная сестра продолжит повышать тон, стражники за дверью наверняка услышат. – Пожалуйста, успокойся…

– Не проси меня успокоиться, – рассердилась Марисоль. – Я чувствовала себя такой виноватой, а ты все это время делала то же самое, если не хуже. Ты заключила сделку с Мойрой, чтобы проклясть меня.

– Это не то, что я…

– Стража! – закричала Марисоль. – Она здесь! Эванджелина Фокс в моей комнате!

51

Эванджелина и раньше считала, что Марисоль предала ее, но на самом деле это было не так. Околдовать Люка – не предательство. Предавать было некого. Эванджелина и Марисоль жили в одном доме, но никогда не были сестрами. Никогда не делились секретами, никогда не разделяли душевную боль и никогда не были так честны друг с другом, как сегодня вечером. Но Эванджелине не следовало быть настолько искренней.

– Марисоль, не делай этого, – взмолилась Эванджелина.

Вместо ответа Марисоль опустилась на пол и обхватила свои колени руками, сделавшись маленькой и уязвимой, когда дверь в ее покои распахнулась.

Эванджелина судорожно искала выход, но здесь был только балкон. Она не переживет прыжка, а времени было мало. Двое стражников, за которыми быстро следовала другая пара, ворвались в комнату, с грохотом обнажая мечи и направляя их на нее.

– Она только что созналась в убийстве принца Аполлона, – солгала Марисоль.

– Это неправда… – Эванджелина прервалась, когда несколько стражников набросились на нее, хватая, удерживая и пресекая ее слова.

– Сердце мое! Сердце мое! С тобой все в порядке? – Тиберий ворвался в открытые двери. Он звучал совсем как его брат, находившийся под проклятьем, когда бросился в объятия Марисоль. Эванджелина снова почувствовала себя глупой, поверив, что сводная сестра не околдовала его. Марисоль, может, и призналась в некоторых вещах, но, очевидно, не во всем. Она действительно стояла за всем этим.

– Отведите Эванджелину в мои покои, – приказал Тиберий.

– Дорогой, ты уверен, что это хорошая идея? – Марисоль вцепилась в его руки, превосходно изображая беспомощную девицу. – Не лучше ли отвести ее в подземелье? Запереть там, где она больше никому не сможет навредить?

– Не волнуйся, сердце мое. – Тиберий поцеловал Марисоль в лоб. – Мне просто нужно допросить ее. После я позабочусь о том, чтобы ее поместили туда, где она больше никогда никому не сможет навредить.

Стражники не проявляли особой осторожности, пока тащили Эванджелину в покои Тиберия и привязывали ее к одному из стульев. Забрав у нее кинжал Джекса, они грубо привязали ее лодыжки к ножкам стула, а руки завели за спину, перевязав на запястьях, а затем стянув веревкой, которая проходила поперек ее живота, врезаясь в ребра и затрудняя дыхание.

Тиберий не удостоил ее взглядом, пока ее связывали. Он не обращал внимания, даже когда Эванджелина снова и снова поправляла:

– Клянусь, я не убивала твоего брата!

Тиберий просто смотрел в большой очаг из черного камня и проводил рукой по своим длинным медным волосам, наблюдая, как один из его стражников разводит огонь.

Он больше не был похож на того дерзкого принца-мятежника, которого она повстречала на своей свадьбе. Морщины, которых раньше не было, очертили его рот, а глаза налились краснотой. Сейчас Тиберий не казался околдованным; он выглядел так, будто находился в трауре. И это было хорошо. Если Тиберий действительно скорбит, если в самом деле любит своего брата, как она верила, то захочет узнать, кто настоящий убийца.

Все, что требовалось от Эванджелины, – это продержаться в живых достаточно долго, чтобы Тиберий увидел синий флакон «Фантастических душистых вод Фортуны» с приготовленным ею противоядием. Она стояла в центре низкого столика, расположенного напротив нее, рядом с бутылками ликера. Если бы он только увидел его и выпил, все бы наладилось.

Эванджелина хотела привлечь его внимание к флакону, но решила, что упоминание об этом только вызовет у всех подозрения.

Она чувствовала, как каждый из присутствующих в комнате солдат относился к принцу Аполлону, судя по тому, как они смотрели на нее. С отвращением. Гневом. Неприязнью. Не было никаких намеков на жалость. Хотя Хэвелок – его личный стражник, который также присутствовал в ту ночь, когда умер Аполлон, – смотрел с сожалением. Вероятно, он чувствовал, что подвел своего принца.

Тиберий продолжал смотреть на огонь. Он взял железный наконечник в форме трезубца, опустил в разгорающееся пламя и стал наблюдать, как он становится красным.

Эванджелина вспотела, а кожа на руках стала скользкой. Она не знала, планировал ли Тиберий пытать ее каленым железом или убить, но страшилась любого из этих вариантов.

– Ваше высочество, – мягко позвал Хэвелок, – теперь, когда принцесса Эванджелина под стражей, нам следует отложить завтрашнюю свадьбу. Эта новость может…

– Нет! – Голос Тиберия звучал слегка раздраженно.

Солдаты хорошо контролировали выражения своих лиц, но Эванджелина могла поклясться, что по крайней мере у двоих из них широко распахнулись глаза при этих словах. Ей стало интересно, не подозревают ли они, что с помолвкой молодого принца что-то не так.

– Я разберусь с этим. – Тиберий вытащил раскаленное железо из огня и подул на кончик, пока оно не стало ярче. – Можете оставить нас. Все вы.

– Но… – попытался Хэвелок снова. – Ваше высочество…

– Осторожно, – вскипел Тиберий. – Если собираешься намекнуть на то, что я не справлюсь с одной связанной женщиной, то я либо обижусь, либо решу, что ты не способен завязывать узлы.

Солдаты направились к двери.

– Подождите! – взмолилась Эванджелина. – Не уходите! Его заколдовала Марисоль…

– Не порочь мою любовь! – Тиберий резко развернулся и обрушил раскаленное железо на низкий столик, разбив вдребезги одну из бутылок с ликером.

Стекло разлетелось подобно стрелам.

Жидкость зашипела.

Эванджелина судорожно втянула воздух, наблюдая, как флакон с «Фантастическими душистыми водами Фортуны» раскачивается взад-вперед.

Он упал набок.

К счастью, не разбившись.

Но был близок к этому. Эванджелине придется быть более осторожной. Об упоминании Марисоль не могло быть и речи, если она не хотела рисковать своим единственным шансом на выживание. Оставалась еще надежда, что Джекс появится в нужный момент и снова спасет ее, но она не могла на это полагаться. Насколько она знала, он все еще спал на своем диване.

Все солдаты покинули покои.

Тиберий подошел ближе, стуча сапогами по битому стеклу…

Он резко остановился и, нахмурившись, посмотрел на опрокинутый флакон с противоядием.

– Как это сюда попало? Ненавижу эти штуки. – Он взял бутылочку двумя пальцами и поднес ее к огню.

«Нет! Нет! Нет!» – хотелось кричать ей.

Но флакон сотворил свое волшебство, не позволив Тиберию выбросить его в огонь. Тиберий остановился, еще раз взглянул на зелье, вытащил пробку ртом и сделал один глоток.

Эванджелина почувствовала, как в ней разгорелась надежда.

Но через несколько секунд Тиберий оторвал бутылку от своих губ. Он вздрогнул и окинул напиток недобрым взгляд.

– Когда стану королем, эти воды станут первыми, что я объявлю вне закона.

Тиберий взвесил раскаленную кочергу в руке, словно решая, как ему поступить.

Эванджелина старалась делать неглубокие вдохи. Ей нужно было выиграть время, чтобы противоядие подействовало. Она сомневалась, что мольбы помогут, но, возможно, ей удастся заставить его говорить, не вызывая бурной реакции.

– Когда мы виделись в последний раз, ты сказал, что при нашей следующей встрече ты расскажешь мне, почему исчез.

Горький смех.

Еще один глоток.

Еще одно пожатие плечами.

– Я исчез после того, как мы с братом повздорили из-за тебя, – хмуро ответил Тиберий. – Я сказал ему, что ты не спасительница, как все утверждают. Сказал, что ты станешь его погибелью.

– Почему ты так думаешь?

– Имеет значение лишь то, что я оказался прав. – Принц направил раскаленное железо прямо на горло Эванджелины.

– Нет… я не делала этого. – Эванджелина раскачивала стул, отчаянно надеясь, что каким-то чудом он упадет достаточно сильно, чтобы ручки и ножки сломались и освободили ее. Но стул был слишком тяжелым. Она даже не смогла его сдвинуть с места.

– Я не убивала твоего брата…

– Знаю, – отозвался Тиберий. – Я всегда знал это.

– Ч-что… – пробормотала Эванджелина. Он говорил то, что она надеялась услышать, но наследный принц по-прежнему выглядел так, словно не собирался ее отпускать. Его веснушчатое лицо напоминало упрямого солдата, получившего приказ, который он твердо намерен выполнить. – Я не понимаю, – сказала Эванджелина. – Если ты знаешь, что я невиновна, зачем ты это делаешь?

– Слишком опасно оставлять тебя в живых. – Тиберий решительно покачал головой, хотя Эванджелина почувствовала, что он не получает от этого никакого удовольствия.

Он сделал еще один глоток из флакона с противоядием, а затем оттянул воротник своего полосатого камзола, обнажив мрачную, черную татуировку в виде сломанной отмычки.

– Ты знаешь, что это такое?

Эванджелина покачала головой.

– Это символ Протектората.

«Протекторат». Она слышала это название раньше. Но где? Ее сердце учащенно забилось, пока она старалась собрать мысли воедино. И когда вспомнила, сердце замерло.

Аполлон рассказал ей о Протекторате в ту ночь, когда делился историями об Арке Доблестей. Они присутствовали в первой версии истории, где Доблести сотворили нечто ужасное. Аполлон сказал, что Протекторат – некое тайное общество, ответственное за защиту обломков Арки Доблестей и следящее за тем, чтобы она никогда больше не была открыта.

Эванджелина снова взглянула на татуировку Тиберия в виде сломанной отмычки. Матриарх Фортуна носила на шее цепочку с похожим ключом. Должно быть, она тоже была членом Протектората, и как только заподозрила, что Эванджелина была той девушкой, упомянутой в пророчестве, державшем Арку Доблестей запертой, попыталась ее убить.

Надежда Эванджелины разбилась и умерла.

Тиберий сделал еще один глоток из флакона, который по-прежнему держал в руках. Даже если противоядие подействует и излечит его от искусственно вызванной любви к Марисоль, Эванджелина знала, что живой из этой комнаты ей не выбраться. Нет, если Тиберий верит, что она является частью пророчества, исполнение которого позволит Арке Доблестей открыться и выпустить в мир ужасное творение Доблестей.

– Мне жаль, Эванджелина. – Голос Тиберия ожесточился, а его руки настолько крепко сжали раскаленное железо, что побелели костяшки пальцев. – Судя по выражению твоего лица, я предполагаю, что ты знаешь про Протекторат. Поэтому понимаешь, что я должен сделать и почему.

– Нет, – ответила Эванджелина. – Я не понимаю, как ты можешь убить кого-то из-за истории, искаженной проклятием. Твой брат поведал мне, что существует две разные версии. В одном, Доблести…

– Неважно, какая версия истории правдива! – На его челюсти заиграли желваки. – Арка Доблестей не может быть открыта, поэтому ты должна умереть. Я понял это, как только увидел твои волосы. Ты – предсказанный пророчеством ключ. Ты была рождена, чтобы открыть ее. – Тиберий снова поднял железо, поднеся его опасно близко к ее коже.

У Эванджелины перехватило дыхание.

У нее оставалось все меньше шансов отговорить его от этого.

Пот струйками скатывался по его лбу и падал на разбитое стекло возле сапог. Но она смотрела на другое стекло, на почти пустой стеклянный флакон в руке Тиберия. Он почти допил противоядие. Не похоже, чтобы Сыворотка Истины разрушила чары Марисоль, но Эванджелина задавалась вопросом, не проявляются ли побочные эффекты зелья: усталость, ухудшение способности принимать решения и здраво мыслить, головокружение, неспособность лгать и желание раскрыть все невысказанные истины.

Тиберий определенно не мог лгать, иначе не сказал бы ей, что не верит в ее виновность. Возможно, если она надавит на него достаточно сильно, то вынудит его каким-то образом признаться стражникам в правде. Или, наконец, заставит его рассказать, в чем заключалась суть пророчества. Тогда, возможно, ей удастся доказать, что она не та девушка из пророчества. Может быть, это просто совпадение, что она похожа на ту девушку.

– По крайней мере, скажи мне, что говорится в пророчестве об Арке Доблестей. Если ты собираешься убить меня, думая, что там упоминается обо мне, разве я не заслуживаю знать правду?

Тиберий взболтнул синие остатки во флаконе, казалось, разрываясь между выпивкой, разговором или прекращением всего этого прямо сейчас. Но ее теория о побочных эффектах противоядия, должно быть, оказалась верна. Он, похоже, не мог удержаться от раскрытия секретов. Через мгновение он начал декламировать:

– Эта арка может быть открыта только с помощью ключа, который еще не выкован.

– Зачатая на севере и рожденная на юге, ты узнаешь этот ключ, потому что она будет увенчана короной из розового золота.

– Она будет и простолюдинкой и принцессой одновременно, беглянкой, несправедливо обвиненной, и только ее добровольно отданная кровь откроет арку.

Эванджелина обмякла в своих оковах. Пророчество оказалось таким коротким. И почти каждая его часть подходила ей. Она слышала, как матриарх Фортуна говорила, что она увенчана короной из розового золота и что она была одновременно и простолюдинкой и принцессой. Тогда это было неправдой, но сейчас все изменилось. Она стала также беглянкой, ошибочно обвиненной в преступлении благодаря тому, кто убил Аполлона. Эванджелина не знала, где была зачата: ее родители всегда шутили, что нашли ее в ящике с диковинками. Теперь же она задалась вопросом, была ли причина, по которой они скрывали правду, – знали ли они об этом пророчестве? Видели ли они в ее розово-золотистых волосах и ее происхождении знак того, что когда-нибудь пророчество сбудется?

Но имелась одна строчка в пророчестве, которая никогда не сбудется, – это она могла гарантировать. Осталось только убедить в этом Тиберия.

– Ты сказал, что только моя добровольно отданная кровь откроет арку, и это значит, что я должна хотеть ее открыть, а я не хочу.

– Не имеет значения. – Тиберий бросил на нее мрачный взгляд. – Магические вещи всегда стремятся делать то, для чего они были созданы.

– Но я не магическая вещь, я просто девушка с розовыми волосами!

– Хотел бы я, чтобы это было правдой. – Его голос надломился. – Я не хочу убивать тебя, Эванджелина. Но эта арка должна оставаться запертой. Доблести обладали слишком большой властью. Они не были злыми, но делали то, чего никогда не должны были делать.

Тиберий допил остатки противоядия, и на этот раз он направил железо ей в сердце.

– Подожди! – воскликнула Эванджелина. – Не откажешь мне в последней просьбе? Не думаю, что Аполлон хотел бы, чтобы ты убил меня.

– Мне очень жаль, правда жаль, но ты не выйдешь из этой комнаты живой.

– Я не прошу пощадить меня. – Ее голос дрогнул. Если ничего не сработает, это могут быть ее последние слова. – Я просто прошу тебя позвать свою стражу. Расскажи им о моих преступлениях, а потом позволь одному из них убить меня. Твой брат бы не хотел, чтобы ты убивал его жену.

Тиберий нахмурился. Но Эванджелина заметила, как на его лице промелькнула нерешительность. Он чувствовал, что это плохая идея, но его рассудок помутился благодаря противоядию, заставляя его сомневаться.

– Пожалуйста. Это моя последняя просьба.

Тиберий медленно опустил кочергу.

Солдат позвали обратно, но Тиберий не стал тратить время на любезности.

– Мне нужно, чтобы вы убили ее. – Он вложил раскаленную кочергу в руку ближайшего стражника, которым оказалась высокая женщина с тяжелой косой и яростью в глазах.

– Подожди, – выдохнула Эванджелина, надеясь, что она не совершила ужасный просчет. – Сначала ты должен рассказать им о моих преступлениях.

– Эванджелина Фокс, – выдавил Тиберий, – ты приговорена к смерти за преступление… – Его челюсть, казалось, отвисла. Он открывал и закрывал рот, но не смог произнести ни слова.

– Ты не можешь этого сказать, не так ли? – поинтересовалась она. Ее противоядие, может, подействовало не так, как она надеялась, но оно сработало. Побочные эффекты Сыворотки Истины могут включать… неспособность лгать.

Эванджелина готова была заплакать от радости. Хотя Тиберий выглядел так, словно действительно хотел ее убить.

– Что ты наделала? – Он сердито посмотрел на пустой флакон в своих руках. – Ты отравила меня?

– Я дала тебе Сыворотку Истины, поэтому ты не можешь сказать, что я убила твоего брата. Спроси его, – умоляюще попросила Эванджелина женщину-стражницу, держащую раскаленное железо. – Спроси его, кто убил Аполлона.

– Прекрати это, – приказал Тиберий стражнику. – Она… она…

Стражница подняла кочергу, но замешкалась, услышав заикание принца.

– Разве ты не видишь? Она накормила меня какой-то магией, – прорычал Тиберий, и на его лбу выступили капельки пота. – Она явно… – Но он не мог сказать того, что не было правдивым.

– Он продолжает отпираться, потому что не может лгать, – поведала Эванджелина, – и знает, что я невиновна. У меня не было ни причин, ни желания убивать Аполлона. Я бы ничего не выиграла от этой смерти, но зато многое бы потеряла, и Тиберий это знает.

– Она… она… она говорит правду… – Лицо принца покраснело. – Эванджелина не убивала моего брата. Это сделал я.

52

Тиберий пошатнулся.

Если бы Эванджелина стояла, она, несомненно, тоже потеряла бы равновесие.

Она ожидала, что он попытается вернуть признание обратно или выхватить у стражника кочергу, чтобы пронзить ее насквозь. Разве не так поступил бы убийца? Но, возможно, не только побочные эффекты противоядия вырвали из Тиберия признание.

Вместо того чтобы сопротивляться, Тиберий рухнул на колени и закрыл лицо руками.

– Я не хотел его убивать. Это должна была быть ты. – Глаза, омраченные горем и болью, встретились с ее глазами. – Я не хотел причинять боль своему брату. Я нашел яд – слезы одной из Мойр, которые должны были действовать лишь на женщин. Но, похоже, эта история была ложью. – Слезы наконец-то потекли по щекам Тиберия длинными, бесконечными реками.

Это напоминало то, как она плакала из-за слез ЛаЛы, только его душевная боль была совершенно реальной. Тиберий рыдал так, как плачут лишь сломленные, и Эванджелина не могла не заплакать вместе с ним. Она снова плакала по Аполлону, плакала от облегчения, плакала, потому что все еще жива, и плакала по Тиберию. Не по той его стороне, что пыталась убить ее, а по той, что по ошибке убила собственного брата. Эванджелина не знала, каково это – иметь брата или сестру, а учитывая все, что произошло между ней и Марисоль, она сомневалась, что когда-нибудь узнает. Но Эванджелина знала, каково это – потерять семью, и она не могла до конца осознать, что ответственна за эту потерю.

Она не знала, как долго они сидели и плакали. Могли пройти половина ночи, несколько часов или минут, которые растянулись так, что казались вечностью.

Женщина-стражник, готовившаяся убить ее, сразу же отвязала Эванджелину, но двое других стражников лишь после рассвета вывели Тиберия, чтобы отвести в камеру. Он не пытался сопротивляться.

– Что происходит? – Марисоль выбрала этот момент, чтобы выйти из своей комнаты. – Тиберий…

Поверженный принц поднял голову, и выражение страдания на его лице ненадолго исчезло, не сменившись на этот раз любовью.

– Если увижу тебя снова, я убью и тебя.

Казалось, заклятие наконец-то разрушилось, но Эванджелина не знала, случилось ли это благодаря противоядию или Джекс оказался прав в том, что настоящая любовь достаточно сильна, чтобы развеять любовные чары, – а любовь Тиберия к своему брату вырвалась наружу, когда он признал правду. Он снова повернулся к Эванджелине.

– Что касается моей последней просьбы… я больше не желаю видеть ее лицо.

– Нет… любовь моя! – Марисоль начала плакать, продолжая свое театральное представление, даже когда Эванджелина приказала стражникам запереть ее в комнате до дальнейших распоряжений. Как и Тиберий, она больше не желала видеть свою сводную сестру.

Эванджелина не могла винить во всем случившемся Марисоль. Марисоль не была той, кто отравил ее или Аполлона. Но Эванджелина гадала, что бы произошло, не околдуй Марисоль Люка. Вмешалась бы судьба в ход ее жизни, превратив Эванджелину в девушку из пророчества об Арке Доблестей? Или все сложилось бы иначе и для нее, и для Люка, и для Аполлона с Тиберием? Суждено ли ей было оказаться здесь или это всего лишь один из многих возможных путей? Она никогда этого не узнает, но у нее создалось ощущение, что этот вопрос будет преследовать ее вечно.

Эванджелине не понадобилось много времени, чтобы превратиться из беглянки обратно в принцессу. Ее поселили в еще незапятнанных королевских покоях, где ревел очаг и лежало множество толстых кремовых ковров, чудесно ощущавшихся под ее усталыми ногами. Все, казалось, хотели поухаживать за ней, восклицая, как они рады, что она в безопасности, и как все они знали, что она не могла убить принца Аполлона.

Эванджелина не была уверена, что верит всем этим словам, но смирилась со всеобщей суетой.

По настоянию слуг она приняла ванну и переоделась в более удобное платье из белого атласа с черной нижней юбкой в полоску и лифом, отделанным красивой черной вышивкой. Северяне не носили траур, облачившись полностью в черное, но было принято надеть хотя бы часть.

После этого в ее покои было вызвано еще больше стражников, слуг и полусонных дворцовых чиновников. В течение нескольких часов служанки подносили Эванджелине горячую еду, а чиновники высказывали просьбы и предложения, очень похожи на приказы. Джекс все еще не появился, и она старалась не беспокоиться об этом. Может, он не пришел, потому что ее имя было оправдано?

Несколько часов назад к Кристофу Найтлингеру в «Ежедневную Сплетню» был отправлен посыльный, чтобы распространить известие о невиновности Эванджелины. Учитывая, как быстро разлетаются здесь сплетни, об этом уже, вероятно, знало все королевство.

Но Эванджелине все равно хотелось повидаться с Джексом и самой сообщить ему новости. С тех пор как доказала свою неповинность, ей не терпелось увидеть лицо Джекса, когда она поделится тем, что столкнулась лицом к лицу с Марисоль, выяснила, кто на самом деле убил Аполлона, и обелила свое имя без чьей-либо помощи.

Только теперь, когда время близилось к вечеру, ее нетерпение сменилось теснотой в груди.

Почему Джекс не появился в Волчьей Усадьбе? Он должен был увидеть ее записку. Разве что он все еще спит? Вчера Эванджелину позабавила мысль о том, что Джекса одолеет дремота, а сейчас она ее пугала. Что, если его усталость не была просто побочным эффектом от вампирского яда?

– Мне нужно пальто, – сказала она.

Одна из многочисленных служанок, снующих в комнате, подошла ближе к теплящемуся огню.

– Хотите, я подложу еще одно полено?

– Нет, мне нужно выйти, – ответила Эванджелина. Она знала, что никто не хотел, чтобы она покидала Волчью Усадьбу. Совет Великих Домов, в который теперь входила и Эванджелина, должен был собраться в кратчайшие сроки, чтобы обсудить, что делать теперь, когда один наследник мертв, а другой находится в тюрьме. В любую минуту ее могли вызвать на встречу с ними, но Эванджелина не могла больше сидеть и ждать. Ей нужно было быстро добраться до шпиля и проверить Джекса.

Эванджелина понимала, что не должна так сильно волноваться, но не могла не переживать о том, что что-то случилось.

– Ваше высочество. – Солдат возле двери прочистил горло. – Только что прибыл один джентльмен, и он настаивает на встрече с вами. Он…

– Впустите его. – Эванджелина не дала стражнику закончить. Похоже, она напрасно беспокоилась о Джексе.

– Боюсь, он сейчас не со мной. Мы разместили его в солнечной комнате для приема гостей.

– Я отведу вас к нему, ваше высочество, – сказал Хэвелок.

Эванджелина предпочла бы пойти одна. Но Хэвелок был единственным стражником, что прежде не смотрел на нее с неприкрытой ненавистью. Он также предложил Тиберию отложить свадьбу с Марисоль, что демонстрировало его храбрость и хорошую интуицию. Если кому Эванджелина и могла доверить свою безопасность, то только, вероятно, Хэвелоку.

Когда они вышли за дверь, раздались новые протесты:

– Члены совета уже в пути!

– Вы не можете уйти сейчас!

– Вы слишком устали… вы потеряете сознание, если пройдете весь этот путь пешком!

А затем в ее голове раздался более низкий голос, говорящий только с ней:

«Лисичка. Где ты?»

«Самое время, – подумала Эванджелина. – Направляюсь к тебе прямо сейчас».

«Не надо, – голос Джекса прозвучал обеспокоенно. – Я сам приду к тебе».

Эванджелина поймала себя на том, что улыбается. Ей понравилось, что он переживал.

«Просто дождись меня», – подумала она. Она уже была в пути. И ей казалось, что это не очень далеко.

Эванджелина бывала в ярко освещенной солнечной комнате для приема гостей один раз, вместе с Аполлоном. Он проводил для нее и Марисоль экскурсию по Волчьей Усадьбе, когда они только переехали в замок. Она была заворожена прекрасной крепостью, которую Вульфрик Доблестный, если верить слухам, построил в подарок своей жене Оноре. Эванджелина представляла, что за каждым гобеленом скрываются потайные ходы, а под коврами спрятаны люки. Но теперь, когда усталость затуманивала зрение, все вокруг казалось размытым пятном из камней и сводчатых потолков, каминов, сражающихся с бесконечными сквозняками, канделябров, заполненных незажженными свечами, случайного бюста и не очень редких портретов Аполлона.

Когда она проходила мимо портрета Аполлона и Тиберия, обнявших друг друга за плечи, ей пришлось остановиться. Аполлон выглядел таким счастливым и энергичным. Так же он часто смотрел на нее. Эванджелина думала, что взгляд его излучал очарование из-за магии, но теперь ей было мучительно интересно, а не было ли все реальнее, чем она верила, – не была ли она права, надеясь, что они действительно могли полюбить друг друга. Но она никогда не узнает. На вопрос «что, если» никто никогда не знал ответа.

Эванджелина снова двинулась в путь, следуя за Хэвелоком в зал без окон и гобеленов, освещенный грубыми факелами, где пахло землей, дымом и тайнами. Может, она и посещала солнечную комнату для приема гостей всего раз, но это место было совершенно незнакомо.

– Это верный путь? – спросила она.

– Нам пришлось пойти в обход, – ответил Хэвелок. Его лицо было бесстрастным, идеальный солдат на службе во дворце.

Если бы не ползущее по коже чувство тревоги, заставившее ее снова насторожиться, Эванджелина поверила бы ему.

«Ты заблудилась, Лисичка?» – снова раздался голос Джекса, но звучал он словно бы издалека.

«Может, тебе все-таки стоит прийти ко мне», – подумала она в ответ.

Затем обратилась к Хэвелоку:

– Я думаю, нам стоит развернуться.

– Это было бы ошибкой, – раздался мелодичный голос у нее за спиной.

53

Эванджелина резко обернулась.

Девушка была примерно ее возраста. Ее лицо было круглым, а длинные темные волосы были завязаны на затылке, открывая взору отметину в виде звездочки цвета смородинового вина на левой щеке.

– Кто ты такая? – спросила Эванджелина.

Девушка была одета как дворцовая служанка: в маленький чепчик и шерстяное платье с кремовым передником, – хотя Эванджелина в этом сомневалась. Ее одежда, казалось, была позаимствована, потому что плохо сидела на ней, и Эванджелина никогда раньше не встречала эту девушку. Ее родимое пятно не осталось бы незамеченным.

– Что происходит? – Она потянулась за кинжалом Джекса, запрятанным в поясе ее траурного платья. Его у нее отобрали при задержании, но он был одной из первых вещей, которые она забрала обратно.

Девушка подняла руки в примирительном жесте, обнажив татуировку на внутренней стороне запястья: круг из черепов, напомнивший Эванджелине о чем-то, что ее измученный разум не мог вспомнить.

– Мы с Хэвелоком не желаем навредить тебе. Мы должны тебе кое-что показать.

Эванджелина крепче сжала кинжал.

– Прошу простить меня за то, что я несколько сомневаюсь.

– Принц Аполлон жив, – объявил Хэвелок.

Эванджелина покачала головой. Она верила во многое, но не в людей, воскресших из мертвых.

– Я видела, как он умер.

– Вы видели, как его отравили, но это не убило его. – Девушка одарила Эванджелину дразнящей улыбкой. В ней одновременно смешались и вызов и дерзость.

Она определенно не была служанкой, и Эванджелина хотела выяснить, кто она такая, но не это казалось сейчас важным.

– Если Аполлон жив, то где он?

– Мы спрятали его, чтобы он был в безопасности. – Хэвелок сделал несколько шагов вперед и откинул ковер, открывая люк, который вел на лестничный пролет. – Он там, внизу.

Эванджелина скептически посмотрела на него.

Но когда Хэвелок и незнакомка спустились по лестнице, оставив ее одну, любопытство Эванджелины взяло верх. Она решила последовать за ними.

На лестнице в основном царила темнота, и с каждой ступенькой ее сердце билось все быстрее. Если Аполлон действительно был жив, то она все еще была замужем. У них все еще был шанс на будущее, о котором она только что раздумывала. Она попыталась воспрянуть духом. Но если Аполлон заботился о ней, почему тогда прятался во дворце, пока она спасалась бегством?

Эванджелина бы поняла, если он все еще был расстроен из-за снятия заклинания Джекса. Но несколько часов назад его брат чуть не убил ее. И Эванджелина точно умерла бы в ночь своей свадьбы, если бы не Джекс. Неужели Аполлон не знал об этом? Или он считал, что она заслуживает смерти?

Приближаясь к подножию лестницы, Эванджелина надеялась, что Аполлон жив, но это казалось непростой задачей. Раньше, когда она верила, что все вокруг – знак, а ее путешествие на Север предвещает счастливый финал, Эванджелина даже бы не сомневалась, что всего в нескольких метрах ее ждет второй шанс. Сейчас она не знала, чего ожидать и чего она в самом дела хотела. Если Аполлон даст ей еще один шанс, воспользуется ли она им? Нужен ли ей был шанс или она просто хотела получить свое «долго и счастливо», которое, как Эванджелина думала, он мог ей дать?

Последняя ступенька скрипнула под сапогами Эванджелины. Помещение за дверью оказалось маленьким, с низким деревянным потолком и недостаточным количеством освещения. Воздух был застоявшимся и немного спертым, и почти сразу Эванджелине захотелось уйти.

Это было ошибкой. Позади Хэвелока и девушки на спине лежал Аполлон, но выглядел он неважно. Он не выглядел живым.

Эванджелина почти беззвучно позвала Джекса, чтобы предупредить его о том, что она в опасности.

Но девушка быстро сказала:

– Аполлон находится в подвешенном состоянии. Знаю, он выглядит мертвым, но ты можешь прикоснуться к нему.

– Пожалуйста, – мягко добавил Хэвелок. – Мы пытались оживить его, но нам кажется, что вы, возможно, единственный человек, кто может вернуть его.

Эванджелина даже не была уверена, что верит в то, что Аполлон на самом деле жив. Он лежал на массивном деревянном столе, неподвижный, словно труп. Его глаза были открыты, но даже на расстоянии они казались плоскими, как осколки морского стекла.

Ей все еще хотелось сбежать. Но Хэвелок и незнакомка смотрели на нее с таким ожиданием во взглядах, и они не пытались причинить ей боль или заманить в ловушку. Если бы она ушла, Эванджелина сбежала бы от надежды, а не от опасности.

Она осторожно приблизилась к столу.

Аполлон был одет так же, как и в их первую брачную ночь, – в одних брюках. Масло с его груди, к счастью, стерли, оставив лишь янтарный кулон и татуировку с ее именем. Она опасливо коснулась его руки.

Его кожа оказалась холоднее, чем должна быть у человека. Его тело не дрогнуло. Но когда она положила руку ему на грудь, то через минуту почувствовала это. Всего один едва заметный удар.

Ее сердце тоже вздрогнуло. Он действительно был жив!

– Как вы двое узнали об этом? И почему никто больше не знает? – Эванджелина снова оглядела комнату, в которой не было ничего, кроме стола с лежащим на нем Аполлоном и еще одной небольшой стойки, где стояли емкость с водой и несколько тряпок.

– Мы не знали, кому можем доверять, – ответил Хэвелок. – Я был там в ту ночь, когда Аполлон был отравлен. Был с вами в комнате после, пока вы заливались слезами. Это преследовало меня, заставляло думать, что вы, возможно, невиновны. Я знал, что вы ничего не выиграете от смерти, в отличие от его брата. Не хотел думать, что принц Тиберий пытался убить Аполлона. Но когда Тиберий почти сразу обручился, несколько других стражников тоже стали подозревать неладное. Мы забрали тело Аполлона из королевского морга и связались с Федрой.

– Федра Проклятых к вашим услугам. – Девушка снова сверкнула улыбкой, которая заставила Эванджелину подумать, что она должна знать это имя. – Разве вы не слышали обо мне? – Федра надулась.

– Федра, продолжай, – попросил Хэвелок. – Кто-нибудь скоро заметит, что принцесса исчезла.

– Ладно, ладно, – фыркнула Федра. – Я довольно известна в некоторых кругах тем, что обладаю особыми талантами. Могу украсть секреты, которые люди уносят с собой в могилу. Хэвелок думал, что если я навещу труп вашего принца, то смогу узнать некоторые из его секретов, в том числе и о том, кто его убил. Но у Аполлона нет никаких секретов. А секреты есть у каждого, даже если это потаенный страх перед гусеницами или маленькая ложь, которую они рассказали соседу. Именно тогда мы поняли, что Аполлон не умер. Какой бы яд ни был применен, он не убил его, а ввел в это подвешенное состояние.

– Что такое подвешенное состояние? – поинтересовалась Эванджелина.

– Оно останавливает жизнь, – ответила Федра. – Если его не пробудить, принц Аполлон может оставаться в таком состоянии веками, не старея. Существует не так много историй об этом. Считается, что Онора Доблестная использовала его как часть своего исцеления – для людей, которым она не могла помочь сразу. К сожалению, никто не знает, как она это делала или как пробудить кого-то из этого состояния. Предположительно эта практика была утрачена вместе с ее смертью. Но мы подумали, что вы могли бы помочь. – Федра посмотрела на Эванджелину точно так же, как люди смотрели на нее сразу после того, как она вернулась из каменного состояния, как будто она была героиней, о которой писали газеты.

Эванджелина чувствовала себя скорее измотанной, чем героиней, но впервые за свою жизнь она не считала нужным опровергать все истории о ней. То, что она сделала в тот день в Валенде, было мужественным. Люк действительно был околдован, и она помешала ему жениться на девушке, которая наложила на него заклятие. Тогда Эванджелина превратила себя в камень, чтобы спасти его и остальных участников свадебного торжества. Может, она и сделала это главным образом потому, что чувствовала ответственность за то, что с ними произошло, но это вовсе не значит, что ее поступок не был храбрым. Иметь веру – это храбрость.

Но Эванджелина не верила, что храбрости хватит, чтобы спасти Аполлона. Что, по их мнению, она могла сделать для него?

В некоторых рассказах ее матери поцелуи могли исцелять так же, как поцелуй Джекса мог убивать. Но эти поцелуи почти всегда были связаны с истинной любовью.

Конечно, эти истории тоже прокляты. Так кто, кто знал, что на самом деле было правдой?

– Я могу попробовать поцеловать его, – сказала она.

Федра неуверенно улыбнулась ей. Хэвелок серьезно кивнул.

Эванджелина поднесла руку к щеке Аполлона и прижалась губами к его губам. На вкус он был как воск и проклятия, а сам он не двигался и не менялся.

Разочарование скрутило ее изнутри. Но это была всего лишь первая попытка. Если она не могла вылечить его поцелуем, возможно, сможет найти другой способ исцелить его. Может быть, она могла бы пойти к Джексу. Он однажды уже зачаровывал ее поцелуй; что, если он может…

Эванджелина прервалась. Она позабыла, что Джекс говорил ей, что в ее поцелуе никогда не было магии. Но что, если он что-то знает? Возможно, он мог бы ей помочь.

Она почти задала ему вопрос в своих мыслях. Но она снова одернула себя. Эванджелина не могла повторить ошибку, которую совершила с Люком. Она не могла пойти на сделку ради спасения Аполлона. Джекс бы не стал помогать ей бесплатно. Возможно, они больше и не были врагами, но Эванджелина не забывала, кем он являлся. В какой-то момент она подумала, что Джекс использовал ее, чтобы убить Аполлона.

Но он этого не сделал. Принц Сердец ничего не получил бы, убив Аполлона, теперь, когда Тиберий сознался.

Конечно, во время своего признания Тиберий также сказал, что яд, который он использовал, – это слезы ЛаЛы – должен действовать только на женщин. И хотя Джекс ничего не получил, отравив Аполлона, он все равно вышел победителем, превратив Эванджелину в беглянку и воплотив в жизнь еще одну строчку пророчества Арки Доблестей.

«Она будет и простолюдинкой и принцессой одновременно, беглянкой, несправедливо обвиненной, и только ее добровольно отданная кровь откроет арку».

Эванджелина снова попыталась отогнать эту мысль. Она была параноиком. Джекс сделал это с Аполлоном не из-за пророчества. Тиберий во всем сознался.

Но что, если яд Тиберия действительно подействовал только на нее? После того как Эванджелина поцеловала его, Аполлон не зарыдал так безудержно, как она, выпив зараженное вино. Что, если Тиберий отравил Эванджелину, а с Аполлоном такое сотворил Джекс, чтобы превратить Эванджелину в беглянку, несправедливо обвиненную?

Джекс говорил, что в ее поцелуях не было магии, но что, если магия была в его крови? Первые два раза, когда Эванджелина попробовала кровь Джекса, она была сладкой на вкус. Но в день ее свадьбы – незадолго до того, как она поцеловала Аполлона, – кровь Джекс была горькой. Она отпугнула призрачную лису. Что, если именно горькая кровь Джекса повергла Аполлона в это состояние?

Она отбросила и эту мысль. От размышлений у нее скрутило живот, но Эванджелина не могла не думать об этом. Ей хотелось надеяться, что Джекс не зашел бы так далеко. Но он был тем Принцем Сердец, который, согласно историям, оставлял за собой след из трупов, пока искал свою единственную настоящую любовь. Он определенно зашел бы так далеко, если бы это дало ему желаемое. А он хотел, чтобы пророчество исполнилось.

Но это не означало, что ее подозрения были верны.

Раньше она была убеждена, что убийца – Марисоль. Но теперь, оглядываясь назад, Эванджелина думала, не использовал ли Джекс навыки манипуляции и в отношении Марисоль.

В квартире ЛаЛы Джекс случайно прочел ту же книгу заклинаний, что и у Марисоль, и обнаружил, что Марисоль может быть ведьмой. Затем Джекс отвел Эванджелину в подземное царство Хаоса, где Хаос представил все так, будто Аполлона отравила ведьма. Затем Люк подтвердил, что Марисоль была ведьмой.

После этого Эванджелина почти уверилась в виновности Марисоль. Но только когда увидела в руках Джекса скандальную газету – с объявлением о свадьбе Марисоль, – она убедилась, что ее сводная сестра и есть убийца.

Возможно, это было просто совпадение, но Марисоль стала идеальным козлом отпущения. Если бы Тиберий во всем не сознался, а вместо этого выяснилось, что Марисоль наложила любовное заклятие на Тиберия, все бы с радостью поверили, что она также убила и Аполлона.

Но внезапно Эванджелина разуверилась в том, что именно Марисоль околдовала Тиберия. Джекс мог пожелать этого, чтобы подставить ее.

Было ли все так, как она думала изначально, или Джекс делал все только ради того, чтобы пророчество сбылось? Но если это Джекс, почему он оставил Аполлона в живых?

Хэвелок прочистил горло, и Федра с любопытством посмотрела на Эванджелину. Они оба, без сомнения, задавались вопросом, почему она так пристально смотрит на немигающие карие глаза Аполлона. Но Эванджелина не могла отвести взгляд. Она чувствовала, что приблизилась к решению загадки.

Федра говорила, что Аполлон может оставаться в таком состоянии веками, не старея, не двигаясь, не живой, но и не совсем мертвый. Точно такой же, какой была Эванджелина, когда ее превратили в камень.

У нее свело живот.

И тогда она поняла.

Джекс знал, что Эванджелина никогда не оставит Аполлона в таком состоянии. Вот потому Джекс и оставил его в живых: Аполлон стал разменной монетой Джекса. Если Джекс сотворил подобное с Аполлоном, то он мог его исцелить. И Эванджелина знала, чего пожелает Джекс в обмен на свою помощь. Джекс пожелает, чтобы ее добровольно отданная кровь открыла Арку Доблестей, и она готова была поспорить на что угодно, что именно так он планировал ее получить.

Он отравил Аполлона, чтобы управлять ею. Эванджелина не знала, смеяться ей или плакать.

Она знала, что из себя представляет Джекс. Эванджелина была не настолько глупа, чтобы поверить в то, что она другая или особенная и что он не уничтожит ее. Но, возможно, немного верила в это. Она верила в это настолько, что провела с ним ночь в мавзолее. А всего час назад была в ужасе от мысли, что Джекс был пойман в ловушку заколдованного сна. Эванджелина готова была броситься ему на помощь, потому что оказалась достаточно глупа, поверив, что между ними что-то изменилось той ночью в мавзолее. Когда он рассказал ей историю о Донателле, она думала, что наконец-то узнала его. Думала, что он открылся ей, стал немного человечнее. Но Эванджелине следовало прислушаться к словам людей: он – Бог Судьбы, а она для него всего лишь инструмент.

Джекс, несомненно, знал, что она захочет спасти Аполлона. Но он глубоко ошибался, думая, что она когда-нибудь откроет для него Арку Доблестей. Эванджелина сама найдет способ пробудить Аполлона, а затем позаботится о том, чтобы Джекс больше никогда никому не причинил вреда.

Джекс не был ее другом, но он научил ее, что она может открыть любую дверь, какую захочет, и Эванджелина точно знала, какую дверь ей нужно открыть следующей.

54

В другой части Волчьей Усадьбы дверь, которую не открывали столетиями, задребезжала. Ее петли заскрипели. Древесина застонала. А эмблема в виде волчьей морды, вырезанная прямо по центру, расплылась в улыбке.

Благодарности

Великолепный Север не был бы таким, какой он есть, без замечательных людей, которые поделились частичками своей магии с этой книгой.

Огромное спасибо Саре Барли за то, что поверила в эту историю с самого первого нескладного момента, когда я ее представила. Спасибо за то, что увидела магию, когда ее на самом деле не было, и за то, что помогла мне ее воплотить. Я так благодарна за то, что ты любишь книги, и за то, что всегда замечаешь недостатки в моих книгах, чтобы я могла исправить их до того, как их увидят другие.

Спасибо Дженни Бент, моему экстраординарному агенту. Чем дольше мы работаем вместе, тем больше я благодарна тебе. Спасибо за то, что ты стала первым человеком, который полюбил эту историю, и за то, что вселила в меня уверенность, когда я начала терпеть неудачи. Спасибо за твои блестящие редакторские советы и за твою бесконечную поддержку во всех больших и маленьких начинаниях.

Я не могу представить, каким вышло бы мое творчество без одобрения, любви и поддержки моей замечательной семьи. В прошлом году я особенно нуждалась во всех вас. Спасибо вам за то, что вы всегда были рядом, даже если я уже в пятисотый раз просила вас помочь придумать новое имя для персонажа. Спасибо вам, мама, папа, Мэтт Гарбер, Эллисон Мур и Мэтт Мур. Я люблю вас всех!

К моменту выхода этой книги я буду сотрудничать с Macmillan больше шести лет, и я так благодарна всем, кто там работает. Спасибо моим замечательным издателям, Бобу Миллеру и Меган Линч, а также младшему издателю Малати Чавали из Flatiron Books. Спасибо, Нэнси Трипук, Джордан Форни, Кэтрин Турро, Сэм Цукергуду и Эрин Гордон, за то, что вы были самой фантастической маркетинговой командой, и за то, что так усердно работали, чтобы поделиться своим бесконечным восторгом с читателями. Спасибо, Кэт Кенни, за твой вечный энтузиазм, и Марлена Биттнер, за то, что была рядом с самого начала. Спасибо тебе, Сидни Чон, за всю твою работу за кулисами. Спасибо тебе, Донна Нетцель, за то, что ты в очередной раз создала потрясающие интерьеры для моих книг. Спасибо Крисинде Линч, Саре Энси и Бренне Францитте за ваше невероятное внимание к деталям. И спасибо тебе, Винсент Стэнли, за то, что руководишь выпуском таких прекрасных книг.

Спасибо рассказчику Ребекке Солер, а также Мэри Бет Рош, Стиву Вагнеру и всем сотрудникам Macmillan Audio за то, что они действительно оживили «Однажды разбитое сердце» с помощью аудиокниг. Спасибо Дженнифер Эдвардс, Жасмин Ки, Дженнифер Голдинг, Джессике Бриджман, Марку Фон Баргену, Ребекке Шмидт, Софии Хинтон и всем остальным из Macmillan Sales за то, что эта книга попала на столько полок. Спасибо Александре Квилл и Питеру Дженсену из Macmillan Academic за то, что передали эту историю в руки учителей, и спасибо Талии Шерер и Эмили Дэй из Macmillan library за работу над тем, чтобы эта книга попала в библиотеки.

Спасибо вам, Эрин Фитцсиммонс и Кит Хейс, за всю работу и воображение, которые вы вложили, чтобы создать обложку для США совершенно необыкновенной. Спасибо и тебе, Келли Гейтсман. Спасибо, Вирджиния Аллин, за вашу чудесную и волшебную карту Великолепного Севера.

Огромное спасибо всем сотрудникам Hodder & Stoughton за то, что подарили всем моим книгам такой удивительный дом в Великобритании. Спасибо, Кейт Ховард, за то, что вы стали замечательным защитником этой истории, и за ваши блестящие редакторские советы. Спасибо Молли Пауэлл за то, что она подменяла Кейт, пока та была в отъезде, и за то, что с ней было так весело и приятно работать. Спасибо Лизе Перрин за создание британской обложки, достойной сказки.

Спасибо, Молли Кер Хоун, за то, что ты – жемчужина британского агентства. Спасибо, Амелия Ходжсон, за твою магию с иностранными правами. Спасибо, Виктория Лоус, за то, что ты была в центре событий, которые я бы непременно оставила без внимания. Я так благодарна за то, что являюсь частью агентства Bent.

Моим замечательным и необыкновенным друзьям! Мое сердце разрывается от любви к вам. Спасибо тебе, Стейси Ли, за долгие часы телефонных разговоров и годы замечательной дружбы. Благодаря тебе мои истории всегда получаются более душевными. Спасибо, Кристин Дуайер, за то, что никогда не считала мои идеи слишком нелепыми и всегда напоминаешь мне о том, как важно опираться на любовь. Спасибо, Керри Манискалько, за самые вдохновляющие мозговые штурмы и за бесчисленные разговоры о вампирах. Благодарю тебя, Эдриенн Янг, за твою искреннюю поддержку и за то, что всегда предлагаешь свежий взгляд. Спасибо, Анисса де Гомери, за то, что любишь Джекса даже больше, чем я. Спасибо Аве Ли, Мелиссе Альберт и Изабель Ибаньес за предварительное прочтение и содержательные отзывы. Спасибо, Кристен Уильямс, за все эти удивительные беседы о книгах и историях, а также за то, что рассматривала каждую ранее сделанную обложку. Спасибо тебе, Гита Трелиз, за твои мудрые слова. И спасибо вам, Кэти Нельсон, Дженни Лундквист, Шеннон Диттемор и Валери Техеда – за то, что вы самые лучшие.

И, наконец, я всегда благодарю Бога за то, что у меня есть возможность заниматься тем, для чего, как я чувствую, я создана.

Примечания

1

Архитрав – архитектурный термин, означающий горизонтальную перемычку, лежащую на капителях колонн.

2

Маркиза – архитектурный элемент, представляющий собой крытый железом или стеклом колпак или навес.

3

Неф – продольная и удлиненная часть интерьера храма, ограниченная (с одной или двух сторон) рядом колонн.

4

Апсида – примыкающий к основному объему здания пониженный выступ полукруглой, граненой либо сложной формы в плане; этим термином почти всегда обозначаются лишь алтарные объемы.

5

Фамилия главной героини Fox, что в переводе с английского означает «лиса».

6

Фрамуга – декоративный элемент над дверью (а иногда и по бокам) в виде рамы со стеклом, зеркалом или мозаикой.

7

Релинг – корабельный термин, обозначающий борта на судне.

8

Фестон – зубчатая кайма по краям отделки женского платья.

9

Valor – англ. «доблесть».

Content

Стефани Гарбер
Однажды разбитое сердце

Предупреждения и знаки

Часть 1. Сказка об Эванжелине Фокс

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть 2. Великолепный Север

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Часть 3. Хаос

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

Благодарности

Примечания