Всеволод Кочетов

Советская правда

© Кочетов В., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

* * *

Из речи на XXII съезде КПСС

Еще день, может быть, два, и делегаты съезда покинут этот зал. Партийные работники вернутся на свои боевые организаторские посты в республики, в области, в районы. Командиры Советской Армии вновь станут на вахту по охране границ, разъедутся по аэродромам, к ракетным установкам, на корабли. Металлурги наденут защитные синие очки возле доменных и мартеновских печей и поведут очередные плавки. Ученые войдут в свои лаборатории. Хлеборобов ждут их поля, текстильщиц – неутомимые, неумолчные ткацкие и прядильные станки. Каждый новый день вдохновенного труда все будет приближать и приближать советских людей к той заветной поре человечества, программу достижения которой начертал в эти дни наш съезд.

Вернемся к своим рабочим местам и мы, писатели, которых партия с таким обязывающим доверием называет своими помощниками.

Тысячи известных и прославленных и только-только делающих первые шаги в литературе советских писателей вместе со всем народом, волнуясь и радуясь, вчитываются и вслушиваются в каждое слово документов съезда, отчеркивая карандашами на полях газетных страниц те места в докладах, в выступлениях, которые касаются литературы и искусства, те места и слова, которыми определяются участки приложения писательских сил в грандиозных работах, все шире развертываемых партией.

«Социализм развивается не на своей собственной основе. При всех его гигантских всемирно-исторических достижениях, социализм во многих отношениях – в экономическом, нравственном, правовом и в сознании людей – носит еще отпечаток старого строя, из недр которого он вышел».

Понимание этого положения, выраженного в докладе, в значительной мере определяет наши писательские задачи в выполнении Программы партии. Мы должны видеть все то, что еще осталось в наследство нашему обществу от старого, во впечатляющей художественной форме разоблачать сущность этого старого, отжившего, хотя еще не испустившего дух. Но рядом – и это главное – мы обязаны подымать все новое, что народилось и нарождается в людях по ходу движения нашего общества к коммунизму. Видеть, замечать, утверждать каждую черту нового в человеке и в жизни – самая благородная и самая увлекательная задача литературы и искусства.

Плохая, путаная книга или скверный кинофильм не могут остановить полета нашего электровоза к коммунизму. Но все же они – мусор на пути, и для того, чтобы этот мусор смести с рельсов, нужны излишние затраты сил, которые лучше бы приложить к чему-либо иному, более полезному. И напротив, яркая по художественным достоинствам, сильная, привлекающая своими идеями книга – могучее средство воспитания народа.

«Партия, – как было сказано в отчете ЦК, – исходит из того, что искусство призвано воспитывать людей прежде всего на положительных примерах жизни, воспитывать людей в духе коммунизма». Об этом партия говорит нам не первый раз…

Партия, ее Центральный Комитет всегда помнят о нас, всегда по-отечески заботятся об идейном здоровье нашей писательской организации. И можно насчитать немало книг, вышедших в эти годы, книг, в центре которых – герои положительные, герои подлинно нашего времени: передовые рабочие, передовые ученые, колхозники, партийные работники, люди Советской Армии.

Истина требует сказать, правда, и о том, что есть еще в писательской среде угрюмые сочинители мемуаров, которые больше смотрят назад, чем в сегодняшний день или в будущее, и, в силу такого искривления взгляда, с усердием, достойным лучшего применения, копаются на свалках своей изрядно подгулявшей памяти, чтобы вновь тащить на свет божий давно истлевшие литературные трупы и выдавать их за нечто еще способное жить.

Истина требует сказать и то, что в литературной среде есть и едва обметанные желтым пушком поэтические – да и прозаические – цыпленки, которым до смерти хочется казаться грозными боевыми петухами.

И тех и других, в общем-то, можно пересчитать по пальцам, и не их унылые, однообразные ноты делают музыку в советской литературе. Наша литература велика, многогранна и красочна; она привлекает нашего и зарубежного читателя и формой своей, и богатством идейного содержания…

Прошу меня извинить, товарищи делегаты, но я не могу перечислить и десятой доли имен своих товарищей по оружию, собратьев по перу – пожилых и молодых, – которые в эти годы создали хорошие новые произведения. Немало их сейчас здесь, в зале, с делегатскими мандатами, среди участников съезда строителей коммунизма.

В свое время был решительно отметен термин «лакировщики», каким эстетствующие критики пытались клеймить писателей, которые с радостью, с гордостью, по зову собственного сердца отдали свое перо служению делу партии. Так о них сегодня уже не говорят… Но зато эстетствующие придумали кое-что старое: они или замалчивают неугодные им произведения, или говорят о них с этаким барским пренебрежением, или просто рекомендуют числить их по разряду малохудожественных. Роман о целинниках – «малохудожественно». Роман о делах и думах ставропольских колхозников, пожелавших перестраивать свои села на новый лад, – «не заслуживает внимания, узко, мелко». Роман о металлургах Урала – «коксом пахнет и чугуном», а надо бы, чтоб пахло по меньшей мере лепестками чайной розы.

Художественным такие ценители и судьи литературы скорее посчитают обнародованный типографским способом результат копания в дрязгах человеческих, в мелочах быта, в неустройствах и неурядицах. И притом без всякого зазрения совести сошлются на великую литературу, на великое искусство прошлого: вот-де было искусство так искусство.

Что верно, то верно: искусство XIX и некоторых других веков было могуче. Но разве же оно питалось отбросами, отходами человеческого бытия!

Все преодолевающая и все побеждающая любовь, чувство высокого патриотизма, неподкупная верность, готовность к самопожертвованию, мужество и отвага, сила и ловкость, ум, дружба, стремление к высоким идеалам – вот чем вдохновлялись и что воспевали в человеке великие мастера слова, резца и кисти прошлого. Они, конечно, говорили миру и об уродствах, о безобразиях, о подлости, об измене, трусости, вероломстве и продажности. Но для того говорили об этом, чтобы рядом еще выше поднялась красота человека, чтобы она противостояла уродствам и еще ярче расцветала в жестокой и неустанной борьбе с ними. Большая литература, большое искусство всегда стремились распахнуть перед человеком горизонты будущего, вселить в него бодрость, окрылить его и никогда не делали так, чтобы под их воздействием человек почувствовал себя маленьким, жалким, бессильным, чтобы он отказался от борьбы за идеалы, сложил пассивно руки и, понурив голову, отдался бы течению времен и событий.

Советская литература с первого часа своей жизни унаследовала эти черты у классической русской и мировой литературы. Социалистический реализм никогда не отвергал критику недостатков. Социалистический реализм рассматривает жизнь во всей ее сложности, во всех противоречиях, в непримиримой борьбе нового, нарождающегося со старым, обреченным. Однобокое, преимущественное изображение только недостатков суживает горизонты писателя, обедняет его мир, заслоняет от него красоту человека и жизни. Оно делает художника одноглазым.

Мы можем понять иных писателей капиталистического мира. Они дети, граждане своего общества, жизнью в котором и формируется их мировоззрение. Мир таких художников не широк. Он поистине размером с овчинку, а еще точнее – с постель, на которой и развертываются действия бесчисленного множества западных романов, рассказов, пьес и кинофильмов.

Товарищи! Если бы в мире капитала был Юрий Гагарин, был бы Герман Титов, были Валентина Гаганова, Турсуной Ахунова, Александр Гиталов и сотни, тысячи людей повседневного трудового подвига, – разве же не отправили бы наиболее талантливые тамошние писатели весь свой постельно-кальвадосный литературный мусор в мусоропровод? Разве не загорелись бы их сердца огнем подлинного вдохновения? Убежден, что если они настоящие художники, – а ведь среди них немало именно настоящих художников, – они нам завидуют. Завидуют тому обилию, тому богатству, той красоте человеческих судеб, характеров и деяний человека, какими располагаем мы, советские писатели.

Да, наше счастье в том, что нам есть о чем писать. И мы будем писать о своем героическом времени, о своем народе-труженике, строителе коммунизма.

Некоторые полагают, что тот, кто пишет о современности, о наших героях, пишет, значит, поспешно, серо, отображательски. Но Бальзак писал о своем времени – и разве серо он писал? Но Тургенев писал о самых горячих проблемах его дней – и разве не живут и сегодня его прекрасные книги? А Маяковский! В каждой строке его стихотворений бился пульс его времени. И разве устарело или серо звучит процитированное в эти дни: «Лет до ста расти нам без старости!» Еще и современней стало. Ведь и в самом деле средняя продолжительность жизни у нас идет туда, к ста годам.

Творчество Маяковского для всех нас пример беззаветного и вдохновенного служения поэта делу народа, делу партии.

Теория «дистанции» – несостоятельная теория. Если не мы, то кто же в произведениях литературы и искусства расскажет нашим современникам и нашим потомкам, особенно молодежи, нашим зарубежным друзьям об эпохе, в которую нам посчастливилось жить, о великой партии Ленина, которая по-революционному перестраивает мир?!

В выступлении Е.А. Фурцевой есть положение, в связи с которым и мне хотелось бы сказать несколько слов, хотя об этом уже и говорилось. Товарищ Фурцева сказала, что у нас, к великому сожалению, время от времени появляются плохие кинофильмы, плохие книги, по поводу которых справедливо негодуют зрители и читатели.

Да, это так. Рядом с отличной продукцией кино и литературы существует и шлак.

Но я не думаю, что такое незнание жизни вызвано только тем, что авторы плохих книг и плохих сценариев живут в Москве или в столицах союзных республик. Пересели иного писателя в кубанскую станицу, в далекое сибирское село, в Братск, в Магнитогорск – куда угодно, в самую, казалось бы, гущу жизни, а он все равно будет писать о временах новгородской Марфы-посадницы, об адюльтерах и разводах, о чем угодно, только не о тружениках Кубани, Сибири, Братска, не об их волнующих, живых, горячих деяниях.

И напротив: посели другого хоть здесь, в Кремле, в Грановитой палате, или еще выше – в боярских расписных теремах, а он, окруженный древностями, все равно будет писать о людях, подымающих целину, рабочих, об инженерах, ученых, о героях нашего дня. И хорошо будет писать!

Где живет писатель – это, конечно, немаловажно. Но еще важнее не где, а чем он живет, что волнует его, что влечет, о чем его думы, чему отдано его сердце.

Я бы сказал, что наиболее скверная продукция кино и литературы возникает не просто от незнания жизни нашего народа, а чаще всего в том случае, когда иные из нас пытаются изображать ее на манер, каким изображается жизнь на буржуазном Западе, когда на первый план в театре, в кино, в литературе, в живописи ставят формалистическое трюкачество, когда не от незнания, а отлично понимая, на что идут, отступают от правды нашей жизни, от метода социалистического реализма, когда уходят в мелочи, не видя за ними главного, героического в народной жизни.

Наш идеологический противник почти молниеносно реагирует на такие промахи и ошибки. Если фильмик в западном духе, если книга с неверным перекосом, если живопись по «творческому» методу тяп-ляп, в буржуазной прессе – бурные похвалы, ободряющие хлопки по плечу: вот, дескать, настоящее-то искусство! Возможны даже золотые медали, всяческие премии; плетутся лавровые венки.

Ну, а если писатель, художник прочно держится на позициях партийности, тут уж похвал не жди; жди только разнообразных ругательств.

Но брань противника – это еще Ленин учил – лучшая похвала. А вот когда противник хвалит да премирует, нельзя не задуматься, нельзя не насторожиться; в чем-то ты, видимо, промахнулся.

Если мы будем верны методу социалистического реализма, если мы будем верны принципам партийности, народности, – а мы не намерены отступать от них в своем творчестве, – срывы и ошибки маловероятны. Вероятнее другое: новые и новые успехи советских художников в литературе, в театре, в кино, живописи, музыке.

В последние годы в наши писательские ряды волна за волной вливаются все новые молодые, способные, талантливые прозаики и поэты, с большим увлечением пишущие о жизни народа. Это верный признак того, что мы на пороге дальнейшего мощного подъема советской литературы. Когда велики цели, то велики и дела. Литература наша, наше искусство будут достойны эпохи строительства коммунизма!

Товарищи! Впервые в истории только наша партия всем содержанием своей политики сделала гуманнейшую из идей: все во имя человека, все для блага человека. «Партия, – сказано в проекте Программы, – существует для народа, в служении ему видит смысл своей деятельности».

В служении народу, в служении делу партии видим смысл своей деятельности и мы, советские писатели.

1961

Место писателя сегодня

Насколько я себя помню, подавляющее число слышанных мною ораторов начинало свои речи словами: «Мы живем в очень сложное время…» Так было и полвека назад, так было и четверть века назад, так есть и сегодня; видимо, в мире не бывает времени не сложного; поэтому и я позволю себе для начала сказать: «Мы живем в очень сложное время». Тем более что оно и в самом деле необыкновенно сложно: в нескольких местах земного шара идет подлинная, кровавая война, в нескольких местах она вот-вот готова вспыхнуть, а повсеместно всюду, в связи с этим, люди глубоко и трудно раздумывают о своем будущем. Люди хотят знать, куда идет человечество, к смерти или к жизни, к самоистреблению или расцвету, к возврату в первобытность или к прогрессу.

Сейчас в любой стране выходят сотни и тысячи книг, авторы которых так или иначе пытаются ответить людям на эти сакраментальные вопросы. Пишут ученые, пишут социологи, пишут статистики, пишут фантасты. И их жадно читают,

Но мне кажется, что вопрос о будущем лучше всего может быть разрешен, если мы как следует разберемся в нашем настоящем. Оно, настоящее, – это фундамент будущего, и от прочности, надежности фундамента в прямой зависимости находится прочность и архитектура того здания, в котором человечество намерено обитать завтра.

Камни в фундамент укладывают собственно каменщики в фартуках белых, и те, кто в своих циклотронах до немыслимых скоростей разгоняет частицы материи, дабы взламывать атом, и те, кто сеет хлеб, и те, которые совершают попытки замены хлеба таблетками, и те, кто сегодня все еще пересекает пустыни на верблюдах, и те, кто на космических кораблях способны огибать нашу планету в считанные минуты.

Кладут эти камни и люди нашей профессии, литераторы – прозаики, поэты, драматурги… Причем литераторские камни ничуть не менее весомы, чем камни атомщиков-физиков; я даже намерен сказать, что они значительно весомей, потому что от наших книг во многом зависит, куда будут уложены камни физиков – в массивы добра или зла, послужат ли они прогрессу или регрессу, употреблены ли будут на мирные, строительные цели или послужат делу разрушения – войне.

Писатель сегодня, как, впрочем, и во все иные века и тысячелетия, – строитель. Строитель человеческой мысли, строитель общественного мнения, строитель нравственности, строитель духовного облика человека. Что такое столь древние – первые земные – книги, как индийская Махабхарата и сутры народов Южной Азии, как Библия христиан, как иные древние книги, из коих большинство ныне почитаются как священные, – что это такое, как не свод жизненных примеров, записанных первыми писателями, как не собрание мыслей тех первых писателей человечества, цель которых – совершенствование человека, стремление повлиять на его нравственность, указать ему место на земле среди других людей и определить его обязанности в обществе.

Великие книги преследуют великие цели, мелкие, а тем более, низменные книги диктуются мелкими и низменными побуждениями…

Чем характерно, как я уже сказал, наше нынешнее сложное время? Повсеместным пробуждением народов, которые веками не могли поднять головы из-за колониального гнета, из-за того, что подавлялась их национальная культура, из-за того, что их беспощадно грабили материально. Нельзя не видеть при этом, что пробуждение такое явилось из следствий того, что в 1917 году в России произошла социалистическая революция и Россия дала затем пример народного, рабоче-крестьянского многонационального государства, способного не только конкурировать с государствами капиталистического устройства, но и превосходить их в экономике, культуре, во всех проявлениях прогресса.

Народы, пробуждаясь, становясь на путь национального развития, в той или иной мере, но оглядываются на полувековой, пройденный Советским Союзом путь, в той или иной мере используют его опыт.

Прогресс сегодня – это прежде всего поддержка национальной борьбы народов, классовой борьбы, использование огромного опыта Советского Союза. Могут сказать, что это что-то вроде политики, а художник, дескать, не должен заниматься политикой, он служитель искусства, и ничто сверх этого. Но так не было никогда, так только время от времени декларируется. Никто не может сказать, будто бы великий Лев Толстой не был художником. Но кто же вместе с этим станет отрицать то, что он же, Лев Толстой, общепризнанный и непревзойденный мастер слова, влиял на миллионы умов своих современников и как общественный деятель, как критик чуждого свободе и прогрессу самодержавного строя в России. А это уже политика, как ни старайся делать вид, будто бы ее нету.

Даже, казалось бы, сугубый фантаст, а не реалист, англичанин Герберт Уэллс, отбросив с ходом времени свои крылатые фантазии, задумывался – и призывал к этому своих соотечественников – над проблемами более справедливо организованного человеческого общества, чем общество капиталистическое. А это тоже не что иное, как политика.

Писатель не может укрыться от веяний века – если, конечно, он не ремесленник и не откровенный делец от литературы, – он не может не видеть тех усилий, какие прилагает общество или, скажем точнее, передовая часть общества для осуществления социальных перемен и улучшений, его не могут не интересовать люди, стремящиеся к этим переменам, борцы за социальный прогресс. Часто это люди трудной судьбы, сильных характеров, высокого парящего духа. Если мы оглянемся на прошлое, то там почти не увидим таких мастеров слова, которые бы свои писательские силы отдавали изображению натур и жизней людей малоприметных в обществе, неактивных и заурядных.

Испанец Сервантес в полемике с авторами так называемых рыцарских романов, задумав ниспровергнуть ходульных, закованных в латы героев литературы того времени, в силу своего таланта создал, однако, не антигероя, а благороднейший образ рыцаря из Ламанчи, высокого в мыслях, в стремлениях, в поступках. Его Дон Кихот не был заурядным, он не был малоприметным и неактивным.

Я не стану говорить о Гюго с его отчетливо выраженными героями, о Флобере, – всмотритесь в творчество Золя и Бальзака. Герой их ярок, он характерен для своего класса, для своего общества, он живет в капиталистическом мире, где один закон – кто кого, и поступает в полном соответствии с этим главенствующим законом. Но он не хлюпик, он не ничтожество, нет.

Писателю участвовать в движениях за свободу народов, за социальный прогресс сегодня – это значит писать о людях тех классов, которые осуществляют это движение, которые ведут эту борьбу. Никак не стоять в стороне от главных проблем, разрешаемых сегодня человечеством. Что толку – участвовать в различных формулах и симпозиумах, ставить подписи под теми или иными декларациями, а самому при этом писать книги, уводящие читателя от жизненно острых вопросов дня? В нашей стране в предвоенные годы было создано и опубликовано немало весьма хороших деклараций, заметных призывов, обращенных, скажем, к молодежи. Они, безусловно, сыграли свою положительную роль. Но книга писателя-коммуниста Николая Островского под названием «Как закалялась сталь» одна сделала больше, чем может быть, все те документы, вместе взятые. Молодому человеку нашей страны книга эта дала притягательный образ для подражания; миллионы молодых и даже совсем юных советских граждан вступили в войну с фашизмом, соизмеряя свои мысли и поступки с мыслями и поступками героя этой книги – Павла Корчагина.

Многое, очень многое зависит от той точки зрения, с которой рассматриваются те или иные явления современной жизни. В развивающихся странах Азии и Африки, в странах, идущих по пути социального прогресса, возникает своя промышленность, своя индустрия и растет, следовательно, рабочий класс. Это класс-преобразователь, класс-строитель, класс передовой и революционный. Не видеть его – значит не видеть перемен в стране. Но и видеть его можно по-разному. Можно все свое внимание сосредоточить лишь на том, что класс этот разрушает традиции, связанные с существованием остатков феодального общества, окрасить все красками скорби по поводу рушащегося старого, и тогда, в такой окраске, рабочий класс будет представлен не как носитель прогресса, а как угрюмая толпа тупых варваров.

Или, скажем, в некоторых зарубежных странах, кстати, не далеких от места, где сейчас пребываем мы с вами, в крупных городах существуют в одних местах называемые «бриллиантовыми рынками», в других – «улицами леди», «леди-стрит» кварталы ночной жизни, где торгуют тем, что там называется «любовью», или, попросту, женским телом. Это тяжкий порок общества, не способного дать женщине иных средств для заработка на хлеб. И что же – жизнь этих кварталов тоже можно изобразить, расписать по-разному. Можно сделать это в сентиментальных тонах, вызывая слезы и жалость читателя по поводу тяжкой доли «падших созданий». Можно впасть в морализование – вот, дескать, до чего способна дойти женщина, если она нарушит… И расписать то, что она нарушила. А можно с полной правдой, без слез и морализации, рассказать о социальных корнях отвратительного явления, о том, как на эти «бриллиантовые рынки» и в железные клетки «леди-стрит» женщину гонят ее бесправие, нужда, голод. И это будет единственно верный взгляд на уродливое явление. И такая книга будет книгой, борющейся за социальный прогресс в стране, за лучшее в ней устройство общества.

Все, что я говорю сейчас, это лишь беглые мысли. Каждый волен сам избирать себе путь в литературе. Но беда в том, что помимо субъективных стремлений есть и упрямо объективные законы общественной жизни. Путь-то ты можешь избрать любой. Но далеко не каждый из этих любых литературных путей сольется с путями народных движений, с борьбой народов за социальный прогресс и свободу. Иные литературные пути могут пойти и поперек путей народных, а то даже и против них. В таком случае ты, литератор, со своими писаниями можешь оказаться не только бесполезным своему народу, а даже и повредишь ему. Может ли тебе такое творчество доставить радость?

Нет, дорогие коллеги, писателю от веяний времени никуда не уйти, в башне из слоновой кости от них не отсидеться. Да и надо ли уходить куда-то и где-то отсиживаться? Не радостнее ли быть всегда со своим народом.

Мы многому научились

Из речи на 2-м Всесоюзном съезде советских писателей

На осенней выставке работ ленинградских художников была выставлена любопытная жанровая картина. Представьте себе тесный коридорчик или что-то в этом роде. На подоконнике, в коричневом форменном платье и таком же форменном белом переднике, сидит восьми– или девятиклассница, потупясь, трогая складки передника. Перед ней такого же возраста молодой паренек, тоже потупился и тоже молчит. Вдали (это видно через приоткрытую дверь) танцуют их сверстники.

Школьный бал.

Посетители выставки останавливались перед этой картиной и не без удовольствия ее рассматривали. Она очень хорошо выполнена в смысле живописной техники. Но вот интересно, какие при этом высказывались мнения. Одни говорили: «Как живые!» Другие говорили: «Точь-в-точь так и бывает в жизни». Никаких иных мыслей, никаких более серьезных дум эта столь старательно сработанная картина не пробуждала. Человек шел от нее дальше и забывал о ней. Может, перед некоторыми вставало отрочество. Человек вспоминал молодость, и от этих воспоминаний у него пощипывало в сердце.

Да, картина могла вызывать только пощипывание в сердце у тех, кто склонен к сентиментальности, и больше ничего. Она могла служить иллюстрацией к какой-нибудь из многочисленных повестей Лидии Чарской, вроде «Люды Власовской» или «Большого Джона», где были гимназические балы, дортуары, темные коридоры, сентиментальные вздохи и такие же коричневые форменные платья с белыми передниками. А картина-то 1954 года, а не 1909-го или 1910-го, и о 1954 годе, а не о 1909-м или 1910-м. Я бы не стал так длинно рассказывать об этой картине, если бы она такая – вне нашего времени – была одна на выставке и если бы подобных примеров не наблюдали мы в литературе.

На протяжении последних года-двух в печати появилось немало литературных произведений – и повестей, и рассказов, и пьес, – в которых авторы, как бы отбросив время, в котором мы живем, с усиленной энергией занялись душеустройством своих героев, разрешая это душеустройство в извечных, неизменных для такого рода литературы формах: оженить или выдать замуж. На долю героев или героинь выпадают всяческие беды: то муж оказывается сухим, глупым, тупым делягой, то отца разоблачили, как вора и негодяя, то героине с детских лет никто не смог понравиться, и вот ей грозит вечное девичество… И т. д. и т. п.

Авторы таких произведений, где чувства заменены чувствительностью, приходят на помощь своим обездоленным героям, разводят их с нелюбимыми, соединяют с любимыми, все население повести к ее последним страницам разбивается на счастливые парочки; парочки обзаводятся комодами и шкафами, оклеивают стены своих жилищ новыми розовыми обоями, и начинается так называемая новая жизнь. Какая? Во имя чего? Для чего? На эти вопросы в таких произведениях ответа мы не найдем.

Ни о наших огромных задачах, ни о смысле нашей жизни, ни о величии наших дней и нашего человека герои этих книг не помышляют. Им хочется устроиться потеплее, поуютнее, для души – и все!

Если у истории, как говорят, есть некое колесо, а следовательно, и у истории литературы и искусства, то подобные произведения – о мелких судьбишках, о мелких житишках и мелких делишках – это поворот колеса назад, к прошлому, а не вперед, в будущее.

Странно, что некоторые из нас с большим художническим увлечением и с большей тщательностью отыскивают старое в новом, а не напротив – новое в старом, если так можно выразиться.

Старое – за ним не надо никуда ходить или ездить, можно пребывать годами дома, старое – оно сидит в нас, в нашей памяти; вытаскивай его из сундука, перетряхивай, латай и ставь в произведение, выдавая его за новое.

Не так давно один пожилой инженер из одной капиталистической страны написал мне о том, что в романе «Журбины» он нашел некоторые судостроительные погрешности и что из симпатии к роману он готов, если я этого пожелаю, прислать мне перечень этих погрешностей и дать совет, как их исправить. И при этом (это он подчеркнул) совершенно бесплатно. Он готов нести, так сказать, некоторый материальный урон, потому что в условиях, в которых он живет и работает, бесплатно ничего не делается.

А мы, советские люди, уже позабываем о тех присущих капиталистическому обществу стремлениях, когда из всего, даже из простого совета, должны быть извлечены деньги.

Для чего я пересказываю письмо иностранного инженера? Для того, чтобы рядом с его автором поставить одного нашего ленинградского столяра-модельщика. Это модельщик высшего класса. Он десятки лет работал вручную, был вне всякой конкуренции, полнейший монополист. Он мог бы, если бы этого хотел, диктовать заводской администрации любые условия, и ему платили бы любые деньги, такой он был мастер. Он обладал тем, что называется: «золотые руки». И вот взял человек и сконструировал станок, который стал выполнять все, что когда-то могли делать только «золотые руки».

Ну, товарищи, разве это не удивительная черта нашего нового, советского человека?

Вот какая черта – забота об общем благе – укрепляется в советском человеке взамен стремления из всего, из чего только возможно, «делать деньги».

Можно приводить сотни подобных примеров. Но в них нет нужды. Их, наверно, немало в запасе у каждого из сидящих в этом зале.

Я их привел для того, чтобы сказать о том, какое это увлекательное дело – работать над образом, над характером нашего современника: рабочего, колхозника, человека науки или техники, партийного работника. Для советского писателя реально открылись такие богатства человеческой души, о которых наши классики, на коих мы постоянно ссылаемся, только мечтали.

Почему же мы, вместо того чтобы со всей страстью, со всем жаром разрабатывать эти богатства в глубинах жизни, подчас довольствуемся черепками прошлого, принимая и выдавая их за драгоценности?

Некоторым товарищам, видимо, кажется, что наши литература и искусство находились (так, во всяком случае, я понял товарища Эренбурга в его повести «Оттепель») долгое время в состоянии некоего замораживания, анабиоза, если еще не хуже. Это же совершеннейшая неправда! И литература и искусство у нас непрерывно росли, развивались. Они накапливали богатства, присоединяя их к богатствам, коим основу заложили Фурманов в «Чапаеве», Островский в романе «Как закалялась сталь», Фадеев в «Разгроме», Крымов в романе «Танкер „Дербент“» и другие. Разве мало появилось на свет после войны замечательных книг?.. Эти наши завоевания – результат поступательного движения, а не анабиотической спячки, после которой надо, чтобы капало с подоконников, чтобы в лужах чирикали воробьи и чтобы население наших книг непременно разбивалось на счастливые парочки.

Допустим, авторы многих книг ошибались, подчас желаемое принимая и выдавая за сущее, слишком спешили забегать вперед. Но ведь они все-таки бежали вперед, а не тянули нас назад. И за это им спасибо. Подобного рода ошибки исправимы, и они будут исправлены. Они нам наука. А то, что достигнуто, то достигнуто. Это у нас не отнимешь. Нелегко ходить целиной, по непротоптанному, немало сапог истреплешь. В комнатных, хорошо обношенных шлепанцах таких дорог не одолеешь. Многие из нас шли в кирзовых сапожищах и немало натоптали. Но зато, так или иначе, мы уже в значительной мере знаем, как изображать человека труда и в труде, что завещал нам Горький. Мы приблизились к этому не без потерь, понятно, и не без издержек.

Теперь можно потешаться над теми из нас, которые, чтобы написать роман или повесть, старательно изучали доменный процесс, сталеварение, паровозостроение, а иной раз даже и акушерское дело, и эти свои знания демонстрировали на страницах книг. Но это ведь тоже было движением вперед, а не назад, это был процесс изучения, освоения нового. В результате мы теперь знаем, как в книгах обращаться со всякого рода производственными процессами, чтобы они не только не заслоняли человека, а, напротив, помогали бы ярче его раскрыть.

Так вот, повторяю, теперь можно изощряться в остроумии по поводу так называемых «производственных» или «колхозных» романов, а ведь авторы этих романов были разведчиками, саперами, людьми, идущими вперед. Это они шли через минные поля неизведанного в литературе, и это они бросались первыми под критические пулеметы, прокладывая дорогу другим.

Кто-то с этой трибуны справедливо досадовал на то, что старая писательская гвардия продолжает стоять в стороне от главнейших вопросов современности, от главнейших тем нашего времени. Многие и из молодых, и по возрасту средних оглядываются на нашу гвардию. Если она, мол, больше склонна к истории, к прошлому, то и мы, пожалуй, поработаем над прошлым, заглянем в свое детство, в юность.

Конечно, ни Петр I, ни полководцы и флотоводцы разных эпох и времен, ни даже более близкие наши предки не встанут из гроба, не заявят такого решительного протеста против того, что их не столь полнокровно изобразили, как было в действительности, не напишут письмо в «Литературную газету» об искажении их образа и т. д. А наш современник очень и очень ревниво относится к тому, как мы о нем пишем, он реагирует на погрешности даже в мельчайших деталях. Я приведу в пример то, как обсуждался роман «Журбины» работниками милиции в Ленинграде. Я шел на эту конференцию совершенно спокойно, потому что это была уже не первая конференция, во-первых, а во-вторых, в моем романе эпизодический образ милиционера был, с моей точки зрения, очень хорошим и симпатичным. Но он оказался никуда не годным с точки зрения работников милиции. Оказалось, что показанный мной милиционер плохо несет службу: он никак не реагировал на выстрелы, не составил протокола на того, кто стрелял по поводу рождения внука; кроме того, он пьяница. Я сказал, что он отказался даже от стопки портвейна, а мне говорят – да, отказался, но, уходя, он с сожалением посмотрел на графины.

Вот даже на какие детали обращает внимание наш современник. В смысле ответственности перед читателем этот участок литературы – литературы о сегодняшнем дне – «опаснее» всякого другого. Это передний край литературы. Не каждый идет на этот передний край. И надо более внимательно относиться к бойцам переднего края.

Во время Отечественной войны мы умели очень хорошо собирать малейшие крупицы боевого опыта. У работников военных газет на учете был каждый умелый снайпер, каждый умелый бронебойщик. Вот так же нашей критике, нашему литературоведению надо собирать крупицы опыта в изображении нашего современника, взять на учет не только пресловутую «обойму», о которой здесь так много говорили, но каждого писателя в любой части нашей страны, в любой области, в любом крае. Этот опыт пригодится и нам и тем, которые идут за нами. А за нами уже идет большая армия писательской молодежи, о которой, к сожалению, здесь очень мало говорили. И говорить о молодежи должны были товарищи Фадеев, Шолохов, Федин, Леонов, Катаев, Гладков. Если среди нас нет Горького, то они, эти товарищи, должны были предстать тут коллективным Горьким.

Мы должны, обязаны искать новое в жизни. Мы часто говорим о наших классиках, о том, что мы должны у них учиться мастерству. Но у них надо учиться и их страстному интересу к острейшим проблемам современной им жизни. Без этого не было бы ни Толстого, ни Тургенева, ни Щедрина…

Открывание нового в жизни, видение этого нового – наше писательское призвание, этого от нас требуют читатели, и взрослые, и маленькие.

Я приведу пример с маленьким читателем. Один из сидящих в этом зале московских литераторов рассказывал мне такую историю. Его сынишке прочли сказку, которая заканчивалась словами: «Стали жить-поживать и добра наживать». Мальчишка долго размышлял, а поразмыслив, спросил: «Ну и что, они его сжевали?» – «Кого, Мишенька?» – «Ну этого, добрана».

Он, этот маленький читатель, уже не знает, ни что такое добро, ни как его наживают, вообще не имеет понятия о наживе.

С этим мальчуганом вышла и другая история. Он однажды капризничал, не хотел спать. Его решили припугнуть, сказав, что позовут Бабу Ягу. Старшая сестренка надела пальто мехом наружу, бумажную маску на лицо, взяла в руки швабру и в таком виде высунулась из-за портьеры. Было довольно страшно. Но мальчишка – ему было тогда три-четыре – закричал: «Баба Яга, иди сюда, не бойся!»

Товарищи, уж если ребятишки стали покровительственно относиться к Бабе Яге и всяким прочим букам, то взрослый читатель тем более понимает, что в наших книгах от наблюденного сегодня, а что извлечено из арсенала прошлого. Есть ли смысл снова жевать этого «добрана»? Тот, кто не видит нового, которое с каждым днем все больше входит в нашу жизнь, тот или близорук от природы, или просто не хочет видеть это новое.

Дела советского народа изумляют мир. Трудящиеся земного шара питают величайшее уважение к советскому человеку. Наш долг – нарисовать образ нашего современника во всей его простой и величественной красоте. Наш долг – верно и неуклонно служить партии в деле коммунистического воспитания народа.

1954

Наш судья – читатель

Не знаю, может быть, есть и такие писатели, для которых никакого значения не имеет мнение читателей об их книгах и которым гораздо важнее знать, что об их сочинениях думают рецензенты и критики.

Видимо, все-таки писатели такого рода все же есть. Наверняка даже есть.

Но для большинства пишущих самое важное, самое волнующее, самое с нетерпением и часто со страхом ожидаемое – это отзыв читателя, мнение читателя, приговор читателя. Рецензенты и критики могут сколько угодно бранить книгу, уверять читателя в том, что она плохая и неинтересная, а книга, если она читателя волнует, все равно будет жить, с успехом соперничать и перебарывать ту книгу, которую почему-либо критики и рецензенты неправомерно и незаслуженно хвалят. Кроме того, рецензенты и критики, случается, и меняют свои оценки со временем, а читатель в своих оценках постоянен.

Не скажу, что автора этих строк не волнуют или мало волнуют оценки, которые даются его книгам критиками. Это было бы неправдой. Каждому из нас лестно получить в печати добрый отзыв о своем труде, каждому горько, когда его труд публично объявляют неудачным, каждому полезно прочесть обстоятельный разбор произведения – со всеми «за» и «против», с глубоким анализом, с умными сопоставлениями с жизнью, с действительностью. Все это, безусловно, так. Но когда тебя бранит тот или иной критик в печати, ты можешь утешить себя тем, что критик этот не знает, мол, жизни, что он книжник и, зарывшись в книгах, отстал от современности; можно еще сказать себе, что критикующий тебя делает это из чисто вкусовых соображений, а вкус-де у него плохой, что он, этот критик, подчинен той или иной групповщине.

Да мало ли еще что можно сказать себе в утешение.

Но ничего не скажешь, ничем себя не оправдаешь и не утешишь, когда дойдет до тебя тысячеустый голос читательской конференции или когда станешь ежедневно распечатывать письма читателей. Предположим, сотни, тысячи читателей – устно и письменно – выражают недовольство или всей твоей книгой, или отдельными ее линиями, тем, как написан тот или иной герой книги, твоим языком, – какую же ты займешь позицию? Завернешься в плащ обиды и скажешь себе: меня не понимают сегодня – меня поймут через сто лет? Наивно и неутешительно.

Нет, тут уж дело плохо, тут делать нечего. Приговор читателей, снова скажу, окончательный, и обжалованию он не поддается.

У нас очень большой читатель – миллионный и многомиллионный. Он очень требовательный, и требовательность его растет от года к году, по мере дальнейшего роста и повышения культуры народа, по мере того как складываются, воспитываются, развиваются вкусы широких народных масс. С таким читателем надо жить в дружбе. Если у тебя с читателем взаимоотношения сложатся правильно, если читатель поверит тебе, если он полюбит твои книги, то более надежного друга, чем он, никогда и нигде ты, литератор, не сыщешь. Читатель не просто будет читать твои книги, – он будет радоваться каждому твоему успеху и огорчаться каждой неудачей.

Большинство известных мне писателей хранят перевязанными в пачки читательские письма. Если бы нашелся кто-либо, заинтересовавшийся содержанием этих писем, он вычитал бы в них немало очень и очень любопытного. Читатели подбадривают автора, когда критика к нему несправедлива; читатели указывают автору на недостатки, когда критики их почему-либо не замечают; читатели сопоставляют описываемые события и образы героев книг с тем, что испытали в жизни сами, с теми людьми, которые их окружают; читатели замечают каждую, даже малейшую погрешность книги.

Автор этих строк тоже хранит все письма читателей. И если перечесть сейчас многие из этих писем, выяснится, что немало замечаний, высказанных читателями, пригодились автору при доработках и переизданиях его книг.

Есть, правда, разные читатели. Есть, например, читатели-брюзги, они всем недовольны. Есть и просто читатели-недоброжелатели. Они выискивают в книгах любые оговорки, выхватывают из книг отдельные строчки, истолковывают любое положение как им вздумается и непременно пишут злые письма-рецензии в редакции газет и журналов: вот, дескать, как автор извратил то или иное.

Был у меня анекдотичный случай. Написал я однажды рассказ, который назывался «Памятник другу». Не стану излагать его сюжет, скажу лишь, что герои рассказа вынуждены были проезжать лесом по бездорожью на колхозной телеге. Тащила телегу колхозная лошадь.

И вот через некоторое время после опубликования рассказа одна из газет переслала мне письмо читателя. Письмо начиналось так: «Я являюсь читателем вашей газеты и на ее страницах вижу много статей, в которых указываются недостатки в произведениях советских писателей». Автор письма, следуя примеру авторов газетных статей, решил указать на недостаток рассказа «Памятник другу». Вот он, этот недостаток, замеченный автором письма в рассказе: «Неудачно показано переправление памятника от железной дороги до места, где надлежало его установить. Как только герои рассказа приходят в колхоз, они сразу сталкиваются с черствым председателем».

В чем же для автора письма проявилась черствость председателя? Председатель, оказывается, вздохнул, когда у него попросили лошадь для поездки к месту, где надо было установить памятник. Автор письма делает вывод: «В этом вздохе читатель видит то, что председатель живет только интересами колхоза, размышления его, вздыхания говорят читателю о том, что председатель все еще будто единоличник, а на все окружающее смотрит сквозь пальцы».

Дальше дело идет еще удивительней. По рассказу, председатель дал, в конце концов, друзьям-однополчанам подводу, но автор письма и тут негодует: какую, мол, лошадь запрягли в эту подводу! Он цитирует рассказ: «Лошадку, круглобокую, рыжую, с гривой, подстриженной в щетку» – и размышляет: «Тут перед читателем встает образ лошадки из стихотворения Некрасова, в котором говорится о лошадке, везущей хворосту воз. Великий русский поэт далекого прошлого в этом стихотворении рисует крепостное положение крестьян, имевших на своем дворе „лошадку“, он описывает медленно движущуюся клячу дореволюционного крестьянина. А автор рассказа „Памятник другу“ не показывает действительности современной жизни колхоза. В колхозах нашей страны нет „лошадок“, а есть красивые, сильные, быстрые кони, которые несравнимы с некрасовской лошадкой, они больше походят на полуторатонный автомобиль».

Вывод делается в итоге такой: «Кто дал право автору рассказа искажать образ колхозного коня! По-видимому, автор не изучил еще жизни колхоза».

Случай анекдотичный и вместе с тем печальный. Счастье в том, что таких читателей очень немного. В большинстве читательских писем писатель находит полезное для себя. В романе «Журбины», когда роман публиковался в журнале, было место, где говорилось о том, что наступила такая пора лета, когда хозяйка семьи, Агафья Карповна, сушила грибы-боровики и варила варенье из садовой земляники. Один читатель написал мне, что, когда появляются в лесу грибы-боровики, тогда уже нет садовой земляники. Я проверил у специалистов, и пришлось с читателем согласиться. В отдельном издании романа Агафья Карповна варила варенье уже из черной смородины.

По роману «Журбины» много ценных замечаний устно и письменно сделали судостроители, историки, электросварщики, по роману «Молодость с нами» – ученые, сотрудники научно-исследовательских институтов, комсомольские работники, мартеновцы. А когда лет пять назад вышел роман «Под небом родины», один сельский врач прислал мне подробное описание того, как, с какими симптомами и проявлениями протекает воспаление легких. Он хотел, чтобы я исправил в романе описание этой болезни у одной из героинь романа. Я исправил.

Не только, конечно, каких-то неточностей в произведениях касаются читатели в своих письмах. Многие из них, отталкиваясь от произведения, пишут о своем, личном, задают писателям вопросы, просят совета, помощи, Писатель должен отвечать на все письма, как бы это ни было трудно, сколько бы времени ни отнимало.

Переписка с читателями, встреча с ними – один из путей познания жизни писателем, одна из возможностей общения с людьми, проникновения в их помыслы, в их беды и радости.

1955

Главное направление

На днях я получил письмо от старого товарища по школьным временам, ныне, как выяснилось, доктора биологических наук. У него нашлось много что напомнить мне из тех времен тридцатилетней давности.

Напомнил он и одну очень любопытную деталь: в пионерском отряде № 13 звено, в котором мы состояли, называлось «Металлист».

Наш тихий Новгород на Волхове отнюдь не был индустриальным центром, в нем дымили две или три трубы маленьких полукустарных предприятий, и все же мы, пионеры, свое звено назвали «Металлист», и все же мы делали доклады о советском рабочем классе, о людях, создающих машины для производства машин.

В далекую ту пору пионеры звена «Металлист» вывесили в клубе плакат, изготовленный собственными руками. На плакате были помещены ленинские слова: «Если бы мы могли дать завтра 100 тысяч первоклассных тракторов, снабдить их бензином, снабдить их машинистами (вы прекрасно знаете, что пока это – фантазия), то средний крестьянин сказал бы: „Я за коммунию“» (то есть за коммунизм). А нарисовали мы под этими словами взятую с газетной фотографии колонну тракторов, которые тогда, в Октябрьский праздник, впервые вышли из ворот бывшего Путиловского завода в Ленинграде.

Мы любили машины, как любим их и по сей день.

Такова особенность нашего поколения. Каждый новый успех в строительстве новых машин всегда был праздником. Первый советский паровоз, первый неуклюжий грузовичок АМО, первая домна, первый блюминг, первый конвейер… Для нас это все былые великие праздники. Не случайно же они отмечены сегодня в календарях, эти славные даты нашей юности. Это этапы нашего роста, нашего мужания.

Время промчалось. Многое из того, что было для нас живой действительностью, стало для младших поколений историей. Давно ли, думается, наши комсомольцы ехали на строительство Магнитогорска или Сталинградского тракторного? В сердце это лежит близко, а в календарях уже очень далеко.

Мы вспомнили с моим старым товарищем о звене «Металлист» в связи с тем, что вот же нашлись горе-экономисты, которые в своих писаниях взялись ревизовать политику партии в области развития народного хозяйства: тяжелую индустрию, производство средств производства отодвинуть на второе место, а на первое место вывести производство средств потребления, легкую индустрию.

От имени кого рассуждают так путаники-теоретики?

Всплывает это все оттуда – из болотца обывательщины и мещанства, которое еще не ликвидировано, не засыпано в процессе строительства нового общества. Его нельзя недооценивать, это болотце. Из него же всплыло не так давно пресловутое, густо пахнущее троцкизмом рассуждение об «искренности» в литературе, которое, при всей недолговечности своего существования, все же успело поспособствовать рождению некоторого косяка мещанской литературы.

Недавно мне один ленинградский рабочий-сталевар сказал: «Я очень внимательно следил за материалами вашего писательского съезда и должен сказать честно: кое-что в речах делегатов мне не понравилось. Один молодой писатель – фамилию не помню – выразился примерно так. Он, дескать, не понимает тех критиков, которые, увидав картину с изображением луга и речки, говорят, что это безыдейное произведение. А вот если художник сюда пририсует мачту высоковольтной передачи, критик об этой картине скажет, что она идейно насыщена. Я не критик, я старый рабочий. Я десять лет кряду ездил за грибами в одно и то же заветное место под Ленинградом. Там лес, луг и речка. Но вот нынешним летом в знакомых местах вдруг появилась линия высоковольтной передачи, от Нарвской электростанции. Честное слово, этот пейзаж меня взволновал. Конечно, если мачта к лугу и речке пририсована приспособленцем – это одно, а если художник сердцем ощутил появление нового среди привычных лугов и речек, тут дело совсем другое. Тот, кто сумел сделать это убедительно, кто по линии этой высоковольтной передачи повел нас в наше завтра, тот настоящий художник, настоящий мастер, спасибо ему. И зады-то повторять не велика доблесть».

Старый сталевар говорил долго и взволнованно. Он говорил о том, что напрасно ведущие писатели не берутся за темы, связанные с жизнью советского рабочего класса, за темы, связанные с развитием нашей тяжелой индустрии. Ведь было же время – Федор Васильевич Гладков путешествовал по стройкам Магнитогорского металлургического комбината, Челябинского тракторного завода, завода сельскохозяйственных машин в Ростове-на-Дону, видел закладку Днепрогэса и в итоге написал роман «Энергия» – роман, подсказанный сердцу писателя замечательным временем первого пятилетия индустриализации нашей страны. Было же время, которое продиктовало Валентину Петровичу Катаеву взволнованный роман «Время, вперед!» – о героической стройке металлургического комбината в степи. Леонид Максимович Леонов написал «Соть». Десятки, сотни писателей искали новое именно там, где оно и есть, – в отношении человека к труду, искали его в труде, в труде ярком, героическом, многообразном, каким, в частности, является труд людей тяжелой индустрии.

У нас есть замечательное указание Ленина: «Производительность труда, это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя».

Может быть, они, эти ленинские слова, относятся только к политикам, к людям промышленности? Может быть, «производительность труда» – это проза жизни» лежащая за пределами искусства и литературы, этакая линия высоковольтной электропередачи среди лугов и речек?

У нас есть замечательные слова Горького, произнесенные им на Первом съезде писателей. Горький сказал тогда: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого – непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека, ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он сообразно непрерывному росту его потребностей хочет обработать всю, как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью».

Все величие человека, всю красоту его можно увидеть и показать только в творческом труде, труде как деянии, то есть в борьбе за построение нового общественного строя – коммунизма, путь к которому лежит через всемерное повышение производительности труда.

Сейчас среди рабочих-станочников Ленинграда началось очень интересное движение: они решают проблему сокращения так называемого вспомогательного времени. Дело в том, что за последние годы сильно увеличились скорости, на которых работают металлообрабатывающие станки. А все подготовительные операции, связанные с установкой детали на станке, с ее уборкой со станка, производятся прежними методами, с прежней затратой времени. Нередко получается полнейшая нелепость, когда деталь устанавливают часа полтора-два, а обрабатывают несколько минут. Напрасно пропадает дорогое время. Стоит его сократить хотя бы вдвое, как гигантский станочный парк заводов нашей страны резко увеличит выпуск продукции. Рабочие это прекрасно понимают. И сколько же умов занято сейчас над решением сложной и важной проблемы, сколько рационализаторских предложений поступает каждый день!

Писать об этом совсем не значит писать пресловутый «производственный роман». В новаторских поисках рабочего, связанных с борьбой за увеличение производительности труда, отнюдь не меньше конфликтов, эмоций, поэзии творчества, чем в поисках ученого или работника искусства. С каждым днем труд у нас все больше требует теоретических знаний. На заводах появились такие станки, которые, чтобы управлять ими, требуют по меньшей мере окончания техникума; все большее число рабочих получает среднее образование.

Когда-то писатели с увлечением составляли «Историю фабрик и заводов», которая была начата по инициативе Горького. Этот труд давал писателю знание жизни рабочего класса, его истории, открывал перед писателем богатейший материал, из которого со временем вырастали самостоятельные яркие произведения. Почему бы не возобновить сейчас работу над «Историей фабрик и заводов»? Время идет, все меньше остается живых свидетелей былых страниц этой истории, с каждым годом все труднее будет ее воссоздавать на бумаге. Просто же отмахнуться от большого и важного дела – не по-хозяйски получится. История наших заводов – это история Коммунистической партии, история борьбы за Советскую власть, история того, как отсталая аграрная Россия превращалась в могучую индустриальную страну – в Советский Союз.

Коммунистическая партия, Советское правительство неутомимо трудятся над тем, чтобы все увеличивалось и увеличивалось материальное производство в стране. Во имя этого из года в год растет наша тяжелая индустрия, во имя этого добываются новые миллионы тонн угля и руды, выплавляются новые миллионы тонн металла.

Только такой дорогой мы должны и впредь идти к решительному подъему сельского хозяйства, к изобилию в продуктах питания, в одежде, в различных предметах, благоустраивающих и украшающих нашу домашнюю жизнь. Другие дороги обманчивы, фальшивы; другие дороги, те самые, на которые нас пытались толкнуть обанкротившиеся горе-экономисты, – это дороги, ведущие в иностранную кабалу, а дальше… дальше и к реставрации капитализма.

Нет, не пустячки привык получать читатель и от нашей литературы, а то, о чем Маяковский говорил: «бомба и знамя». Причем, конечно, не только к песне и стиху относит читатель это замечательное определение, но и к любому литературному произведению, и от любого литературного произведения требует, чтобы оно «поднимало класс», чтобы оно сокрушало старое и утверждало новое, чтобы оно звало вперед и помогало прокладывать дорогу в будущее.

Это – главная наша дорога, главное направление. С какой бы тщательностью, с применением каких бы великолепных эпитетов ни расписывались закат или цветение редьки, они так и будут закат или цветение редьки, а не явление большой литературы, не явление, которое взволнует общество.

Поменьше бы этой цветущей редьки во всем – и в художественной литературе, и в искусстве. Шире станут просторы, яснее цели и отчетливей наше главное направление.

1955

Кому отдано сердце

В начале двадцатых годов я приехал в Ленинград. Это был совсем не тот город, каким мы знаем его сегодня. На многих улицах стояли пустые коробки или лежали развалины сгоревших в дни революции и гражданской войны зданий. С ними соседствовали шумные заведения, вроде игорных клубов «Казино» и «Трокадеро». На Александровском рынке можно было купить из-под полы все, что угодно, – от сорочки тончайшего полотна, которую, «вот вам крест святой, гражданин», носил сам Николай II, до маузера в деревянной кобуре с кавказской насечкой. На Лиговке, на Пушкинской улице, на площади Покрова, как ныне в Париже на улице Пигаль, бродили толпы голодных женщин в поисках ночного заработка. Новое жило рядом с отвратительным старым. Были сложные годы нэпа.

Все было в ту пору иным, чем сегодня. И прежде всего – иными были люди. Мальчишкой я хаживал тогда на ленинградские заводы, несколькими годами позже сам работал на одном из них. Уже не делали там зажигалок, уже строили корабли и тракторы, но еще воровали заводской инструмент. Уже начиналось ударничество, появлялись первые ударники среди рабочих. Было это не так-то просто на первых порах – ходить в ударниках: могли и избить, и станок поломать, и сплетню пустить. Старое не брезговало ничем в своей жестокой борьбе с появлявшимся новым.

Годы шли, огромную работу по перевоспитанию и воспитанию людей проводила Коммунистическая партия. Человек становился лучше, чище, красивее и, меняясь сам, изменял, улучшал все вокруг себя. Огромная эта работа партии ждет своего певца. Нет сомнения, что придет час – и появятся книги, которые широко и полно расскажут о большом пути нашего народа, одолевая его год за годом, пядь за пядью, какие неслыханные трудности преодолевал на этом пути, какие радостные одерживал победы.

Можно по-разному думать о каждом из нас сегодня. Один лучше, другой хуже. Но все равно мы не те, что были несколько десятков лет назад. Мы богаче опытом, богаче мыслью, мы образованней; немало изменений произошло в нашей морали, в наших взглядах на жизнь, в отношении к труду. Правда, осталось еще немало и всяческой гадости, и гадости такой, которая, используя те или иные расщелины в нашем обществе, запускает в них цепкие свои корни, разрастается на какое-то время и даже процветает, ловко применяясь к новым условиям существования.

Но когда, в какие времена для истинного художника гадость заслоняла собой доброе и светлое в человеке? Даже самые злые, самые беспощадные сатирики прошлого, обличая зло и мерзость своего общества, общества, построенного на эксплуатации человека человеком, на угнетении человека человеком, делали это, видя перед собой то светлое и доброе, к чему человек должен прийти, расчистив с пути своего все мерзостное. Они не видели тех сил, которые способны произвести эту расчистку, но они знали, верили, что будет, в конце концов, именно так, иначе жизнь не имела бы смысла.

В наше время для художника открылись неслыханные возможности видения нового в человеке, его красоты. Это новое, эта красота завоеваны в тяжкой борьбе, они нуждаются в том, чтобы борьба за них не ослабевала и впредь, они требуют поддержки, требуют внимания и забот.

Каждый художник волен видеть жизнь так, как она ему видится. Но становится до чрезвычайности грустно, когда иные из нас, игнорируя весь исторический путь, который пройден нашим народом, берут какую-нибудь частность – пусть реальную, сущую, истинную, но, однако, частность – и возводят ее во всеобщность. Причем в критике сложилось почему-то так, что если во всеобщность возводится сугубо положительная частность, то автора этого деяния дружно поносят, именуя его лакировщиком. Если же содеяно обратное – в степень всеобщности возведена какая-либо частная мерзость, автора венчают лаврами смелейшего мастера.

Первое плохо. Но чем же лучше второе? И то и другое неправда, а следовательно, и не художественно. За настоящим художественным, за правдой надо идти в жизнь, к людям. Надо прийти к шахтерам Донбасса, к металлургам Урала, к машиностроителям и мастерам корабельного дела Ленинграда, в колхозы и совхозы, в научно-исследовательские институты – словом, к людям, к людям.

Иные из нас обижаются, когда нам говорят о том, что мы плохо знаем жизнь народа, что надо изучать ее, эту жизнь. Обижаются потому, что у каждого из нас есть свой жизненный опыт и мало кто из писателей принялся писать книги, едва сойдя со школьной скамьи, большинство проделало изрядный путь по жизни, прежде чем усесться за письменный стол. Первые книги их несли в себе богатства, собранные на этом пути, волновали читателей неприукрашенной правдой, глубоким знанием жизни. Но нет в мире ничего неисчерпаемого. Исчерпывается и самый богатый жизненный материал писателя. Почувствовав это, мы, вместо того чтобы идти за новым материалом, за новыми впечатлениями, пользуемся тем, что мастерства у нас прибавилось, что словом мы с годами владеть стали лучше, и начинаем творить жизнь в колбах и ретортах этого своего профессионального умения. Мы изощряемся в образах, в эпитетах, в умении «лепить» характеры, в закручивании сюжетов, а читатель к таким книгам остается равнодушным. Он хочет видеть в наших книгах себя, свою жизнь со всеми ее противоречиями, трудностями, радостями, во всей ее простоте и сложности.

Для каждого ясно, что сегодня нельзя изображать Ленинград так, будто бы в нем все еще процветают «Казино» и «Трокадеро», будто бы на Александровском рынке по-прежнему торгуют сорочками Николая II и крадеными маузерами. Ясно, потому что в бывшем «Трокадеро» разместились какие-то районные учреждения, а рынка с этими маузерами давным-давно нет, – на месте его выросло гигантское новое здание. Ленинград, оказывается, надо видеть с его новыми проспектами, с новыми районами, с его метрополитеном. И никто при этом не скажет, что это идеализация образа Ленинграда. А стоит изобразить хорошего человека, без александровских рынков в его душе и сознании, он будет назван идеальным героем, признан несуществующим в жизни и предан критической анафеме.

Что же делать тем из нас, кто встречает таких людей в жизни, кто любит их, кто хочет, чтобы они были героями наших книг? Думаю, что не падать духом и писать о них, о наших новых людях, о замечательных героях нашего времени, которые сегодня стоят возле домен и мартеновских печей, ведут паровозы и строят комбайны, сеют хлеб на целинах Казахстана и Алтая, добывают уголь и руду на Урале и в Кузбассе… Каждый из нас пусть будет с теми, кому отдал он свое сердце.

1955

Читатель ждет

Хмурым октябрьским днем ехал я по одной из бесчисленных шоссейных дорог Донбасса. Попутный грузовик был старый и тряский, шел медленно, кланяясь каждой выбоине в асфальте. То и дело подбрасываемые сиденьем, мы с шофером вели долгую, многочасовую беседу.

Обо всем переговорили. И том, как до войны работал он на шахте, а на войне вот приобрел профессию шофера; и о том, как вышла замуж его сестра, да вышла неудачно и вернулась теперь к отцу, к матери с двумя ребятишками; и о том, как взялся было он разводить кроликов, но ничего у него не получилось – в один день все пооколевали по неизвестным причинам; еще говорили мы, конечно, о международном положении, свободно переносясь из страны в страну, с континента на континент.

Коснулось дело и литературы.

– Времечка маловато, но все-таки почитываю, – сказал шофер, доставая из-под сиденья изрядно потрепанную книжку, прошедшую, видимо, через множество читательских рук.

Я читал эту книгу – роман о шахтерах. Года три-четыре назад написал ее один из местных донбассовских авторов, сам бывший горняк. Немало любви вложил он в изображение труда людей, добывающих уголь, но не хватило у него красок, а может быть, просто терпения, и книга получилась весьма и весьма посредственной.

– Нравится? – спросил я.

– Нравится не нравится, а переживаешь, – ответил шофер. – Как-никак о нашей жизни. Конечное дело, может, кто из Союза писателей и лучше пишет – про природу красивее, про всякие воспоминания, – не спорю. А только вот редко встретишь книжку, которая про тебя самого, про твоих знакомых. Скажу вам прямо, уважаемый товарищ, для меня лично такая книжка дороже других. Посудите сами. Живешь, работаешь, ни со временем не считаешься, ни со здоровьем, – а в шахте, было, и под смертью ходил, – ну кто ты такой? Стоишь ты чего-нибудь или нет? Ведь сам ты этого не знаешь, верно? Об этом тебе другие должны сказать, которым со стороны виднее. В книжке тут, читаю, определенно сказано: стоишь!

Несколькими днями позже, в городе Жданове, примерно об этом же услышал я от одного из доменщиков.

– Слов нет, – говорил он, – много хороших книг пишут советские писатели. Я читатель такой – за новинками слежу. Но где, объясните вы мне, книги о нас, о народе, о рабочих. Все, знаете, ученых, изобретателей, секретарей райкомов описывают. Или про старину. Это неплохо, ничего не скажу, с удовольствием читаем и такое. Но вот мы-то где, мы? Может быть, возле наших домен героизма мало, переживаний или конфликтов нехватка? Да тут, если разобраться, дело как на войне: все время вроде бы вокруг неразорвавшейся бомбы ходим, никто не знает, когда она сработает. Было раз, фурма вылетела. Пришел домой, на мне кожа мешками – так обожгло. Полный таз воды из волдырей выпустили. Да и не это главное. Работаем-то, работаем как – вот на что смотреть надо. Сколько головы, души, сердца в чугун вкладываем!..

Сидели мы за такой беседой вокруг стола в доме обер-мастера Михаила Карповича Васильева, пили чай с вареньем. Михаил Карпович насторожился вдруг, прислушался и пошел к телефону. Через десятки городских кварталов, через реку, в шуме осеннего ветра и в звонках трамваев услышал он, что одна из четырех его доменных печей остановилась.

Это было непостижимо для простого смертного. Я сказал об этом. Жена хозяина дома, Анна Николаевна, рассмеялась:

– Даже я стала понимать, когда и какая печь не так идет, а про него и говорить нечего: на печах неполадка – ночью вскочит, как бы крепко ни спал. Теперь хорошо – телефон есть. Раньше на крышу лазал смотреть, что там и как на заводе. Вот написали бы вы о нем…

Куда бы ни пришел сегодня писатель – к рабочим ли, к учителям, в лаборатории ученых, на колхозное поле, к людям военным, – всюду он слышит: написали бы вы, товарищ, о нас; посмотрите, какие дела мы совершаем, какая сложная у нас, полная событиями жизнь. И в самом деле, задержишься на час-другой в комнатке начальника цеха, с бригадиром возле мартена, у директора завода, придешь в заводское общежитие, разговоришься – и уходить не хочется: жизнь наступает на тебя, развертывает перед тобой человеческие судьбы, думы людей; надежды и крушения надежд, борьбу, с ее одолениями и поражениями.

Я чувствовал себя неловко, когда шофер в Донбассе спросил меня, а какого, мол, вы, товарищ, мнения о той книжке про шахтеров, которая ему так понравилась. Я высказал это свое мнение о ее невысоких художественных качествах. Он покачал головой, размышляя:

– Может быть, правда и ваша, всяко бывает… А что же которые поплечистее-то не возьмутся за такое дело? Что у вас там, в руководстве, – комитет, коллегия?

– Правление.

– Вот бы правлением сели да и постарались сообща про нашу рабочую жизнь. Глядишь, художественней бы вышло…

В одном научно-исследовательском институте Москвы заместитель директора по научной части говорил мне:

– Я считаю, что в своей писательской среде вы должны обсудить вопрос: почему некоторые писатели столь же легко шарахнулись в сторону безудержной критики нашей жизни сегодня, как легко они занимались розовой ее лакировкой вчера? В чем причина? На поверку окажется ведь – это мое такое мнение, – что причина в отступлении от жизненной правды. А причина такого отступления – в отрыве от широкой народной жизни. Я подчеркиваю: именно широкой. Приткнувшись носом к стене огромного здания, можно только и увидеть, что шлепок засохшей дорожной грязи от проехавшего на прошлой неделе грузовика. Я не могу принять сегодня книгу о страданиях одиночки-изобретателя, мизантропа, энтузиаста более производительного выпуска канализационных труб хотя бы уж потому, что за двадцать пять лет моей работы в науке действительность, окружавшая меня, была совершенно иной. Это, во-первых. А во-вторых, в истекающем году мы закончили несколько важнейших работ, в тысячу раз более сложных, чем все это дело с трубами, и притом никакая бюрократическая машина нам не препятствовала. Напротив того, торопила нас. У нас есть свои трудности, их немало, но они совсем другого свойства. Ни один из нас не живет двумя картофелинами неделю. Все эти «ужасы», как некоторые критики говорят в таких случаях, дурное сочинительство. Именно – подчеркиваю – дурное. До крайности. Учтите, пожалуйста, что фальшивый герой, изображенный в фальшивых обстоятельствах, не обманет вашего читателя. Потому не обманет, что ваш герой – если вы, конечно, пишете о современности – это ваш же и читатель.

Разговоров, толков, споров о литературе в читательской среде сегодня, пожалуй, больше, чем в среде самих литераторов. Наши читатели и наши герои спорят о социалистическом реализме, о положительном герое, о художественном мастерстве, об идейности и партийности литературы. Всех удивляет, конечно, почему по этим вопросам не высказываются в печати писатели, почему молчат мастера советской литературы, руководящие силы Союза писателей. Не могут же они быть согласны с теми нелепыми и злобными нападками, какие совершаются на социалистический реализм, на советскую литературу зарубежной реакционной прессой. Не могут же они быть согласны с просочившимся в наши ряды отнюдь не дружественным нам утверждением, что наша литература не говорила правду, говорила полуправду. Может быть, кто-то и был нечестен, это дело каждого – думать или не думать о себе так, но зачем же свои моральные качества приписывать другим?

Читатели ждут от писателей прежде всего книг, хороших книг о жизни народной. Но ждут они писательского горячего слова и о текущих событиях этой жизни, о литературе. Литература у нас давным-давно перестала быть делом только писательским. Она – и читательское дело. Читатель ждет более тесных контактов со своими писателями – не только через книжные издательства, но и через газетные страницы, через более частые личные встречи.

Жизнь, наши герои стучатся в нашу писательскую дверь. Надо распахнуть ее как можно шире. Пусть навстречу жизни выйдут через нее также книги и о наших рабочих. Пусть тот шофер в Донбассе прочтет «о себе» строки, написанные более мастерской рукой. В прошлом таких книг было немало. Немало героев-рабочих знает наша литература. Знаменосцем в этой когорте идет горьковский Павел Власов. За ним – Глеб и Даша Чумаловы, увиденные, созданные Ф. Гладковым. По сей день, увлекаясь героическими буднями первых пятилеток, читают у нас «Время, вперед!» В. Катаева, читают «Танкер „Дербент“» Ю. Крымова, читают о тех, кто строил Турксиб и Комсомольск, читают «Соть» Л. Леонова…

Читатель ищет книги, в которых бьется пульс героики труда. Велик подвиг нашего народа. Книги наши должны быть достойными этого подвига.

1957

Всегда быть с народом

Недавно я прочел в газетах о том, что на заводе «Азовсталь» обер-мастер цеха Михаил Карпович Васильев в торжественной обстановке зажег огонь в новой доменной печи № 5.

Два года назад, когда мне в последний раз пришлось побывать на «Азовстали», печь № 5 еще не существовала, еще даже ни одна лопата не копнула землю под котлован для ее фундамента. Но Михаил Карпович уже рассказывал о ней – какая будет она и какими будут печи, которые последуют за пятой, за шестой… Этот человек, готовившийся праздновать свое пятидесятилетие, меньше всего оглядывался назад, он думал о будущем, заботился о нем, размашисто и твердо шел ему навстречу.

Иной раз думается: за твоими плечами почти полвека жизни, ты много чего перевидел и пережил, какими-то детскими годами коснулся дней Великого Октября, так или иначе участвовал в огромных работах партии в годы индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства, ты прошел по-солдатски Отечественную войну и по сей день помнишь, как пахнет порох, – следовательно, и жизнь, дескать, знаешь, и людей знаешь, и больше уже тебе ничего, кроме чернил и бумаги, не надобно для создания твоих книг, пьес и киносценариев. Надеваешь бобровую шапку с бархатным верхом – родственницу тех, что хранятся в Оружейной палате со времен боярской Руси, или распашонку «с пейзажами» – это уж в зависимости от вкуса и эстетических ориентиров – и ходишь преисполненный. И вдруг встречаешь, скажем, Михаила Карповича Васильева, того или иного из его друзей и товарищей и узнаешь, что со времени последней нашей встречи не только пятая домна пошла на заводе, а что один из твоих давних знакомых в заочный институт поступил или английский язык изучает по самоучителю, что другой в прошедшем году руководил всесоюзной школой передовых доменщиков или прокатчиков, что ездил он, например, в Англию посмотреть, как поставлено дело производства металла там. И горизонт у него стал иной по сравнению с тем, что было не так уж и давно, и мысли шире, и знания глубже… Прошло время, и ушагал твой знакомый вперед, ушагал вместе с бурно движущейся нашей жизнью. Своими былыми аршинами его уже не измеришь.

Или читаешь в «Правде» заметку, в которой сказано о том, что шофер грузовой машины на Московском электроламповом заводе Василий Афанасьевич Афонин собрал личную библиотеку более чем из тысячи книг. Батюшки! – подумаешь. Да ведь давно ли то было, когда такой библиотекой и не каждый ученый-то располагал! И разве не потянет тебя, литератора, пойти познакомиться с этим человеком, заглянуть в его жизнь, в его мир?

Серьезные, крупные сдвиги происходят сейчас в нашей литературе. На призыв партии встать ближе к жизни горячо откликнулись сердца советских писателей. За последний год мы прочли уже немало взволнованных произведений из народной жизни. Их будет все больше по мере того, как станут расти наши литераторские связи с людьми заводов и фабрик, колхозных и совхозных полей, научных институтов и лабораторий.

Работа для газеты дает возможность литератору пойти на разведку в жизнь. Сейчас бы самое время газетам нашим широко привлечь к себе писателей, а писателям нашим откликнуться на призыв газет. Какие невиданные дела творятся в нашей стране! Вот-вот от достроечной стенки в Ленинграде отойдет в первое плавание первый в мире атомный ледокол «Ленин»; вот уже третий искусственный советский спутник совершает круглосуточный облет нашей планеты; вот вступила в строй гигантская гидростанция имени Ленина на Волге; вот уже гранят и шлифуют алмазы, добываемые в Якутии; вот… Этим «вот» нет счета. А что наш читатель знает о людях, стоящих за каждым «вот»? Мало, до обидного мало. В газетах больше констатируются факты и гораздо меньше повествуется о тех, кто, так сказать, повинен в этих фактах. Это же святое дело писателей – рассказывать о людях!

В 1958 году в газете «Ленинградская правда» была опубликована статья одного литератора. Автор рассказывал о том, что он увидел, походив полдня в пределах того квартала, в котором находится его дом. Получилась интересная заметка. Оказалось, что, проходя ежедневно по этим местам, литератор многого не замечал «за ненадобностью». Но интересно еще и то, что на этот раз он отправился по улицам и дворам своего «микрорайона» отнюдь не по собственному почину, а по просьбе редакции. Необходимы такие просьбы, необходимы побуждающие обстоятельства. Очень хорошо, например, что газета «Труд» попросила поэта В. Сосюру написать о молодой строительнице Киева Лиде Капитанюк. Для всех это хорошо – и для строителей Киева, и для газеты, и для самого поэта. Он пришел на стройку, ему понравились ее люди, понравился их красивый труд, и он сказал о них такие слова, что, пожалуй, совсем будет не удивительно, если за небольшой заметкой под рубрикой «Люди наших дней» последуют и стихи.

Хотелось бы думать, что в самом ближайшем будущем, раскрывая утром газету, читатель станет находить в ней ежедневно статью, очерк или заметку того или иного советского писателя. Участие в работе газеты – одна из форм – и действеннейших форм! – приближения литератора к жизни народа, укрепления его связи с жизнью. У каждого из нас должны быть друзья на заводах, в колхозах, там, где творится наука, должны быть свои любимые герои, о которых писалось бы радостно – все равно, в романе ли или в газетной заметке.

Чернила и кровь

Часто спорят – и в Советском Союзе, и за его рубежами – о том, какое место в литературе должна занимать современность. А мне думается, тут и спорить не о чем: сама практика дает на это исчерпывающий ответ.

Диккенс, Теккерей в Англии, Бальзак, Стендаль, Золя, Роллан во Франции, Драйзер, О. Генри в Соединенных Штатах Америки, Тагор в Индии, Лу Синь в Китае, Толстой, Тургенев, Чехов, Горький в России – все великие, все, чье творчество стало достоянием мировой культуры, волновали и по сей день волнуют умы и сердца читателей своим глубоким, художническим проникновением в современную им жизнь, своим вмешательством в нее, своим стремлением произнести ей свой соответствующий приговор.

Настоящий писатель никогда не стоял в стороне от жизни. Настоящий писатель – это прежде всего общественный деятель, только деятель, участвующий в жизни общества, влияющий на его жизнь специфическими средствами литературы.

Могут сказать: а как же – среди названных выше корифеев мировой литературы были и такие, которые создавали исторические произведения, – например, Лев Толстой с его грандиозным романом «Война и мир», – разве, мол, произведениями на темы истории можно вмешиваться в современную жизнь?

Так ведь давно известно, что они, эти произведения на темы истории – дальней и ближней, для того и пишутся, чтобы через исторических лиц, через события прошлого, через приметы минувшего – путем невидимых параллелей и аналогий, тончайших сопоставлений – сказать о ней же, о современности. Литераторы, берущиеся за исторические темы лишь во имя фактов истории, живописующие картины минувшие лишь во имя колорита этих картин, составляют исключение.

Это, во-первых. А во-вторых, Лев Толстой, прежде чем написать «Войну и мир», создал множество произведений на темы современности. Каждый писатель, если даже он когда-либо возьмется за разработку исторической темы, начинает все-таки с тем современности. Только современность способна наполнить его чернильницу не чернилами, а живой кровью подлинной жизни; только современность приведет его к подлинному искусству.

В советской литературе есть замечательная книга. Она называется «Чапаев». Написал ее Дмитрий Фурманов. Книга широко известна за рубежами, она не умерла и сегодня, хотя сегодня события, изображенные в ней, стали уже историей.

Может быть, если бы кто-то взялся сейчас писать новый роман о Чапаеве, о его времени, не исключена возможность, что книга была бы обстоятельней, точнее по описаниям, богаче по эпитетам, метафорам и гиперболам, стройнее композиционно. Нет, не исключена такая возможность. Но не было бы в ней той страсти, того огня, той доподлинности, той впечатляющей правды, какими отмечена книга Дмитрия Фурманова, современника Чапаева, участника сражений Гражданской войны, чапаевского комиссара.

Зарубежному читателю отлично известна и другая советская книга – роман «Поднятая целина» Михаила Шолохова. Двадцать лет прошло со времени написания первой ее части, события коллективизации советской деревни, изображенные в книге, сегодня тоже стали событиями истории. Но никто еще не превзошел Шолохова в правдивости и яркости их изображения. И не только потому, что это писатель большой силы, большого таланта, но и потому, несомненно, что автор книги жил в ту горячую пору в деревне, сам участвовал в событиях, был их современником.

Я мог бы назвать многие десятки, сотни прекрасных книг и советских и зарубежных авторов, книг, сила и художественная ценность которых обусловлены не только талантом создателей, а и тем прежде всего, что создатели их отдали свой талант современности, посвятили его изображению жизни своих современников – для того, чтобы объяснить эту жизнь, изменять ее, улучшать.

Работа над темами современности обогащает писателя знанием человека, помогает ему видеть не только день нынешний, но и заглядывать вперед, в будущее. Для литератора оторваться от современности это все равно что было Антею оторваться от земли. В самом деле, вот небольшая история. Известно, что в состав Советского Союза входит союзная Узбекская республика – Советский Узбекистан. Если начитаться старых книг, старых архивных документов, летописных пергаментов и свитков да взяться по ним сочинять роман из жизни узбеков, получится книга о богачах-баях, о дехканах-бедняках, о всяческих подлостях и несправедливостях, о тяжкой доле узбекской женщины, которая во времена оны – до революции – была тут основной рабочей силой на хлопчатниковых полях и в домашнем хозяйстве.

Но вот минувшим летом 1959 года я впервые в своей жизни проехал тысячу с лишним километров по Ферганской долине – плодородной огромной впадине среди снеговых гор, изрезанной каналами и арыками, возделанной и цветущей. Где богачи-баи, где бедняки-дехкане? Здесь все стали зажиточными, обеспеченными. Все несправедливости отпали, потому что в колхозах колхозники получают строго по труду, затраченному в коллективном хозяйстве. Уходит в прошлое и некультурная кишлачная жизнь. Из глинобитных хижин люди переезжают в новые дома, окруженные молодыми садами. У многих крестьян-колхозников во дворах появились автомашины, мотоциклы, на смену ишаку как средству передвижения повсеместно пришел велосипед; даже возникла такая проблема: как быть с ишаками, куда их девать? Они уже никому не нужны.

Но зато какой богатый мир – мир чувств, стремлений, замыслов – откроется тому, кто войдет в жизнь узбекского народа сегодня, кто ближе узнает чудесных людей нового Узбекистана! Нелегко было женщине Востока сбросить чачван, переступить через многие стародедовские установления, выйти на дорогу полноправной счастливой жизни, но в Узбекистане она это сделала.

Вог вам и готовая канва для романа, для повести, для пьесы.

О прошлом пишут чернилами, о современности – кровью сердца. Может быть, поэтому и труднее писать о современности: строку за строкою, каплю за каплей раздает себя читателям писатель, пишущий о своем времени. Расход велик. Но зато велика и радость, когда современники узнают собственные черты в его книгах, когда его книги раскрывают им глаза на самих себя, когда в его книгах находят они ответы на многие волнующие их вопросы жизни, когда идут они за ним в жизнь, даже сами того не сознавая, дорогой, которую прокладывает он.

Что же тут спорить? Вопрос давно решен практикой, и прежде всего практикой величайших мастеров художественного слова.

Лицо писателя

Студенты Литературного института имени Горького попросили меня написать в их стенную газету о том, как я представляю себе лицо современного молодого литератора.

Отвечу: прежде всего как лицо общественника, общественного деятеля и ни в коем случае не затворника, не отшельника-«мыслителя». Конечно, и отшельники-одиночки, в том случае, когда не обойдены талантом, способны высекать огонь из камня. Но этот огонь тоже будет только для одиночек, для литературных гурманов, для снобов и смакователей – огонь холодный и скоро гаснущий.

Долго живут и волнуют умы миллионов те произведения, в которых изображается подлинно народная жизнь. Спросите тысячу читателей – окажется, что уайльдовский «Портрет Дориана Грея» из них прочли и помнят сегодня десятеро, а «Мать» Горького – многие сотни, хотя и «Портрет» (на русском языке) и «Мать» появились почти одновременно (с разницей в два-три года). Почти в одно время пошли к читателю стихи и словесного эквилибриста Игоря Северянина, и певца российской природы и российской души Сергея Есенина. Лишь поросшие мхом одиночки помнят сегодня трескучие строки «гения» московских и петербургских курсисток. Есенина же знают, как говорится, и стар и млад.

В чем тут дело? Только ли в разности степеней таланта? И это, конечно, по меньшей мере немаловажно. Но разность степеней таланта обусловила разность взглядов на жизнь, на мир, на человека. Могучие таланты вели художников к народу, в жизнь, в самую ее гущу.

Оскар Уайльд черпал вдохновение в декадентских гостиных Лондона, – Горький тянул в это время трудовую лямку в поволжских городах, исхаживал Россию пешком в стоптанных сапогах из грубой юфти. Северянин пасся на подножном корму гостиных двух российских столиц, – Есенин раскрывал свою душу навстречу трудовому человеку милой ему родины.

Сейчас в литературе толчется кучка неких что-то пишущих пижонов. Пишут они лишь о том, что у них произошло в постели ночью (Северянин очень порадовался бы таким последователям), о том, что увидели они из окна троллейбуса на московских тротуарах, о том, как пушист снег на Никитском бульваре, – чирикают, выходят со своим чириканьем на подмостки «творческих вечеров», аплодисменты девиц со средним образованием принимают как знаки всенародного признания и, упоенные дешевым успехом, все дальше отстраняются от большой народной жизни.

Этому удивляться не надо. Это было всегда. Это издержки, отходы могучего литературного производства, сопутствующие ему паразитарные явления, как ядовито-зеленые омелы на тополях. У омел тоже листья, и даже еще более зеленые и сочные, чем у тополей, но у них нет главного – корней. Без корней тополя они не смогли бы прожить и дня.

Сегодняшние литературные пижоны тоже не просуществовали бы самостоятельно и дня, не будь всей нашей замечательной советской литературы, в центре внимания которой созидательная, творческая жизнь народа. Такая литература – могучее, цветущее, плодоносящее древо, и литературные омелы гнездятся в трещинах его коры.

Так вот – к вопросу о лице молодого литератора. Не на трещины в коре надо надеяться, а пускать свои собственные корни в почву. Почвой же для нас, для писателей, может быть только жизнь народа, его радости и горести, его интересы, его стремления и мечты. Перо надо брать в руки не для того, чтобы покрасоваться самому: дескать, вот какой я удивительный, как и что я умею, а для того, чтобы рассказать людям, как красивы они, как поразительны их деяния, как велики их сердца и души, как замечателен их труд.

Чем вернее и вдохновеннее ты опишешь лицо народа, тем лучше будет твое собственное лицо.

1958

«Колесико и винтик» единого механизма

В самом деле, если задуматься, то в чем же историческое назначение нашей советской литературы? Разве не в том, чтобы помогать народу, своему обществу в достижении целей, какие начертаны на знаменах партии коммунистов? Разве не в том, чтобы, видя, поддерживая ростки нового, явления нового, черты нового и вдохновенно рассказывая о них, прокладывать людям путь в завтра? Разве не в том, чтобы без всякого сглаживания углов изображать непримиримую борьбу нового против старого и неизбежную победу нового над старым? И не в том ли, чтобы со страниц наших книг смотрели на читателя мужественные, умные, озаренные светом больших идей лица его современников, героев великого времени?

Это грубая неправда, когда пытаются уверять, что литература, истинная литература, литература в высоком смысле слова должна стоять над обществом, над волнующими его идеями, над классами, из которых пока что состоит человеческое общество на земле, что она, эта истинная литература, призвана обозревать мир бесстрастным оком ни от кого и ни от чего не зависящего повествователя.

Придавая подобным рассуждениям видимость философического наукообразия, нас пытаются запутать, сбить с позиций. Но удастся ли? Не знаю, может быть, лишь электронно-счетная машина способна сочинить роман или поэму так, чтобы на тексте их не отразились ни симпатии, ни антипатии автора, ни его привязанности и темперамент, ни его убеждения. Но человек – нет, не может! Даже если он до предела равнодушный и бесстрастный человек, даже если он и полагает, что уже при жизни вознесен на небеса.

Для чего же тогда говорится о независимости литературы от каких-либо обязанностей перед обществом, о ее – только в таком случае – свободе? Мы давно в этом разобрались, для чего. Исключительно для того, чтобы увести литературу от классовой борьбы на стороне трудящихся классов: сначала ее как оружие борьбы затупить, сделать аполитичной, безыдейной, а затем, если удастся, перековать наново, уже в другом духе. Что ж, шумели, шумели наши противники о свободе литературы от служения политике, а стоило появиться роману «Доктор Живаго», открыто политическому, но антисоветскому, как этот роман был признан у реакционеров выдающимся литературным образцом. Механика проста: все, что служит политике капиталистов, что полезно ей, – создано на основе «свободного, истинно художнического» творчества; все, что служит делу трудящихся классов, делу строительства социализма и коммунизма, то есть идет против политики капиталистов, – это уже нечто, что создано «под давлением», «под нажимом» или написано «лакировщиками», которые, дескать, служат не столько высокому искусству, сколько своему личному благополучию, так сказать, прислуживаются.

Механика-то проста, но передающие механизмы, с помощью которых она осуществляется, частенько бывают так тщательно закамуфлированы и так хитроумно раскрашены, что получается с виду будто бы они «за», а не «против».

В свое время откуда-то вылез термин «лакировщик», «лакировщики». Посмотришь со стороны, все тут благопристойно: борьба за правду в литературе, против приукрашивания действительности, против отхода от фактов реальности. Но странным было то, что, пока в некоторых литературных кругах клеймили и поносили «лакировщиков» (книги которых, кстати говоря, поносились и в реакционной зарубежной печати), в это же самое время этими же кругами возвеличивались произведения бытописательские, мелкотравчатые, душеустроительские (кстати говоря, такие, которые расхваливались и за рубежами в буржуазной печати)…

Человечество неотрывным взором следит за нашей жизнью, за нашей борьбой, радуется каждой нашей победе, каждому нашему достижению. Людей за рубежами волнует каждое слово, каждая строка об этом. Советские романы, повести, рассказы, когда они прорываются туда сквозь кордоны, переходят из рук в руки, вызывают ответный поток писем с отзывами, с мнениями, пожеланиями. В наших книгах мировой читатель ищет черты нового человека, человека, рожденного Октябрем и всего себя отдающего строительству нового общества, борьбе за счастье людское на земле.

Конечно, там, за кордонами, есть и другой читатель – читатель, которому хотелось бы увидеть жизнь нашу в черном свете, что принесло бы ему хоть какую-то надежду на «гибель коммунизма». Он готов выискивать в книгах советских писателей слова и строки, угодные ему, слова и строки, посвященные изображению отрицательного в нашей действительности, хвататься за те произведения, в которых не было бы крупных характеров, не было бы людей сильных, убежденных, сознательно и бескомпромиссно строящих новое, людей, продолжающих революцию.

Но не их же, не этих читателей, видим мы, садясь каждый день за свой письменный стол. Мы видим тех, кто в наших книгах читает о своем будущем, кто сам идет навстречу неизбежному новому.

…Термин «лакировка», «лакировщики» сбил когда-то некоторых работников печати с правильных позиций; его довольно усиленно склоняли в статьях на литературные темы. Надо думать, что возврата к нему не будет. Но никто не может сказать, что атаки на советскую литературу прекратились и что на смену этому термину не появится что-либо иное, новенькое.

Надо иметь в виду, что атаковать произведения о современности могут, сопоставляя их, скажем, с произведениями классиков прошлого. «Нет, это не „Война и мир“, не „Анна Каренина“. Вот взять лермонтовскую „Тамань“ или обратиться к Чехову».

Тут возражать довольно трудно, потому что даже такой всемирно известный роман, как «Тихий Дон», – он ведь действительно не «Война и мир», а «Молодая гвардия» и в самом деле не «Анна Каренина». Они именно «Тихий Дон» и «Молодая гвардия».

Но «Тихий Дон» и «Молодую гвардию», пожалуй, уже не станут таранить романами Л.Н. Толстого. Время прошло, и они тоже стали классикой и вошли в сокровищницу мировой литературы. А вот «Тихим Доном», «Поднятой целиной» и «Молодой гвардией» вполне могут воспользоваться для уничтожения новых и новых выходящих книг. Да, скажут, молодой рабочий парень Казаков из романа В. Очеретина «Саламандра» – это не шолоховский Давыдов. И пусть, дескать, автор «Саламандры» стыдится того, что не он написал Давыдова.

И ведь верно, Казаков не Давыдов. Он – Казаков. Но автору «Саламандры» незачем стыдиться, что не он написал Давыдова. Он радуется тому, что Давыдов есть в советской литературе, созданный пером выдающегося мастера слова, и, радуясь этому, в меру своих сил и своего таланта пополняет ряды литературных героев живым образом Казакова. И пусть не испугается Н. Шундик, если нелегкие судьбы героев его романа «Родник у березы» будут кое-кем признаны нежизненными, а сам роман объявлен «рыхлым», написанным «торопливо». По неизведанным дорогам ходить труднее, чем по давно истоптанным, исхоженным, избитым тысячами каблуков.

Может случиться ведь и так, что из правильных разговоров о необходимости повышать художественный уровень произведений литературы при неумеренных стараниях выйдет не польза, а вред… И дело работников печати – собирать вокруг газет и журналов именно хороших критиков, выращивать их из молодежи, воспитывать, требовать от них хорошего литературного вкуса, политической зоркости, партийности при разговоре о явлениях литературы.

Но ведь существуют еще и плохие критики (а не только писатели, как думается некоторым!), и их не так уж мало. Статьи свои они пишут скверным языком, а мысль часто вкладывают в эти статьи самую примитивнейшую: есть ли это вторая «Анна Каренина» или это не есть вторая «Анна Каренина». Определять, что такое художественно, а что такое нехудожественно, многие еще не научились, и судить им об этом просто преждевременно. Ведь это же факт, что насчитывается немало таких произведений, которые вот уже много лет волнуют читателей, а критики (имею в виду плохих критиков, именно они самые шумливые в таких случаях) шумят, что они нехудожественны. А иные из тех произведений, которые кем-то (даже не найдешь теперь и кем) канонизированы как сверххудожественные, пылятся на полках библиотек без движения и загромождают склады Книготорга.

Видеть надо все это, понимать и давать ему должную принципиальную оценку. Стоит вспомнить, что и книга Н. Островского «Как закалялась сталь» не вызывала в свое время восторгов у тех же самых людей, которые ныне противопоставляют ее книгам современным: дескать, писали же когда-то! И по поводу «Чапаева» бурчали: «Нехудожественно», да и на «Тихий Дон» совершались свирепейшие нападки. Историю нельзя забывать, знание ее помогает избежать некоторых ошибок.

Таким путем, путем «вышибания» одной книги другой книгой достигается лишь то, что сколачивается «обойма» из ограниченного числа имен и произведений, а вокруг «обоймы» – зона пустыни, все сокрушено и вытоптано. Печать не должна способствовать такому вытаптыванию. Литература советская велика и многообразна, ни в какое прокрустово ложе «обойм», рождаемых вкусовщиной и групповщиной, ее не уложишь.

В.И. Ленин, говоря о том, что литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, «колесиком и винтиком» единого механизма, предвидел те вопли, какие могут подняться «по поводу такого сравнения, принижающего, омертвляющего, „бюрократизирующего“ свободную идейную борьбу, свободу критики, свободу литературного творчества и т. д. и т. д.».

Они были, эти вопли, и еще какие! Время от времени отголоски их в тех или иных вариантах слышны и сейчас.

Советская литература, то ее направление, которое открыто встало на сторону миллионных трудовых масс, на путь партийного служения великому делу строительства коммунизма, на путь идейной борьбы, идет через все, завоевывает умы и сердца, расчищает дорогу для нашего движения вперед, помогает нашей партии в коммунистическом воспитании трудящихся.

1959

О правде и неправде

Идет время, вот уже месяц прошел с того дня, когда в «Литературной газете» была опубликована статья Константина Паустовского «Бесспорные и спорные мысли». Как известно, ей были предпосланы слова редакции, которые оповещали читателей о том, что статья, в числе нескольких других помещенных в том же номере, публикуется независимо от того, согласна или не согласна редакция с теми или иными суждениями автора.

Если перед статьей поставлен такой предупреждающий знак, то естественно предполагать, что статья рядом с бесспорным содержит в себе и нечто, с чем согласиться нельзя, что может – и, очевидно, должно – вызвать возражения.

Почему же все-таки прошел вот месяц, а возражений в печати никаких нет, даже наималейших? (И это, несмотря на то, что и с трибуны писательского съезда, и недавно па собрании московских писателей некоторые положения статьи заслуженно критиковались.) Почему же молчит печать? Может быть, название статье дали по ошибке и спорных мыслей в ней ни единой, только бесспорные? Да, конечно, ничего не возразишь, скажем, против утверждений автора о том, что «писатель никак не может спрятать от народа свое лицо, как бы он этого ни хотел»; собственные писания, раньше или позже, но все равно выдают его с головой, и «он получает именно ту народную оценку, какую заслуживает». Очень хорошо при этом, что автор статьи говорит о народной оценке; она, к сожалению, критикой не часто учитывается.

Трудно возразить и против такого авторского наблюдения: «Настоящие, подлинные писатели во все времена и во всех странах всегда учились у народа и были органически связаны с ним». Хорошо, что К. Паустовский подчеркивает: «настоящие, подлинные». Это дает возможность тех писателей, которые действительно учились у народа и были органически с ним связаны, называть «настоящими, подлинными», даже если они, по мнению автора статьи «Бесспорные и спорные мысли», и не подходят под нормативы, какими, по его мнению, определяются «настоящность» и «подлинность» писателя.

Соглашаемся и с тем, что: «Связь эта (связь писателей с народом. – В. К.), конечно, искусственно не создается». Правда, настораживают слова, идущие вслед за этим: «Никакие писательские командировки не помогут, если целью этих командировок будут исключительно „наблюдательские“ задачи, нарочитое изучение народной жизни – обязательное выспрашивание людей об их делах и работе, присутствие на собраниях, равно как и все остальные виды „любительского“ и туристического ознакомления с народом для сбора подходящего литературного материала».

Словом, в статье есть положения и мысли, спорить с которыми не станешь, хотя бы потому, что и сам автор квалифицирует их так: «Все это – простейшие мысли».

Может быть, «простота» мыслей (в дополнение к их «бесспорности») – вторая причина того, почему в печати нет возражений К. Паустовскому? Стоит ли, мол, ломать копья и перья!

Пожалуй, и не стоило бы это все ломать, если бы в статье вновь не зазвучал мотив, с какой-то нудной периодичностью повторяющийся на протяжении многих лет: мотив обвинения советских писателей в неправдивости. В статье сказано: «Может быть, мы так много и громко кричим о правде в литературе именно потому, что ее нам не хватает».

Итак, «нам не хватает правды». Тезису этому осенью исполнится сорок два года, он вступает во вполне зрелый возраст, из-за чего, видимо, уже не вызывает ни у кого никакой сколько-нибудь заметной реакции, к нему утратили интерес, с ним даже вот и не спорят.

Раньше мы очень огорчались, когда нашу литературу обвиняли в неправде. Советские писатели бескомпромиссно сражались против этого вновь и вновь всплывающего тезиса – сражались, поскольку его как свое оружие международный ревизионизм стремился использовать для атак и нападок на нас. Многие при этом горячились и нервничали. Да кто же останется равнодушным в тот час, когда на него возводят ложное обвинение, или, попросту, – поклеп?

А сейчас, когда сущность ревизионизма понятна, изучена, вскрыта и осмыслена даже школьниками, сейчас, как видим, никто и возражать не хочет тем, которые все еще блуждают с завязанными глазами, отгораживаясь так от «выспрашивания людей об их делах и работе», от «присутствия на собраниях» – от всего, и, видимо, всерьез считают слепую повязку на глазах своим «магическим кристаллом».

Но возразить все-таки надо. И не только потому, что может быть, у тех, кого К. Паустовский подозревает в неправде, в служении полуправде и фальши, иные представления о правде, что эти представления расходятся с представлениями К. Паустовского. В самом деле, К. Паустовский, очевидно, твердо убежден в том, что лишь отстаиваемое им – истинная правда. А ведь оппонент в свою очередь убежден, что тоже отстаивает правду. Почему же К. Паустовский, ратуя за право на убеждения для себя, столь сурово отказывает в праве на это другим? Почему другим он оставляет только возможность «сочетать служение полуправде и полуфальши со служением своему благополучию»? Откуда такое высокомерие по отношению к сотням и тысячам коллег по перу?

Ни я, ни близкие мне товарищи-писатели, насколько мне известно, не подозревают К. Паустовского не только в неправде, но даже и в полуправде. Что касается меня лично, то я глубоко убежден в том, что К. Паустовский говорит и пишет правду – свою правду, рисуя ее такой, какою он ее понимает. И я не согласен с теми, кто высказывает сомнение: дескать, может быть, К. Паустовский думает совсем не так, как он написал. Нет. Он думает именно так, как написал, я в этом не сомневаюсь. Почему же он не допускает, что и другие говорят и пишут правду? Почему он не даст себе труда задуматься, поразмышлять над правдой других? Может быть, все-таки и у них она есть, хотя они и «выспрашивают людей об их делах и работе» и «сидят на собраниях»?

Нет, на рассуждения К. Паустовского о правде и неправде возражать надо совсем не потому, что он и те, на кого он обрушился, видят правду по-разному. Из такого препирательства ничего не выйдет: и он, и его оппоненты – люди взрослые, у каждого свои убеждения, складывавшиеся в определенных условиях десятилетиями. Возражать надо по другой причине – потому, что доказательства, на которых основано утверждение К. Паустовского о неправде, сами – сплошная неправда. Рассуждая о «комплименте», который писатели, недостойные быть причисленными к «настоящим» и «подлинным», посылают читателям, автор вот что говорит в своей статье: «Заключается он («комплимент». – В. К.) прежде всего в приторно благополучных концах и в том, что мера светлых и темных красок в книге строго взвешивается с преобладанием светлых (голубеньких и розовых) тонов». Дальше: «Не принято писать о недостатках, как бы они ни были вредны для нашей общественной жизни, но сделав перед этим извинительного „комплимента“, не упомянув о наших достижениях». И еще: «Вторая вредная традиция – нежелание писать о страдании, боязнь даже намека на грусть, будто вся наша жизнь должна нестись под карамельным небом, под бодрый (бодряческий) смех „боевитых“ мужчин и женщин».

Эти рассуждения имели бы какой-то теоретический и практический смысл в том случае, если бы опирались они на действительные литературные явления, на книги, вышедшие, скажем, хотя бы в последние два года. А так – что ж это, где оно вычитано? Может быть, этими боевитыми бодряками населены недавние книги Ф. Панферова, Г. Николаевой, Г. Коновалова, А. Калинина, Н. Шундика, В. Очеретина, А. Иванова?.. А книги С. Воронина, Е. Серебровской?.. Да разве можно перечислить все богатства нашей литературы последних лет – литературы, которая волнует сегодня читателей, вызывает у них острую потребность собраться на читательскую конференцию, поговорить, поспорить, пораздумывать – и о прочитанном о жизни, и о самой жизни?! Хочется спросить автора статьи «Бесспорные и спорные мысли», читал ли он все это, или ознакомился хотя бы бегло, прежде чем обмакнуть перо в чернильницу?

«Не принято писать о недостатках…» А как же «Раздумье» Панферова, «Саламандра» Очеретина, «Золотое кольцо» Жестева? О каких только там недостатках нет речи! А «комплимента» что-то не видно, есть лишь правдивое отражение жизни честным и далеко вокруг себя видящим художником. Куда же девать непременные «наши достижения», если жизнь сегодня состоит главным образом, как тут ни крути, все-таки из «наших достижений», а не из «наших упущений». Ну как же искусственно отмести, отбросить реальность и малевать одним трагическим и черным, если даже оно, это трагическое и черное, и существует? Нельзя же, с одной стороны, ратовать за полнокровную живопись, богатую красками (к этому же зовет К. Паустовский, и справедливо зовет), и в то же время подталкивать под локоть: «А ты чего все-то краски давишь на палитру? Черенького давай, черенького. Впечатляет».

Глубоко неверно утверждение и о «благополучных концах». Кто читал талантливую повесть молодого латышского писателя М. Бирзе «И подо льдом река течет», тот, конечно, помнит окончание повести: юные подпольщики трагически гибнут. А если оглянуться на недавнее прошлое, то там мы найдем и «Звезду» Э. Казакевича, и «Молодую гвардию» А. Фадеева. Где благополучие последних страниц в этих книгах, где боязнь страданий и грусти? А «Дерзание» А. Коптяевой? Разве это благополучие, когда главный герой романа, Иван Иванович, остается на жизненном перепутье в общем-то ни с чем, а его жена Варя от неудавшейся жизни бежит за тысячи километров? Разве в личном благополучии пафос и сюжет «Раздумья» Ф. Панферова? А Евгений Белянкин, Николай Дементьев, Вера Чубакова, молодые и ищущие, разве они о «комплиментах» заботятся, изображая в своих книгах сегодняшнюю жизнь? Если верить К. Паустовскому, то, может быть, и окончание «Судьбы человека» М. Шолохова излишне благополучно и «комплиментарно»? И шолоховская светлая, оптимистическая, хотя и полная страданий и грусти, правда не подходит под норматив «истинной правды»?

В статье читаем о том, что в некоторых книгах, на полотнах иных художников мы, дескать, часто видим прямолинейно изображенных, примитивных людей. «Они по милости создателей книг лишены способности самостоятельно мыслить. У них эта способность, по велению авторов, просто атрофировалась за ненадобностью. Они знают назубок канонизированную этими авторами „сетку“ добра и зла. Они никогда не колеблются и ни в чем не ошибаются, потому что у них пустое сердце».

И вывод: «Таков в понимании некоторых (ох, уж эти зловредные «некоторые», до чего их много развелось, чтоб им пусто было! – В. К.) писателей идеал нашего человека. Его они протаскивают в книги изо всех сил».

Что верно, то верно: протаскивают. Несмотря на такое процитированное выше тенденциозное истолкование образа героев многих книг, несмотря на пустопорожние по форме, но вредящие литературе по существу дискуссии об идеальном герое, о пользе или вреде «теории дистанции», мужественно перешагивая через обвинения в неправде, под стук неаргументированного штемпелевания: «не художественно», упрямыми, убежденными авторами в советскую литературу «протаскивались» Глеб и Даша Чумаловы, Чапаев и Клычков, Павел Корчагин, Воропаев, Мересьев – сотни подлинных героев нашей революционной эпохи. Честь и хвала писателям, совершившим и совершающим этот подвиг. Настя Ковшова Галины Николаевой, «слишком положительная и нетипичная», стала одной из любимых героинь у девушек многих стран.

В сражавшейся Народно-Демократической Корее, в Демократической Республике Вьетнам, отстаивавшей свою свободу, в колоннах войск шли специально назначенные бойцы, которые несли книги. Одни тащили пулеметы и снаряды, другие – книги, приравненные к боевому оружию. В арсенале средств освободительного боя были и они, книги советских писателей, и именно эти, с героями, знавшими «сетку» добра и зла, с героями, не колеблющимися в трудный час, но совсем не потому, что у них пустое сердце, а от полноты сердца, от принадлежности его народу. Такие книги помогали побеждать, и в этом их величайшая правда, что бы там о них ни говорили иные.

Если бы не перечисление имен молодых писателей, пришедших в литературу в самое последнее время, можно было бы подумать, что статья К. Паустовского это запоздалое эхо неверных высказываний прошлых лет. И мысли ее, надо сказать, не столько «простейшие» сколько залежалые и устарелые. После той поры, когда подобные рассуждения казались иным (иным!) новыми, смелыми и оригинальными, прошло более двух лет. Советская литература широко шагнула вперед. И надо ли возрождать сегодня старые басни о недостатке в ней правды. К. Паустовский пишет, что «мы так много и громко кричим о правде в литературе». Во-первых, где этот крик? А во-вторых, кто – «мы»? Пока что разбрюзжался он один.

1959

Направляющее слово

Деятели советской литературы и советского искусства открыто и честно, давно и бесповоротно связали всю свою художническую судьбу, все свое творчество с делом партии.

Участие в строительстве самого совершенного общества на земле – коммунистического общества, – что может быть заманчивее для художника слова, кисти, резца, театра, кино? На его глазах и с его помощью перестраиваются не только условия и формы общественного труда людей, не только с каждым днем изменяется их быт, – в строительных лесах весь мир человека, включая и самое сокровенное, спрятанное в глубинах души и сердца. Какое же обширнейшее поле для наблюдений над новым, рождающимся, никогда не бывалым на нашей планете! Крутые повороты истории, крутые повороты судеб – не на этих ли крутизнах ярче, чем где-либо, проявляются человеческие характеры и не в такую ли эпоху решительного наступления нового на старое наибольшей остроты достигают жизненные конфликты?

Иные эстеты от критики, бывает, впадают в прострацию от восторга, получив перевод нового романа или новой пьесы кого-нибудь из модных буржуазных писателей Запада. Дескать, вот мастер, вот живописец слова, тонкий психолог и аналитик, ювелир деталей и т. д. и т. п. Ну а что же на деле, если отбросить эстетский психоз? На деле «живописец слова» и «ювелир деталей» находится в глубоком творческом тупике. Он из книги в книгу, из пьесы в пьесу перетаскивает одно и то же – типы людей с пустыми душами, с пустыми сердцами, людей без будущего и поэтому без разбора хватающихся за свое маленькое постельное счастье в настоящем.

Среди таких писателей есть большие, истинные художники, и они, нисколько не сомневаюсь в этом, с радостью променяли бы своих источенных временем «героев» на подлинных героев наших дней, тесный, однотонный мирок своих книг отдали бы за мир грандиозных дел и грандиозных идей, которыми живут сегодня наши соотечественники.

Мы, советские литераторы, неизмеримо и несравнимо богаче писателей буржуазного Запада. В распоряжении буржуазных писателей – старье, которое надо перелицовывать, перешивать, отпаривать и утюжить, растрачивать талант, и подчас крупный талант, на материал, недостойный руки мастера. Наш жизненный материал юн, молод, неожидан. Он настолько ярок и богат, что иной раз даже способен подвести писателя. Мы, к сожалению, знаем книги, в которых изобразительные средства автора по яркости своей значительно уступают жизненному материалу, легшему в основу произведения.

Я отнюдь не собираюсь защищать авторов, недостаточно работающих над формой, но мне думается, что происходит это совсем не от бедности советской литературы, как хотели бы представить некоторые толкователи, а от ее богатства. Писатель буржуазного мира из пустяка, из петого-перепетого должен соорудить нечто, что бы заинтересовало читателя, и он гранит, шлифует до блеска, до совершенства свой камень, нередко фальшивый. В наших руках, напротив, драгоценный алмаз, поэтому некоторые из авторов считают, что он хорош и без должной оправы. Это пройдет. Оно уже проходит. Окрепнет, расцветет мастерство молодых гранильщиков, и алмаз под их пером получит прекрасные формы. Уже есть у нас немало замечательных книг. Они наступают, завоевывают сердца миллионов людей за рубежами. Они воюют за коммунизм. Недаром же Ватикан наложил запрет на множество произведений советских писателей, недаром же эти произведения внесены в инквизиторские списки и подлежат повсеместному гонению в католическом мире.

Когда мне недавно вполголоса рассказывали об этом в галереях папских дворцов в Риме, я вспомнил аляповатую картину, хранящуюся в Казанском соборе, в Ленинграде. Она перевезена из церкви села Тазова Курской области, на ней изображен ад, и намалевал ее, как свидетельствует подпись, «Мастер церковной росписи М.А. Андрюшин». Клубится дым, хлещут багровые языки пламени. В них торжествующий сатана, а в объятиях сатаны Лев Николаевич Толстой. Церковники отлучили его от церкви после выхода романа «Воскресение» и вот, еще при жизни, даже ввергли в ад.

Советскую литературу, непримиримую, сражающуюся, не только Ватикан хотел бы видеть в огне адских костров, – весь капиталистический мир боится ее, боится потому, что она несет зарубежным читателям правду о нашей жизни, правду о наших людях, увлекает сердца, властвует в думах.

Владимир Ильич Ленин хотел, чтобы литературное дело стало частью общепролетарского, общенародного дела. Это сбылось. Подавляющее число советских литераторов, не страшась ни геенны огненной, ни воплей осуждения, что, дескать, вот вы какие, вы не свободны в своем творчестве, вас купили высокими гонорарами, вы прислужники коммунистов, – перешагивая через все это, подавляющее число советских литераторов идет вместе с партией по широкой и светлой дороге строительства коммунизма.

Нет, далеко не в погоне за гонорарами работают советские литераторы и деятели искусств. Дороже всяких денег каждому из нас слово одобрения, сказанное народом, слово одобрения, сказанное партией. Еще Маяковский мечтал о том, чтобы «о работе стихов» делались доклады на Политбюро. И разве это не понятно? Если в промышленности, в сельском хозяйстве люди хотят работать по-новому, по-коммунистически, то совсем не лишены таких стремлений и работники литературы, искусства. Если, на пленумах Центрального Комитета, на больших всесоюзных совещаниях люди промышленности, науки, сельского хозяйства с волнением воспринимают оценку своего труда, то разве нам не нужна или безразлична такая оценка?

О «работе» наших стихов, романов, пьес, живописных полотен, кинофильмов выступавшие руководители партии и правительства говорили хорошо, даже очень хорошо.

Но нельзя было не видеть, что за этой общей доброй оценкой скрывалось и желание дать нам понять, что в работе нашей еще немало и недочетов и что работать мы должны лучше, значительно лучше. Если мы еще не очень-то опережаем время, если мы не слишком далеко смотрим вперед, то, во всяком случае, и отставать от времени нам не пристало. Люди коммунистического труда вправе требовать от нас, от наших книг ответа на многие свои вопросы, требовать от нас помощи в своем удивительном движении вперед.

Иногда какие-то хитроумные агенты буржуазной идеологии возрождают уже давно разоблаченный трюк, утверждая, что литература и искусство только тогда расцветают, только тогда дают обильные плоды, когда они чему-либо оппозиционны, например правительственному курсу в стране, когда они только все критикуют и ничего не утверждают. Что ж, наши литература и искусство оппозиционны и, мало того, просто являются открытыми противниками, но противниками не правительственному курсу своей родной страны, а империализму, буржуазной идеологии. И в этом они предельно единодушны со своей партией, и именно это ведет и литературу, и искусство к расцвету, к обильному плодоношению. У нас есть что отвергать – империализм. У нас есть что утверждать – коммунизм. Дел много, очень много.

Да, говорим мы сегодня нашим зарубежным хулителям, мы, советские литераторы, идем вместе с партией, ее дорогой. Наша судьба неотрывна от ее судьбы, от судьбы народа. Времена переменились, и соотношение сил в мире переменилось. Инквизиторскими списками не остановить движения советской литературы по странам земного шара, и если кому и грозит в будущем геенна огненная, то только не нам, а тем, кто составляет подобные списки. Так будет, для этого и живем.

1960

Кое-что из практики

В молодости, когда я только-только приступал к первым своим литературным опытам, мне очень нравились всяческие «встречи» с писателями, их беседы о том, как пишут они, умелые, все изведавшие; нравились их рассказы о творческих поисках, о так называемых «писательских кухнях». Автор более или менее известной и даже неизвестной книжки был в моих глазах великим хранителем тайн литературы, знающим любое необходимое для того, чтобы написать повесть, пьесу или роман. Я им завидовал, этим удивительным людям. Завидовал их знаниям, их умению, их тайнам. Они, и только они, полагал я, способны научить писать начинающего.

На самом же деле умение писать – это нечто сугубо индивидуальное, научить писать нельзя, писать можно только научиться, да и то, если для этого обладаешь определенными задатками. Очень трудно, если вообще это возможно, перенять что-либо у другого пишущего, и притом перенять так, чтобы не утратить самого себя, свою индивидуальность.

Можно у той или иной прославленной фирмы купить патент на производство швейных машин по ее чертежам, на изготовление железнодорожных тормозов или еще чего-нибудь такого индустриального или строительного. Но нельзя получить лицензию на право писать, хотя бы так, как писали Боборыкин или Кервуд. Надо искать свое, собственное – таков закон творчества, открывательства, сурово отличающийся от законов ремесленничества, где ловкость в повторении, в копировании, заимствовании – истинный залог успеха.

Искать надо свое, непременно свое. А поиск этого своего, собственного следует начинать не с формы, к чему впопыхах зовут иные теоретики и практики, а с того, во имя которого отыскивается и соответствующая форма. Тысячу сто лет назад в Китае жил выдающийся мастер портретной живописи Чжоу Фан. Он еще не был знаменит и прославлен, когда его призвали написать портрет одного местного вельможи. Одновременно – для верности, очевидно, – над портретом этого человека работал и другой, уже известный художник Хань Гань.

Когда портреты были закончены, пригласили жену вельможи. Внимательно рассмотрев обе работы, женщина сказала: «У Хань Ганя сделано все очень хорошо, очень похоже, штрихи и краски положены правильно. Но рукою Чжоу Фана создан образ поистине моего мужа, передан весь его характер, показана вся его сущность. Удивляюсь, как мог художник так быстро увидеть и уловить все то, на познание чего у меня ушли годы».

Древнейший спор о форме и содержании время от времени, под тем или иным предлогом, возобновляется и в наши дни. Я, в частности, стою за то, чтобы прежде всего рождалось содержание, возникала мысль, идея, которую автор собрался нести читателю. Не зря же, поминая заботу о совершенстве формы, говоря о форме, Л.Н. Толстой обронил в раздумье: «Недаром она. Но недаром тогда, когда содержание доброе».

Сущая истина, что каждый из нас, пишущих, обязан совершенствовать свое умение писать. Но ведь это умение разве начинается с эпитетов или с метафор, а не с умения видеть жизнь, не с умения отбирать явления жизни?

Когда-то некоторые и ныне здравствующие «борцы за мастерство» объявляли роман «Как закалялась сталь» произведением малохудожественным и даже нехудожественным. С таких же позиций поносили они и фурмановского «Чапаева». Верхом художественности, литературного совершенства были для таких рассказы Бабеля.

Прошло время, Островский и Фурманов живут и живут, а Бабель, какими бы глубокомысленными предисловиями ни предварялись его сочинения, в народ не пошел, к широкому читателю не выбрался, – не выдержал испытания временем.

Мало добиваться только формы, никакая форма не спасет произведение от читательского безразличия, от неизбежного забвения, если в произведении не будет народности, то есть в наше время великих социальных преобразований – страстной партийности, так отличавшей и роман «Как закалялась сталь», и «Чапаев», и десятки других книг, авторы которых сознательно и честно служили своим пером, всем своим талантом делу народа, партии.

Крик о несовершенстве формы того или иного произведения, о его якобы нехудожественности, как показывает практика, возникает, как правило, тогда, когда кому-то не нравится содержание произведения, а о содержании при этом, собственно-то говоря, открыто и прямо ничего не возразишь, – вот тогда и начинается усиленное говорение о форме. Так критиковали большую, серьезную работу Закруткина «Сотворение мира», так «заботились» о художественности романа Очеретина «Саламандра», так хлопотали вокруг книжек стихов Софронова, Котова и многих других прозаиков и поэтов. О содержании, мол, что тут рассуждать, содержание как содержание, но вот форма – она слаба, от ее слабостей идет насмарку и все содержание.

Это же старый, испытанный прием. Его не только против «Чапаева» применяли или против замечательного романа Островского. Сам Лев Толстой не избежал когда-то обвинений в малой художественности, скажем, «Войны и мира» или «Анны Карениной». Рассудило время. Смешон разговор о нехудожественности книги, которую читают и перечитывают, за которой очереди в библиотеке, о которой спорят, которую обсуждают, над которой задумываются. Если книга глубоко волнует читателя, а литературные судьи с унылым однообразием продолжают при этом утверждать, что она малохудожественна, значит, критерии, коими определяются художественность или нехудожественность, явно устарели, их надо пересмотреть.

Читателя покоряет та книга, которая несет в себе отражение хотя бы частицы подлинной народной жизни. Только во имя такого благородного замысла и стоит браться за перо, стоит искать форму, совершенствовать свои изобразительные средства.

Одно из этих средств, и одно из важнейших средств, – язык.

В статьях и выступлениях последних лет слышатся наивные призывы ходить в народ, подслушивать в народе словечки, записывать их в книжечки. Авторы таких призывов утверждают, что порядочному писателю без этого нельзя и что только из-за отсутствия таких хождений и таких записей у нас, дескать, плоховато с языком.

Без записной книжки и в самом деле не каждый писатель обходится. Но отождествлять наше время и время Лескова тоже не следует. В лесковское время в силу экономических и географических условий различные районы страны были сильно разобщены, и в ту пору, естественно, существовало множество местных говоров, местных речений и удивительнейших словечек. Теперь же, когда всюду радио и газеты, когда существует обязательное обучение, да притом по учебникам, написанным порой довольно-таки невыразительным, «среднекнижным» языком, вряд ли мы сможем обогатить наши записные книжки «нетронутыми языковыми россыпями». И дело, конечно, не в этих россыпях. Дело в том, чтобы слышать сегодняшний язык во всех его современных особенностях.

Бывает, о книгах наших говорят: что-то не очень в них индустриализирован язык действующих лиц.

Да, верно, есть такой грех, и это, безусловно, плохо. Но не надо и следовать ремесленническим советам, как индивидуализировать язык героев.

Прислушайтесь к языку своих товарищей, своих преподавателей, кого угодно из окружающих. Услышите ли вы сколько-нибудь заметную разницу в словарном составе их речи? Убежден, что нет, не услышите. Что же тогда делать, неужели положение безнадежно? Не воспользоваться ли, скажем, вставными словечками, ведь каждый знает такие. Я, например, встречал человека, который речь свою переслаивал не какими-то избитыми и отработавшими «значит», «аккурат», «честь по чести» или «слушайте-послушайте», а целой сложной словесной конструкцией: «как его? – позабываю». Другой сыпал скороговорочкой: «этак его», от скороговорки получилось: «этакиво». Чем не находки для «индивидуализации» речи!

Выступая на одном учительском совещании, М.И. Калинин советовал учителям говорить с ребятами тем языком, каким с ними самими (учителями) разговаривали когда-то матери. Совет прекрасный. Но было это давно, добрых четверть века назад. Многое с тех пор переменилось, и многих из вас матери учили уже такому языку, которому сами-то научились не у матерей своих, а в школе.

Мне думается, что язык современности надо слушать не по отдельным «уникальным» словечкам, а во всем его новом, динамическом строе. У нас иногда стремятся писать, как полагают, языком «сугубо народным» или, напротив, в высшей степени «литературным». Получается же и в том и в другом случае язык старых и к тому же весьма посредственных книг. Речь живет, движется, а мы, не поспевая за ней, продолжаем писать старомодно, рутинерски, воображая при этом, что изо всех сил боремся за мастерство, за художественность. Прочитать стенограммы различных заседаний начала века (хотя бы заседаний Государственной думы) и стенограммы сегодняшние – разница немалая: живая речь за полвека сильно ушла вперед, иные слова даже значение свое изменили. А язык многих книг наших – и прозаических и стихотворных – что девяностых годов XIX столетия, что пятидесятых XX почти один и тот же.

К отставанию от живого языка поведет, в частности, и слепое подражание, даже если мы будем подражать образцам и очень хорошим, просто-таки отличнейшим, но создававшимся в иное, в свое время, даже если будем подражать Куприну или Бунину. Вместо учебы у нас получится или топтание на месте, или если движение, то движение вспять. У мастеров надо брать не столько то, чего мастера достигли, сколько учиться тому, как этого достигать, – учиться их неугасавшему творческому беспокойству и огромнейшей, предельной требовательности к себе.

Язык наших книг обязан отвечать языку времени. Иначе недалек час, когда нас и понимать перестанут, как мы перестали понимать церковнославянское. Неплох был поэт Гаврила Романович Державин, но кто, кроме специалистов, возьмется почитать его сегодня этак запросто, «для души»? А ведь у Державина есть замечательные стихи, чудеснейшие строки. Но языковый строй его устарел, ушел в безвозвратное прошлое.

Тем более нелепо почти что державинским языком писать о нашем времени, о великих стройках, о людях, идущих к коммунизму.

А что касается индивидуализации языка героев, то их язык должен разниться не вставными словечками (это путь примитивный и смешной в своей крайне наивности), а всем характером речи. Язык героев должен быть языком характеров – динамичным или вялым, прямым или уклончивым, образным, то есть самостоятельным, оригинальным, или подражательным, повторительным, тусклым, стертым и т. д.

Словом, не у дедов-сказочников надо учиться в наше время языку, а у народа во всей совокупности. Хорош тот язык, который точен и всем понятен. В одну эпоху писали и Шеллер-Михайлов, и Лев Толстой. Но что же? Первый существует на библиотечных полках только благодаря стараниям Гослитиздата, а великий Лев будет жить и жить века, даже и в том случае, если кто-то почему-либо издавать его не захочет, – в рукописных списках. Помимо разных степеней таланта, разнице в масштабах и глубине повествования, немалую роль играет то, что Шеллер-Михайлов не ушел от среднекнижного языка своего времени, языка человека, с похвальной грамотой закончившего классическую гимназию, а Толстой писал предельно точным языком, меньше всего заботясь о том, чтобы потрафить блюстителям языковых догм, ограниченных пределами школьной грамматики.

Слово – это не словечко, а строительный материал. Оно должно верно служить замыслу пишущего и точно выражать его мысль. У нас же в языке книг еще достаточно неряшливости. Порою читаешь-читаешь, а смысл читаемого от тебя ускользает, ты вязнешь в повествовании, будто в трясине. Не нашел автор точных слов, а значит, и не сумел выразить задуманное…

Я свою литературную жизнь начал в газете. Газета же, как известно, накладывает немалый отпечаток на язык. Нередко в газетной практике приходится писать очень быстро, хвататься за те слова, которые первыми попадут под руку. Под руку же непременно попадают первыми слова самые затрепанные, самые штампованные. Тем более что иным редакторам даже нравится, когда в статьях или очерках нет никаких камней преткновения, когда в них все так гладко, что и мысли зацепиться не за что. Работа в газете дает литератору очень многое – она дает ему большое, разностороннее знание жизни. Но за языком, работая в газете, надо следить да следить.

Первое, что я писал, безусловно, пострадало от газетной спешки, от газетных штампов и от желания некоторых редакторов жить спокойно. Но вот спустя год-два после войны мне пришлось побывать в прибрежных селениях на Ладожском озере, среди рыбаков. Старики там говорили своеобразным, почти сказочным напевным языком, пересыпали речь словечками чуть ли не XVI или еще более ранних веков. Под влиянием увиденного и особенно услышанного я написал повесть, которая называлась «Нево-озеро». По одному названию повести, заимствованному от древнего названия Ладоги, уже можно судить о ее языке. Язык сложился цветистый, витиеватый. Но он же, этот неожиданный язык, оказал мне и немалую помощь: он помог избавиться от газетных штампов.

Позже я принялся избавляться, в свою очередь, уже и от излишеств языка «Нево-озера».

Работая над языком, совершенствуя его, надо смотреть не назад, не в прошлое, а вперед, в будущее, слышать в говоре народа не то, что отживает век, устаревающее, на нарождающееся, новое.

Язык – это только одна из составных частей, из которых складывается писательское мастерство. А первое, без чего невозможно представить себе писателя, – это умение остро ощущать современность, умение отбирать жизненный материал, неутолимая потребность писать о современниках. У нас немало замечательных, ярких художников слова, о которых почему-то не принято говорить, что они мастера. Но они истинные мастера – вдохновенные певцы своего времени, певцы нового, советского человека. Как читатель я, например, всегда предпочту книгу, наполненную свежим ветром современности, пусть автор ее и не введен критикой в святилище «высокого искусства», книге холодной и чистописательской, облизанной и обкатанной и никого не волнующей, если даже она и принадлежит такому автору, у которого, к великой печали читателей и библиотекарей, уже по второму разу вышло многотомное, «почти полное» собрание сочинений.

Много свежего, острого, нового несут в литературу молодые писатели. Но есть среди молодых и такие, которые занимаются перелицовкой старого, выдавая его за новое. Что же, новое искать и видеть во много раз труднее, чем повторять других, чем перелицовывать старое. Затраты на письмо о старом и по-старому исчисляются стоимостью бутылки чернил. За новое платят всей своей жизнью. Во много раз легче написать «как Чехов», «как Некрасов», чем «как ты сам».

Новое невозможно выдумать, выкроить из старого, его надо увидеть, до мелочей ощутить.

Не знаю, кому как, а мне, в частности, необходимо хорошо узнать того, кто послужит прототипом героя моего произведения. Если я его не встречу, то, на худой конец, мне должны о нем подробно рассказать. «Над вымыслом слезами обольюсь», – сказал Пушкин. Но нельзя вымыслить художественно достоверное, реальное, не опираясь на большое, разностороннее знание подлинной жизни, ее явлений, человеческих натур и характеров.

Не знаю, кто как, а я способен выдумывать и додумывать лишь в том случае, когда располагаю достаточным «живым» материалом. Для романа «Молодость с нами» я придумал, что в нем должны встретиться и полюбить друг друга девушка-аспирантка и молодой рабочий-сталевар. Я придумал, что встреча должна состояться на заседании бюро райкома комсомола, членом которого является моя героиня. Молодого сталевара, по моему замыслу, на это заседание должна была привести необходимость держать ответ за какой-то проступок, за который сталевару надлежало получить строгий выговор, но чтобы, с другой стороны, этот проступок нес в себе и нечто такое, что бы привлекло, заинтересовало, взволновало юную героиню.

Все было бы хорошо, но никак не придумывался поступок, за который и наказывать надо было и можно было бы полюбить.

Пришлось отправиться на один из ленинградских заводов и порасспрашивать там, не знают ли комсомольцы чего-либо подходящего для меня. Мне охотно взялись помогать, даже папки с протоколами заседаний комитета комсомола разложили на столе: листайте, читайте, пожалуйста. Листал, читал, выслушивал рассказы – ничего утешительного: проступки есть, но какие? Одному дали выговор за пьянку, другому за драку, третьему за прогул…

Секретарь партийного комитета позже рассказал мне и такую историю. В главном пролете сталелитейного цеха на высоте одиннадцати метров девушке-крановщице понадобилось перебраться из кабины одного крана в кабину другого. Перелезая, она задела пусковой рычаг – кран пошел, крановщица повисла в воздухе. Конечно, упала, но не на бетонный пол, не на изложницы и стальные отливки, а у нее хватило духа и сил продержаться, пока кран не дополз до кучи формовочной земли, и упасть на эту кучу. Сломала два ребра, руку, но, полежав в больнице, поправилась, вернулась в цех.

– Вот бы, – говорил секретарь партийного комитета, – переделать вам, товарищ писатель, эту деваху на парня и описать ее, в общем-то, весьма похвальную находчивость. И проступок есть: нельзя в воздухе перелезать, с одного крана на другой, и известный героизм проявлен. Вам ведь важно зерно, из него вы вырастите все, что вам надобно…

Правильно, важно зерно. Но в данном случае необходимого зерна не было. Что в этой истории смогло бы привлечь мою героиню? Герой шлепнулся бы с одиннадцатиметровой высоты – вот и все. Сообразил, конечно, не разбился насмерть. Но все же, что там ни говори, а шлепнулся – само уж это слово чего стоит! Выговор, верно, дать следует, а героического… героического ничего.

Через какое-то время я пришел в сталелитейный цех другого завода, стоял возле электроплавильной печи, беседовал со сталеварами о вычитанном из книжек фокусе старых ижорских литейщиков, которые якобы так ловко сунут руку в расплавленный чугун и так скоренько ее из него вытащат, что рука отнюдь не страдала от жары в несколько сотен градусов.

Бригадир сталеваров ответил, что подобного у них не практикуется – совать руку в расплавленную сталь, но один из подручных, молодой паренек, ребром ладони разрубает струю шлака, а в шлаке температура более тысячи градусов. Я спросил, где этот удалой подручный, оказалось, что он попробовал недавно уже не шлак, а струю стали этак разрубить и сильно обжег руку. «Ходит по больничному листу».

Так я нашел искомое. С моим героем случилось то же. Проделывая свой «опыт», он обжегся, нарушил правила техники безопасности, нарушил комсомольскую и трудовую дисциплину, подвел товарищей по бригаде, сам надолго выбыл из строя. Взыскания, безусловно, заслуживает. Но в то же время отношение моей героини к его поступку отнюдь не однолинейно. Таких отчаянных ребят юная аспирантка среди окружающих ее не встречала. Молодой сталевар вызвал ее любопытство, заинтересовал девушку. А автору только этого и надо было, дальше придумывалось легче.

Современный материал, новый материал собирается по крохам, по крупицам, дело это трудное, кропотливое, но необходимое. Без работы над темами современности нельзя стать писателем. Почти все литераторы, за малым исключением, начинали свой творческий путь с работы над современным им материалом, изображая события, в которых они принимали активное участие, и только позже иные из них переключались на исторические темы, да и то для того, чтобы через историю сказать что-то о современности, а не во имя живописания самих исторических картин. Только работа над современным материалом способствует укреплению пера, помогает росту писателя, совершенствованию его как специалиста своего дела, как художника и гражданина.

С другой стороны, жизнь так быстро идет, так многое в ней меняется, такие возникают явления и выдвигаются люди с такими интересными судьбами и таких характеров, что невозможно проходить мимо всего этого равнодушно, невозможно об этом не писать, не волноваться самому и не стремиться передать свое волнение читателю.

Во время Отечественной войны я задумал и начал писать книгу об обороне Ленинграда. Блокадные условия не очень способствовали такому труду, но я писал, писал ночами, написал довольно много. А показать кому-либо написанное так и не решался, работу временно отставил. Я утопал в обширнейшем материале, который еще требовал большого обдумывания и самого тщательного отбора, чтобы вместо романа не получился беллетризированный военный репортаж типа «день да ночь – сутки прочь».

Главы этой книги лежали в столе, а я тем временем писал повести о людях колхозного труда, после них роман о сельской интеллигенции, военные и «мирные» рассказы – писал то, что уже было выношено и обдумано.

Работая над этими вещами, я не терял, конечно, из виду и книгу о Ленинграде, о его героической борьбе в кольце вражеской осады, и, в конце концов, рукопись ее вновь была вытащена из стола.

На этот раз дело тоже еще не пошло. Факты, дневниковые записи, правда летописная заслоняла собою правду вымысла, не оставляли места для художественного переосмысливания подлинной жизни.

Написал «Журбиных». Работа над романом о рабочей семье дала определенный опыт организации материала. После «Журбиных» за военную книгу взялся уже с большей энергией и, возможно, что через какое-то время и завершил бы ее. Но «помешала» современность. Для одной газетной статьи мне нужна была квалифицированная консультация, я пошел в научно-исследовательский институт, занимавшийся разработкой проблем металлургии. Разговорился с директором этого института. Он оказался интереснейшим человеком, да к тому же неожиданно для себя попавшим в крайне трудное положение.

В институт его несколько месяцев назад перевели с завода, где он был главным металлургом. В институте же за долгие годы сложилась и «взяла власть» в свои руки группка консервативных научных сотрудников различных званий и положений. Поначалу группка хотела затянуть свежего человека в тину своего застоявшегося болота, соответствующим образом его обработать, сделать «ручным». Рассуждали тут так: товарищ с производства начнет вводить свои порядки, заговорит о приближении науки к жизни и т. п. Неприятностей не оберешься; допускать этого нельзя ни в коем случае. Одним словом, «боевые» институтские консерваторы и бездельники хотели заставить нового директора плясать под их дудку, как это им удавалось делать с двенадцатью предыдущими директорами.

Но новый директор не поддался, он и на самом деле взялся насаждать свое, принялся приближать работу института к нуждам производства: полетело немало мертворожденных, пустопорожних тем, на которые из года в год напрасно тратились миллионы рублей.

Институтское болото встревожилось, пришло в движение. О новом директоре стали распространять грязные слухи, стали сплетничать, причем сплетни строились умело, на очень хорошо продуманной и отлично организованной основе, и к моменту, когда мы с ним встретились, честный человек был уже настолько ошельмован, что во время рассказа о его злоключениях не раз принимался утирать слезы, – седой, взрослый, многое повидавший на своем веку коммунист с довоенным партийным стажем. И дома у него, как он сказал, тоже было плохо – всех домашних взвинчивали анонимные письма, кляузы, угрозы.

Я понял, что должен вмешаться в эту историю, должен вступиться за этого директора. Собрав большой материал, думал написать резкую статью в газету. Получился же роман «Молодость с нами», повествующий о человеке, которого я назвал Павлом Петровичем Колосовым, роман, написанный в защиту Павла Петровича.

Забегая несколько вперед, должен сказать, что после опубликования романа «Молодость с нами», и особенно – романа «Братья Ершовы», в некоторых литературных кругах началась нелепейшая кампания «угадывания», кто из реальных лиц стоит за тем или иным персонажем того или иного романа.

Каждому, кто в своей жизни написал хотя бы один захудалый рассказец, известно, что если ты и впрямь возьмешь прообразом для своего героя кого-либо из своих близких, кого-либо из своих друзей или недругов и даже если будешь стараться списывать его с наивозможнейшей похожестью, то это все равно уже не будет ни твой реально существующий друг, ни твой реально существующий недруг. От них могут остаться те или иные черты внешности или характера, но только черты, составные части, и не больше. Все равно к читателю придут другие люди с чертами, заимствованными не от одного живого лица, от многих, синтезированные, обобщенные.

Это же элементарный закон художественного творчества, и кто из толкователей не хочет с ним считаться, то такой толкователь или уж слишком сам далек от творчества, или – что гораздо хуже – из каких-то, ему только ведомых побуждений прикидывается Митрофанушкой от литературы.

Когда началась эта детская болезнь узнаваний и угадываний, в Москве и в Ленинграде обнаружилось не менее пяти Серафим Шуваловых, несколько Мукосеевых, четыре Орлеанцева, множество Крутиличей, два или три? Томашука и даже под безымянную вещунью-художницу ухитрились подвести в качестве прообразов четверых сущих мужчин и одну престарелую девицу. К каждому отрицательному типу стала выстраиваться очередь прообразов-добровольцев. Но почему-то никто не узнает себя ни в образе Дмитрия Ершова, ни в образе старого актера Гуляева, ни в Павле Петровиче Колосове, ни в секретаре райкома Макарове, – то есть в героях положительных, хотя логика остается логикой, если считать, что негодяи списываются с натуры, то почему же это исключается при создании образов хороших людей?

Потому, видимо, дело идет против логики, что узнавания и угадывания в литературных героях лиц реальных, повторяю, ничего общего с литературой и литературной критикой не имеют. Они порождение литературной неграмотности – в одном случае и недобросовестности, склочничества и групповщины – в другом.

После «Молодости с нами» я снова засел за роман об обороне Ленинграда. Писал его до 1956 года. Но в 1956 году у меня, под давлением живой действительности, возник замысел «Братьев Ершовых».

После «Братьев Ершовых» я опять принялся за роман об обороне Ленинграда. Главы из него были опубликованы весной 1959 года в журнале «Огонек».

В то время, когда публиковались эти главы, меня пригласили приехать в Дзержинск, где в городском театре должна была состояться премьера инсценировки по «Братьям Ершовым». Поехал. Дзержинск – это крупный интересный город. На одном из его заводов существует целый цех, который борется за право быть названным цехом коммунистического труда. Множество до чрезвычайности интересного увидел и услышал я в этом замечательном цехе. Настолько интересного, что боюсь, как бы мой военный роман вновь не уступил место «мирному», современному роману – роману о нашей молодежи, строящей коммунистическое общество.

Жаль, конечно, если случится так, что ленинградский роман снова на какое-то время ляжет в стол. Но радостью, какую каждый раз несет с собой работа над новой темой современности, искупается всё, искупится и это очередное огорчение.

Люди большой души

Принимаясь за эту статью, я долго раздумывал, как бы покрасивее, повыразительнее назвать тех, кому хочется посвятить сегодня дружеское слово, как бы получше сказать о людях, которые во многом определили в свое время жизнь каждого из нас, – об учителях. Сказать о них: инженеры человеческих душ? Но, во-первых, это уже было, а во-вторых, не слишком-то оно точно для людей, занимающихся воспитанием человека. Тогда, может быть, не инженеры, а мастера человеческих душ? Теплоты в этом больше, но все равно хотелось бы найти.

Одно за другим возникали подобные этим, не менее выспренные слова и пышные титулы. И все были отброшены. Оглядываясь на школьные годы, я никак не мог увидеть там ни «инженеров», ни «лоцманов», ни каких-то «кузнецов». Я видел Германа Васильевича, Ольгу Николаевну, Василия Кузьмича, Екатерину Родионовну – простых, хороших, не всегда добрых и даже, с ребячьей точки зрения, не всегда справедливых людей, но почему-то именно писатель не имеет права поступать так, чтобы они усомнились, разочаровались в нем как в человеке. В отношениях учителя с учениками не должно быть ни лжи, ни обмана, ни мелочного самолюбия, ни вообще ничего мелочного.

Иной раз полагают, что учителем может быть всякий, кто окончил соответствующее учебное заведение и получил об этом соответствующую бумагу – диплом. Это неверно. Профессия учителя, как никакая иная, непременно требует призвания и таланта. А диплом, к сожалению, может получить каждый, «прошедший курс наук» в институте или в техникуме, независимо от своих наклонностей. Не так уж редки случаи, когда «учиться на учителя» люди идут только потому, что проваливаются на экзаменах в другие учебные заведения, то есть от полнейшей своей бесталанности. Хорошие же из таких получаются пастыри молодых поколений!

Забредшие в педагогику «кузнецы знаний» работают ремесленнически, формально. Я назвал учителей, о которых вспоминаю с благодарностью. Но я могу назвать и такого, о котором и сейчас, спустя тридцать пять лет, думается очень нехорошо. Этот сухой и черствый человек совершенно не понимал юмора. Если кто-либо из ребят сострит на уроке – будет немедленно изгнан из класса. Если на вопрос ответит сверх того, что преподал сей муж, – будет заподозрен в тайном намерении уязвить учителя. Если совершена какая-нибудь пустяковая, повседневная шалость, – пастырь примется с бычьим упорством добиваться, чтобы класс во что бы то ни стало «выдал зачинщиков». Он обожал ябедников, фискалов, подлиз. Он не мог переносить того, что школьник способен заиметь какое-то свое мнение о чем-либо и высказывать свое суждение об этом. Человеку мелкой души были близки лишь родственные мелкие душонки, и он их старательно выращивал вокруг себя.

Его не любили все, даже милые его сердцу ябедники и подлизы, – не любили потому, что и они не были уверены в нем, потому что он и их мог в любую минуту принести в жертву своему эгоизму, себялюбству, бездушию.

На свете есть две такие профессии, в которых никак нельзя без таланта, без призвания, без огромной любви к человеку. Это профессии врача и учителя. Плох врач, который только вызубрил что-то по учебникам, но не является человековедом, и совершенно плох учитель, знающий, как провести урок, но не имеющий понятия о том, как добраться до ребячьей души, и не только добраться, а и повлиять на нее, осторожно, умело, тонко тронуть в ней самое сокровенное.

Учитель не просто учит. «Просто учат» дрессировщики собак, которые, вырабатывая условные рефлексы у наших четвероногих друзей, делают это по раз и навсегда составленным и апробированным программам натаскивания. Учитель вместе с семьей ученика, вместе с пионерской организацией, с комсомолом, обучая, участвует в формировании характера и сознания молодого гражданина своей страны. Если учитель не успеет преподать школьнику какой-то из вариантов решения той или иной задачки или не в полной мере разъяснит ему схему пищеварения ящерицы, это еще полбеды: покинув школу, ученик всегда найдет такие познания в книгах. Но вот если учитель не сможет привить питомцу любовь к труду, любовь к своей родине, к своему народу, если выпустит его из школы себялюбцем, склонным к стяжательству, человеком неблагородных помыслов и маленького сердчишка, – это настоящая беда. Такому воспитателю хочется сказать: «Дорогой товарищ учитель! Ученики твои берут с тебя пример, ты их идеал. Питомцы Макаренко все до одного стремились быть похожими на „Антона“. Твои питомцы тоже стремятся быть похожими на своего „Сергея Алексеевича“ или на свою „Антонину Емельяновну“». Учитель не лектор – распространитель знаний, он именно учитель. Сделанное им сегодня доброе дело или совершённая сегодня ошибка будут не только сказываться долгие годы, но, в свою очередь, через новые поколения порождать или новые добрые дела, или новые ошибки. Лиза Чайкина, Зоя Космодемьянская, Юрий Смирнов, краснодонцы, молодые подпольщики Порхова, тысячи других молодых героев Великой Отечественной войны – случайно ли и перед лицом смерти помнили они своих любимых учителей? Разве не с ними, со своими любимыми учителями, шли они в огонь сражений?

Учитель закладывает фундамент в сознании ребенка, и уже на этом фундаменте строится затем весь мир знаний и чувств человека. А известно, что прочность всякого здания находится в прямой зависимости от прочности фундамента. Здание может выглядеть весьма величественно, пышно, оно может быть покрыто всяческими украшениями, но, если фундамент его слаб, оно рухнет при первом толчке, при первом колебании почвы, при первом серьезном ударе ветра. Мы знаем молодых краснодонцев, мы знаем отважного партизана с Новгородчины – Леню Голикова, мы знаем множество имен отважных ребят и девчонок. Но минувшим апрелем в Венеции или, точнее, в пригороде ее, в Мурано, нам, советским людям, пришлось встретиться с женой владельца одного из двадцати пяти заводов знаменитого венецианского стекла. Эта упитанная краснощекая «синьора» училась перед войной в школе в Николаеве на Украине, была пионеркой.

Пришли немцы, угнали пятнадцатилетнюю девочку в Германию; где-то в толпах «перемещенных лиц» ее через год-два увидел там средних лет итальянец, увез к себе в Венецию, женился на ней, и бывшая пионерка, давно ли дававшая торжественное обещание быть всегда готовой к борьбе за дело коммунизма, за дело рабочего класса, превратилась в жесткую, прижимистую эксплуататоршу рабочих людей – стеклодувов и мастеров росписи по стеклу, превратилась в «хозяйку». Душевный фундамент ее не выдержал, не выстоял на крутых жизненных поворотах. Не был он по прочности равным идейному основанию Зои, Лизы, Александра Матросова, замечательных, зеленевших от голода ленинградских ребятишек, которые ночами дежурили на чердаках, чтобы только не пропустить ни одной зажигательной бомбы врага.

Пусть таких пионерок, которые стали «хозяйками», единицы, пусть даже эта «Нина Николаевна», уже спотыкающаяся на некоторых русских словах, пусть она такая одна-единственная на свете, все равно пример ее не может не вызвать у нас беспокойства и серьезных раздумий об идейной закалке человека смолоду, со школьных лет.

Идеологи капитала прекрасно понимают, что наша неотразимая сила – в идеях строительства самого совершенного общества на земле, в идеях коммунизма, в тех идеях, которые преобразуют мир и влекут к себе всех тружеников нашей планеты. Стараясь хоть как-то ослабить эту победоносную идейную мощь, отдалить окончательное падение капитализма, западные идеологи идут на все, готовы использовать любую скважину, любую щель. В сорок пятом номере журнала «Америка», в котором всячески прославляется система образования в США, рядом с рекламой наимоднейших мужских шляп помещены «Мысли об образовании» – выдержки из высказываний различных американских деятелей, вплоть до Дуайта Эйзенхауэра. Одна из этих «мыслей» весьма любопытна: она принадлежит философу Джону Дьюи и звучит так: «Цель образования – научить ребенка думать, а не тому, что именно думать».

Только безнадежные простаки могут клюнуть на это откровение. Но все-таки могут. В самом деле: вот ведь подлинное-то, демократическое, ничем не скованное, свободное образование! Тебя только научат процессу думания, а уж думать ты можешь, что тебе взбредет в голову. Предел свободного развития человеческой личности?

Звучание вроде бы и красивое. Но смысл менее красив. Даже если бы так было в действительности, как утверждает философ, то из этого не могло бы получиться ничего иного, кроме несомненнейшей чуши. Нарушились бы все человеческие связи, основанные на общностях «думания», люди стали бы помаленьку дичать, и в конце концов вернулись к первобытному состоянию.

«Мысль» эта имеет, конечно, иное назначение. Надо полагать, что она предназначена не для внутриамериканского потребления, а на экспорт. Автор ее хотел бы убедить нас отказаться от идейной направленности нашего образования, он хотел бы сделать так, чтобы мы не учили наших ребят, что думать против капитализма. И если бы это вдруг случилось, тогда единомышленники философа, можно не сомневаться, немедленно пересмотрели бы такой взгляд на цель образования и принялись бы советовать нам учить молодежь, что думать против коммунизма и за капитализм.

Отцы капиталистической идеологии не делают ничего попусту. Если в журнале «Америка» публикуется какая-то «мысль», то делается это только в надежде, что она, быть может, сработает против идей коммунизма. Иначе разве бы стали расчетливые дельцы тратить деньги и роскошную бумагу для издания своего журнала? Если они принимаются вдруг безудержно хвалить какой-нибудь наш кинофильм, так и знай, узрели в нем, значит, нечто, дающее им надежду на то, что мы способны отступить от социалистического реализма, то есть, иначе говоря, вообще отступить от своих идеалов. В остром, интересном докладе В. Серова на 1-м съезде художников РСФСР приведен очень характерный факт. Американский литератор Александр Маршак расхвалил в журнале «Лайф» формалистические, антихудожественные потуги нескольких молодых московских художников.

Чего же он хочет, этот певец бессодержательной и бесформенной мазни? Может быть, он действительно ее такой пламенный ценитель? Может быть, приветствуя ее, он борется за подъем искусства в Советском Союзе? Летчик Пауэрс летел над нашей землей, чтобы сфотографировать военные объекты и тем причинить какой-то ущерб нашей оборонной мощи. Литератор А. Маршак, восхваляя чахлые плоды творческой и идейной путаницы молодых художников, пытался сделать, собственно говоря, то же самое, но только не в области оборонной, а в области идеологической. Заокеанским одобрением, похлопыванием по плечу, прославлением в «большой прессе свободного мира» он надеется сбить наших молодых художников с пути социалистического реализма, с пути служения народу. Иначе и он бы сам не взялся за перо, и его бы не печатали, и ему бы не платили.

Нет, отцы капиталистической идеологии не сложили оружия. Подобно осам, вьется их неутомимая паства вокруг стран социалистического лагеря, и ищет, ищет, куда бы воткнуть жало.

От советского учителя во многом зависит сделать так, чтобы не было ни малейшей щели для проникновения этого ядовитого инструмента. Советский учитель, ставший сегодня активным участником строительства коммунизма, должен не только учить ребенка думать, но и учить его тому, что именно думать: что думать о своей родине, что думать о своем народе, что думать о наших великих целях, о законах классовой борьбы, об империализме. Учить человека только думать, а не учить его, что именно думать, равносильно тому, если бы бойца обучали гимнастике и физкультурным упражнениям с оружием, но не научили бы его, как с помощью этого оружия вести бой.

Обучая ребят, формируя их сознание, хороший учитель обычно опирается на художественную литературу, на искусство. Уж если говорить об оружии, то литература и искусство – одно из главных оружий учителя. Но всегда ли и все ли в школах умеют владеть этим оружием как бы следовало? Изъяны начинаются с того, что художественное произведение рассматривается в школьных программах как предмет, который надо непременно «разбирать», – не наслаждаться произведением, не впитывать в себя его мысли, не обогащать ими свой собственный мир, а именно «разбирать» – и только. Разрубают его, беднягу, на куски – на «образы», на «замыслы», на «картины природы», на «портретные характеристики». В результате этого перед школьником воздвигается груда разрозненных обломков, и нет ничего цельного. Писатель годами обдумывал, как из кусков создать целое, в школе оно, с таким трудом достигнутое, разрушается иной раз за один-два урока. Хорошо, что подобным методом не «проходят» в школе, скажем, скульптуру. После школьного «разбора» Венера Милосская осталась бы, конечно, не только без рук, но уже и без ног, с Моны Лизы содрали бы нетускнеющие краски, положенные Леонардо, и покончили бы с ее улыбкой, более чем четыре с половиной века озадачивающей искусствоведов мира.

В последнее время в печати слышатся голоса о том, что сочинения по литературе, которые дети пишут в школах, это не сочинения, не плод собственных раздумий и наблюдений молодого человека, а какие-то никому не нужные компиляции, создаваемые по строго установленному шаблону, с обязательным «введением», с обязательными «первой» и «второй» частями и с не менее обязательным «заключением». Действительно, ничего, кроме умения «сдувать» с книжки или со шпаргалки подходящие цитаты, кроме навыка составлять канцелярскую «докладную» о прочитанных произведениях литературы, такие «сочинения» дать не могут. Но почему же они возникли, из чего? Не из самого ли метода преподавания литературы?

Я далек от утверждения, что «разборы» не нужны совсем. Для меня ясно только, что они должны обрести какую-то иную форму, отнюдь не это холодное и хладнокровное анатомирование с отсечением рук и ног. Нельзя из них выпускать живую кровь, живую душу. Только врачей учат анатомированию человеческого тела, то есть специалистов, профессионалов. А все остальные любуются красотой человека, не стремясь определять, каких размеров у него печень – не увеличена ли, часом, не мучает ли его изжога и насколько правильно срослись в детстве его черепные кости.

Всякое сравнение хромает. Это, конечно, тоже. Но хочется, чтобы как-то иначе наши учителя раскрывали перед учениками внутренний мир литературы, чтобы впечатляющая сила книги не ослабевала под скальпелем «разбора». Если ребенок ощутит красоту литературного произведения, если взволнуется его образным содержанием, воспримет его мысли, его идеи, – будет сделано большое, важное дело.

Книга – великое оружие. Одно из величайших на земле. Но хочется спросить учителей, преподающих литературу: достаточно ли в их распоряжении хороших книг о нашей жизни, о нашей действительности, вполне ли устраивают их эти книги, находят ли они в книгах того героя нашего времени, который мог бы стать идеалом для советских ребят, героя – строителя нового общества, героя-созидателя, человека больших чувств, значительных, красивых помыслов?

Четвертого июня в «Учительской газете» было помещено письмо группы московских учителей, обращенное к писателям. Письмо называлось: «Мы вместе воспитываем человека». Это очень важное письмо, но, к сожалению, если не ошибаюсь, единственное за последние несколько лет. Выходят на экран скверные, дурного вкуса кинофильмы – учителя об этом ни слова, как будто бы им безразлично, что такие картины мешают идейному воспитанию школьников. Появляются на театральных подмостках слезливые, сентиментальные спектакли, рассчитанные на вкус обывателя, – учителя ни слова о них. Появляются плохонькие, мелкотравчатые рассказы, повести, романы – учителя опять-таки молчат. А ведь это же верно: мы вместе воспитываем человека. Значит, учителям должно быть до крайней степени не все равно, о чем и как пишут романисты, драматурги и кинодраматурги. Ребячьи души легко ранимы, легко поддаются влиянию. Одной талантливо, но неверно написанной книгой, одним отлично снятым, но гнилым по содержанию кинофильмом, одной ловко составленной и распространенной по десяткам театров «чувствительной» пьесой можно свести насмарку долгую работу учителя. Разве это не может не обеспокоить учителей?

Очень хорошо, что учителя-москвичи подали свой голос в печати. Правда, письмо их несколько односторонне – они обращаются, главным образом, к тем писателям, которые пишут на так называемые «школьные» темы. А человек воспитывается отнюдь не только на литературе о школе; прежде всего он воспитывается на хорошей литературе, на литературе больших характеров, литературе героических дел и ярких идей. Вопрос, следовательно, заслуживает того, чтобы ставить его шире. Почему бы учительской общественности не обсудить в полный голос такие шумные, «кассовые» пьесы, как «Иркутская история» и «Неравный бой»? К первой, например, театральная критика отнеслась явно односторонне, не пожелав увидеть недостатков. Вторая тоже в большинстве случаев рассматривается со стыдливой снисходительностью. После могучих-то сценических полотен Лавренева, Погодина, Корнейчука, Вишневского да такая бытовистенькая, трогательненькая драматургийка! Разве нет тут повода для большого разговора?

Велики задачи нашей страны, нашего народа – задачи не только внутренние, но и международные. Литература и искусство обязаны отвечать уровню этих задач. Литература и искусство обязаны поднимать человека, давать ему крылья для большого полета, а не ставить его на подножный корм обывательщины, не расслаблять его душу. Они должны вести вперед, а не отводить в сторону, не тянуть назад.

Я говорю это все на страницах газеты наших учителей, потому что разделяю утверждение: да, мы вместе воспитываем человека. С нас вместе спросится, если мы будем плохо воспитывать. О нас вместе будет сказано историей доброе слово, если мы это будем делать хорошо.

1960 г.

Наш компас

Многие из нас, литераторов, раздумывают о Владимире Ильиче Ленине – о его характере, поступках, обо всей жизни и никакими общепринятыми мерками не измеримом пламенном труде одного из величайших гениев человечества. Раздумья наши приносят иной раз свои материализованные плоды: выходят в свет романы и повести, в которых так или иначе трактуется жизнь Ильича, появляются на экранах кинофильмы, показывающие Ленина, живописцы и графики демонстрируют на выставках портреты вождя Октябрьской революции, жанровые сценки с его присутствием.

Естественно, что каждый прозаик, поэт, драматург, режиссер, деятель кисти и карандаша видит и изображает Ленина по-своему. Для одних он – могучее средоточие революционной воли, яркий, взрывчатый интеллект, несокрушимая убежденность, воспламеняющая сердца и умы тысяч и миллионов, человек неустанного, активного действия. Другие ищут в нем, главным образом, мыслителя, теоретика, творца идей. Есть и третьи, которым в Ленине хотелось бы видеть добряка и всепрощенца, с полудетской наивной улыбкой в глазах опускающегося на корточки перед каждым встречным парнишкой, дабы отечески вытереть тому нос или при полном серьезе выслушать чушь, какую парнишка понесет с экрана, со страниц книги по воле автора сценария, повести, рассказа.

Мне думается, Ленина невозможно ощутить и понять через второстепенное и третьестепенное, через то среднечеловеческое, которое, конечно же, всегда присутствовало и присутствует даже у самых выдающихся представителей рода людского во всю его долгую историю. Из этого общедоступного источника можно брать лишь черты и черточки, в какой-то мере дополняющие главное, основное, неповторимое, но ни в коем случае нельзя из них составить правдивый ленинский образ. По-настоящему творчески увидеть и осмыслить Ленина возможно с позиций единственно верного принципа, какой исповедуют великие художники мира: беру глыбу мрамора и отсекаю все лишнее. У нас часто получается наоборот: для изображения Ильича берут одно лишнее, которым заслоняется главное.

В Ленине, если внимательно читать воспоминания современников и особенно его собственные труды, все среднечеловеческое, общечеловеческое подчинялось главному, ленинскому и только ленинскому. Ленин, прежде всего, был страстным борцом, которого ничто не могло остановить на избранном пути. Он шел через любые трудности – через вопли и клевету врагов, через неверие, трусость, отступничество иных из своих соратников, через непонимание, проявляемое другими, через колебания третьих, нежелание четвертых. Зная свою правоту, Ленин не боялся остаться во временном меньшинстве и даже чуть ли не в одиночестве, когда дело касалось великих революционных принципов; конечно, в видимом одиночестве: большинством для него всегда был народ, а не те единицы или десятки, которые в том или ином случае не умели или не желали его понять и поддержать. Если, случалось, обстоятельства вынуждали Ленина отступить в тактике на шаг, то он отступал лишь для того, чтобы с новой силой обрушиться на противника. За революцию, за дело партии Ленин сражался каждый день, каждый час, каждую минуту, каждой речью, статьей, каждым своим точным, ясным, стреляющим словом.

Уже много лет мы не устаем вчитываться в одну из многих и по сегодня сражающихся статей Ильича, впервые опубликованную газетой «Новая жизнь» в ноябре 1905 года. Статья «Партийная организация и партийная литература» настолько точна по своему прицелу и так остро на долгие десятилетия вперед поставлены в ней вопросы партийности литературы, связавшей себя с делом народа, что и сегодня она остается для нас тем компасом, следуя стрелке которого никогда не собьешься с пути.

Незыблемый курс стрелки ленинского компаса в литературе и сегодня раздражает иных, как раздражал он подобных шесть десятков лет назад. С ним, с этим боевым, генеральным курсом, невозможно совместить отклонения литературы и искусства от социалистического пути развития, невозможны при нем вольные шатания в мировом океане всяческих модных и ультрамодных веяний, склонения от одного берега к другому, зигзаги с востока на запад, с юга на север, или же хитроумно – наискосок. Ленинский компас, помогая одним идти верной дорогой, мешает другим отходить от курса народности, партийности, социалистического реализма. Поэтому, даже не решаясь прямо объявить наш компас устаревшим, тянущим литературу и искусство куда-то назад, те, кому он мешает, стремятся давить на его стрелку пальцем, дабы хоть маленько да сдвинуть ее куда-либо, скажем, к западу.

На кораблях есть железный закон: не совать посторонние предметы, в том числе и пальцы, в компас, иначе неведомо, чем закончится плавание. Нельзя совать пальцы и в наш литераторский компас. Подобные эксперименты не породили еще ни одного значительного произведения литературы, кино, театра, живописи, музыки. Те, которые громче других «шумели» о партийности литературы и искусства, создали «Мать», «Чапаева», «Разгром», «Молодую гвардию», «Как закалялась сталь», «Цемент», «Железный поток», «Оптимистическую трагедию», «Донбасс»… А до них довольно громко «шумели» о народности – и, в сущности, тоже о партийности литературы и искусства – еще Чернышевский, Белинский, Добролюбов, Писарев. Именно на этом пути, на ленинском, партийном пути, лежали и лежат драгоценнейшие художественные находки советской литературы и советского искусства.

Иной раз у нас неистово шумят, если уж пользоваться этим «строго научным» термином, по поводу ничтожнейших в художественном отношении полумладенческих стихов, потусторонних, удручающе многословных поэмищ, инфантильных романов и повестей, серых, плоских кинофильмов, и шумят только потому, что авторы их не чужды фронды, показывают кукиши в карманах и, тоже цитируя Ленина, отсекают это досадное для них «Спору нет», замалчивают то важнейшее, что идет после ленинского «но», то есть превращают все в сплошной «простор», отвергают всяческое «большинство над меньшинством», декларируют одни «индивидуальные склонности»; при этом начисто игнорируется некое весьма-таки немаловажное «большинство» – читатель.

Передо мною запись выступлений читателей на недавней читательской конференции в колхозе «Приокский» Шиловского района Рязанской области. Обсуждалось нашумевшее очерковое произведение, опубликованное в одном столичном журнале.

Произведение это хвалили в печати за правду, за мужественность и за другие подобные доблести. Никакое литераторское или партийное «большинство» не оказало ни малейшего давления на явное «меньшинство» в лице Я автора произведения и редактора журнала. Все было до предела свободно, просторно, инициативно.

Но вот что говорят читатели:

З. Соломатин (старший зоотехник колхоза). Автор заострил внимание на недостатках в развитии социалистического строя в деревне. Конечно, наново перестроить деревню и ни разу при этом не ошибиться невозможно. Ошибки были. Партия поправляла их: скажем, в организации планирования, в системе землепользования и т. п. Но разве они, ошибки, определяют существо нашей жизни? А в очерке от начала до конца одни недостатки. Все, что бы ни делалось в деревне, автору не нравится… Автор не видит, как выросли люди села… Неуважительно отзывается о них и называет так, что стыдно цитировать. (Реплика из зала: «Бабенки да мужичонки!») Бескультурье, несознательность крестьян он подчеркивает на каждом шагу.

А. Лакеева (телятница). Очерк мы читали на ферме коллективно. И надо прямо сказать, диву давались. Скучно и тоскливо стало от того, что там описано. Вроде бы и про нас пишут, и вроде совсем не про нас. Простые люди получились все некультурные, убогие, жалкие, глаз не на ком остановить. А разве в жизни так? Скажу о себе. Я имею среднее образование. В семье нас пять человек, и все мы любим читать, выписываем газеты, журналы, интересуемся литературными новинками, обсуждаем их…

Идет, идет конференция сельских читателей, выступают многие, и нет среди них оратора, который бы добром отозвался об очерке. Автор, редактор, публикуя очерк, радели о темных, обездоленных людях деревни. А эти люди в радетелях и не нуждаются, потому что давным-давно, десятки лет они уже не такие, какими их всё пытаются изображать автор и редактор очерка.

Недавно я услышал по радио о том, что одна треть выходящей у нас литературы – это переводная литература. И подавалось известие сие как неимоверно радостное. Читатели из рязанского колхоза не должны, следовательно, переживать по поводу отсутствия у них хороших книг о жизни сельских тружеников. Зато они через издательство «Искусство» получат прелестнейшие и до крайности им необходимые воспоминания о французской певице Эдит Пиаф, наконец-то при помощи другого издательства встретятся с душераздирающими, заполнившими буржуазный мир произведениями Агаты Кристи и с бесконечным множеством таких же книг, на которые, оказывается, находят столь дефицитную в других случаях типографскую бумагу.

Если взять эту, немалую числом, часть переводной литературы да прибавить очень близкую к ней по форме и содержанию литературу а-ля журнал «Юность», которую все с большим волнением поминает советская общественность, озабоченная недостатками в воспитании молодежи, то хочется напомнить ленинское: «Издательства и склады, магазины и читальни, библиотеки и разные торговли книгами – все это должно стать партийным, подотчетным».

Не для того, писал Ильич, мы, социалисты, срываем фальшивые вывески с утверждений о свободе творчества в буржуазном ее понимании, – «не для того, чтобы получить неклассовую литературу и искусство (это будет возможно лишь в социалистическом внеклассовом обществе), а для того, чтобы лицемерно-свободной, а на деле связанной с буржуазией, литературе противопоставить действительно свободную, открыто связанную с пролетариатом литературу».

Те, кто «громче других шумел» о партийности литературы, подали нам пример подлинного понимания ленинских требований, пример действительно свободного, открытого служения рабочим и крестьянам, всему народу, партии.

Советские литераторы, верные ленинским заветам, будут и дальше идти этой единственно верной дорогой. Народу нужны книги о его жизни, о его героических делах, подвигах на войне и в мирные дни, не в тоску вгоняющие, а растящие крылья у людей; не правденка перепуганных или уставших нужна народу, а великая историческая правда строительства нового, коммунистического, какого еще не было на земле, к какому люди прошлого могли лишь стремиться в мечтах.

Яростные атаки нашего идеологического противника иной раз тормозят процесс расцвета в литературе и искусстве, осложняют работу советских литераторов. Что ж, борьба всегда остается борьбой. С помощью разных испытанных дискуссий, скажем, «о словах великих и не великих», «о картах-двухверстках», «о четвертом поколении» и им подобных нашу литературу отвлекают, бывает, от главных ее задач, пытаются сбить с главного ее пути. Одних пишущих оглушают компрометационной критикой лихие носители «многообещающих тенденций», других сбивают с толку явно неверными присуждениями премий, третьих надолго заставляют отложить в сторону перо тенденциозным замалчиванием их труда. Но все это, понятно, временное, это лишь эпизоды и частности борьбы за литературу социалистического реализма, за народную, партийную, ленинскую литературу, за литературу, которая служит не пресыщенной героине, не скучающим снобам, а «миллионам и десяткам миллионов трудящихся, которые составляют цвет страны, ее силу, ее будущность».

В.И. Ленин вооружил нас острым, боевым оружием идейности. Он снабдил нас и надежным компасом, который не даст нам сбиться с верного направления в развернувшейся в мире идейной борьбе.

1965

Скверное ремесло

Недавно я прочел переведенную с венгерского книгу «Команда „Альфа“», которая снабжена еще и подзаголовком «Исповедь бывшего солдата войск специального назначения армии США».

Прочесть ее меня подтолкнули строки предисловия, касающиеся личности автора: «Миклош Сабо родился в 1922 году. По специальности он механик. В 1955 году эмигрировал в Австрию. В течение двух лет жил в Вене, вращался среди контрреволюционных эмигрантов, возглавлял так называемое „Бюро по делам венгерских беженцев“».

Значит, автор видел, знает то, о чем он написал. Значит, книга его не досужие вымыслы и домыслы, предназначение которых – леденить кровь читателей или хотя бы занимать, убивать их время, а рассказ о сущем, о действительном и потому неизмеримо более грозном, чем самые пылкие, но выдуманные живописания похождений диверсантов и сыщиков, лазутчиков и разведчиков.

Из предисловия же я узнал о том, что за пределами своих границ, в других странах, в которые им бы совсем незачем совать нос, США держат шесть групп «войск специального назначения» – в подразделении одной из них и состоял «герой» Миклоша Сабо; что каждая такая группа включает в себя до тысячи головорезов, готовых абсолютно на все и много чему тщательно обученных, среди которых свои подрывники-диверсанты, свои химики-отравители, террористы – физические и психологические, медики, радисты, мастера шумных и бесшумных убийств.

Не лишено интереса то, что до двадцати пяти процентов этих мерзавцев – беглецы из стран, как на Западе называют, Восточной Европы.

Автор книги шаг за шагом прослеживает путь такого наемника, путь, начатый бегством из родной страны, якобы к свободе, а приведший изменника в одно из тайных формирований армии государства, которое стремится взять на себя полицейские функции во всем мире.

В главе «Подготовка профессиональных убийц» читаем: «На кафедре нашей аудитории появился прозрачный манекен из пластмассы. Не скелет, а именно тело, на котором мы могли видеть расположение мышц, костей и внутренних органов. Начали мы с анатомии. Первым делом мы должны были получить четкое представление о тех участках тела, которые наиболее чувствительны к ударам и надавливаниям и менее всего защищены, затем о тех, при повреждении которых наступает мгновенная смерть».

Я читал все это, и что-то удивительно знакомое угадывалось меж строк книги Миклоша Сабо, что-то уже однажды встреченное – то ли виденное, то ли слышанное. Да, конечно, я видел подобное этому (точнее, это, нынешнее, подобно тому вчерашнему) в музее бывшего гитлеровского лагеря уничтожения в польском городе Освенциме. Да, за два десятка лет до возникновения школ профессиональных убийц в системе воинских формирований армии США методику костоломства со всей научной основательностью разрабатывали немецкие нацисты – «орлы» Гиммлера и Кальтенбруннера. Перед глазами встает изощренно продуманная аппаратура смерти, на память человечеству сохраняемая ныне в Освенциме. Особенно же мне запомнилась фотография с одной нацистской физиономии; я долго простоял тогда у стенда, где под стеклом помещено это фото. В самом лице, которое я рассматривал, в общем-то ничего особенного и не было. Обычное, презауряднейшее человеческое лицо, без каких-либо впавших глаз, квадратных подбородков, приросших ушей, низких лбов. Лицо как лицо. Не красивое, не безобразное. Вполне нормальное. Никакой не вурдалак из старых страшных сказок, не тип, какие, по Ломброзо, должны бы с детства носить в себе начало преступности. Но в отличие от других людей, будучи блок-фюрером в Освенциме, человек этот лично, своей собственной рукой, нажимая своим преобыкновеннейшим пальцем на гашетку парабеллума, застрелил десять тысяч (десять тысяч!) узников лагеря.

И совсем не случайно этот сверхординарный по своему преступлению гитлеровский живодер вспомнился мне при чтении книги Миклоша Сабо. Это же старший коллега, брат, друг, наставник нынешних головорезов, взращиваемых в наши дни в тайных террариумах американской армии. И того негодяя и этих учили и учат тому же: убивать с одного удара, с одной пули.

Года два назад мне попалась еще одна чрезвычайно интересная книга, по суровой правдивости сходная с книгой Сабо, – книга француза Робера Мерля «Смерть – мое ремесло». Это тоже исповедь и тоже убийцы – Рудольфа Ланга, за которым в жизни, в действительности стоит кровавая тень Рудольфа Гесса, коменданта памятного людям земли лагеря в Освенциме.

Когда эти две книги лежат на столе рядом, когда перелистываешь их страницы, вчитываешься в их строки, сочащиеся кровью народов, тебя, если ты небезразличен к происходящему в наши дни на белом свете, захватывают тревожные мысли.

Почитаем Сабо…

«– Итак, после того как вы ознакомились со строением человеческого тела, можете ли вы обозначить на нем наиболее уязвимое место? – спросил нас преподаватель.

– Сердце! – ответил один из нас.

– Вход в желудок, – решил другой.

Сам я посчитал наиболее чувствительным к повреждению головной мозг.

Четвертый опрошенный назвал позвоночный столб.

– В конце-то концов все вы правы! – кивнул мистер Симидзу. – Но все же вы плохо рассмотрели куклу.

Он достал кинопроектор и с помощью замедленной съемки доказал нам, что самое уязвимое место у человека – переносица.

„Работая“ над пластмассовой головой, мы все без исключения овладели искусством убивать человека костью его носа. Оказалось, это не так уж и трудно…»

Прообраз мерлевского Ланга в своей «Автобиографии», написанной им в тюрьме народной Польши в ожидании суда («Автобиография» эта в числе материалов состоявшегося позже процесса и легла, как видно из книги, в основу работы Робера Мерля), Рудольф Гесс тоже считал, что дело смерти не такое уж трудное дело.

«В то время как весной 1942 года, – написал он поистине незабвенное, – мы имели дело только с небольшими „акциями“, то летом число эшелонов так увеличилось, что мы были принуждены оборудовать дальнейшие пункты умерщвления».

Здорово звучит! «Дальнейшие», «пункты», «умерщвления»!

«Пункты» заработали, и…

«…В конце лета 1942 года мы начали сжигать тела – вначале на кострах, на которых помещалось около двух тысяч тел, а потом в ямах, вместе с ранее похороненными трупами. Вначале тела обливали нефтяными остатками, а потом – метанолом. Тела горели в ямах беспрерывно, днем и ночью».

Этакая деловитая, размеренная технизация истребления людей. Но не менее деловит в своем рассказе о технике убийства и американский «герой» Миклоша Сабо. Не зря же в числе его «педагогов» – приглашенные в Америку бывшие гитлеровские и японские палачи: прямая наследственная связь.

Научившиеся под таким руководством убивать из автоматов, пистолетов, ножами и кастетами, ядом и голыми руками, молодцы из команды «Альфа» совершали диверсионные акты в свободной Кубе, сброшенные там с десантного самолета, убивали людей в Южном Вьетнаме и пробирались в Демократическую Республику Вьетнам, выполняя ту сверхгрязную работу, которую не всегда способны выполнить линейные войска интервентов. Они истребляли мирных людей, то есть делали то же самое, что вместе со своими подручными делал в Освенциме Рудольф Гесс – Ланг.

Североамериканские громилы, описанные Миклошем Сабо, знают, конечно, не только технику индивидуальных убийств, им ведомы и методы массового истребления, над которыми в свое время немало потрудились нацистские химические и пушечные короли в трогательном единении со своими учеными – медиками, микробиологами и физиологами. В газетах мы в последние месяцы то и дело прочитывали сообщения о том, как жгут они новейшей химией рисовые поля и плетенные из пальмовых листьев хижины вьетнамских крестьян, как травят газами детей и женщин в джунглях. Дай им волюшку, эти гуд бойсы понастроят лагеря, которые будут почище любых освенцимов, маутхаузенов и бухенвальдов: американская деловитость, американские темпы и технические возможности, американская целеустремленность известны. Становится мало-помалу известной и крайняя небрезгливость заокеанских джентльменов в средствах для достижения цели.

В наши дни то в одной, то в другой стране мира возникают волнения, тревоги, вспышки паники среди населения: то вызванные какой-либо острой эпизоотией, скажем, ящура у скота; то на людей, десятки, сотни лет не ведавших, казалось, с корнем приконченной холеры, обрушивается именно она, холера. Читаем у Сабо:

«Курс применения ядов означал еще один шаг па пути подготовки убийц.

Вы только представьте себе, что вы со своей женой, со своими детьми заходите в ресторан высшего разряда. Вы голодны, вы хотите пообедать. Или поужинать, уйдя под тихими, укачивающими звуками музыки в свои мысли, скажем, о любви… Вы едите уху, а после нее лапшу с творогом. Возможно, жареную телятину по-парижски, с салатом. Все равно что. Совершенно все равно.

Дома станет дурно сначала маленьким, потом вашей жене. Затем плохо станет и вам, сударь. Да, всем станет плохо. Не только вам, а множеству других людей, „вина“ которых лишь в том, что они в тот день случайно зашли именно в тот ресторан.

В чьих-то интересах потребовалась паника. Для чего? Может быть, это была генеральная репетиция перед крупной операцией? А может, она нужна была как благоприятная почва для пропаганды? Кто знает?»

И дальше звучит каннибальский гимн ядам и отравам: «Ядовитые вещества! Они бесцветны и не пахнут. Быстрого действия или создающие видимость паралича сердца. Когда держишь их на ладони, крошечные ампулы или схожие с драгоценными камнями кристаллы, то чувствуешь, как у тебя по позвоночнику пробегает холодок.

Одна капля покончит с целым семейством!

Одного пузырька достаточно для столовой крупного предприятия!

Сто единиц, вылитых в водоочиститель города…»

В Освенциме (вспомним параллельно) банкой кристаллического яда под названием «Циклон Б», при соприкосновении с воздухом превращавшегося в газ, одновременно убивали в бетонном бункере по две тысячи заключенных.

Вновь вспоминаю и лицо того суперубийцы (в США такие ныне называются суперсолдатами), который своею рукою застрелил десять тысяч человек, делая это одними и теми же движениями, заученно, привычно, как на скотобойнях, – в затылок, в затылок, в затылок… Он сменил, должно быть, несколько парабеллумов, потому что никакая сталь не выдержит огня десяти тысяч выстрелов, износится, исплавится. Выродок ли это? Не проще ли, не спокойнее ли для себя и для всего человечества посчитать его именно выродком, ублюдком, кокаинистом, садистом, недоноском? Вот был такой выродок, повесили – и нет его, на земле мир, гармония и благорастворение воздухов. Тем более что и начальника этого блок-фюрера – самого Гесса – повесили: каждый побывавший в музее Освенцима может собственными глазами увидеть подлинную виселицу, с помощью которой была совершена казнь истребителя нескольких миллионов людей десятков национальностей.

Но нет, ни блок-фюрер не был выродком, ни Рудольф Гесс. Прочтите «Автобиографию» Гесса, прочтите книгу Робера Мерля, в которой Гесс существует под именем Ланга, и перед вами предстанет самый обычный, «вполне нормальный» нацистский служака, нежно любящий свою фрау, своих киндеров; после работы (его «работой» было ревностное выполнение любых заданий рейхсфюрера СС, в том числе и массовые убийства) он слушает фортепьянную музыку – его до слез трогают Бетховен, Бах и Моцарт, он украшает «рождественское дерево», елку, пестрыми игрушками; нет, ему совсем не чуждо кое-что из богатств, из сокровищ культуры того народа, к которому он принадлежит.

Ошибочно было бы и бравых молодцов из команды «Альфа», и их боссов, и тех, кто подготовкой таких команд ведает в Пентагоне и в Центральном разведывательном управлении США, считать выродками, вурдалаками, дегенератами. Отнюдь нет: среди них сколько угодно архитонких ценителей литературы и искусств, знатоков в различных науках, людей предобрейших в кругу своей семьи, даже сентиментальных, умеющих и весело смеяться и горько плакать; одни такие играют на скрипках, другие поют в хоре, третьи собирают уникальные библиотеки, пишут маслом пейзажи, вполне могут вести те долгие книжные беседы, которыми, как думается иным, можно определять степень интеллигентности человека. И вместе с тем они ломают руки и ноги людям, простреливают черепа, забрасывают ящур и холеру в другие страны, сеют панику, распространяют злостные слухи, разрабатывают новые и новые конструкции более «производительных» газовых камер и печей для крематориев лагерей уничтожения, которые им мечталось бы понастроить на землях стран мира, получившего у них название «несвободного», то есть того, в котором живем и трудимся мы.

В чем же тогда дело, если человеконенавистничество не производное от дегенератизма?

Мы забываем порой о борьбе двух миров, о борьбе классов. Никакими выродками не были ни Деникин, ни Врангель, ни тишайший, образованнейший генерал Алексеев. Но в контрразведках их Добровольческой армии культурные же офицеры живьем сдирали кожу с коммунистов, с красноармейцев, с людей, сочувствовавших Советской власти. Культурнейшие немецкие фельдмаршалы подписывали приказы о поголовном истреблении жителей тех русских деревень, которые находились в районах действий наших партизан; они же стерли с лица земли чешскую Лидице, перепахав тяжелыми плугами даже место, на котором она стояла. Культурнейшие немецкие артиллеристы били из крупнокалиберных орудий по госпиталям, школам, детским садам и яслям блокированного Ленинграда.

Нет более острой и непримиримой борьбы, чем борьба противоположных по идеям лагерей. Для лагеря, исповедующего идеи отжившие, обреченные на уход, реакционные, нет таких путей и средств для самосохранения, которые бы считались там недозволенными, недопустимыми. «Великий» Торквемада перед лицом растущего реформистского движения в Европе, чтобы сохранить чистоту католической религии в Испании, живьем сжег на кострах четырнадцать тысяч тех, кто, по представлениям «святой» инквизиции, впал в ересь, угрожал основам папизма. В Освенциме «великие» фюреры Гитлер, Гиммлер и другие, отстаивая позиции империализма, над которым повисла угроза всемирных коммунистических побед, уничтожили четыре миллиона людей; миллионы нашли смерть в других лагерях, были замучены, убиты в городах и селах Советского Союза, во «рвах смерти», в «лесах смерти», возле «стенок смерти» – всюду, куда только дотянулись руки нацистов.

Что же иное, как не все ту же идею коммунизма, пытаются отвести от обреченного империалистического мира воинственные круги США, создавая в том числе и тайные войска специального назначения? Не во имя ли этого жгут и расстреливают они ракетами мирных хлебопашцев Вьетнама? Не для этого ли используют любые омерзительнейшие средства? Нападать на них – и они это прекрасно знают сами – никто не собирается. Они своими армиями, морским и воздушным флотами воюют против идей, бьют по идеям из пушек, целят в них залпы ракет, они подсыпают яд в колодцы местностей, в которых, как им видится, живут идеи более правильного, более справедливого устройства жизни на нашей планете. За свои денежные мешки, за сейфы и заводы, за право выжимать из людей соки, командовать странами и материками владыки Соединенных Штатов Америки вступили в открытую и тайную войну чуть ли не во всех частях света. Команды типа «Альфа» – один из видов их несущего смерть, коварного оружия. И тот, кто написал книгу «Смерть – мое ремесло», француз Робер Мерль, и тот, кто создал книгу «Команда „Альфа“», венгр Миклош Сабо, услышав голос чеха Юлиуса Фучика, вслед за ним предупреждают человечество: «Люди, во имя мира на земле мы взялись за перо и написали эти книги. Будьте бдительны!»

А в Польше не так давно вышла книга под названием «Диверсия», главы из которой были опубликованы в журнале «Октябрь». В той книге рассказывалось, как в полном взаимодействии с командами «Альфа» и «Бета» (наверно же, есть и продолжение этого алфавита?) подрывную работу против лагеря социализма ведет пропагандистская армия США, команды наемников не с бесшумными пистолетами в руках, а с паркеровскими авторучками, пишущими машинками и радиомикрофонами.

И польского автора, как авторов французского и венгерского, заботила та же мысль: не позволить человечеству уж слишком-то уходить «под тихими, укачивающими звуками музыки в свои мысли, скажем, о любви…». А не то отравят, и многим, очень многим людям, целым народам может стать дурно.

В начале декабря 1965 года Виктор Маевский писал в «Правде» о «логове в Лэнгли», о нравах и деятельности Центрального разведывательного управления США – ЦРУ. В самом этом логове, оборудованном среди лесистых холмов в двадцати минутах езды от Вашингтона, сидят и плетут шпионско-подрывные сети ни много ни мало десять тысяч человек! А сколько их, кто получает гонорар в кассе этого учреждения, бродит по всему белу свету с паспортами дипломатов или «деловых людей», с документами пресловутого «корпуса мира», всяческих экспертов на международных конференциях, симпозиумах и под видом просто туристов!

Летом 1962 года к нам в редакцию «Октября» заползла одна рептилия дамского пола, выращенная все там же, в заокеанском змеятнике. Она, видите ли, сотрудничает и в «Лайфе», и в других изданиях, не раз и прежде бывала в Москве, она знаток России, и ей понадобилось вот побеседовать теперь со мной. Что ж, пожалуйста! Достала из сумки записную книжечку, вечное перышко, уставилась немигающими голубенькими глазенками и принялась задавать вопросы, из которых явствовало, что ей давным-давно все ясно, и все, что будет ею написано после нашей беседы, она уже продумала до разговора.

К весне 1963 года в журнале «Энкаунтер», лелеемом теми же, кто прислал в Москву эту «кремленологессу», то есть знатока «кремлевских тайн», появилось ее обширное сочинение. Это было предисловие к помещенной в «Энкаунтере» некой «Антологии» «молодой советской поэзии и прозы», составленной, подобранной, понятно, соответствующим образом. Чего только не нагородила бойкая «кремленологесса»! Она – это уж само собой – поносила со злобой, с яростью все партийное, народное в нашей литературе, все подлинно художественное, самобытное, направо и налево рубя своей паркеровской сабелькой «догматиков», «реакционеров», «сталинистов», «конформистов». Но чьи же стихи и рассказы и что же, кто же приводил ее в восторг, который обычно определяют словом «телячий»? Тщательно, в подробностях описав один из вечеров поэзии того времени, где, судя по всему, происходило нечто подобное действу на Лысой горе, радетельница за советскую литературу, захлебываясь от вышеупомянутого восторга, начертала:

«После окончания вечера поэзии Н. (она называет фамилию сильно тогда шумевшего молодого поэта. – В. К.) пригласил меня поужинать вместе с ним и его друзьями. Было уже после полуночи, и все рестораны Москвы закрыли свои двери, однако удалось уговорить директора ресторана ВТО пустить нас через служебный ход. Ничего подобного я до сих пор в Москве не видела. Прелестные девушки с прическами „улей“ и зелеными веками, одетые в пушистые итальянские шерстяные кофты и короткие юбки в складку, ходили между столиков, приветствуя друзей. За одним из столиков сидела группа молодых людей в сверхмодных костюмах и пела на каком-то подобии английского языка песенку „Синие замшевые башмаки“. Это вполне мог бы быть ночной клуб богемы в Гринвич-виллидж в Нью-Йорке (за исключением некоторых деталей, вроде прозрачных туфель из пластика на одной из девушек, с розой в каждом из каблуков).

Н. заказал несколько бутылок сладкого кавказского шампанского и прекрасного болгарского вина для своих гостей, а также фрукты и шоколад, поскольку кухня уже была закрыта. Нас было семь человек (она всех перечисляет. – В. К.)… Возбужденный успехом вечера, Н. подливал всем вино и кормил нас из руки кусочками шоколада. Певица прелестно исполнила нам несколько песенок Эллы Фицджеральд. Мы пили за Н., за поэзию, за любовь».

Дальше идет целая серия ночных похождений этой средних лет дамы с московскими юнцами. Зря не написана ни одна строка, ни одно слово. Все имеет свой четкий, целеустремленный смысл. С одной стороны, это как бы агентурное донесение по начальству: дескать, не напрасно едим хлеб, не попусту таскаемся в Советский Союз, не попусту шлем сюда свои издания, пропагандируем западный образ жизни, – вот, мол, смотрите, что стало в Москве, совсем как в Гринвич-виллидж, только бы вкуса побольше советским барышням. С другой стороны, поскольку «Энкаунтер» широко рассылается во многие страны, проникает, главным образом, в круги художественной интеллигенции этих стран, ищущей новых путей развития искусства, задумывающейся над судьбами мира, то автор статьи старается убедить своих читателей: напрасно, дескать, в своих исканиях и раздумьях обращаете вы взоры к Советскому Союзу, к путям развития его литературы, его искусства, стремитесь понять те прогрессивные, передовые начала, которые заложены в методе социалистического реализма. Нет, нет, дорогие мои, там все уже давным-давно позади, тех «конформистов», книгами которых зачитывались рабочие и крестьяне, трудовая интеллигенция капиталистических стран, разгромили молодые, полные энергии и таланта силы, и теперь там все, как у нас, в Гринвич-виллидж мирового города Нью-Йорка, – и девушки с зелеными веками, и кофты – чистый импорт, и поют уже не на русском, а на подобии английского, и носят сверхузкое, тянутся, словом, за заграницей, за США, бросьте, мол, ждать чего-то от социалистического реализма, позабудьте о нем, его уже нет, я вам порекомендую стишки и рассказики, повестушки, ну совсем, совсем такие, как у нас. Итог, в общем, таков: советское искусство, покорявшее прогрессивный мир, привлекавшее к себе умы и чувства миллионов тружеников, вселявшее в них бодрость, надежду, побуждавшее к борьбе, дышит на ладан. А представители нового, победившего искусства (перечисляются, как всегда, пять-шесть одних и тех же фамилий) пьют за любовь и пожирают шоколад из обслюнявленных пальцев. Размечтались под тихими, укачивающими звуками заокеанской музыки. Можно накрывать их шапкой. Даже нахваливая тех молодцов, которые после ресторана таскали ее всю ночь по московским квартирам, она делает это так, что меж строк встают жалкие, бесхребетные, ничтожные хлюпики; она не жалеет и их. Почему? Да потому, что ни ей, ни ее хозяевам сами по себе они не нужны. Они надобны только как средство, как возможность сформировать из них некую «команду» все для той же непримиримой борьбы против коммунизма, против стран социалистического лагеря.

Зато сколько открытой ненависти, ярости обрушивает авторесса на тех, кого – она это отлично понимает – никак и никогда ей не приспособить для своих целей, в ком и она и ее боссы видят противников и только противников; такие уже и не писатели, и не живописцы, и не режиссеры, не актеры – «сталинисты» и «догматики», и больше ничего.

Я прочел о многих, кого злобная дамочка в своей статье пытается так или иначе скомпрометировать. Прочел, конечно, и о себе – не зря же миссис провела в нашей редакции добрую половину дня, задавая вопросы и почти не слушая ответов на них.

«Московским журналистам, как русским, так и иностранным, – читал я не без интереса, – редко доводилось встречаться с Кочетовым. Поэтому, когда я позвонила ему по телефону и выразила желание встретиться с ним, я была удивлена готовностью, с которой он согласился на такую встречу. Мы встретились с ним на следующий день в редакции „Октября“. Здесь меня поджидал еще один сюрприз. По внешнему облику Кочетов мало напоминает грубого и напористого пролетария, каким его себе мысленно представляешь, читая его романы».

Мадам удивляло даже то, что я оказался «одет в темный деловой костюм, белую рубашку и полосатый галстук».

Так, так, что же будет дальше?

«Кочетов был готов разговаривать, но, очевидно, он хотел говорить так, чтобы ничего не сказать. Никогда еще мне не приходилось встречаться с человеком, у которого была бы такая выдержка перед лицом неприятных вопросов и который умел бы с такой ловкостью парировать их».

Все дело в том, что мадам тоже принадлежит к войскам специального назначения США, тоже состоит, так сказать, в команде, но имя которой не «Альфа», а «Энкаунтер». «ЭН» – будем называть ее сокращенно и обобщенно. В этой «команде» тоже отыскивают наиболее уязвимое место для ударов по советскому искусству, по его представителям, целят им в переносицу. «Говорить так, чтобы ничего не сказать», по понятиям «кремленологессы», означало отвечать на ее вопросы совсем не то и не так, как бы ей хотелось, как было бы надо команде «ЭН», это означало отстаивать свое и не только не дать въехать тебе в переносицу, но и отшибить привычную, умелую руку. Отсюда и ярость. Тут, пожалуй, и шоколад бы не помог и сладкое шампанское.

Ну и поскольку «Кочетов ничего не сказал такого», что надобно было мадам, она сама нагромоздила и о нем, и о советской литературе вороха подлости.

Перемешивать истину с домыслом, просто с клеветой – этому тоже учат, конечно, в командах «Альфа» и «Бета» и, само собой, в команде «ЭН», старательно отрабатывая приемы безошибочных ударов, чтобы с одного взмаха убивать человека «костью его носа».

Приемчики «работы» таких «команд» отшлифованы до деталей, тщательно проверены. Основное правило: никогда не вести разговора по существу произведения или всей позиции автора. Статейки «кремленологов» имеют целью не критику, не разбор, а компрометацию. Это те же кристаллики яда, брошенные в котел столовой, в которой питается множество людей, кристаллики, размноженные миллионными тиражами. С их помощью компрометируются и произведение, и его автор.

Рецепт литературных убийств по методе команды «ЭН» несложен: крути вокруг да около, делай вид, что не замечаешь подлинного содержания романа, кинофильма, пьесы, приводи всяческие не в пользу автора и произведения параллели, нагло утверждай свое, выдуманное, усмехайся, потешайся.

Это не выродки, нет. Это суперсолдаты из различных формирований нашего идейного противника. Они совершают литературные убийства во имя продления на земле владычества денежных мешков. Голубоглазенькую дамочку наняли, вульгарно наняли; и они оба вместе с «героями» книги Миклоша Сабо старались порученное им делать столь же ревностно, как ревностно нес свою службу Рудольф Гесс – Ланг.

Если, анализируя и оценивая подобные явления, мы отбросим борьбу классов, нам неизбежно надобно выдумывать выродков, нравственных уродов и т. д. и т. п., то есть далеко уходить от материалистического истолкования жизни человеческого общества. У гитлеровцев, на захваченных ими территориях нашей страны служили тысячи полицаев, сельских старост, городских голов, переводчиков, газетных писак. Их обнаруживают и судят по сей день, спустя четверть века со времен событий. Всего полтора месяца назад я читал в газетах «Ставропольская правда» и «Кавказская здравница» отчеты о процессе тех негодяев, (которые помогали гитлеровцам уничтожать советских граждан в районе Минеральных Вод. Евгений Завадский, попавший к немцам в плен, стал у них начальником управления местной полиции. В помощники к нему пошел некий Кузьма Науменко – не из-под палки, нет, добровольно. Оба они стали врагами своего народа. Сюда же, к этому гнезду изменников, прибился дезертир Петр Гришан, а еще и Тимофей Тарасов, и Георгий Божко…

Полицаи, убийцы, истязатели… Это что же – все выродки, кретины, нравственные уроды? Не много ли выродков в человеческом обществе?

Нет, на капризы природы всего не свалишь. Это классовая борьба, законы которой открыли, сформулировали, объяснили Маркс, Энгельс, Ленин. Мановением руки, росчерком лихого пера, самым что ни на есть волевейшим из волевых решением их не отменишь, не закроешь, никуда не денешь. У нас антагонистических классов нет, и не о борьбе классов внутри нашего общества идет речь. Но в противостоящем-то нам мире класс эксплуататоров пока еще процветает. Он-то никак не может смириться с нашими победившими, создавшими свое трудовое государство классами рабочих и крестьян. Мы, лагерь социализма, можем мирно сосуществовать хоть тысячи лет с соседями-капиталистами. На нас работают время, трудолюбивый крот истории, законы общественного развития, мы сами, в конце-то концов, работаем на себя. Но мир империализма никак не может примириться с таким сосуществованием. Он же видит, ощущает работу крота истории, он же слышит удары заступа, он же должен уйти с исторической арены. Но он не хочет этого делать, не хочет уходить. Он вербует наемников всюду, где только сможет найти готовых служить ему автоматом, ядом, пером. Он неистовствует, подличает, показывает зубы, кусается. На протяжении многих лет мы испытывали одну из чудовищнейших в истории человечества войн. После нее в мире недолго прошло без огня и взрывов. Началось в Корее, потом пошли провокации против ГДР, провокации в Польше, Венгрии, потом полеты воздушных шпионов на «У-2», потом… Нет такого места на земле, где бы ни «работали» антидемократические силы, возглавляемые все теми же хозяевами команд «Альфа», «Бета», «ЭН». Вьетнам сочится кровью, пылает огнем в эти дни.

Суровые, правдивые, настораживающие книги написали француз Робер Мерль и венгр Миклош Сабо. О том, что хотели сказать и сказали они своими произведениями, должны помнить, думать и говорить в полный голос все, кто против новых освенцимов, новых газовых печей, новых «рвов» и «экранов» смерти. На земле не должно быть условий для людей, ремесло которых – смерть.

1966

Дайте только гудок

Как-то в рабочем предместье Милана – было это года два с половиной назад – я сидел за столиком дешевенького кафе среди итальянских сталеплавильщиков и машиностроителей.

– Кампаньо, – сказал один из итальянцев, средних лет рабочий. – Вот мы слушали тебя, слушали о том, как ты и твои коллеги пишете о рабочих людях, о ваших советских рабочих. Но у нас в Италии, как известно, – он с горечью усмехнулся, – полная «свобода», и наши издатели совершенно свободно такие ваши книги не переводят на итальянский и не издают. Мы о вас правды не знаем. Как вы живете – не знаем. Хотя все, что вы делаете, нам чертовски интересно. Скажи по чести, мы, итальянские ребята-рабочие, похожи на ваших?

– Да, – ответил я, – похожи. И очень. Вы люди того же революционного класса. Но только наши рабочие пятьдесят лет назад уже сделали то, что вам еще предстоит сделать.

– Мы поздновато родились! Я лично! – воскликнул он. – И они! – Он указал на своих товарищей. – Мы бы тоже были тогда с Лениным, мы бы пошли с ним и за ним, и мы бы делали все, что делали, делают и планируют делать ваши люди. Мы и сейчас, если надо, все, как один выйдем на улицу.

Я знал, что это не слова, сказанные сгоряча. Я знал, что он и многие из его друзей сражались в отрядах Сопротивления, громили немцев в этих местах, участвовали в поимке Муссолини. Знал, что совсем еще недавно, когда нынешние фашисты – преемники муссолиниевских чернорубашечников – попытались устроить здесь свой митинг, эти рабочие вышли на улицы и вышвырнули фашистов из трудового предместья.

– Нам дайте только гудок! – добавил он.

И что-то знакомое, очень знакомое вспомнилось при этих словах: «Гудок!», «Дайте только гудок!»

Да, вспомнился 1929 год в Ленинграде. Штормовая, свирепая ночь, когда вода в заливе и в Неве яростно вздувалась, грозя повторить наводнение 1924 года. Она размывала перемычки на строительстве стапелей завода «Северная верфь», где я тогда работал, уже заглядывала в строительный котлован, нацеливаясь опрокинуть, поломать копры, разбить о причальную стенку баржи с драгоценным в те времена цементом…

Надо было спасать заводское добро. Но мы работали в ночную смену, народу на заводе было мало, дежурные администраторы растерялись перед разошедшимися стихиями. Что делать?

– Надо позвать народ! – предложил кто-то из рабочих.

– Но как, как его позовешь? – волновался дежурный техник.

– Дайте только гудок. Сами придут.

И совершенно верно: на голос гудка, на голос тревоги – кто как и на чем – к заводу примчались сотни его рабочих – строителей первых советских кораблей. В воде, в ливне, в ураганном ветре работали они несколько часов лопатами, ломами, руками – и отстояли и котлован, и котлы, и цемент.

Он, кто посоветовал дать гудок, знал силу трубных заводских басов. Такие басы подымали рабочих-питерцев и на грандиозные стачки в начале века, и против Корнилова в августе семнадцатого, и на Октябрьский штурм, и против Краснова, Родзянки, Юденича. «Дайте гудок!» – и люди шли в бой. «Дайте гудок!» – и люди выходили на первые коммунистические субботники.

«Дайте гудок!» – по этим зовущим голосам заводов рабочие Москвы, Ленинграда, Тулы шли в народное ополчение, в заводские отряды летом тысяча девятьсот сорок первого.

«Дайте только гудок!» – и миллионы трудовых людей подымаются и на бой, и на мирные стройки, и на братскую помощь друг другу. Такова во всем мире природа великого рабочего класса, класса-коллективиста, класса-бойца, класса-строителя.

1968

Вспоминая Ясную Поляну

Одним летним днем я бродил по старому парку в Ясной Поляне, подымался по исшарканным лестницам старого дома, долго стоял на пороге той знаменитой, похожей на монастырскую келью, нижней комнаты «со сводами», в беленых стенах которой и посейчас торчат железные кольца и крючья – будто вот только что с них сняли хомуты или припасы.

Все в парке и в доме смотрит на тебя так, точно время в миг смерти хозяина дома остановилось, точно и не минуло с того дня долгой половины столетия.

Может быть, изрядно подросли и даже слегка одряхлели ясени и липы, но это смог бы заметить только сам хозяин. Может быть, более людно и шумно стало в аллеях, по которым идут сегодня и в одиночку, и группами, и целыми толпами сотни, тысячи людей со всех концов страны. Может быть, что-то истлело, источилось временем, а что-то возникло, выросло заново… Но разве затем ты пришел сюда, чтобы замечать перемены?

Ты стоишь в большой гостиной «с двумя роялями», в которой, было время, читали по вечерам, разговаривали и спорили о литературе, о жизни; ты рассматриваешь каждую мелочь на рабочем столе верхнего кабинета, где со стены кротко смотрит молодая мать – Сикстинская мадонна, и на столе в кабинете нижнем, где келейные своды и где создавались многие из ярчайших страниц Толстого. Перед этими дорогими реликвиями, неподвластными времени, выстоявшими даже под варварскими подошвами гитлеровских орд, испытываешь такое чувство, которое, если бы ты был верующим, ты бы назвал религиозным. Ты видишь себя в храме бессмертного гения, в храме великого труда и пульсирующей, живой, беспокойной мысли. Из простых, но драгоценных камней волшебного русского слова, как всемогущий бог-творец, Толстой высекал искры такой жизни, которая по силе правды и яркости впечатления не уступала и жизни действительной. Ты замираешь перед алтарем этой правды – перед письменным столом великого писателя.

Раздумываешь о большой противоречивой жизни Толстого, вобравшей в себя целую эпоху в развитии России. На память приходят различные отрывки из работ, объясняющих эту жизнь, – статей, диссертаций, монографий об этой жизни, толстенных томов исследований каждого произведения в отдельности и всех вместе в обобщении. Они настолько всеобъемлющи, эти работы, что, думается, ни одного, ни малейшего закоулочка жизни волшебника слова не осталось неразведанным, неисследованным, неизвестным.

И все же Толстой так огромен и так противоречив, что по-настоящему разобраться в его творчестве смог только гений Ленина. Без ленинской статьи «Лев Толстой как зеркало русской революции», сколько бы ни читать работ о писателе, дневников – его собственных и его близких, литературных портретов, – Толстой до конца понятен все же не будет.

Для оценки явлений литературы никакого значения не имеют те узко субъективные суждения, которые порождены вкусами и пристрастиями, желаниями через восхваление творчества одного художника сказать отрицательно о творчестве другого, суждения половинчатые, конъюнктурные или такие, когда, скажем, ссылаясь на какие-либо индивидуальные особенности творчества мастеров слова прошлого, хотят обобщить для всей литературы, для всего искусства то, что истинный художник далек-де от политических веяний времени, что его ведущие маяки – лишь вечные категории прекрасного. Кстати сказать, подобное суждение об аполитичности художника было бы по меньшей мере ерундой, если бы оно не было большим – само не являлось бы делом политики, отражением борьбы идеологий.

Ленин учил проверять литературу жизнью, – критерием, единственно не подверженным порче субъективизмом, – жизнью в борьбе, жизнью в ее революционном развитии. Страстный революционер, отлично видевший перед собой научно предсказанную великую цель, направлявший партию к этой цели, он и к литературе предъявлял требование отражать жизнь с той правдой, которая бы звала на борьбу против отжившего, против угнетения человека человеком, за свободу, за народное счастье.

После смерти Толстого, буквально назавтра, на страницах газет началась за него ожесточенная борьба: чей он? Ликвидатор Базаров писал, например: «Наша интеллигенция, разбитая и раскисшая, обратившаяся в какую-то бесформенную и умственную и нравственную слякоть, достигшая последней грани духовного разложения, единодушно признала Толстого, всего Толстого, – своей совестью».

Ленин камня на камне не оставил от писаний подобного толка, от писаний от имени «раскисшей» и обратившейся в «слякоть», струсившей перед тяготами революционной борьбы интеллигенции. Ленин увидел в Толстом отнюдь не певца интеллигентской «слякоти», а великого художника, который хотя и не понимал революции и даже от нее отстранялся, тем не менее в силу того, что он действительно был великим художником, не мог в своих произведениях не отразить некоторые из существенных сторон революции. Толстой, по словам Ленина, дал не только художественные произведения, которые всегда будут ценимы массами, – он сумел с замечательной силой передать настроение широких масс того времени, обрисовать их угнетенное положение, выразить их стихийное чувство протеста и негодования.

Говоря о Толстом, Ленин показал образец высочайшей партийной, революционной принципиальности в критике. Высоко подымая Толстого – гениального художника, который создал «не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы», он без всякой пощады называет его недостатки и заблуждения: «юродствующий во Христе», «смешон, как пророк, открывший новые рецепты спасения человечества», обнаружил «такое непонимание причин кризиса и средств выхода из кризиса, надвигавшегося на Россию, которое свойственно только патриархальному, наивному крестьянину, а не европейски образованному писателю».

С весьма ученым видом кое-кто и по сей день изрекает траченные молью «истины» о внеклассовости, надклассовости литературы и искусства, о том, что буржуазного искусства не было и нет, а следовательно, не было и нет искусства социалистического реализма. Ну пусть заглянул бы в сочинения Ленина, пусть прочел бы ленинские слова, написанные спустя пять лет после первой русской революции: «…Правильная оценка Толстого возможна только с точки зрения того класса, который своей политической ролью и своей борьбой во время первой развязки этих противоречий, во время революции, доказал свое призвание быть вождем в борьбе за свободу народа и за освобождение масс от эксплуатации… возможна только с точки зрения социал-демократического пролетариата».

Не только литература и искусство классовы, но даже и оценка любого произведения, если мы хотим, чтобы эта оценка была правильной (до тех пор, пока на земле есть эксплуатация человека человеком, пока есть в мире классы и классовая борьба), не может быть неклассовой.

Творчество Толстого опровергает так называемую теорию «высокого, чистого, стоящего над политикой, вечного искусства», искусства, у которого единственное назначение – быть прекрасным. На одной из страничек своего дневника Толстой коротко пометил: «Писать без цели и надежды на пользу решительно не могу».

Каждой своей строкой гений русского слова стремился на что-то раскрыть глаза людям, что-то им сказать, внушить и в итоге – принести им пользу. Толстой отвергал искусственные красивости стиля и слога. Его художественным принципом была точность, предельная точность. Из тысяч он выбирал самое точное слово и ставил его на самое точное место. Важны верность, глубина и яркость изображения, а не изысканность средств для этого. «Можно петь двояко, – пишет Толстой, – горлом и грудью. Не правда ли, что горловой голос гораздо гибче грудного, но зато он не действует на душу? Напротив, грудной голос, хотя и груб, берет за живое. Что до меня касается, то ежели я даже в самой пустой мелодии услышу ноту, взятую полной грудью, у меня слезы невольно навертываются на глаза. То же самое и в литературе: можно писать из головы и из сердца. Когда пишешь из головы, слова послушно и складно ложатся на бумагу. Когда же пишешь из сердца, мыслей в голове набирается так много, в воображении столько образов, в сердце столько воспоминаний, что выражения – неполны, недостаточны, неплавны и грубы».

Чтобы писать с целью и с надеждой на пользу и вместе с тем петь не горлом, а грудью, чтобы писать не из головы, а из сердца, надо и цель ощущать не только головой, но и сердцем, надо нести в сердце любовь к одному и ненависть к другому, утверждать, отстаивать то, что любишь, и отвергать то, что ненавидишь. Где же тут «надклассовость» художника и его творчества? Где его позиция вне политических бурь? «Горячий протестант, страстный обличитель, великий критик», каким называл Толстого Ленин, «обрушился с страстной критикой на все современные государственные, церковные, общественные, экономические порядки, основанные на порабощении масс, на нищете их, на разорении крестьян и мелких хозяев вообще, на насилии и лицемерии», которые сверху донизу пропитывали всю современную ему жизнь царской России. Великий мастер бил в набатный колокол, а не умилялся на жизнь со стороны. Пусть он многого не понимал, пусть он не видел правильного выхода из положения, но он не мог не ненавидеть зло, не мог его не обличать.

Можно не сомневаться и в том, что он не смог бы пройти мимо душевной красоты нового человека, которого породила наша действительность. Он горячо полюбил бы новых крестьян, так не похожих сегодня на тех забитых «мужиков», за которых терзался душой писатель; он полюбил бы незнакомых ему в ту пору новых рабочих; он пел бы о них всей своей грудью, всем сердцем.

Художник, если он настоящий художник, не может проходить мимо тех явлений, которые являются главными для его времени, определяющими это время.

…Я вспоминаю Ясную Поляну, вновь вижу старый парк, старый дом, каждую мелочь, связанную с именем Льва Николаевича, и руки сами собой тянутся к полкам с томами его произведений, и хочется еще раз перечитывать любимые страницы, которые не первый десяток лет помогают тебе познавать мир, познавать человека.

1960

Певец красоты человеческой

Был май 1944 года. В обугленные артиллерийским огнем сырые мелколесья под Нарвой прилетели зяблики и мухоловки. Когда умолкали пушки, слышались голоса птиц.

В овраге, сидя на ящике из-под снарядов, командир огневого взвода молоденький лейтенант вслух и с выражением читал столпившимся вокруг солдатам рассказ из газеты «Красная звезда».

Повествовалось в рассказе о том, как танковый лейтенант Егор Дремов обгорел в танке, как лицо его изменилось после трудных хирургических операций, как приехал он после госпиталя на побывку в родное село и назвался чужим именем, чтобы ни отец, ни мать не признали его, чтобы не пугать и не расстраивать их своим страшным видом.

«Спать ему отвели на печке, где он помнил каждый кирпич, каждую щель в бревенчатой стене, каждый сучок в потолке. Пахло овчиной, хлебом – тем родным уютом, что не забывается и в смертный час. Мартовский ветер посвистывал над крышей. За перегородкой похрапывал отец. Мать ворочалась, вздыхала, не спала. Лейтенант лежал ничком, лицом в ладони: „Неужто так и не признала, – думал он, – неужто не признала? Мама, мама… “»

Рвались, толкая воздухом по мелколесью, срубая осколками ветки с искалеченных осин, немецкие мины, запевала зяблики в пироксилиновой гари. Но солдаты с погасшими цигарками в руках слышали один голос – голос своего лейтенанта, переживали одну судьбу – судьбу Егора Дремова. Кто знал, может, завтра, а не то и сегодня, случится то же самое и с каждым из них – война! – и его тоже не узнают родимая мать и родимый отец, вернись он домой опаленный, обезображенный.

Спросил назавтра – шло по рассказу – Егор Дремов о девушке своей, о Кате Малышевой. Послали за ней, и вместе с сердцем Егора замерли в ожидании солдатские сердца: что-то будет, что-то будет?

«Она подошла близко к нему. Взглянула и, будто ее слегка ударили в грудь, откинулась, испугалась».

– Эх! – сказал один из солдат. Другой зло сплюнул.

Лица потемнели у всех.

А лейтенант читал, и каждое слово, прочитанное им, отражалось на обветренных солдатских лицах.

Заволновались, когда – по рассказу – получилось, что на фронт приехали мать Егора Дремова и та красивая девушка – Катя Малышева.

«Егор, – стараясь если не голосом, то хотя бы тоном быть похожим на красивую девушку Катю, читал лейтенант, – я с вами собралась жить навеки. Я вас буду любить верно, очень буду любить… Не отсылайте меня…»

Кто закашлялся, у кого в глазу зачесалось, кто голенище нагнулся подтянуть…

«Да, вот они, русские характеры! – заканчивал чтение лейтенант. – Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или в малом, и поднимется в нем великая сила – человеческая красота».

Не раз потом, и там же – возле Нарвы, и южнее – под Псковом, и севернее – на Карельском перешейке, слышал я в то четвертое военное лето, как читали политработники своим солдатам рассказ этот, который называется «Русский характер». И обсуждали его, и спорили о нем, и радостно становилось людям от того, что у всех у них такой замечательный общий характер, великая сила которого – в человеческой красоте.

Замечателен и творческий характер автора этого рассказа – Алексея Николаевича Толстого, замечателен неустанными и упорными поисками нравственной красоты, в которой виделась ему великая сила человека. Перелистывайте сегодня одну за другой страницы пятнадцати томов его сочинений – и вы отчетливо увидите эту писательскую особенность А.Н. Толстого. Вы увидите его огромную любовь к человеку, любование человеком, пытливый, взволнованный и теплый взгляд, каким писатель рассматривал людей.

Вы отчетливо увидите тот водораздел, каким через жизнь и творчество писателя прошла Великая Октябрьская революция. Она породила людей, каких история человечества еще не знала. Люди эти поразили творческое воображение художника, и с какого-то часа перо его было навсегда отдано им, людям нового мира, нового общества, строящего социализм. Для Алексея Толстого открылись необозримые горизонты.

К новому, социалистическому миру художник шел нелегко и пришел к нему не просто. Рассказывая о трилогии «Хождение по мукам», которую он называл своим основным литературным трудом, Толстой говорил: «Хождение по мукам» – это хождение совести автора по страданиям, надеждам, восторгам, падениям, унынию, взлетам – ощущение целой огромной эпохи, начинающейся первым днем второй мировой войны». Он еще говорил: «Тему трилогии „Хождение по мукам“ можно определить так – это потерянная и возвращенная Родина».

Большой художник, живописец народной жизни, нашел свою родину – социалистическую родину. Это вывело его из тупика эмигрантской поры. Это зажгло его сердце неугасимым огнем вдохновенного творчества. Книга за книгой выходили из-под его могучего пера, которым он до последнего часа своей жизни верно служил советскому народу, делу социализма, Коммунистической партии. В советское время он написал «Восемнадцатый год» и «Хмурое утро» – две книги его знаменитой трилогии, две части яркого исторического романа «Петр Первый», несколько пьес, произведений научной фантастики и приключений, множество рассказов.

Неутомимый художник писал жадно и щедро. Жизненный материал, образы, темы обступали его со всех сторон. Продлись его жизнь хотя бы до нынешнего дня, когда ему было бы только семьдесят пять лет, нет сомнения в том, что мы получили бы от него еще не одно чудесное произведение.

Книги его – одни из самых читаемых в библиотеках, в любых библиотеках – и в городских, и в сельских, и в заводских. И читатели у него – всех возрастов и всех профессий. Потому что они, эти книги, народны. Перо того, кто посвятил свой художнический труд народу и революции, раскрывающейся в ней красоте человека, не может притупиться и оскудеть: проявлениям этой красоты нет предела, нет границ, новые формы их рождаются с каждым новым днем нашей жизни. В тупик заходит тот, кто надел темные очки. Тот держится за угрюмый шаблон, не желая замечать, что если его и читают, то читают один день, назавтра он позабыт.

Алексей Николаевич много работал в жанре публицистики. Это характерно для большого художника, который держит руку на пульсе народной жизни. Публицистика – вторжение писателя в жизнь, одна из нитей его связи с жизнью, это его пальцы на пульсе. На какие только события, на какие явления не откликался своим ярким и острым словом А.Н. Толстой, особенно ярким в дни Великой Отечественной войны.

Многие из писателей в дни войны стали публицистами. Их слово было необходимо и на фронте, и в тылу. Но у многих ли слово это получалось таким, чтобы и сегодня его читали с не меньшим волнением? Этого обо всех не скажешь. Иные статьи, которые когда-то волновали, выглядят сегодня просто заклинаниями, набором слов. Они не выстояли перед временем. Публицистику А.Н. Толстого вы можете перечитывать вновь и вновь, и в ней, штрих за штрихом, художник рисовал все то же – великую силу советского человека, его небывалую красоту.

С удивительным мастерством Алексей Николаевич владел русским языком. Его язык прежде всего предельно точен, каким всегда бывает язык народа. Я видел и ощущал, как в сознание солдат там, в лесу под Нарвой, каждое слово рассказа «Русский характер» входило с неотвратимой впечатляющей силой. Потому что при всей их простоте это были такие неотвратимые, впечатляющие слова. Писатель беспредельно любил родину, Россию, русский характер и русский язык. В статье «Родина» он говорит о русском народе, на протяжении веков творившем свой сказочно богатый язык: «Дивной вязью он плел невидимую сеть русского языка: яркого, как радуга, вслед весеннему ливню, меткого, как стрелы, задушевного, как песня над колыбелью, певучего и богатого». Это звучит как гимн нашему русскому языку. Дальше писатель говорит о том, как с помощью этого языка наш прадед «назвал все вещи именами и воспел все, что видел и о чем думал, и воспел свой труд. И дремучий мир, на который он накинул волшебную сеть слова, покорился ему, как обузданный конь, и стал его достоянием и для потомков его стал родиной – землей „оттич и дедич“».

Замечательный писатель умел накидывать на жизнь, на явления, на людские судьбы «волшебную сеть слова». Под этой сетью творилось таинство, результатом которого были чудесные книги о человеческой красоте, о русском характере, о Родине, превращающейся волей, трудом человека в первую в мире страну социализма.

1958

Не так все просто

У нас еще немало неясностей и расплывчатостей в разработке проблем социалистического реализма. Большинство из них, как мне думается, происходит оттого, что исследователи, разрабатывая эти насущно важные для мирового искусства проблемы, слишком робко опираются на современную советскую литературу, предпочитая безобидные и ни к чему не обязывающие рассуждения «вообще», так сказать, «о пользе пользы», а если все же и опираются, то на крайне ограниченный круг «апробированных», «отстоявшихся» произведений. Нередко получается и так, что из ложной боязни, как бы кого не обидеть, в социалистические реалисты зачисляют поголовно всех писателей социалистических стран по одному только признаку: живут, мол, и работают в странах лагеря социализма. К ним добавляют прогрессивных литераторов из капиталистических стран – и вот готова картина социалистического реализма. В иных умах в одну кучу сложены поэтому и подлинно социалистический реализм, начатый такими произведениями, как горьковский роман «Мать», и реализм критический, и так называемое «общечеловеческое направление», и натурализм, и романтизм, и бог знает еще что, вплоть до обывательской беллетристики. Отсюда идут крайние неловкости, когда на вопрос: «А что же есть социалистический реализм?» – иной из литераторов отвечает: «Честно говоря, сам не знаю», или, будучи спрошенным: «Являются ли рассказы Михаила Пришвина типичной литературой социалистического реализма?» – молчаливо пожимает плечами.

Мне кажется, что новая повесть Анатолия Калинина «Эхо войны», опубликованная недавно в «Огоньке», дает большую возможность поразмышлять всем тем, кого вопросы социалистического реализма волнуют всерьез и кому судьбы нашей литературы отнюдь не безразличны.

Мы знаем грустный пример самовнушения, когда один поэт, прочитав пришедшуюся ему по душе стилизованную «под старинку» повесть молодого автора, настолько поверил в ее исключительность, что из речи в речь, из статьи в статью не устает повторять: отныне, дескать, вся советская литература должна поверяться только этой повестью. Мы имеем, мол, дело с новым Львом Толстым.

Я не стану так говорить о повести «Эхо войны», чтобы прежде всего не быть смешным, а во-вторых, чтобы не обижать Анатолия Калинина, умного, яркого писателя, которого очень люблю. Но, повторяю, отлично написанная повесть «Эхо войны» дает богатейшие возможности для больших размышлений. Она, по моим представлениям, стоит в том ряду произведений литературы, который начат горьковской «Матерью».

Сюжет повести прост и вместе с тем сложен, как проста и сложна сама жизнь.

Всякие взрывы начинаются с малого: с искры. К тому, от имени кого ведется повествование, ранним воскресным утром вбежала молодая жительница донского хутора Вербного, чтобы позвонить по телефону в милицию. Ее избил муж. «Было чему удивляться. Всем было известно, как удачно лет десять назад вышла Ольга Табунщикова замуж за демобилизованного из рядов армии сержанта Дмитрия Кравцова и как на редкость хорошо, дружно жили они с тех пор, без обмана, ссор и драк в семье. Не сразу назовешь в хуторе другую столь же примерную семью».

Следы побоев на груди молодой женщины, вчера только, казалось, такой счастливой, ее плач, просьба немедленно звонить в милицию – и начинает разматываться тугой и страшный клубок жизни…

Начальницу рода Табунщиковых Варвару вместе с ее мужем Андрианом, донским кулаком-богатеем, у которого было шесть пар быков да четыре пары лошадей, конная молотилка да еще обширны виноградники, в начале тридцатых годов сослали в северные, лесные края.

Это были годы коллективизации, с такой могучей силой изображенные Михаилом Шолоховым в романе «Поднятая целина», годы огромных общественных преобразований в деревне, годы ликвидации кулачества как класса, с оружием в руках сопротивлявшегося Советской власти.

Кулацкая семья прибыла на поселение в тайгу. Кулак с его психологией собственника и в тайге оставался хоть и раскулаченным, но кулаком, тем хитрым, расчетливым мужиком, который считает, что обведет вокруг пальца каждого, потому что он умнее, толковее всех на свете. Сам Андриан Табунщиков, поскольку за это хорошо платили, с кулацкой остервенелой жадностью с утра до ночи работал на порубке леса. Это давало деньги в кубышку. А Варвара вела дело своими средствами. Она, еще молодая, красивая казачка, жила с «гепеушником». «Мучица и сахар у них в доме не переводились». «Андриан помалкивал, зная, что все это идет не чьим-нибудь, а его же детям».

Жадного до заработков Андриана однажды задавило деревом в тайге. «Гепеушник с тремя шпалами» поспособствовал тому, что Варвару вскоре отпустили домой, на Дон. Возвратясь в родной хутор, она на деньги, оставленные ей мужем, выкупила у сельсовета свой дом, в колхоз не пошла, вовсю развернула собственное хозяйство, рассуждая так, что не станут же ее раскулачивать за одно и то же вторично.

И верно, острота классовой борьбы прошла. Варвара считалась вроде бы свое отбывшей; вдова к тому же, трое ребят – два сына и дочка; а народ русский отходчив, не только зла не помнили – напротив, помогали, кто чем мог. И пошло дело. Огромные урожаи давал отлично ухоженный виноградник, ряды дубовых бочек, полных вина, выстраивались каждую осень в подвале под Варвариным домом.

Скрипела калитка, во двор к Варваре круглый год шли и шли любители выпить. К бочкам был приставлен старший сын, Павел, статью и повадками весь в отца, любимый первенец. Он научился подливать в вино воды, а чтобы повысить его крепость, подсыпал махорки, отчего человек совсем дуреет.

Богатели Табунщиковы. Окруженные колхозниками, видя всюду коллективный, общественный труд, они оставались по-прежнему кулачьем, потому что и сыновей, не отпуская их от себя, каждому находя дело в доме, Варвара воспитывала в своем, в кулацком духе.

Вино лилось рекой. С помощью вина приручались всяческие местные финагенты, директора, председатели, инспектора. Знакомые у Варвары появились по всему району. Как вдове, матери трех детей, да еще и хлебосольной хозяйке, ей сочувствовали. «Углем на складе в райпотребсоюзе она запасалась раньше всех, муку со станичной мельницы ей привозили на машине в чувалах прямо домой, огород над Доном отводили, чуть только схлынет полая вода. И не там, где другие топором вырубали бурьян, а на илах, где картошка урождалась с кулак. Старый дом Варвара ошалевала новыми досками, а двор и сад обнесла железной сеткой, сквозь которую видно, как сквозь стекло, но взять ничего нельзя».

Что такое кулак, Анатолий Калинин показал великолепно на примере кулачки Варвары Табунщиковой. Кулак хитер, изворотлив, предприимчив, любую оплошность общества, закона, каждого человека, с кем имеет дело, он немедленно использует на благо себе. Кулак, как никто, будет заигрывать с начальством, расстилаться под ним подстилкой, презирая и осмеивая его в душе, лишь бы начальство ему потрафляло, не мешало в его кулацких делах. Он даже и песенки ему будет петь, если доход почует, и в пляс перед ним пойдет. Но зато кулак, заручись он поддержкой начальства, войдя в силу, согнет в бараний рог того, кто попал к нему в зависимость, уж он поиздевается над таким, поизмывается.

А придет час, кулак, пригревшийся под боком у своих покровителей, у тех, кто поверил ему, не разгадал его, продаст и предаст их всех, вместе взятых.

Именно так вдруг в тяжелую годину для нашей Родины лязгнули волчьими челюстями и Табунщиковы.

Вместе с другими отправила Варвара своих сыновей Павла и Жорку на фронт. Эшелон с мобилизованными донскими ребятами в дороге попал под бомбежку. Некоторые из хуторских пропали после этого без вести – то ли погибли тогда же от бомб «в кучах горелого железа и черной золы», то ли сгинули позже на длинных дорогах войны. Не было вестей и от сыновей Варвары.

«И Варвара стала ждать. Женщины удивлялись, как она умеет нести свой крест. Уж лучше бы сразу получить с фронта этот черный конверт, удариться замертво об землю, изойти в плаче, чем неизвестность. Ни разу никто не увидел на лице у нее ни слезинки, как будто каменная была». «Все больше среди солдатских писем-треугольников оказывалось в ней (в сумке почтальона. – В. К.) жестких конвертов с сургучными печатями, и все чаще столбом взметывался над хутором леденящий сердце крик, сопровождаемый сиротским хором».

А Варвара все ждет. Все страшнее вокруг нее неизвестность. «Тем острее жалели Варвару женщины, потому все-таки самое страшное – неизвестность».

Вот так поступает истинный кулачина. Варвара давным-давно знает, что сыновья ее уцелели при бомбежке, что сбежали ее Павел и Жорка в дезертиры, что скрываются они у ее двоюродной сестры в станице Нижне-Кундрюченской. Варвара уже не раз там побывала, не один мешок продуктов отвезла. А делает вид великомученицы, скорбит каменной, впечатляющей скорбью, даже из скорби извлекая пользу для себя, для своей семьи.

И что же? А то же, что, когда в хутор вступили немцы, с ними прибыли и два жизнерадостных полицая – Павел и Жорка Табунщиковы.

Я не буду пересказывать всю повесть – читатель ее сам или уже прочел, или еще прочтет. Но вот что произошло дальше. Немцы в хуторе не стояли, «новый порядок» там осуществлялся верными псами – сыновьями русской кулачки Варвары Табунщиковой, полицаями Павлом и Жоркой. Однажды была Варвара дома, жарила блины, рядом вертелся сын Павла, ее внук Шурка, в горнице храпел на постели пьяный Жорка. Вот мысли Варвары о Жоркиной нынешней жизни: «Налакался шнапсу и спит. Теперь ему хватит до утра. На это, да еще на баб он не ленив. Правда, никому от этого убытка нет, теперь весь хутор из одних солдаток и вдов… Не насильничает, а совсем наоборот, дает освобождение от тяжелой работы тем, кто понимает этот подход. По взаимности. А нет – никто тебя не приневоливает, хочешь – иди на каменный карьер, хочешь – поезжай в Германию».

Варвара вся на стороне сыновей и немцев, которым они служат. О немецкой власти она рассуждает: «Вполне можно жить и при этой. Всякая власть от бога, за исключением, понятно, советской…»

Кулак не прощает Советской власти того, что ему, богатому мужику, она не только помешала богатеть дальше, но отняла у него и то, что он нажил своим кулацким путем.

Во время войны мне не раз приходилось слушать в рассказах то ли партизан, то ли колхозников, выбравшихся из немецких тылов, то ли от наших разведчиков о зверствах полицаев, разномастных «городских голов», «сельских старост», каких-то «управляющих». И каждый раз выяснялось, что очередным «головой», «старостой», «полицаем» оказывался кто-либо из тех, у кого были счеты с Советской властью: кто-нибудь из «бывших», и чаще всего из бывших кулаков.

Анатолий Калинин художественно проследил этот типичный путь бывшего кулака в немецкие прислужники.

Так вот, Варвара жарит блины, а в избу входят четыре советских разведчика. Они связывают пьяного Жорку и, увидев блины на столе, усталые, намерзшиеся, садятся закусывать. Всем строем мыслей, всем ее языком показывает автор, до чего же ненавистны Варваре эти люди – советские солдаты. Они для нее «бугаи», они «жрут», глотают «в четыре горла», «по морде видно – из трактористов», «лакают»…

Варвара узнает из разговоров, что среди разведчиков двое – родные братья. Это только пуще заставляет ее думать о других братьях – о своих сыновьях.

И она не просто думает, она действует. Чтобы спасти сына Жорку, Варвара посылает внучонка в соседнее село, где находится Павел, где стоят немцы, чтобы оповестил тех и чтобы поскорее пришли они на помощь.

Они и приходят. Начинается перестрелка. Трем разведчикам удается отойти. Один же, прикрывавший их отход, успевает только спрятаться в сарае, где стоит корова.

Варвара увидела его там. Он просит ее:

«Мамаша… молчите про меня. У меня тоже есть мать».

Варвара выходит из сарая и молча, рукой, указывает немцам и своим озверелым сынкам на сарай. Ее жест с ужасом видит сквозь забор соседка.

Сарай поджигают. Разведчик пытается, отстреливаясь, уйти. Но Павел убивает его в упор из карабина. Жорка с остервенением топчет мертвого ногами.

Проходит время, наступают советские войска. Жорка и Павел участвуют в боях против них, заняв удобную позицию, косят наших солдат из пулемета. Варвара несет своим сыночкам провизию, залегает на поле под огнем и все видит. Она молит бога, чтобы победили не русские, а немцы.

В этом бою погибает брат убитого Павлом разведчика. Его убил тот же Павел. Но убивают и Павла. Жорка сдается в плен.

Убитых хоронят. Жорку судят, ссылают, может быть, туда же, куда и родители его были когда-то сосланы.

А как быть с Варварой? Она выдала разведчика.

Долго идет следствие. Жест ее видела только соседка, да и та стала мало-помалу сомневаться: уж верно ли Варвара указывала на сарай? Может, за ухом почесала? Трудно в такое поверить, чтобы советская женщина предала советского человека немцам.

Так дело и замялось. И вновь бы поила Варвара нестойких ревизоров и фининспекторов вином, и жили бы счастливо дочь ее Ольга Табунщикова с мужем своим, сержантом Отечественной войны Дмитрием Кравцовым, если бы…

Если бы на хутор, навестить могилки своих сыновей, тех братьев-разведчиков, что были убиты Павлом Табунщиковым, выданных Варварой Табунщиковой, не приехала откуда-то издалека их мать. Она вошла во двор к Варваре – ей показали этот двор, – спросила:

«Здесь живет Табунщикова Варвара?»

Может быть, впервые в жизни по-настоящему страшно стало кулачке Варваре. Уж очень просто и вместе с тем страшно смотрели на нее чем-то знакомые глаза за стеклами очков.

Пришедшая пояснила: «Говорят, у нее во дворе убили моего сына, и я хотела ее расспросить…»

Кулак может подкупить одних, обмануть, обвести вокруг пальца других, предать третьих… Но есть такое, перед чем и он не выстоит. Варвара рухнула наземь перед матерью двух сыновей-разведчиков. Ее разбил паралич.

Она лежит теперь, неподвижная, пригвожденная своими преступлениями, всей своей жизнью к постели. Но сколько еще может, столько и причиняет неприятностей зятю и дочери, которую в отличие от сыновей не так уж сильно любила. Ольга и Дмитрий выносят за нею горшки. Бывает, фронтовик Дмитрий кричит на свою ни в чем не повинную жену: «Я тут с тобой и с твоей проклятой матерью своих погибших товарищей предаю!» Доходит дело до побоев, до звонков в милицию.

Такова повесть, написанная отличным, точным, выразительным языком, написанная с тех же единственно верных позиций, с каких смотрел на жизнь и автор романа «Мать», – с позиций борьбы классов. Отсюда неопровержимая жизненная и художественная логика повести, ее подлинная народность и партийность, закономерность изображенных в ней судеб.

Представляю, что бы на таком жизненном материале могли навыстраивать проповедники «общечеловечности» в литературе и искусстве: «Варвара – женщина, Варвара – мать. Даже зверь защищает своих детей. А уж человеку, Варваре Табунщиковой, – ну, как не понять ее, как не простить?» То, что она выдала разведчика, об этом бы, пожалуй, не помянули, а если бы и помянули, то нашли бы, как оправдать ее: женская слабость, дескать. Наговорили бы о «гуманизме», о человеческой «доброте». Еще бы сказали, что она за сыновей не отвечает, и т. д. и т. п. Словом, все мы люди, все мы человеки.

А мы, пока мир разделен надвое, не просто люди и человеки, мы все принадлежим к тому или иному классу, к тому или иному социальному миру, и эта принадлежность определяет все: и наши поступки, и логику нашей жизни, и наши судьбы.

Под пером писателя, смотрящего на жизнь с «общечеловеческих» позиций, Варвара легко может быть превращена в страдалицу, страстотерпицу, почти в святую, на каких-де держится вся жизнь на земле. Казалось бы, и верно: труженица, накопительница, любящая мать, не знающая ни сна, ни покоя…

А очерченная пером писателя, метод которого – социалистический реализм, Варвара встала перед нами во всей своей правде. Это, я бы сказал, не эхо войны, а эхо не таких уж и давних классовых битв в нашей стране. Класс кулаков перестал существовать – это одна из крупнейших побед Советской власти, – но частицы кулацкой души то там, то здесь еще могут портить нашу общественную атмосферу.

Повесть Анатолия Калинина учит видеть их, эти частицы, не забывать о них. Это не добренькая, не благостная повесть. Она суровая. Но в каждой строке ее – правда.

Размышляя над хорошей книгой

Прочитав название – «Саламандра», я долго не мог взяться за чтение самого романа. Название отпугивало, казалось надуманным, искусственным. За таким названием невольно чудились или тягучая бытовщина, которую иной раз пытаются «приподымать» с помощью неожиданного заголовка, или вовремя не использованные отходы воспоминаний автора о его далеком прошлом, какая-нибудь зеленоглазая «саламандрочка», которая мелькнула в пламени молодых страстей да вот уже многие десятилетия так и не дает покоя сочинителю.

Трудно найти хорошее, яркое и точное название произведению, это знает каждый из пишущих, а оно, это название, немаловажное обстоятельство в определении судьбы некоторых наших книг.

Я прочел несколько доброжелательных, или, как говорят у нас, «положительных», рецензий, прочел в одном толстом журнале и такую, в которой рецензент поступает с романом столь круто, что автору романа В. Очеретину от его «Саламандры» остаются лишь лапки да хвостик. Но за чтение романа все не принимался.

Наконец на днях раскрыл те книжки журнала «Октябрь», где был опубликован роман, и прочел его залпом, не отрываясь. С первой же страницы меня захватила живая, доподлинная жизнь людей большого, важного для всего нашего общества труда, людей не отутюженных, не отглаженных, а предстающих перед читателем во всей их жизненной угловатости и вместе с тем обаятельных, с которыми хотелось бы дружить, знаться, вместе бы с ними идти против всего, что мешает, тормозит, подкидывает палки в колеса.

Книга закрыта, но герои ее не ушли из сознания с последней прочитанной страницей. Перед тобой продолжает жить Федя Казаков, озорной, оступающийся, мальчишествующий (что не так уж и удивительно и не чересчур предосудительно для двадцатилетнего жизнерадостного здоровяка), делающий все с увлечением и все-таки в полном соответствии с правдой жизни и труда в рабочем коллективе, среди старых производственников, людей больших помыслов, в конце концов находящий верную дорогу в жизнь и после немалых метаний и свою любовь – чудесную Сонечку Шипкову.

Я вижу, как живых и металлурга Василия Ивановича, старого рабочего с нелегкой, самобытной натурой, но такого, который никогда не свернет с дороги революции. Вижу человека честнейшей и чистейшей души – старую большевичку Арину Павловну, ощущаю Кузьму Порошина, инженера, который стал партийным работником. Всех их, кто бережно, заботливо, всегда помня о своей смене, помня о великих задачах, какие стоят перед нашей Родиной впереди, воспитывают Федю Казакова – внука Глеба и Даши Чумаловых.

Я бы сказал, что молодой сталевар Федя Казаков – главный герой романа В. Очеретина, хотя автор особо-то не подчеркивает этого. Федя Казаков и главная удача автора. В привлекательном парне умело собраны характерные черты современной рабочей молодежи. Федя Казаков из книжки поможет тысячам сущих Федь лучше разобраться в явлениях жизни, в ее трудных вопросах, меньше ошибаться и скорее находить свою собственную дорогу.

Федя Казаков – благодатный материал для тех литературных критиков, творчество которых продиктовано думами о жизни народной и согрето огнем публицистики. И весь роман дает большой, разносторонний материал для серьезного разговора о жизни. Разве не стоит пораздумать, почему, например, своим партийным руководителем сталевары избирают инженера Кузьму Порошина, а старый партийный работник, человек, казалось бы, с огромным и партийным и жизненным опытом, Михаил Савватеевич Светличный уже не годится в руководители коммунистам цеха? Почему не поразмышлять над сложным характером Василия Ивановича Крутых, над судьбой Арины Бушуевой, над промахами в личных делах Любы Крутых и о множестве других судеб, проблем и вопросов?

Роман «Саламандра», как и всякая иная книга любого автора без исключения, нуждается в критике. Но в какой?

Когда я пишу это «но в какой?», я отнюдь не имею в виду сказать: «в доброжелательной». В конце-то концов, не так уж и важно, «доброжелательно» или «недоброжелательно» относится автор критической статьи к той книге, которую он критикует, стелет он или не стелет словесную соломку наземь, прежде чем повергнуть ниц автора романа, повести, поэмы, пьесы.

Имею я в виду совсем иную критику, критику взволнованную, критику, заинтересованную в том, чтобы литература наша отражала жизнь во всей ее революционной правде великого строительства нового, коммунистического общества, критику активную и убежденную. Такую, которая бы без уверток говорила, что она думает, и доказывала бы это добросовестным анализом критикуемого произведения, без натяжек, без передергивания, без равнодушного жевания авторского текста, особенно бесполезного, потому что при известном навыке жевать можно и справа налево и слева направо – куда и как угодно.

На шоссе Москва – Минск, на прекрасной автостраде, однажды остановились два автомобилиста. Они остановились перед дохлой кошкой.

Один принялся шуметь, что, дескать, это безобразие, куда смотрит Ушосдор, и что это за дорога, на которой валяются дохлые кошки, где, мол, тут дорожный мастер, где жалобная книга, в министерство надо писать и т. д. и т. п. Он, наверно, возвратясь домой, и по сей день клянет Минское шоссе – такое отвратительное, что на нем дохлые кошки валяются.

А другой эту кошку сбросил ногой в канаву, и на прекрасном ровном асфальте не осталось и пятнышка. Семьсот километров чудесной дороги!

Не скрою, в романе В. Очеретина я споткнулся о дохлую кошку – шпионскую историю Павла Пономарева. Я не смог столкнуть эту кошку в канаву, потому что не являюсь автором романа и не могу в нем распоряжаться, как тот автомобилист на шоссе. Но я обошел краем несколько неудачных страниц, и течение реалистического, правдивого романа они для меня не преградили.

Шпионство Павла Пономарева – не само по себе, а в том виде, как о нем рассказано у В. Очеретина, – тело в романе инородное. Что правда, то правда. Такой, до случая законсервированный агент врага, очевидно, мог быть в жизни. Два мира противостоят один другому. Мир социализма своими успехами приводит в ярость князей мира капиталистического. Мир капиталистический готов на все, мы знаем тысячи примеров этого. Но в реалистическом повествовании рассказывать о подобном шпионе надо, видимо, по-иному – не в детективном плане, а в плане реальных столкновений этого завербованного предателя с людьми, в среду которых он проник, заглядывая в его психологию, в его внутренний мир.

А в данном романе шпионаж Пономарева вообще ни к чему. Разве это сказывается как-то на жизни, на судьбах Феди Казакова, Василия Ивановича Крутых, Кузьмы Порошина? Могут сказать: а на судьбе Марианны, выходящей замуж за Пономарева, сказывается; на судьбе полюбившей его Любы Крутых и еще нескольких обманутых женщин – тоже. Но что сказывается? Принадлежность Пономарева к шпионажу? Нет же! Сказывается его отвратительная человеческая сущность. А карьеристами, развратниками, людьми черствыми, эгоистичными, говорящими одно, делающими другое, готовыми на все ради своих корыстных, личных целей, разве только шпионы бывают? К сожалению, не только.

Автору романа очень легко покончить с несколькими неудачными страницами. Шпионажа не надо, а вот дрянная натура Пономарева пусть остается. Все равно в большом, живущем светлыми идеями коллективе такой человек, если не сумеет переосмыслить свою жизнь, непременно придет к краху. Люди разберутся в нем, они не захотят, чтобы ими руководил карьерист, эгоистичный, злобный, дрянной корыстолюбец. Потерпит он крах и в семейной жизни: волевая, прямая, гордая Марианна уйдет от него рано или поздно и без его шпионства.

Шпионство Пономарева даже не линия в романе, которую надо «вынимать», – никакой линии тут не прослеживается, – а просто несколько изолированных от всего остального страниц. Так об этом бы и сказать автору, пусть бы подумал, как исправить изъян в хорошей книге. Но можно ли, опираясь на эти несколько случайных страниц, перечеркнуть все большое, многолетнее литературное шоссе автора в несколько сотен страниц!

У нас много говорят о современной теме, о том, что «теория дистанции» вредна. Но, с одной стороны «призывая», а с другой стороны «клеймя», достигнешь не очень многого. Надо поддерживать то, к чему призываешь. За два только последних года в литературе сделано немало. На свет появились умные, хорошие, с волнением и с большим мастерством рассказывающие о современной жизни романы Федора Панферова «Раздумье», Мирзо Ибрагимова «Слияние вод», Галины Николаевой «Битва в пути», Анатолия Калинина «Суровое поле», Антонины Коптяевой «Дерзание», Петруся Бровки «Когда сливаются реки», Шарафа Рашидова «Сильнее бури», Николая Шундика «Родник у березы», Григория Коновалова «Истоки», Николая Коляструка «Черемшанские были» и много других, особенно в братских национальных литературах. Ну и, конечно, роман «Саламандра», о котором идет речь.

А о многих ли из них критика поговорила по-настоящему, не отписочно, не в порядке приколачивания инвентарного номерка для определения, где роману стоять, на какой полке: поблизости от тех, о письме которых непременно говорят «художественно», или на каком-либо среднем, «полухудожественном» рубеже, а то, может быть, и туда – в литературный морг? Вокруг многих ли из этих произведений скрестились шпаги критиков-публицистов, копья критиков, в своей работе опирающихся на глубокий, научный анализ.

Можно, например (такие идеи постоянно на протяжении многих лет витают в воздухе), затеять какой-нибудь диспут, устный или печатный, на тему примерно такую: «Проблема романа о современности». А что это даст? В некоторых крупных писательских организациях пытались уже дискутировать подобную тему в столь необъятно широком плане. Добра н получилось. Расплывались, ибо еще давно сказано: «Нельзя объять необъятное». Будут беспорядочно-отрывочные выкрики: «Это то, а это не то»; «Это художественно, а это не художественно». Охватить богатейшие, сильно выросшие литературы всех республик не удастся, дело сведется опять к пресловутой «обойме», в которой утвердят «достойных» и из которой извергнут «недостойных».

Опыт Московской писательской организации показал, что более глубокий и содержательный разговор даже об общих проблемах литературы получается тогда, когда по-настоящему заинтересованно и горячо обсуждают конкретные произведения, не скопом, а поодиночке. За шумихой безбрежных дискуссий из разговора обычно выпадают многие замечательные книги, которыми по сути-то дела и определяется главная линия развития советской литературы, о которой нельзя никогда забывать. У нас о некоторых молодых говорят иной раз: «О, это наш, советский Чехов!», «О, это наш, советский Бунин!», «О, это явный юный Хемингуэй!» Говорят это серьезные люди, и говорят так, будто уж очень хорошо быть двойником кого-либо. У нас уже ведь есть Чехов: Антон Павлович. Есть и Иван Алексеевич Бунин. Своим путем идет и Хемингуэй. И как бы старательно ни подражать Чехову или Бунину по форме и по содержанию, из двух Чеховых, «прежнего» и «нового», в литературе останется все-таки тот, «прежний», Антон Павлович. То же и с Буниным: «молодого» все-таки переживет «старый», Иван Алексеевич. После Шекспира было много могучих драматургов, своими творениями ничуть не меньше, чем Шекспир, потрясавших сердца людей. Но по-своему, своими средствами, своим неповторимым и неповторяющимся талантом. А тех, которые подражали Шекспиру (их тоже было великое множество), мы не помним.

Учиться у мастеров – это одно, а повторять их, подражать им – совсем другое. Даже в школе учатся не для того, чтобы потом всю жизнь повторять сказанное учителем, говорить его словами.

Не ждать новых Чеховых или Буниных (тем более что после них были Горький, Фадеев, Гладков, Фурманов, Островский), а видеть, ощущать не попятное, а поступательное движение советской литературы, ее могучий рост, – вот чем бы всем нам следовало заниматься изо дня в день, радоваться бы книгам, которые рассказывают о подвигах народа, о новых людях, о новых чертах человека и его жизни, жизни содержательной, героической. Ведь если среди нас есть такие, что бросили писать книги, то это не значит, что все развитие советской литературы приостановилось. Оно же идет своим чередом, и успешно идет. Умалять достижения нашей литературы не только не менее, а, пожалуй, и более вредно, чем излишне шуметь о них.

«Саламандра»? Что ж, прочитав роман, можно согласиться и с таким названием. Чудесные люди, наши современники, с которыми познакомил нас писатель, заслонили собой все второстепенное, несущественное.

1959

Ответственность художника

Четвертого ноября 1941 года я, военный корреспондент газеты «Ленинградская правда», вышел из редакции поздно – сдавал очерк, только что привезенный из траншей переднего края. В ночном черном небе, разлинованном лучами мечущихся прожекторов, с беспокойным, злым однообразием выли моторы немецких бомбардировщиков.

Возникал временами гул и наших патрульных истребителей.

А зенитные пушки били почти без перерыва. От их шквального грома дрожали под ногами примороженные тротуары, осколки гранат со звоном сыпались на крыши окрестных домов.

Прожекторная суетня внезапно прекратилась: добрый десяток столбов ослепительного света скрестился и застыл в какой-то одной, медленно движущейся точке; от этой белой яркости точка вспыхнула серебром – и стал отчетливо виден тупорылый двухмоторный «Хейнкель-111».

Зенитки взревели с утроенной мощью. Но воздушный пират все плыл и плыл на недосягаемой для них высоте, унося ноги из города, в кровли которого он только что швырял фугасные и зажигательные бомбы.

Невыносима была мысль о том, что он уйдет. Пронеслось каких-нибудь несколько секунд, а на набережной Фонтанки уже толпились группки взволнованных ленинградцев. Все с напряжением ждали, чем же это закончится.

«Хейнкель» качнуло порывом какого-то могучего ветра: он клюнул носом и, как сорванный лист, кружа и болтаясь, полетел к земле. Мы радостно кричали, а прожекторы вели его почти до самых крыш, за которыми он упал и взорвался. Сначала в полнеба полыхнуло багровое пламя, а затем по улицам прокатился тяжелый грохот.

Шестого ноября в нашей «Ленинградской правде» на первой полосе был помещен фотографический портрет младшего лейтенанта Алексея Тихоновича Севастьянова: крупные черты лица, смелый взгляд, с особым летчицким шиком выпущенный поверх гимнастерки ворот теплого свитера… Молодой сокол, израсходовав в ночном воздушном сражении весь боезапас, пошел, оказывается, на таран и ударом своего самолета по самолету противника сбил «хейнкель», бомбивший город.

Прошло двадцать лет с половиной, и вновь я увидел волевое лицо Севастьянова. Увидел его в Москве, в день открытия юбилейной выставки художника Анатолия Никифоровича Яра-Кравченко. Это уже была не газетная фотография, а портрет, сделанный рукой юбиляра. Карандашный, торопливый, но очень точный и выразительный портрет героя-летчика. Из рассказов художника я уже давно знал, что этот портрет где-то существует и что сделан он был назавтра после знаменитого тарана, а несколькими неделями раньше под бревенчатыми накатами полевого блиндажа появился рисунок, которому художник дал название «Прием в партию на боевом аэродроме Алексея Севастьянова». Как для летчика было важно не дать уйти восвояси фашистскому молодчику, в канун Октябрьского праздника бомбившему холодный, голодный, но стойко сражавшийся Ленинград… Для художника было важно не упустить время, не дать событиям позабыться и непременно по горячим следам запечатлеть их для современников и потомков средствами искусства.

Почему я так пространно рассказываю о боевом эпизоде давно минувшей войны? Потому что он чрезвычайно характерен для творчества художника А.Н. Яра-Кравченко. Подобно летчику Севастьянову, в ночном военном небе Ленинграда за штурвалом самолета чувствовавшему свою ответственность бойца перед народом, перед всей страной, мастер кисти и карандаша Яр-Кравченко всю свою творческую жизнь чувствует такую ответственность художника, находясь ли возле мольберта, раскрыв ли этюдник или просто блокнот для набросков.

Юбилейная выставка, открытая в связи с пятидесятилетием художника, далеко не в полной мере представляет все то, что создал он за три трудовых десятилетия. Но она красноречиво повествует об основных художнических тенденциях Яра-Кравченко. По выставленным на ней работам каждый может судить о большом пути, проделанном талантливым художником-гражданином. Его, как мы видим, всегда вдохновляла жизнь народа. Еще учась в Академии художеств в Ленинграде, он выезжал в южные промышленные и сельскохозяйственные районы страны – работал над галереей портретов передовых людей производства, строителей социализма в СССР. Одним из первых он побывал на строившейся в ту пору Днепровской ГЭС, на многих заводах, на судоверфях; он встречался с участниками боев на озере Хасан, с героями прорыва и сокрушения пресловутой «линии Маннергейма». В дни Великой Отечественной войны, которую Яр-Кравченко начал солдатом в одной из авиационных частей, защищавшей Ленинград, он создал, как свидетельствует выставка, многие-многие десятки и сотни портретов, рисунков, набросков. Я помню популярные на Ленинградском фронте выходившие в 1941–1944 годах его альбомы: «Летчики-истребители в боях за Ленинград», «Крылатые защитники Ленинграда», «Герои воздушных боев за Ленинград» и другие. Помню, что в 1942 году была выпущена открытка с рисунком Яра-Кравченко и что средства от ее продажи пошли в фонд строительства танковой колонны «Работник печати».

После войны художник тесно подружился с писателями. Думаю, что за всю мировую историю живописи и графики ни один мастер кисти и карандаша не создал столько писательских портретов, сколько создал их Яр-Кравченко. Они исчисляются у него десятками. Ему принадлежит и единственный, сделанный с натуры, портрет одного из самых любимых советской молодежью писателей – портрет Николая Островского. Мало кто знает, что в партбилете Н. Островского была наклеена не фотография с него, а уменьшенная репродукция с этого портрета.

Работа над писательскими портретами в конце концов привела художника к большому, сложному полотну, изображающему вечер встречи писателей на квартире М. Горького в 1932 году и совсем не случайно названному художником и его соавтором А.П. Зарубиным «Ответственность на вас!».

Художник, помня свою ответственность, по-прежнему разъезжает по стране. В последние годы он побывал на стройках гигантских электростанций Волги и Ангары. Несколько месяцев назад я видел его в новом Дворце съездов, в Кремле, где он с увлечением набрасывал пером быстрые, почти моментальные портреты делегатов.

О Яре-Кравченко говорят: «Блестящий рисовальщик, мастер портрета». Это совершенно точно. Прекрасно владея рисунком, он умеет дать очень похожий портрет. Но, будучи художником передового мировоззрения, он вместе с тем умеет проникнуть во внутренний мир человека и сообщить портрету верную психологическую насыщенность. Я храню у себя сделанный Яром-Кравченко в Польше портрет польской женщины Давки, бывшей узницы освенцимского лагеря уничтожения. Портрет хорош по рисунку, по краскам, то есть по форме. Но для меня он особо дорог и тем человеческим содержанием, какое видишь в серых, многое повидавших глазах Давки, исстрадавшейся, но не сломленной, выстоявшей и вновь из смерти пришедшей в жизнь. За внешней формой скрыто так много внутреннего, что, даже только вглядываясь в этот портрет, можно написать роман о жизни польской женщины, как бы олицетворяющей судьбу ее народа.

Яр-Кравченко мастер рисунка, мастер точного мазка. Интересны его поиски цвета и света, особенно в пейзажных работах, привезенных из поездки по Болгарии. Но форма у него никогда не была самоцелью. Она для него, как и для всякого художника-реалиста, только средство передачи содержания, воплощения на полотне взволновавшей его идеи. Художник, который понимает свою ответственность перед временем, перед народом, не уйдет от реализма ни в один из модных «измов». Я не говорю уж о так называемом абстрактном искусстве – его время от времени гальванизируют, оно на какой-то срок пленяет кучку «ценителей» и затем исчезает в преисподней до следующего «пришествия», но даже и простое манерничание якобы «в рамках реализма» – этакие желто-оранжевые пятна, кривые линии, небрежные броски – все это приходит и уходит и не остается.

Остается то, что продиктовано большой, человечной, светлой идеей. А большая, поистине человечная, светлая идея никогда не сможет вместиться в оранжевые круги и фиолетовые зигзаги, в кривые, в косые линии, в наляпанные кое-как на полотно краски. Почему-то каждому понятно, что нельзя «шалить» с законами природы, с законами наук. Но «пошалить» с законами художественного творчества любители находятся. Почему? Да потому, видимо, что, стоит «пошалить» с законами природы, например с законами сопротивления материалов, как рухнет только что построенный дом, распадется в воздухе самолет, вода порвет плотину. А «пошалить» кистью, пером – ничего особенного не случится, ничто с грохотом не рухнет, никто телесно не пострадает. То, что пострадает искусство, – это ничего, оно стерпит, оно уже многое терпело.

Яр-Кравченко прочно стоит на почве социалистического реализма, на почве народности, партийности искусства. Возможно, что это кому-то не нравится. Но партийное искусство и не рассчитывает на то, чтобы нравиться всем. Оно искусство борющееся, и понятно, что тем, против кого наше искусство борется, оно нравиться не может.

1962 г.

Зарубежные друзья. «Люди, будьте бдительны!»

Двадцать пять лет назад, 8 сентября 1943 года, немецкие фашисты казнили одного из замечательнейших людей нашего века – чешского писателя, журналиста, коммуниста Юлиуса Фучика.

Со дня своей гибели человек этот никогда не уходил из памяти советского народа. Его неспокойные, огненные книги можно найти в любой библиотеке страны, его именем названы улицы во многих наших городах и селениях, памятник Фучику стоит даже в таком далеком краю, как предгорья Памира, – в зеленом и жарком Пржевальске.

Но сегодня, когда мировая контрреволюция схвачена за руку при попытке совершить буржуазный переворот в одной из социалистических стран, а именно в родной Фучику Чехословакии, чешский борец за коммунизм, с его предостерегающим, предсмертным: «Люди, я любил вас. Будьте бдительны!», встает перед каждым из нас во всей его убежденности, во всей революционной силе и красоте человека, отдавшего жизнь за великое дело.

Он был прав, он был бесконечно прав в последнем своем слове к людям, призывая их к бдительности. У революционера, у революции – история вновь и вновь напоминает об этом – нет более смертельного врага, чем беспечность, утрата бдительности. Утрачивает же бдительность и впадает в беспечность прежде всего тот, кто позабывает о классовой структуре общества на земле, о том, что класс эксплуататоров никогда не расстанется добровольно с таким порядком, при котором он мог бы присваивать результаты труда эксплуатируемых.

Двадцать лет прошло с того дня, когда Чехословакия стала народной; срок, казалось бы, немалый, целое поколение сменилось за эти два десятилетия, о какой, дескать, реставрации капитализма поминают некоторые чудаки-догматики, антагонистических классов нет, все единодушны, сплочены, все засучив рукава, плечом к плечу, строят социализм.

Все вроде бы и так, но забыта досадная «мелочь»: если антагонистических классов нет в данной стране, то они еще есть, еще сильны, вооружены до зубов там, за кордонами, в мировом обществе, и от вожделений еще процветающего на земле империализма отгородиться и обезопаситься одними полосатыми пограничными столбиками никак невозможно. А во-вторых, если внутри страны нет класса капиталистов как класса, то в ней, среди миллионов и миллионов, всегда найдутся в том или ином числе носители мелкобуржуазных взглядов, которым трудно подчинять свое «я» интересам рабочих и крестьян. Они, эти обладатели излишне раздутого «я», шире-де в своих стремлениях, интересах, полете мысли, чем те, эмблема которых какой-то устаревший молот и еще более устаревший серп. Они – носители духовного, они – соль земли, они – элита… А в итоге – сорок тысяч заговорщиков в контрреволюционном подполье, пулеметы и ящики с боеприпасами в Доме пражских журналистов, десятки подпольных радиостанций, возводящих ложь и клевету на компартию, на государственные народные учреждения, империалистическая агентура в редакциях газет и журналов, постепенно, поэтапно вытеснявшая и вытеснившая людей, преданных партии и народу, идеям строительства социализма. Соотечественники позабыли о тревожном, набатном предупреждении одного из сынов чешского народа, обращенном к людям перед смертью с фашистской петлей на шее.

Люди не были бдительны. Беспечные люди одного за другим верных делу партии коммунистов отдавали на произвол улюлюкающей мелкобуржуазной толпе. А когда настал тяжкий для страны час, вдруг увидели эти люди, что вокруг-то уже совсем чужие лица, чужие руки, чужие перья, чужие голоса…

Юлиус Фучик вырос в рабочей семье, в Коммунистическую партию Чехословакии он вступил тотчас, как только она возникла; его никто в нее не «вовлекал», он пошел в коммунисты по зову разума и сердца. Это был 1921 год, когда за принадлежность к партии коммунистов люди платились свободой, а то и жизнью. Буржуа, всякого рода рантье, «свободные художники» и дремучие индивидуалисты туда в связи с этим еще не лезли, к коммунистам не примазывались – опасно же было! – а критиканы Страны Советов, как и следовало тому быть, состояли совсем в других партиях. Для Фучика и его товарищей и единомышленников Советский Союз был родиной коммунизма, светочем всего передового в мире, страной пришедших к власти рабочих и крестьян. С величайшей радостью едет Фучик в СССР, возглавляя рабочую делегацию. То, что он у нас увидел в ту пору, – а это был 1930 год, – покорило сердце молодого чешского коммуниста. Перед ним развертывались гигантские индустриальные стройки, коллективизировалось сельское хозяйство, миллионы людей учились, возникали десятки и сотни научных и научно-исследовательских учреждений, от одной радостной победы к другой шли советское кино, советский театр, появлялись в свет замечательные произведения литературы.

Возвратясь на родину, Фучик тотчас засел за книгу с характерным, о многом говорящем названием: «В стране, где наше завтра стало вчерашним днем».

Когда тринадцать лет назад, в ожидании фашистской расправы над ним, Фучик на клочках бумаги писал свой ставший всемирно известным «Репортаж с петлей на шее», он, произнося слова «Люди, я любил вас. Будьте бдительны!», видел перед собой и тогдашнее настоящее Советского Союза, и социалистическое будущее родины, и ему до боли в сердце было тревожно оттого, что все это, завоеванное кровью народной, может быть когда-либо утрачено из-за беспечности, из-за того, что люди впадут в ложное прекраснодушие и сладкозвучное пение империалистических сирен о якобы демократизации, о либерализации, о гуманизме примут за правду, за истину, и, убаюканные этим пением, угодят в незнающие пощады железные когти только того и дожидающегося врага.

Но Юлиус Фучик не напрасно верил в Страну Советов, в мировое братство рабочих и крестьян. Если в его стране была кем-то утрачена бдительность, то Советский Союз и другие страны социалистического лагеря разглядели опасность, грозившую народу Чехословакии, чешским и словацким рабочим и крестьянам. Нет, Юлиус Фучик сегодня не был бы среди тех, кто вопит об «оккупации» Чехословакии войсками стран Варшавского договора. Он не мог бы присоединиться к хору самых отъявленных реакционных буржуазных газет и радиостанций, вместе с которыми, как это ни странно, вопят об «оккупации» и некоторые сомнительные коммунисты за рубежами. Одни это делают, видимо, потому, что никакие они не коммунисты, а только видимость коммунистов, другие по недостатку понимания, во имя каких классов, для каких классов живут и борются коммунисты всех стран. То, что подчас стеснительно мелкобуржуазному индивидуалисту, для миллионов рабочих и крестьян является свободой. А то, что такой индивидуалист провозглашает свободой, для миллионов рабочих и крестьян не что иное, как анархия, ведущая к реставрации капитализма.

Пройдет какое-то время – и многим из тех, кто сегодня осуждает действия социалистических стран, выполняющих свой интернациональный революционный долг, будет совестно за такую свою антимарксистскую позицию. И тогда они еще раз убедятся в том, насколько прав был коммунист Юлиус Фучик, призывавший людей к бдительности.

1968

Мартин Андерсен-Нексе

Это был красивый, сильный человек и яркий, своеобразный писатель – певец горестей и радостей своего парода. Красив он был всей его мужественной жизнью, жизнью борца, жизнью убежденного коммуниста, который, когда дело касалось политической борьбы, не знал отвратительных мелкобуржуазных обезоруживающих компромиссов.

Да, собственно, и могло ли быть иначе у Мартина Андерсена-Нексе, сына датского каменотеса? Пролетарий по крови, он был неизменно верен тому классу, который породил его и как человека и как художника. Плечом к плечу шел он вместе с рабочими Дании до конца своих дней: с первых юношеских рассказов, с первых газетных статей до романа «Мортен Красный», которым завершалась его обширная и многоплановая историко-революционная трилогия о Пелле-завоевателе и Дитя-человеческом. И шел убежденно, не слыша брезгливой хулы буржуазных критиков, подчас, чтобы не уступить, собирая всю свою волю в тугой комок.

Помнится, в дни войны, в годы ленинградской блокады, когда ленинградцам было неимоверно трудно, я читал автобиографические строки Нексе и, в частности, те, в которых он рассказывал о том, как победил начинавшийся у него туберкулез. Молодость его, как известно, была не из легких, часто полуголодная, и он заболел социальной болезнью рабочих людей, изнуряемых трудом на капиталиста. Врачи что-то говорили, что-то советовали, в общем-то по медицине верное, но недоступное его карману; Мартин сдаваться не хотел; он убедил себя в том, что в его положении самым главным было – не кашлять, чтобы не надрывать больные легкие; во что бы то ни стало надо было подавить кашель. И молодой датчанин заставил себя сделать это. И это не эпизод. Это черта, особенность натуры, характера. Попробуйте-ка удержаться даже от такого сравнительно невинного кашля, какой случается при обыкновенном гриппе. Меня поразила воля Мартина Нексе, его непреклонность, в конце концов преодолевшая страшную болезнь.

Я вспомнил об этом много лет спустя, побывав во вредном для Нексе Копенгагене. Там есть все привлекающее туристов, чему положено быть в столицах небольших государств. Бронзовые памятники каким-то королям, знатным мужам, и знатным девам, и даже русалкам; музеи, храмы, замки; голуби на площади. Меня привлек небогатый по своим размерам и отделке музей Сопротивления.

Гитлеровская армия оккупировала Данию в течение одного дня – 8 апреля 1940 года. И даже не дня, а всего-то за одно это раннее апрельское утро. Передовой батальон немцев начал высадку в Копенгагенском порту в 4 часа 20 минут, а к 6 часам 30 минутам, то есть через 2 часа 10 минут, датское правительство капитулировало. Но то была капитуляция правительства, правителей, а не народа. Народ не желал смиряться с рабством, он хотел сражаться против захватчиков, народ сопротивлялся. И в скромном здании Копенгагенского музея Сопротивления я увидел оружие тех борцов за национальную независимость, документы, фотографии. «Она не хотела говорить» – стояла немецкая подпись под фотоснимком повешенной гитлеровцами молодой датчанки. Мужество, воля, стойкость, несгибаемость жили в недрах народа, в рабочем классе Дании. И в этом мне как бы увиделась направляющая рука, увиделся пример таких людей, как Нексе. Его боевые книги, книги коммуниста-интернационалиста воевали, сражались.

Ни в своем творчестве, ни в политической общественной деятельности Нексе не ограничивался рамками Дании. Он был страстным другом Советского Союза, он откликался на все революционные и освободительные движения в мире» рассматривая их как общее дело мирового пролетариата. «Красный флаг» – так называлась его страстная статья, написанная в те дни, когда в России разгоралось пламя революции 1905 года. Биографы считают, что именно с этой статьи, по сути дела, и началась кипучая политическая деятельность рабочего писателя.

Интернационализм был в крови Нексе, у человека, принадлежавшего к рабочему классу, у коммуниста, жившего под знаменем, на котором сказано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Все виды национализма, шовинизма, националистической ограниченности ему претили, как ослабляющие рабочий класс, подрывающие братство рабочих земли, а следовательно, по всей сути своей направленные против идей коммунизма. В своих книгах Мартин Нексе воспевал это рабочее братство. Творческим методам его был социалистический реализм, поэтому жизнь людей он изображал в борьбе, в движении, в цельности мировоззрения; характеры героев его книг крупны, объемны, впечатляющи.

Его герои – датские рабочие, основа народа Дании, противостоящие мещанству, обывательщине, оппортунистическим призывам социал-демократов, которые дальше реформизма свой взор простереть не способны, да и не хотят, поскольку служат на деле-то капиталистам.

Это был, повторяю, большой, красивый человек. Человек с большой буквы. Для него не было сомнения в том, что родина коммунизма – Советский Союз. Советский Союз надо было защищать всеми силами – и оружием, и писательским словом, и мы могли идти в любое сражение плечом к плечу с Мартином Нексе. Это было надежное, верное плечо. Какими пигмеями выглядят рядом с ним некоторые вчерашние наши друзья, а ныне ренегаты и ренегатики! Минувшей зимой «Правда» сообщала о выступлении австралийского писателя Фрэнка Харди в одной из английских буржуазных газет. Совестно читать ту грязную статейку. Много раз наезжал к нам в Советский Союз господин Харди, клялся коммунизмом, сидел за нашими столами, ходил среди нас, строил на своем лице набожного католика постные мины – и вот за персональный гонорар христопродавца накатал, в конце концов, этот якобы коммунист статейку, которой поставил себя в один ряд с неким Говардом Фастом, точно так же лет двенадцать назад продавшимся за доллары и фунты стерлингов.

Совсем не трудно представить себе, как обрушился бы сегодня на подобных господ огненный Мартин. В книгах «Руки прочь» и «Два мира» он дал блестящие примеры отповедей на антисоветскую стряпню тогдашних довоенных лет. Его принципом было: клевещете на Советский Союз – клевещете на идею коммунизма. Он был антифашистом, антиимпериалистом, борцом за мир, за благородство помыслов человеческих.

Название местечка Нексе на суровом острове Борнхольм, где прошло детство Мартина Андерсена, стало впоследствии псевдонимом писателя-борца. Не знаю, как в эти юбилейные дни в Нексе на Борнхольме отмечают столетие со дня рождения того, кто вырос там, кто там сроднился с трудовым поморским населением. По-разному, очевидно. Это общая участь подлинных борцов: одним они враги, другим братья. Одно несомненно, что людям труда и на Борнхольме и во всей Дании дороги и его бесценное литературное наследство, и его борьба за народную долю. Как, впрочем, и у нас, в Советском Союзе, и во всем мире, во всех странах, где есть рабочий класс, где идет непримиримая борьба миров под боевыми алыми знаменами, на которых на всех языках планеты написано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

1969

Скандинавия

Мы сидели в тесноватом кафе Народного профсоюзного дома в Бергене. К окнам подступал поздний вечер. Накрапывал дождь, без которого на побережье Норвегии, открытом атлантическим непогодам, не проходит дня. В гавани, длинно врезанной в город, вскрикивали пароходы.

Дождливый мрак скрадывал черты подтянутого, собранного, красивого суровой скандинавской красотой города древних викингов и мужественных наших современников.

Если бы не вечер, за окнами были бы видны вдоль набережных и скрипучие, как старые баржи, средневековые дома ганзейских купцов, и те кварталы новых зданий, которые возведены на месте разрушенных взрывом в апреле 1944 года. В порту тогда стоял немецкий транспорт, следовавший на север, где наступала наша Советская Армия. В судовых машинах что-то не заладилось. Для ремонта, как тут рассказывают, привели советских военнопленных. И вот – чудовищный взрыв (чего: авиабомб, снарядов, торпед?). Сметен весь район возле порта, до гранитных фундаментов встряхнут находящийся рядом с башней Рузенкранца королевский «Хокон-зал», в котором были накрыты столы для господ немецких офицеров, собравшихся отпраздновать день рождения Гитлера.

Мы пили кофе, и за кофе в несколько ручейков текла беседа советских писателей и местных активистов общества «Норвегия – СССР». Писательница Йоханне Ульсен знакомила нас с содержанием романа, работу над которым она недавно закончила. Я слушал рассказ о молодой норвежке двадцатых годов, судомойке из кафе, которая волей событий втягивается в общественную работу, становится активным борцом за лучшее будущее своего народа, – слушал, и вспоминались мне Даша Чумалова, Наталья Тарпова, Виринея – все пролетарки, крестьянки, солдатки, все женделегатки, профсоюзницы и партийки, которые, ломая уже гнилые, но еще цепкие плетни извечной «бабьей доли», рвались в революцию, в социалистическую стройку, в новый для них большой, светлый мир.

– Я пишу об этом, – пояснила писательница, – для того, чтобы напомнить людям об идеалах, об идеях, обо всем том, о чем иные из них сегодня склонны забывать.

И тут пошло как бы продолжение одного острого разговора, который за неделю до этого состоялся в шведском городе Гётеборге, тоже морском, портовом, но более шумном, многолюдном, размашистом.

Гётеборг был последним местом нашего пребывания в Швеции. Позади остались Стокгольм, Мальмё, десятки мелких городков на длинном автомобильном пути. Накопилось немало увиденного, услышанного. Можно было уже что-то обдумывать, обобщать, из множества нахлынувшего нового выделять центральные линии.

Мы не сговаривались, но одной из таких центральных линий наших размышлений стала линия шведской молодежи и – несколько позже – то, какие преломления линия эта получает в шведском искусстве.

Началось еще во время нашего перехода через Ботнический залив из финского порта Турку в Стокгольм, на теплоходе компании «Боре». Часов до четырех, до пяти утра на палубах, в коридорах – всюду стояла дикая шумиха: какие-то люди бегали, орали, прыгали, как мустанги, плясали под свирепую музыку, швырялись посудой. Спать было невозможно.

Это резко контрастировало с тем, что мы видели в только что оставленной нами довольно строгой, трудовой Финляндии.

Наутро мы узнали, что над головами пассажиров и возле дверей их кают со всей «юной непринужденностью» развлекалась группа молодых шведов и шведок.

Потом на вечерних улицах Стокгольма мы едва не были сбиты ревущим черным автомобилем, который совершал стремительные маневры, пренебрегая даже минимальными правилами движения. Мы видели позже и целые кавалькады таких бесновавшихся автомобилей, набитых парнями и девицами.

И наконец, нам показали фильм под названием «Сусанна». Девушка лет семнадцати, Сусанна, рыженькая, веснушчатенькая, дочь родителей средней состоятельности, знакомится с симпатичным парнем, любящим спорт. Оба втягиваются в компанию таких же, как они, молодых, скучающих, рвущихся к развлечениям. Появляются старые, потрепанные, но вполне пригодные для езды вместительные автомобили. Компания гоняется на них по ночным дорогам, пляшет, пьянствует и ночует в загородных пустых дачах. Девушки перестают быть девушками, легко переходят от одного к другому. И вот однажды Сусанна и ее друг, удирая от автополиции, налетают на встречную машину. Дальше показывается долгая борьба медицины за жизнь молодых людей. Показывается до крайности натуралистично, как будто перед вами учебный фильм для начинающих хирургов. Картина цветная, и потому минут пятнадцать-двадцать весь экран в крови. Идут исследования, операции, извлечение внутренностей, изображается горячечный бред…

В чем дело?

Нам отвечают:

– Раггаре. Это раггаре. Молодые люди на старых автомобилях. Они становятся бичом вечерних городов и загородных автомагистралей. Их название означает что-то вроде вздыбленного хвоста. Вы, может быть, видели на антеннах их машин не то беличьи, не то кошачьи хвосты? Правда, вместо хвостов иные из них уже навешивают принадлежности дамского туалета.

– Ну а почему такой медицинский натурализм в киноповествовании о них?

– Может быть, это повлияет на парней и девчат. Может быть, их устрашит вид грозящих им страданий. Прогрессивная часть нашего искусства хочет как-то бороться с подобными явлениями, возникшими в последнее время. Наши мальчики и девочки напичканы американскими фильмами. Вы, наверно, обратили внимание на то, как автомобили раггаре бросаются один на другой прямо посреди улиц. Это все из американских развлечений: «таран смерти». Нельзя же на такое смотреть равнодушно. Это разлагает молодую душу нации. Это ведет к большой беде.

И вот в Гётеборге, в одном гостеприимном семейном доме, где собрались шофер грузовой автомашины, дорожный рабочий, маляр, известный в городе художник, продавщица закусочной и несколько профсоюзных работников, мы задали вопрос: кто же такие раггаре, как велико это бедствие в Швеции, не сынки ли это буржуазии?

Нам ответили – одни с большей тревогой, другие с меньшей, одни более страстно, другие менее, но все в одном духе, по существу. Нам сказали, что, если бы это были только сынки из буржуазных семей, никто бы и не волновался, это было бы вполне естественно: буржуазия гниет, она на это обречена. Но вся беда в том, что раггаре (и раггаре Гётеборга, в частности) – это и наши дети, дети рабочих. Старую машину можно купить очень дешево – за три, за две, даже за полторы тысячи крон. Ребята из кожи вон лезут, копят деньги, изворачиваются и наконец приобретают автомобили. У кого не хватает пороху на автомобиль, довольствуется мотоциклом.

– У них нет никаких идей, – резко сказал один рабочий. – Мы сами, профсоюзники, превратились в чиновников. Собрания у нас редкость. У нас нет демонстраций, митингов. У нас даже предвыборная кампания ведется по телевизору. У профсоюзных активистов завелись дачи, машины; они гоняются только за зарплатой. Рабочий у нас стал вроде американского: он работает для того, чтобы платить взносы за материальные блага, полученные в кредит. Хозяева научились затыкать нам рот подачками. Такая жизнь, такая «общественная атмосфера» не могут удовлетворить молодежь. Если мы им не даем идею, они сами рано или поздно начнут ее искать. И могут найти такую… Им ее подсунут. Им могут подсунуть нацизм!

Тут присутствующие запротестовали, сказали, что их товарищ увлекся, перехлестнул. Но он остался при своем мнении.

Такие разговоры то и дело возникали в Швеции, продолжались они вот и в Бергене, потому что не только шведов, но и норвежцев волнуют процессы, происходящие в среде молодежи.

Я предвижу возражения. Мне могут сказать: что это вы, товарищ автор статьи, на всю-то молодежь Швеции и Норвегии взваливаете грехи некоторой ее части? И в Швеции, и в Норвегии множество замечательных молодых людей. Это бесстрашные мореходы и рыбаки Севера. Это землепашцы в плодородной Сконе. Это рабочие электро– и радиозаводов. Это лесорубы, это судостроители, это известные всему миру лыжники и конькобежцы.

Все это верно, все это так, я тоже своими глазами видел крепких телом и духом молодых скандинавов. Но когда хотят победить столь тяжкие болезни, как туберкулез или рак, не утешаются тем, что от них умирает всего лишь шестой, или седьмой, или десятый на земле. Против них борются, как против самого страшного врага человечества, зная, что, если этого врага не остановить вовремя, от него, в конце концов, будет умирать каждый; в таких делах надо меньше всего заниматься арифметикой, надо не подсчитывать, а бороться.

Соприкоснулись мы с молодежными делами и в следующей скандинавской стране – в Дании. Здесь тоже прогрессивными силами страны делаются попытки как-то «исправлять нравы», как-то противостоять той моральной разнузданности, той атмосфере опустошенности, какую приносят сюда НАТОвские ветры из-за Атлантического океана через бандитские кинофильмы, через порнографическую литературу, через идиотскую живопись и музыку, через все, что валом валит сегодня из США в Европу. В любой из этих стран вы можете увидеть в кино такие «заграничные» картины, что на экране не появится ни одна хоть во что-нибудь одетая женщина. И это будет дневной сеанс, и зал переполнят ребятишки почти пионерского возраста.

И вот и в Дании, хотя эта страна прочно зажата в зубах акулы, выдумавшей НАТО, кинематографисты, как в Швеции, как в Норвегии, пытаются влиять на молодые умы, пытаются дать молодежи идею, не дожидаясь, пока это сделают другие, о чем так тревожно было сказано в Гётеборге. Нам показали фильм, тоже, конечно, о разложившейся молодежи, о так называемой «золотой молодежи». Он называется «Развлечения молодых». «Развлечения» эти я описывать не стану. Во всяком случае, «забавы» русских купцов из старых анекдотов по сравнению с ними – забавы дошкольников. Но это страшная правда тамошней жизни, и постановщики картины уйти от нее не могли. В данном случае дело не в «развлечениях», а в том, что сценаристы и режиссер сделали попытку хоть что-нибудь, да противопоставить идущему разложению. На фоне безудержного маразма они изобразили девушку и молодого человека, которые изо всех сил стараются противостоять окружающему пороку. Идеалы этой пары – благородное служение человечеству. Они не знают, как это делать, но стремятся к этому. Он увлечен музыкой. Музыка уносит его из мира грязи в другой мир, красивый, чистый. В картине множество наивного, идеалистического, но в целом это все же борьба, борьба за добрые, гуманные идеалы.

Прогрессивные люди понимают всю опасность идейного растления молодых поколений. И это, бесспорно, страшно, когда потомки Ибсена, Грига, Нансена, Амундсена проламывают друг другу черепа пивными кружками, а в доме великого сказочника Андерсена по ночам бушует матросский кабак с «кабинетами».

Лучшая часть человечества не хочет этого, она ждет помощи от нас. В любой из упомянутых мною трех скандинавских стран десятки людей говорили нам, представителям советской литературы: «У вас героический народ, у вас страна высоких идей и идеалов. Дайте нам побольше книг и фильмов о вашем удивительном сегодня. Это нам так поможет! Дайте книги и фильмы о ваших великих делах, о ваших героях. Мы знаем Чапаева, знаем Маресьева, молодогвардейцев… А кто пришел им на смену сейчас? Мы хотим видеть его. Он воодушевит нас сегодня, как вчера воодушевляли Чапаев и Кошевой».

В часы таких прямых и острых разговоров мы чувствовали себя должниками не только перед своими собеседниками, но прежде всего перед теми, кого люди за рубежом хотят видеть в наших книгах, в наших фильмах и спектаклях, – перед героями покорения космоса, перед магами, приручающими атом, перед строителями плотин на Ангаре и на Енисее, перед теми, кто разводит сады на солончаках вокруг Иссык-Куля и сажает хлопок в Голодной степи, кто идет в океан за рыбой, возводит домны, выплавляет сталь – кто коммунизм строит! Неужели бетонщики и монтажники Братской ГЭС менее героичны и интересны, чем строители Магнитки? Но людям Магнитки Валентин Катаев посвятил замечательную, долго живущую книгу «Время, вперед!». Неужели те, кто осваивает сегодня Голодную степь, уступают в чем-то тем, кто осушал болота Колхиды под цитрусы? Но о героях Колхиды замечательную книгу создал Константин Паустовский. А где же рассказ о людях Голодной степи? Где повесть о строителях Братска?

Здесь мне вновь могут возразить: не слишком ли мрачную я рисую картину нашей литературы, нашего кино, вообще нашего искусства? Вот есть же такая-то книга! Вот есть же такой-то кинофильм, такой-то спектакль! И опять верно. Я могу перечислить превосходные произведения литературы о настоящих людях, кинофильмы о комсомольцах-добровольцах, о бойцах, которые не сдаются! Да, есть такие, и их немало. Особенно пристально всматриваются в человека труда писатели республик, краев, областей. Но моя статья не отчет официального представителя Союза писателей об успехах, а статья литератора о тех явлениях, которые его тревожат. Да, у нас растут прекрасные молодые прозаики и поэты, вовсю работают старые боевые силы советской литературы. Но подлинного героя времени мы по-настоящему еще не написали, и потому, в частности, не сделали этого, что порой ищем его не там, где он живет и работает, а к тому же еще и ошибаемся иной раз в средствах изображения.

Передо мной перевод большой исследовательской работы Эдуарда Лона и Андре Соважа, публиковавшейся в марксистском французском журнале «Нувель критик». Статья посвящается так называемой «школе нового романа». Над этим глубоким, не во всем бесспорным, но умным исследованием стоит поразмышлять тем из нас, кто, не найдя еще взамен ничего лучшего, более плодотворного, поспешил уже отказаться и от присутствия в произведениях фабулы и сюжета, и от психологической разработки характеров, и даже от таких присущих нашей советской литературе принципов, как ленинский принцип партийности и народности при художественном рассмотрении явлений жизни.

Освободив себя от видения героического в жизни и заменив это видением лишь подчеркнуто обыденного, мы можем обречь своих героев на измельчание.

Хотелось бы, чтобы наши литературоведы поскорее исследовали состояние наших дел, скажем, на фронте прозы. Какие здесь есть завоевания, но и какие потери! Если на войне иной раз полезно сжигать мосты за собой, то это прежде всего «иной раз» (а вообще-то их сжигают не при наступлении, а при отступлении). В искусстве же «сжигание мостов», даже если это и «иной раз», пользы еще не приносило.

По словам авторов журнала «Нувель критик», неороманисты считают, что прежний роман (или, как они его называют, классический), даже если он пересмотрен и модернизирован, все равно одряхлел в своих приемах, закостенел в поверхностном реалистическом видении мира, показал себя неспособным, именно в силу своей техники, уловить подлинную действительность – действительность, которая раскрылась перед нашими глазами благодаря научным знаниям и изменениям общества, переживающего глубокие потрясения. Под «научными знаниями» здесь имеются в виду главным образом работы Фрейда в области психологии и освоение этих работ в художественной практике предшественниками неороманистов – Джойсом, Прустом и Кафкой.

Второй чертой, общей для неороманистов, исследователи называют пристрастие к техническим приемам. Исследователи подчеркивают: «Именно этим в большей степени, чем своим художественным превосходством над другими романистами, они, кажется, и произвели впечатление на критику. Довольно любопытно, что в суждениях, высказанных критикой, акцент постоянно ставится не столько на красоте произведении как таковой, сколько на обновлении формы романа».

Исследователи тщательно, со всей добросовестностью и объективностью рассматривают художественную практику современных французских неороманистов – Натали Саррот, Алена Роб-Грийе и Мишеля Бютора, ставя задачу ответить на вопрос, действительно ли их произведения дают более полное и глубокое представление о действительности, чем классический роман, и является ли техника «нового романа» подлинным обновлением жанра.

Наблюдения авторов исследования чрезвычайно интересны. Они констатируют, что сюжет для неороманистов не важен, реальные поступки и события ничего не стоят, среда, в которой существуют герои, условна. Все, что герои делают и говорят, вполне может быть перенесено и в другую среду и даже в другое время. Большое значение приобретают различные сны, бреды, наплывы и расплывы в сознании. Наблюдать жизнь, таким образом, не надо, знать человека тоже не надо. Надо лишь знать самого себя. Авторы статьи так и говорят о Натали Саррот, что читатель в ее книгах найдет не богатство и многообразие индивидуальных реакций, различных в зависимости от характеров и ситуаций, а лишь авторское «я», размноженное в персонажах.

Второе течение неороманистов, в противоположность Натали Саррот, занимается не внутренним миром человека, а внешним, его окружающим. В их подробных описаниях, говорят авторы, есть точность деталей, но также некая стыдливость, сдержанность стиля, заставляющая предпочитать богатству образа нейтральный, даже банальный, но зато точный термин… Используя этот прием, неороманист полагает, что он не становится между вещами и читателем.

Особенно же неороманисты стараются «лишить героя социальных связей или свести их к связям формальным, не имеющим серьезного влияния»: человек-де, как еще до них сказано, заброшен в мир и осужден на то, чтобы быть абсолютно свободным. Поэтому они пишут так, что у персонажей нет ни прошлого, ни родителей, ни среды, которая бы формировала их сознание, ни профессии, ни дела, ни интереса. «Человек вообще» – и только.

Авторы исследования, положительно относясь к самому стремлению неороманистов искать новое, делают вывод: «И все же эта позиция, позиция интеллигентов, для которых ценности культуры, художественные и нравственные требования трудного ремесла сохраняют еще свой смысл, недостаточна, чтобы сделать их писателями-реалистами и в еще меньшей степени мастерами обновления реализма. Они владеют лишь первой стадией реализма, то есть внешним описанием объекта, схваченного в конкретной объемности, или если речь идет о состояниях внутренних, в своей мимолетной подвижности… На деле, если исключить некоторые мелкие детали, эти писатели обновляют, главным образом, принципы оформления». Они следуют по пути, говорят исследователи, открытому пятьдесят-шестьдесят лет назад Джойсом, Кафкой, Гертрудой Стайн, Прустом. Но «и все же между творчеством Джойса и Натали Саррот или Кафки и Роб-Грийе существует разница». Неороманисты, какими бы одаренными ни были некоторые из них, «являются не революционерами, а эпигонами, изо всех сил эксплуатирующими иссякающую жилу».

Интересен вывод, какой делают исследователи о причинах появления «нового романа». Это отнюдь не требование времени, революционного движения вперед. Совсем напротив. Во Франции, говорят они, «мелкобуржуазная интеллигенция позволила заворожить себя трудностями, которые стоят на пути рабочего класса и его союзников в последнее десятилетие. И поскольку этой интеллигенции присуще обращать частную ситуацию, в которой она находится, в ситуацию всеобщую и абсолютную, она видит окончательное поражение в том, что является всего лишь эпизодом исторической борьбы народных сил».

Но это же во Франции! А какое основание у нас, советских писателей, выдумывать такую форму романа, которая неизбежно предопределяла бы показ не героического, а приниженно-будничного? Какие мы имеем основания для так называемой дегероизации и для дедраматизации нашей литературы и нашего искусства? Ну, кто-то, предположим, в силу своей личной манеры письма, чтобы избежать необходимости изображения людей во всей их объемности – с индивидуальными характерами, с их внутренним миром, считает, что «семейный роман» и «роман-судьба» устарели. А как же понять тех, кто зовет к «искусству для избранных»? Не оглядываются ли они на эпигонов, о которых пишут критики-марксисты Лона и Соваж?

В интересной и верной статье Юрия Германа, опубликованной 12 октября 1962 года в газете «Литература и жизнь», говорится о таких явлениях применительно к киноискусству, говорится о требовании некоторых кинорежиссеров создавать особые, привилегированные кинотеатры для особо одаренных в интеллектуальном смысле зрителей.

«Спрашивается в задачке, – пишет автор статьи, – кто эти особо одаренные? Что за удивительное неуважение к народу, что за поганый аристократизм? Что за башни из слоновой кости?

Или эти товарищи начисто забыли, а может быть, по младым ногтям и младенческому развитию собственного интеллекта, не знают, что, кроме Дома кино, Канн, Венеции и прочих милых их сердцам мест, существует, напоминаем, огромный Советский Союз со своими требованиями, со своими горестями, со своими мечтами и со своими чаяниями?»

Каждый из нас должен помнить именно о нем, об огромном нашем Советском Союзе, о двухстах двадцати миллионах наших соотечественников, которые живут и творят поистине как герои, сами будни которых героичны, а не тусклы и серы.

Подчеркнуто будничной жизнь героев получается в тех произведениях, авторы которых заимствуют у Запада метод показа жизни «как она есть». Это метод нехитрый. Идет, скажем, рассказ о зимовщиках на льдине в районе Северного полюса. Кто-то из научных сотрудников в бешеную пургу отправляется снять показания с приборов. Автор рассказывает не о том, как человек преодолевает стихию, а о том, как он думает о курином сациви в московском ресторане «Арагви» или о розовых коленках Шурочки, с которой втайне от жены Ниночки весело проводил время в гостинице «Большой Урал» во время служебной командировки из Москвы в Свердловск. И сразу же все становится заурядным – и этот человек, на много месяцев добровольно отправившийся в ледяную Арктику, и льдина, которая время от времени раскалывается, и весь смысл станции «Северный полюс» номер такой-то; тускнеют не только люди, но даже и северные сияния, поскольку «для образности» их сравнивают с цветными трикотажными исподниками, полощущимися в мыльной воде механизированной прачечной.

А северные сияния – одно из чудес природы. А жизнь на льдине во имя советской науки – истинный подвиг человека, и борьба со стихиями требует там мужества, воли, умения. И по западным упадническим нотам песню об этом не споешь.

В докладе на XXII съезде партии я слышал такие слова:

«Народ ждет и уверен, что писатели и деятели искусства создадут новые произведения, в которых достойно воплотят нашу героическую эпоху революционного преобразования общества. Партия исходит из того, что искусство призвано воспитывать людей прежде всего на положительных примерах жизни, воспитывать людей в духе коммунизма. Сила советской литературы и искусства, метода социалистического реализма – в правдивом отображении, главного и решающего в действительности».

Главное же и решающее в нашей жизни, когда идет борьба двух миров – мира социализма и мира капитализма, – это героический труд, героическое строительство материального фундамента коммунизма, самоотверженность советских людей, их идейное превосходство над теми, кто олицетворяет мир капитализма. Верность идеям партии Ленина, идеям революции, идеям интернационализма, преобразующая деятельность – вот основные черты нынешнего нашего героя.

Не случайно же друзья за рубежом откладывают в сторону иные из наших романов и повестей и зачитываются книгой Юрия Гагарина. Недоумки кричат им: «Времена Павки Корчагина в Советском Союзе прошли!» Но они в лице Юрия Гагарина и его друзей космонавтов видят прямых наследников Корчагина и верных продолжателей его боевой линии жизни – линии, которая обогатилась многим новым, но не свернула в сторону.

Да, конечно, Павки Корчагина в прежней форме сейчас нет. Он не ходит в опорках и в обмотках, не носит суконный шлем с шишаком, не бросается в кавалерийские атаки с клинком наголо, не заготовляет дрова под кулацкими пулями. Он вырос, он окончил десятилетку, техникум, институт. Но это он, он летает в космических кораблях. Он зимует на льдинах Северного полюса и в Антарктиде. Он работает в лабораториях Дубны, оберегает наши границы, сбивает, когда надо, воздушных разведчиков из чуждого нам мира.

Рядом с ним, конечно, есть и такие, умиляясь на которых недоумки и кричат: «Времена Корчагиных прошли!» Но спросите Ленинский комсомол: отречется ли он от своего Павки во имя нескольких разболтанных юнцов, которых прочат в герои нашего времени?

На днях я получил письмо от одной преподавательницы советской литературы из крупного индустриального и культурного центра. Она пишет: «Если бы вы знали, какой урон нанесли и продолжают наносить проповедники «чистой художественности» нашей молодежи! А ведь я каждый день сталкиваюсь с этим. Послушали бы вы, какие штормы бушуют у нас на заседаниях поэтического клуба и литстудии! Да что там говорить! Я изо всех сил оберегаю сына (ему уже шестнадцатый год). Я боюсь, чтобы он не уподобился расхлябанным юнцам, которые вдруг с легкой руки некоторых писателей сделались героями нашего времени».

Действительно, за последние год-два мы наслышались утверждений в критике о том, что эти разболтанные юнцы разболтаны до случая, а если надо будет, то они, мол, блеснут неслыханным героизмом. В «Правде» 18 ноября 1962 года об ошибочности таких представлений очень хорошо высказался Лев Кассиль. Он сказал, что ему всегда казались неверными утешительные рассуждения о том, что «сегодняшние ухари, шалопаи и молодчики, если бы случилось что, стали бы самыми надежными на переднем крае – с автоматом в руках или у ракетной установки. Мы помним слишком хорошо, как проявляли себя люди на фронте. Конечно, массовый героизм народа часто чудодейственно переплавлял многих из тех, кто казался в мирное время пропащим. Но, как правило, и в тяжких буднях фронтовой жизни, и в самые ответственные минуты подлинными героями, настоящими людьми, на которых можно было положиться безоговорочно, оказывались те, на кого можно было надеяться и в мирное время. А иначе, собственно, зачем же было бы нужно вообще воспитывать людей? Пусть растут сами по себе, чего попало набираются без разбору, а придет, мол, час испытания, так они сразу и засияют всеми нужными качествами…»

Могу только присоединиться к словам одного из мастеров нашей литературы, хорошо знающего душу молодого человека. Да, мы не забыли того, как проявляли себя люди на фронте. Скромные Матросовы, Космодемьянские, Чайкины, воспитанные на традициях Павки Корчагина, первыми бросались навстречу опасности, навстречу врагу, а «смельчаки» за именинными столами, всякие ухари и шалопаи вместе с мамашами бегали по врачам за спасительными справками о чем угодно, вплоть до слабости разума, лишь бы не попасть на фронт, простреливали себе руку или ногу сквозь буханку хлеба и все-таки, в конце концов, шли под трибунал за трусость и дезертирство. У орла орлиные крылья растут с его орлиного детства, а не лежат где-то в цейхгаузе до случая.

Партия с величайшим доверием назвала писателей своими помощниками. Партия сказала в своей Программе построения коммунизма: «Советская литература и искусство, проникнутые оптимизмом и жизнеутверждающими коммунистическими идеями, играют большую идейно-воспитательную роль, развивают в советском человеке качества строителя нового мира. Они призваны служить источником радости и вдохновения для миллионов людей, выражать их волю, чувства и мысли, служить средством их идейного обогащения и нравственного воспитания».

Во все века мастера слова, резца, кисти стремились к тому, чтобы их творения приносили людям радость, были для них источником вдохновения. Не всегда получалось так в эпохи ожесточенных классовых битв, в эпохи насилия, изуверства, угнетения человека человеком. Тогда искусство или подневольно служило насильникам, или как могло боролось против них. Но в природе его всегда было сокровенное всепобеждающее стремление доставлять людям радость, вести их к светлому будущему.

Нам дорога к такому радостному творческому труду широко открыта. Ничто не мешает нам творить для народа, на радость народу, помогать партии в осуществлении ее великих целей и идеалов. Тысячи лекторов, даже самых хороших, не смогут сделать того, что способна совершить в умах, в сердцах людей одна книга. Если она верно направлена, она сделает доброе дело. Если неверно – злое.

Если писателя увлекают светлые стороны нашей действительности, вдохновляют победы, одерживаемые партией и народом, в боях за социализм, за коммунизм, его надо поддерживать в этом. Ни народ, ни наши друзья за рубежами, обеспокоенные судьбой своих молодых поколений, ни люди будущих десятилетий не поймут нас, если мы сегодня не будем создавать все больше ярких, крупных художественных свидетельств о наших днях, о наших героях.

Да, конечно, нынешний молодой герой времени уже не говорит, как друг Павки Корчагина Панкратов, по поводу изучения философии: «Наводка теней». Он изучает философию. Будучи бетонщиком или токарем, он пишет повести и стихи. Но по духу своему – революционному, комсомольскому – он прямой сын или внук Павла Корчагина. Он не хлюпик. Он строитель, преобразователь.

Если мы покажем его во весь рост, мы сделаем великое дело. И советским людям, и нашим друзьям за рубежами мы дадим могучее оружие борьбы за нового человека, за накопление коммунистических черт в его сознании, в сердце, в душе.

1962

Англия. Там, где родился и похоронен один великий англичанин

Теплый, солнечный июльский день. Зеленые пологие холмы с расставленными по их склонам одинокими вязами. Вязы стары и могучи – они как бы взяты с давнишних иллюстраций к английским романам о храбрых рыцарях и благородных разбойниках. Под шатровыми кронами вязов, в долинках среди холмов, по пшеничным и ячменным нивам – деревни, деревушки, селения, городки, отдельные домики. Домики двухэтажные; окна у них фонарями, в мелких, темных от возраста переплетах; окрашено все в спокойные, не бьющие по глазам, неяркие тона. Кое-где видны еще и белые, очень белые приземистые строения; в дубовых, грубо отесанных брусьях, которыми связаны их стены, чернеет цепко въевшаяся краска ушедших столетий. Это лабазы, конюшни, овчарни, заезжие дворы эпохи Тюдоров.

Старая Англия. Когда-то веселая и разбойная, ныне спокойная, не слишком торопливая, задумчивая.

Змеясь и петляя, изворачиваясь меж лоскутьев частных владений – как бы не задеть чей-либо огородик или цветочник, – в нескольких дюймах проскальзывая мимо курятников, гаражей, прудов, древних башен и самых что ни на есть современнейших бензоколонок, бегут по этой многое видавшей земле неширокие, но с превосходным ухоженным покрытием многочисленные автомобильные дороги. Держа курс на северо-запад, солидно катится по одной из них зеленый автобус-дальнеход; в нем – пассажиры из разных стран: скандинавы, австрийцы, испанцы, западные немцы; есть две молоденькие американки, славные, скромные девчушки.

Из Советской страны нас трое.

Все мы едем в Стрэтфорд-на-Эйвоне, в маленькую, тесную, но, как утверждают побывавшие в ней, живописную и уютную «страну Шекспира», Shakospearecountry, туда, где родился, где рос и где закончил жизнь и похоронен тот, чьи творения вот уже более трех с половиной веков волнуют сердца и умы живущих на земном шаре. За несколько часов – за шесть или за семь – мы должны проделать путь, на который у того человека, в его времена, уходило пять добрых суток; мы должны за эти часы пронестись по дорогам, истоптанным башмаками Ланселотов и Робин Гудов, миновать не один десяток поросших мхом замков и не менее замшелых трактиров, в которых – и в тех и в других равно – разыгрывались когда-то мрачные, кровавые драмы; должны хотя бы минутку-другую постоять возле харчевен в тени дряхлых вязов, под сенью которых, конечно же, на пути в Лондон или из Лондона сиживал, потягивая эль, если на то были фартинги, и он, чья «страна» ждет нас впереди.

В автобусе тихо: каждый во все глаза смотрит на дорогу, на холмы, на селения – на все вокруг, лишь бы не упустить ни одну мелочь, лишь бы хоть как-то представить себе мир, окружавший великого Потрясателя Копья.

Тогда, правда, когда он жил, его не считали великим; скорее напротив. Истинно великий, как на грех, очень прост и обыден для окружающих, и современники далеко не всегда за простотой и обыденностью во внешних проявлениях способны увидеть, понять огромность его внутреннего мира, его необычную сущность. Скольких великих во все века преуспевающие посредственности похлопывали снисходительно по плечу и, захлебываясь от восторга по поводу собственных успехов, учили жить! Сколько могучих талантов затаптывали при жизни, освистывали, третировали, обходили знаками элементарнейшего внимания, а то и просто тащили на эшафоты и костры! Рядом же с ними возносили временщиков, оборотистых ловкачей, тех, кто раньше всякого другого искусства постигал искусство безошибочно угадывать перемены в придворной погоде и изворотливо приспосабливаться к ней.

Велик не тот, который в лаврах и медалях с головы до ног. Велик волнующий сердца народа, принятый и признанный народом, тот, кто живет и работает с думами о народе и для народа. Величие творцов прекрасного – в народности их творений.

Народ, и прежде всего народ, ломился на смешные и трагедийные представления в лондонском театре «Глобус» – «Земной шар», для которого писал Вильям Шекспир из Стрэтфорда-на-Эйвоне. За спинами бушевавших на театральных подмостках средневековых Ричардов и Генрихов, за любовными трагедиями Ромео и Джульетты, Отелло и Дездемоны, за страшными судьбами Лира, Гамлета, Юлия Цезаря зрители угадывали свои судьбы, свои трагедии, свои печали и радости. Один из современников так и писал, что пьесы Шекспира «трогают сердце простонародной стихии». Другому современнику принадлежит рассказ об атмосфере на тогдашних представлениях шекспировского «Юлия Цезаря»: «Когда стояли они друг перед другом, Брут и Кассий, наполовину обнажив мечи, – ах, в каком восторге были зрители! Они уходили из театра, исполненные изумления».

Не присяжные «ценители искусств» сохранили для веков созданное Шекспиром, – это сделал народ.

«Ценителей» же нисколько не радовало то, что Шекспир свои произведения создавал не по канонам античных мастеров, а широко распахивая перед драматургией двери живой жизни, круша театральные законы трех единств, отбрасывая условности в языке, в писании характеров. «Ему недостает искусства», – мрачно бубнили литературные и театральные судьи. Шекспира – Шекспира! – обвиняли в недостатке мастерства, в том, что он спешит, плохо – плохо! – отделывает свои произведения. Одни из таких поносили его отнюдь не по неразумению, а вполне сознавая, что они делают, поносили из зависти – на его спектакли ходят, а на их нет, из личной неприязни – он не желал любезничать с теми, кто ему не нравился, не лицемерил для того, чтобы только быть милым для всех. Роберт Грин, драматург несколько более старшего поколения, чем Шекспир, и пьесы которого мало-помалу вытеснялись шекспировскими пьесами, даже и не старался скрывать свое отношение к младшему коллеге. В оставленной им литературной исповеди он писал о Шекспире, будто бы это «ворона, украшенная нашими перьями». И еще: «Наделенный сердцем тигра, завернутым в шкуру актера, считает он, что может греметь белыми стихами не хуже лучшего из вас, и, будучи мастером на все руки, является в собственном самомнении единственным потрясателем сцены в наши дни».

Это голос откровенного противника и злопыхателя. Но были и другие, кому просто не давалось понимание природы гения и творчества Шекспира. Бен Джонсон, драматург и поэт, посвятивший памяти товарища по перу взволнованное стихотворение, все же в своих воспоминаниях так писал о Шекспире: «Помню, актеры часто рассказывали и ставили Шекспиру в заслугу, что какое бы произведение он ни писал, он ни разу не вычеркнул ни единой строчки. Ответ мой был таков: жаль, что он не вычеркнул их тысячи. Слова его лились с такой легкостью, что временами его хорошо было бы остановить».

Счастье мировой литературы, что какой-нибудь самоуверенный «ценитель» и «ревнитель», ложно усвоивший понятие художественности, все-таки не остановил гениальное перо Шекспира в щедром и буйном его пламенном размахе. А могли бы стукнуть под локоть. Сколько было их и есть, таких знатоков и мастаков, которые, на беду, прочно вызубрили, будто бы художественное – это вовсе не то, что в совокупности, в неразрывной своей целостности производит эмоциональное воздействие на людей как раз благодаря своей неразрывности и целостности, а то, из которого прут и прут, как из дырявой торбы, элементы всяческих приемов и средств, якобы благодаря которым создавались прославленные образцы литературы прошлого.

Смотрю в окно автобуса на причесанные лесные куртины, на заросшие кувшинками пруды, на пшеничные тучные нивы, по краям которых для того, чтобы покрасивей выглядело с дороги, вместе с зернами пшеницы разбросаны семена красных маков, и думаю об этих так остро вспыхивающих время от времени распрях из-за художественности и нехудожественности.

О том, что воистину нехудожественно, как правило, не спорят. Иной раз уж такая на свет божий появится поэмища: и современность в ней, и хлесткие словечки, и звяк, и бряк, – а читатели молчат, как их ни подщекотывают под мышками, чтоб разговорились, а критики тоже высказываться не хотят, как их ни призывают к этому. Шумихи о художественности и нехудожественности подымаются в том случае, когда заведомую дрянь или посредственность хотят выдать за шедевр и увенчать автора лаврами, или же, напротив, когда до лавров не желают допустить автора, взволновавшего читателей нарасхват читаемого произведения. Но это интриганская шумиха, идущая от групповщины. Есть же и другого сорта – идущая от вкусов, от вкусовщины. Каждый, видимо, понимает художественное и нехудожественное по-своему, в зависимости от того, кто же он есть сам. Для многих прежде всего красиво то, что розовенько, зелененько, аккуратненько, красивенько. Шекспир такому, нет, не подойдет. Шекспир для такого груб, лохмат и не отделан. Такой не поймет захватывающей красоты горных хребтов, нагромождений скал и гранитных глыб, не придет в восторг на вершине Монблана или Эвереста. Он даже и не полезет никогда на эти вершины. Ему не взрывы чувств понятны, не революции, не восхождения, а переживаньица, со слезкой, с хлюпом в вышитый платочек.

Еще и еще жизнь убеждает тебя – на примерах и давних и свежих – в том, что сплошь и рядом тавром «нехудожественно» присяжные «ценители искусств» вопреки зрительскому или читательскому признанию таврят не принимаемое ими лично, не подходящее им по сумме идей, по силе чувств; и, напротив, полнейшим обожанием окружают они литературные подстриженные газончики, розовые бутончики, всяческие грядочки и куртиночки.

В некоторых случаях художественным слывет то, что привычно, а нехудожественным – идущее против привычек. А еще художественным склонны объявлять такое, чем творец не мог разродиться семь, восемь, десять лет, так сказать, считая, что количество материального перешло тут в духовное качество. Написанное же единым дыханием, кровью сердца, огнем души, но не за семь, восемь, десять лет, а в несколько месяцев, в полгода, а может быть, и просто за одну бессонную яростную ночь, встретят усмешками: жаль, дескать, никто автора вовремя не остановил; слова у него лились с излишней легкостью.

За окном автобуса – каменные в лишайниках стены, такие же дряхлеющие башни. Узкие стрельчатые окна, узкие улочки. Здесь нельзя не сделать остановку. Здесь и сам Шекспир останавливался у друзей на долгом пути в столицу или из столицы. Здесь молодые люди зачитывались печальной повестью Джульетты и Ромео и еще при жизни автора ставили своими силами «Гамлета». Мы въезжаем, словом, в старинный, чуть было не написал с разгона – студенческий, городок…

Но он уже совсем и не такой ныне студенческий, каким был сотни лет назад, и не городок он вовсе, а городище: на одном из крупнейших в стране моторосборочных заводов – на заводе фирмы «Моррис моторс» – и на других предприятиях Оксфорда занято до ста тысяч его горожан.

Но и студентов, будем точны, здесь все еще немало. На шестнадцати факультетах и в двадцати пяти колледжах, входящих в университетскую систему, учатся шесть тысяч парней, главным образом, конечно, из буржуазных и аристократических семей.

Оксфордский университет основан в XII веке, и поэтому все здесь, от зданий до всякого рода правил и установлений, причудливое, чертовски устаревшее и вместе с тем небезынтересное.

Минуя арку ворот под башней, входим в покрытый газоном двор одного из наиболее древних колледжей. Странно, но по газону в этом дворе, оказывается, ходить нельзя, что редкость в Англии, в которой все хвалятся, и не без оснований, непробиваемостью своих знаменитых газонов. Здесь же, как нам разъяснили, прогуливаться по травке имеют право только профессора и преподаватели. Остальные пусть изволят придерживаться посыпанных песком дорожек.

Этому правилу сотни лет, и за три столетия не нашлось силы, которая бы изменила его. А может быть, и не надо его менять?

Стоим у входа в кафедральный собор университета. Внутри идет служба – могуче дышит грудь органа, и этой плывущей музыке вторит хор.

Старинными лестницами подымаемся в большую залу. Средневековый сумрак. Длинные столы из темного полированного дерева. Стены увешаны портретами – от самого старого письма до самого нынешнего.

В ту пору, когда Карл I вынужден был бежать из Лондона, он обосновался в этом монастыре, и здесь, в сумрачном зале, заседал его парламент. Это столовая, в которой каждый студент, дабы не ослабевала его связь с коллегами, обязан хотя бы один разок в день постоловаться вместе со всеми, за общим столом. Время от времени должны бывать здесь со студентами и профессора. Это демократия, понятно, показная, как все показное у буржуазной демократии. Но если такие обычаи ввести там, где демократия подлинная, – это же очень неплохо, просто даже отлично.

Портреты же на стенах – если исключить королей и королев – память о наиболее видных студентах колледжа разных веков. Какая-нибудь надменная физиономия в напудренном парике, физиономия преуспевающего сановника, а на золоченой раме надпись о том, что вместе с тем это и «студент выпуска 1763 года». Есть тут портрет и бывшего студента не столь давних времен – Антони Идена.

Следующая остановка – замок Варвиков – Варвик-Кастл. В таком местечке тоже нельзя не остановиться. До Стрэтфорда отсюда какой-нибудь десяток километров. Да где-то на половине дороги должна быть еще и деревенька Сниттерфильд – если она жива, – где пахали землю дед и отец Вильяма Шекспира.

Замок Варвиков сооружен более семисот лет назад. Это один из замечательнейших и известнейших замков Англии, его окружают бесчисленные легенды, всяческие были и небылицы. Кто знает, не близость ли Варвик-Кастла, не его ли бурная история снабдила будущего драматурга первоначальным материалом для раздумий о судьбах великих и малых, сильных и слабых мира сего?

Многоэтажно, обрывно стоят стены замка, повисая над перехваченной старой плотиной зеркально тихой рекой. Серые они, угрюмые снаружи. Узкие окна, еще более узкие бойницы. Башни, массивные ворота. Рвы. Они видели немало сражений. Они видели битвы и той войны, которую называют войной Алой и Белой розы, десятками, сотнями книг вошедшей в литературу; они были свидетелями жесточайших распрей среди Ричардов и Генрихов, Марий и Елизавет, о которых мы читаем сегодня и в произведениях Шекспира и у множества романистов нынешнего, прошлого и позапрошлого веков.

Внутри замка уже совсем не так угрюмо. Там прекрасно можно жить, и там бывают его владельцы. Наездами и только в части помещений. Остальное можно осматривать, уплатив столько-то и столько-то шиллингов. Мы ходим по рыцарской зале, увешанной, уставленной оружием, боевыми доспехами, охотничьими трофеями. Стоим в столовой, в которой пировали еще в те времена, когда вместо супа люди имущие потребляли вино, запивая им мясо оленей и вепрей, изжаренных на вертелах; когда по темным углам, куда не достигал свет факелов и масляных светилен, на каменных плитах сидели псы и ожидали костей со столов. Для познания масштабов в зале стоит кухонный котел ведер на тридцать-сорок. В нем варили, думаю, овсяную кашу борзым и гончим перед охотой. А возможно, с пяток-другой молодых барашков закладывали к столу после охоты.

Более поздние поколения рода Варвиков собирали картины лучших мастеров Европы. В различных больших и малых комнатах есть и Рембрандт, и Рубенс, и прославленные итальянцы.

Как положено всякому порядочному замку – чему нас учит литература, – Варвик-Кастл имеет, понятно, и комнату с привидениями. Это отделанная почти черным деревом комнатушка в башне, где все загадочно поскрипывает даже днем, даже при солнце, правда, весьма скудно проникающем в средневековые окошки. Где-то в стенах скрыты двери, потайные ходы, и можно себе представить, что творится здесь ночью, когда из этих стен выходит кто-то, когда-то задушенный кем-то.

Прекрасные виды открываются из окон замка. Зеленые кущи, водные глади, затянутые летней влажной дымкой дали. Мир и тишина. Вот бы в таком местечке, в таком Кастле устроить дом творчества писателей – все бы привидения разбежались!

Дворы замка обнесены мощнейшими зубчатыми стенами. Глядя на камни, бойницы, ворота в железной клепке, на всю эту боевую мощь и средневековую суровость, мы переходим к павильону, где торгуют. Торгуют цветными открыточками с видами замка, разными сувенирчиками – медными пепельницами с надписью «WarwickCastle», медными колокольчиками с надписью «WarwickCastle», ножичками для разрезания бумаг, маленькими сигнальными гонгами – и все это с надписью, которую вы уже знаете. Кто-то из потомков гордых, воинственных Варвиков наблюдает за тем, чтобы торговля шла должным чередом. Да, они, потомки, уже не поджаривают оленей и вепрей, их котлы и вертела давным-давно остыли; на них теперь зарабатывают, показывая за шиллинги туристам. За всё здесь надо отдавать эти не дающие никому покоя шиллинги. Гони их чуть ли не на каждом пороге.

За торговым павильончиком (справедливости ради надо сказать, что возле него можно отлично отдохнуть среди цветничков) просматривается через зелень глухая, мрачная стена. Вас ведут прямо к ней. В стене обнаруживается таинственная калиточка, какие сейчас сохранились лишь в романах да вот в этих английских замках; а прежде вокруг них происходило немало разных историй – любовных, детективных, ниспровергательских.

А за калиточкой переулок, и в нем (все отработано до тонкостей) вас ожидает автобус. Индустрия по извлечению шиллингов из карманов, начатая парадными, коваными воротами замка, заканчивается этой калиточкой, этим переулком. Ну совсем как в старинных романах! Но в старину вас могли выбросить в переулок зашитым в мешок и отдавшим богу душу. А ныне… Ныне вы все-таки за свои шиллинги насмотрелись немало интересного.

Едем дальше, въезжаем на мост через Эйвон, по которому еще в мальчишках бегал, конечно же бегал, внук старого Ричарда Шекспира и сын Джона Шекспира, потому что каменный арочный мост этот вот уже половину тысячелетия лежит на одной из дорог, ведущих через Оксфорд, через Стрэтфорд из Лондона в Бирмингем..

За мостом – родина Шекспира, Стрэтфорд-на-Эйвоне – тот самый город.

* * *

И вот перед нами пестрый, вызолоченный солнцем, приятный городок, в котором всего-то тысяч пятнадцать жителей. Он, наверно, очень тихий, мирный, провинциальный. Но сегодня сказать что-либо определенное об этом невозможно. Сегодня воскресенье, и сюда, в зеленый уголок зеленой Англии, съехалось еще, пожалуй, тысяч двадцать из Бирмингема, Ковентри, даже из Лондона. Люди сидят, лежат, гуляют по берегам медленно, не спеша текущего Эйвона, вдоль старого канала, в котором эскадрами и поодиночке крейсируют величавые лебеди. (А лебеди в Англии ничьи, потому что с незапамятных времен они принадлежат якобы королям, но королям давно уже не до лебедей.) Немало народу в барах, в пивнушках. Улицы чисты и опрятны. Это не лондонские улицы, это стрэтфордские, и не улицы они, а улочки. На них есть строения, которые, как взглянешь на такое, тотчас привлекают к себе внимание.

Первым таким строением, в которое мы вошли, был двухэтажный дом на Хенлей-стрит. Типичная тюдоровская архитектура: каркас из отесанных топорами, вычерненных бревен и между бревнами снежно-белая штукатурка дощатого заполнения. Оконные рамы в частую решетку, темная черепица на кровле. Над входом – герб, известный всем, кто сколько-нибудь знаком с биографией Шекспира: желтый щит и – вкось по нему на черном поле – золотое копье. Копье потому, что в переводе на русский Shakespeare значит Потрясатель Копья.

Мне помнилось, что над щитом должен бы быть белый сокол, который держал бы это копье в своих когтях, и надпись бы должна быть – девиз «Не без прав». Но почему-то ни сокола, ни девиза нет. Неужели владельца герба смутил препаскуднейший шум, поднятый его завистниками в ту пору, когда он, внук землепашца и сын кожевника, получил потомственное дворянство и заказал себе герб с девизом и соколом? Был бы Вильям Шекспир позаурядней, ему простили бы что хочешь, любые причуды, любые промахи и даже не так бы завидовали дворянству, появившемуся известному достатку.

Ходим по дому, из комнаты в комнату: кухня, столовая, помещения, где отец драматурга занимался своими кожевенными делами, – поднимается на второй этаж. Полы, лестницы скрипят под ногами, «дышат». Стар дом, стар. Да и конструктивно эта тюдоровская архитектура жидковата. Это не замок, сложенный из каменных глыб на тысячелетия. Это недорогой дом небогатого жителя маленького сельского городка. Приходится только удивляться, что он еще цел до сих пор.

На стенах в рамках, в витринах под стеклом много интересных старых документов, касающихся жизни Шекспира и его семьи, постановок спектаклей по его пьесам, публикаций самих пьес и сонетов. Из документов следует, что в шекспировские времена нелегко было драматургам сводить концы с концами и, если бы Вильям Шекспир не стал пайщиком театра «Глобус», он бы вообще прожить не смог на свои трагедии и комедии. За рукопись «Гамлета» он – все ли наши современные творцы прекрасного знают об этом? – получил всего-навсего 7 (семь) фунтов стерлингов.

Рассматриваешь пожелтевшие бумаги, вчитываешься в документы, вглядываешься в гравюры, в картины, портреты и ищешь чего-то еще. Чего? Видимо, такого, что смогло бы вещно, материально рассказать хоть немного нового о том, ради знакомства с кем ты и забрел в этот старый-старый, скрипучий дом.

В осетинском ауле Нар, над кручей в центре главного Кавказского хребта, я заходил в саклю, в которой сто с лишним лет назад родился Коста Хетагуров; бывал на месте рождения Антона Павловича Чехова, в таганрогском, вросшем в землю домике; знаю домик, под крышей которого в столице ныне Советской Киргизии рос талантливый полководец Красной Армии Михаил Васильевич Фрунзе; бывал я в Ясной Поляне, бывал в доме Кашириных над Волгой, в домике Петра I в Ленинграде, в доме, в котором жил и создавал свою музыку норвежец Григ, – близ сурового Бергена, – добирался до последнего жилища великого путешественника Амундсена в окрестностях Осло… Много где бывал. И что волнует в таких местах, что притягивает к себе, заставляет раздумывать, помогает видеть ушедшее и ушедших? Вещи, подлинные вещи их владельцев.

Вещи – они не только мерило степени достатка этих владельцев. Они прежде всего свидетельства вкусов, интересов, особенностей характера тех, кто их приобретал, накапливал, кто жил, воспитывался, работал среди них. Иная вещь скажет о человеке больше, чем несчетные воспоминания о нем, построенные на беспредметных рассуждениях. Мы должны быть бесконечно благодарны тем людям, тем энтузиастам, по большей части бескорыстным, которые, преодолевая подчас неимоверные трудности, берегут и сберегают вот такие дома, как этот на Хенлей-стрит в Стрэтфорде-на-Эйвоне, как врубленная в скалу сакля в ауле Нар, как домик Петра, который в блокадную зиму спасала от зажигательных бомб семья старого, больного сторожа, как дом Кашириных в Горьком и десятки подобных им. Когда-нибудь эту не очень заметную со стороны, скромную, тихую работу поколений хранителей назовут подвигом. Так будет, конечно. Но пока… Пока мы их браним за всякого рода промахи и недостатки. Мне, например, мало было самого этого дома на Хенлей-стрит. Мне хотелось увидеть подлинные вещи Вильяма Шекспира. Но за три с половиной долгих века родственники свели все на нет при очередных дележах наследства. Единственной комнатой, в которой ноги как бы прирастают к полу и откуда не хочется уходить, была та, где, по преданиям, четыреста лет назад родился будущий автор «Гамлета». В ней стоит деревянная кровать с высокими спинками, из того же дерева колыбель-качалка, стулья, лавка. Но это не та кровать, на которой видели сны родители Вильяма, и не та колыбель, в которой качался он сам. Это лишь мебель «того времени». Их, этих чужих кроватей и стульев, не видишь. Видишь совсем иное. Перед тобой в этой комнате расступаются столетия. Здесь он родился, в этом доме рос, отсюда через луга ходил в дом богатого крестьянина Хэтевея, у которого была дочь Анна, чем-то понравившаяся молодому Шекспиру, и настолько понравившаяся, что он, восемнадцатилетний, женился на ней, когда Анне стукнуло двадцать пять. А может быть, потому только он на ней женился, что Анна уже через шесть месяцев должна была рожать? Кто знает!

Многого мы не знаем о Шекспире. Доподлинны лишь его не только не умирающие, но и не стареющие творения. Остальное почти все растворено в легендах и преданиях. Сам он нисколько не заботился о двенадцатом томе собрания своих сочинений, в котором обычно в наши дни у наших современников публикуются дневники, письма, записочки, гостиничные счета и милицейские протоколы. Шекспир не оставил для этого тома ничего: ни дневников, ни копий писем, ни автобиографий или хотя бы простых листков по учету кадров. Он не хлопотал и о самих собраниях сочинений. Подлинники его произведений, его черновики и беловики рассеялись по карманам актеров, да так навсегда и исчезли.

О Шекспире мы узнаем от других. А другие – они и есть другие. Каждый из них по-своему видел Шекспира и по-своему о нем рассказал. Для одних он был исчадием ада, для других – посланцем небес. В книге одного шекспироведа я прочел о том источнике, из которого Роберт Шильд, двести лет назад выпустивший труд под названием «Биографии поэтов», извлек утверждение, что, дескать, на первых порах своей лондонской жизни Шекспир стерег экипажи посетителей театра. Шильд, оказывается, услышал об этом от «одного джентльмена», тому в свою очередь рассказал это Ньютон, редактор сочинений Мильтона, Ньютон услышал от поэта Александра Попа, Поп – от биографа Шекспира – Роу, Роу – от актера Беттертона, Беттертон – от поэта и драматурга Девенана, Девенан – от своего отца, который будто бы слышал что-то такое от самого Шекспира.

Игра в испорченный телефон – и только. А не факт из биографии человека.

Запутано все, разноречиво, построено на преданиях, вот так прошедших через десятки, многие десятки уст и ушей. Почему молодой Шекспир покинул жену, дочерей своих и сына и отправился в Лондон? Одни утверждают, что он насмерть поссорился с хозяином, у которого работал в подмастерьях, и вынужден был бежать. Версия других: тоже, мол, вынужден был бежать, но уже потому, что, браконьерствуя на землях местного помещика, был пойман, бит кнутом и ему грозило еще более худшее. А может быть, и жена тут причиной.

Так или иначе, но он сбежал от всех этих деревенских прелестей в Лондон, в столицу, где и началась его театральная жизнь. Может быть, и верно, что вначале он приглядывал за лошадьми и экипажами возле театра, а потом пробился в суфлеры, а еще дальше в актеры. Это не столь важно, это предыстория. История начинается с того, что он стал обрабатывать, улучшать рукописи других авторов. Это уже была творческая работа. И настолько творческая, что, обрабатывая хронику «Генрих VIII», он так много вложил в нее своего, что стал соавтором драматурга Флетчера.

Когда мы стояли толпой в комнате, где жена Джона Шекспира, Мэри, родила ему третьего ребенка и первого сына, Вильяма, одна из наших спутниц-иностранок спросила у меня, издают ли в Советском Союзе Шекспира, ставят ли на сцене его комедии и трагедии. К разговору с интересом прислушивались девушки-американки. Они впервые видели советских людей, они насмотрелись в кино, начитались о нас бог знает чего, не получая ни слова правды о нашей действительности. Каждое слово наше было для них откровением. Я рассказывал о советских переводчиках Шекспира, о миллионных тиражах его произведений, о собраниях сочинений, о том, что ни один порядочный театр у нас не обходится без того, чтобы время от времени не проверить свои силы на Шекспире, рассказать о его огромной зрительской и читательской популярности в советском народе.

Вокруг стояли еще какие-то люди; иные из них как-то странно, с усмешечками не то недоверия, не то иронии, послушав-послушав, уходили. Я поинтересовался, кто это и чему они так усмехаются. Один из англичан сказал, что это англичане. Усмехаются они по разным причинам. Некоторые потому, что им смешно даже от одной мысли, будто бы чтение Шекспира может кому-либо доставить удовольствие, и если у русских это так, то, значит, сущую правду сообщают о них газеты и радио: здорово русские отстали от мировой культуры, если им по душе такое старье.

– У нас, – сказал этот англичанин, – далеко не все являются почитателями Шекспира. Шекспир труден среднему англичанину, он для такого устарел. И не только язык труден. Это бы еще ничего. Между английским языком времен Шекспира и современным нет такой большой разницы, как между нынешним русским и тем, на котором было писано «Слово о полку Игореве». Но тем не менее разница все же есть. Язык Шекспира для нас стар. Многие выражения того времени сегодня непонятны. Но не это главное, не язык. Мир чувств иной.

Да, вот это-то вторая и главная причина, почему усмехались некоторые, слыша о любви к Шекспиру в Советской стране. Иной мир чувств. Обывателю Шекспир не нужен, а что там говорить, обыватель в Англии достаточно силен, как во всякой стране, правители которой столетиями строили ее благополучие на ограблении, на эксплуатации других стран, других народов. Обыватель хочет жить спокойно, без волнений, без особых раздумий. Он отрицает все беспокоящее, для него непривычное, куда-то зовущее, заставляющее пересматривать устоявшееся и застоявшееся. Обыватель если и помянет Шекспира, то в связи с давней, двухсотлетней сплетней – он или не он автор своих сочинений.

Современники Шекспира не оставили ни одной письменной строки, не передали ни одного изустного предания о том, что не Вильям Шекспир, а кто-то другой писал шекспировские пьесы. И сто пятьдесят лет после его смерти никто в его авторстве не сомневался. Но вот в конце XVIII века нашелся «исследователь», который сенсационно объявил: нет, это не лондонский актер Вильям Шекспир писал бессмертные трагедии и комедии о своем обществе, прикрываясь сюжетами из истории, а великий философ Фрэнсис Бэкон; не мог-де какой-то актеришка подняться до таких высот общественной и философской мысли.

Через несколько десятков лет авторством Шекспира занялся один американец, за ним – американка, опубликовавшая солидную по объему и небезынтересную по содержанию книжицу «Разоблачение философии пьес Шекспира». И пошло, и пошло… В прошлом году в Англии появились на свет божий две очередные книжки о Шекспире. И в одной из них опять-таки поднимается застарелый вопрос об авторстве Шекспира.

Главный аргумент для этих сомнений: не осталось рукописей, подлинников. Но тогда можно легко поставить под сомнение авторство слишком многих великих творений культуры прошлого. Очень немногие из них сохранились в подлинниках. Если бы при жизни Шекспира окружающие знали о том, что он великий, они бы постарались сберечь каждый его черновичок, каждую заметочку; к нему бы на дом явились представители какого-нибудь литературного музея или филиала чего-нибудь, забрали бы под расписку пачки черновиков «Ромео и Джульетты», «Отелло», «Гамлета»; в музее это все было бы пронумеровано, проштемпелевано, положено на должную полку. Хорошо, когда сейчас все знают, кто великий, кто не великий, у кого забирать рукописи в музей, у кого нет. При сомнениях достаточно полистать «Литературную энциклопедию» или позвонить в Союз писателей. А тогда? Кустарщина была в ту пору в делах распределения лавров.

Кстати, о спорах по поводу авторства Шекспира два дня спустя заговорила в Бирмингеме одна молодая англичанка, мисс Б.-М. Ханкок. Это было в городской публичной библиотеке, в отделе, где собраны книги Шекспира, которыми ведает мисс Ханкок.

– Да, да, – говорила она, – большое несчастье, что не осталось рукописей. Из-за этого хотят даже вскрыть могилу, несмотря на предупреждающую от таких глупостей надпись на ней. Полагают, видите ли, что, может быть, рукописи спрятаны в гробу Шекспира. Но неужели кому-то мало этого?..

Мисс Ханкок, звякнув связкой ключей возле сейфа, вокруг которого нам пришлось предварительно разобрать гору пыльных подшивок и увесистых томов, отворяет тяжелую стальную дверь и бережно, словно все это из лепестков фарфора, одну за другой достает старые, более чем трехсотлетние тома. Это он, Шекспир, в изданиях 1623 года, 1638 года и близких к ним.

Листаем эти драгоценные книги. На их страницах чьей-то рукой сделаны пометки, подчерки, зачерки, выброски, переделки. Что это и кто это? Чьи тут хозяйничали перья и карандаши?

– О, это пачкали актеры! – объясняет мисс Ханкок. – Великие актеры. Вот ту, например, сокращал для себя Гаррик. А вот здесь рука одной очень знаменитой актрисы. Она выбрасывала из текста все, что ей казалось слишком грубым. Как видите, у трагедии «Ромео и Джульетта» кем-то переделан финал. Ромео и Джульетта остались жить. Хэппи энд! Счастливый конец очень любят многие.

В тот воскресный день мы объехали в автобусе дома и места, так или иначе связанные в Стрэтфорде-на-Эйвоне с именем Шекспира: и дом его жены, Анны, окруженный цветниками, с которых высажены все цветы, упомянутые у Шекспира в пьесах, и дом дочери, Сусанны, один из замечательнейших образцов архитектуры времен Тюдоров, и, наконец, остановились возле отеля того же архитектурного стиля и носящего название «Отель „Шекспир“» на Чэпел-стрит.

Видимо, это – тоже очень старое здание, и сам отель достаточно стар. Может быть, когда-то здесь был постоялый двор или трактир с комнатами наверху, и в них хозяева закалывали кухонными ножами тех постояльцев, которые побогаче. Обслуживание в отеле современное, отличное, но старина смотрит на вас из всех углов. Деревянные, крутые лесенки, узкие, запутанные, как на большом пароходе, коридоры, двери из старого дерева, петли и ручки на дверях и окнах, кованные из железа или из меди. Все грубовато, средневеково. В комнатах средневековые шкафы, высокие постели. На дверях, рядом с номерами комнат, написаны еще и имена того или иного из шекспировских персонажей. Короли Лиры, Гамлеты, Ромео, Джульетты, Ричарды…

Нам отвели комнату № 146. Она носит имя Генриха VIII, того самого короля, который срубил головы семи или восьми своим женам по одной только причине, что все они рожали ему девчонок, в то время как он ждал наследника, сына. Надо полагать, этот метод воздействия на строптивых женщин должного эффекта не дал, так как после Генриха VIII, если я не запутался в историях английских королей, царствовала знаменитая Елизавета I, кстати, тоже срубившая немало голов своих приближенных.

Остаток дня мы провели в городе, на его улицах, на поросших деревьями берегах Эйвона, среди тысяч гуляющих англичан; заходили в старинные пивнушки, слушали говор горожан.

Конечно, прогуливаясь сегодня по Москве, ты слишком далеко будешь от той Москвы, какой была она, скажем, в XVII или в XVI веке. Но все-таки от тех времен остался Кремль, остались палаты бояр Романовых, дом Малюты Скуратова, храм Василия Блаженного, Лобное место, башня, церкви, монастыри, и если прищурить глаза, чтобы не так яростно в них врывалась современность, если при этом еще и пофантазировать, то кое-что и предстанет перед тобой из тех времен далеких. Вот так же фантазировали и щурились мы в Стрэтфорде-на-Эйвоне, дабы в какой-то мере увидеть, почувствовать эпоху Шекспира, представить самого Шекспира на улицах этого провинциального городка. И река Эйвон, должно быть, не слишком изменилась за четыре столетия, и канал с его дряхлой плотиной, и пятисотлетний, поросший зеленью мост стоит, как стоял в ту пору, и башня старой, очень старой церкви святой Троицы – Holy Trinity Church отражается в недвижной зеленой воде, как отражалась и лет шестьсот-семьсот назад, хотя воды этой утекло, видимо, достаточно много; и в этих пивнушках трудовые люди сидят перед бокалами пива так же степенно, тихо, раздумывая над сложностями и трудностями жизни.

Нет уже, правда, за городской окраиной дремучего Арденнского леса (тезки того, что во Франции), куда ежегодно стрэтфордцы сходились первого мая на праздник Робин Гуда и разыгрывали в его память сценки из легендарной Робингудовой жизни. Повывелись в окрестностях городка, не скачут по утрам конно и не едут колесно знатные и могучие герцоги и графы; остались их ветшающие замки вроде Варвик-Кастла или того, которому имя Кенильворт и которым во времена Шекспира владел блистательный временщик Елизаветы граф Лестер. В недалеко расположенном Ковентри, разбитом немецкими бомбами, вместо известного старинного собора несколько лет назад возведен новый, ультрамодерный.

Мало, мало осталось от шекспировских времен, как, впрочем, повторяю, мало осталось у нас от времен Ивана Грозного или тишайшего Алексея Михайловича. Но что осталось, что сохранилось, то волнует приезжего и впечатляет.

Назавтра, склонив головы, мы стояли возле серых каменных надгробий в церкви святой Троицы – Тринити, под которыми три с половиной века покоится прах Вильяма Шекспира, его жены Анны и любимой дочери Сусанны. Старыми английскими литерами на старом английском языке стихотворная надпись, выбитая в камне, обращается к живущим с просьбой не трогать, не беспокоить прах поэта. Не лазайте, мол, под плиту ни по каким поводам. Она помогла тому, что могилу Шекспира не перенесли в Вестминстерское аббатство, в Лондон, о чем не раз заходили разговоры; она пока что охраняет прах великого драматурга от искателей его рукописей. Хотя как раз она, надпись эта, и возбуждает фантазии искателей. С чего бы, дескать, Шекспир, которому некоторые приписывают эти предупреждающие стихи, стал бы принимать подобные охранительные меры? Явно, что забрал с собой все черновики.

Слева от могил, в стенной нише, – скульптурный портрет Шекспира. Смотришь на него и думаешь: жаль, чертовски жаль, что при жизни этого человека никто не понял его бессмертия и ни одна талантливая кисть, ни один гениальный резец не запечатлели подлинный образ его для грядущих поколений. Остались два или три портрета неведомых живописцев, возможно, просто любителей. Причем один из них, как полагают, выполнен уже по гипсовой маске, снятой с покойного. Да вот кто-то слепил из глины этот аляповатый бюст. Слепил и раскрасил. Но и за это спасибо. Лепил, должно быть, человек, видевший Шекспира живого. Он передал и подтверждаемый в письменных воспоминаниях карий блеск глаз поэта, и светло-русый цвет его волос, овал лица, его черты, характерную бородку.

Вот так завершился земной путь великого англичанина – от комнатки в доме на Хенлей-стрит до церкви святой Троицы – Тринити, каких-нибудь несколько коротких сотен метров.

Но как бесконечен путь его творений через века, через сердца и души, через океаны и материки, через крутые смены общественных формаций и государственных устройств! Если он не был нужен и не нужен обывателю, то тот, кто борется, кто ищет дорог в будущее, кто мятежен и живет с огнем в груди, тому Шекспир – товарищ и друг. Случайно разве, что еще в первые дни революции, в годы гражданской войны Шекспира в Советской стране играли на подмостках красноармейских театров? Он помогал бороться и побеждать.

1963

Италия

На Сицилии работает интересный писатель Леонардо Шаша. Одна из его книг, «Сова появляется днем», была переведена на русский язык и хорошо встречена советскими читателями.

Чтобы повидать Шашу, мы с И.Ф. Огородниковой отправились в центральную часть острову поездом, состоявшим из нескольких обтекаемых вагонов. Поезд из Палермо понесся вдоль морского побережья с пугающей скоростью, за окнами замелькали рощи, рощи лимонов, лимонов, лимонов. Потом сквозь туннели, туннели, туннели он свернул от моря в сторону. Начались горы и косогоры, луга с чахлой травкой, голые камни. Среди камней на косогорах и кручах паслись овцы. Мне припомнился фильм о сицилийском крестьянине, который через такие же горячие каменные гольцы гнал отару своих овец, уходя от карабинеров, потому что нарушил какой-то местный закон; воды в горах не было, солнце палило, и овцы одна за другой дохли, пока не подохли все. Страшная картина. И вот вся увиденная в ней природа, вся та обстановка – въявь передо мной. Только овцы не падают, а, силясь избежать лучей солнца, стоят вкруговую тесными группками, опустив головы к земле, подставив солнцу спины и курдюки.

Не скажу, сколько мы миновали туннелей среди скал и ущелий, пока наконец не вылетели из одного из них, длиной километров в семь-восемь, на равнину возле города Кальтаниссетты, в котором живет Леонардо Шаша.

В доме Шаши нас усадили обедать. За столом были жена писателя синьора Мария и две его дочери. Старшая, Лаура, уже студентка, учится в Палермо, младшая, Анна-Мария, заканчивает школу.

Несмотря на известные языковые трудности, пошел интересный общий разговор. Леонардо Шаша скромен и мягок в манерах, в жестах, в словах. С ним спокойно, неторопливо, как-то надежно. Он родился на южном берегу Сицилии, в городе Агридженто. В Кальтаниссетту приехал когда-то учиться, да так и остался тут, сам став учителем. Первая его книга не была ни романом, ни повестью. В ней Шаша рассказывал о своем опыте обучения ребятишек. Увлекся историческими исследованиями. Рылся в архивах, в документах. Нашел материал об испанской инквизиции, жаловавшей когда-то Сицилию изрядным вниманием. Возник замысел новой книги – «Смерть инквизитора», – документального повествования о сицилийской инквизиции, которая последнее аутодафе, когда человека сожгли живьем, устроила не так-то уж и давно – в первой трети восемнадцатого века. Шаша вдруг помянул мафию, страшным деяниям которой в наши дни посвящена последняя, только что вышедшая его книга.

– Значит, мафия существует и действует?

– А как же! Это давняя организация на Сицилии. Когда-то она была совсем другой. Она зародилась как самооборона крестьян от феодалов. Но той мафии уже давным-давно нет. Под таким названием после объединения Италии, и, в частности, после присоединения к Италии обеих Сицилий в 1961 году, возникла иная мафия, уже более близкая к нынешней. Это была тайная организация националистов, постепенно превратившаяся в оружие феодалов против крестьян. Действовали мафиисты в ту пору только в деревне. А вот теперь они уже и в городах. В Палермо, например. Человек, неугодный мафии, жизни будет не рад, если она против него ополчится. Скажем, он нигде не сможет найти работы. Годами. Пока не покинет остров.

Дружелюбный, спокойный, Леонардо Шаша – отличный собеседник. Суждения его о жизни, о том, что происходит в мире, точны и ясны.

– Насчет тех молодых ваших писателей, которые под псевдонимами печатали за рубежом свои произведения? Что же тут сказать… Ну, во-первых, сам по себе поступок ваших инкогнитчиков не вызывает никакой симпатии. Если честный человек с чем-то не согласен, он высказывает это открыто. А если он позволяет себе иметь два лица, он уже нечестный человек. А во-вторых, я не читал их широко разрекламированных книжек. Таких книг, вокруг которых начинается политическая шумиха, я вообще не читаю.

Шаша с горечью говорит о том, как повсюду в мире буржуазная печать освещает советскую литературу.

– Собственно, о вашей литературе, о ваших произведениях там почти ничего и нет. Только политика, политиканство и окололитературные скандалы. Мы… вот я, мои товарищи, моя семья… никто из нас ничего толком не знает о советской литературе. На итальянский с ваших языков переводятся крохи и, мне думается, с каким-то особым, тщательным отбором. Вы страна особенная. Но вот этих ваших особенностей в том, что для нас переводят, мы не находим, не видим. Жаль, очень жаль.

Сам Шаша в большинстве пишет о своей Сицилии, о том, что является неповторимым сицилийским. Он превосходно знает свой остров, свой народ. От Шаши я узнал, что далеко не все сицилийцы выдерживают условия жизни на родном острове, далеко не у всех любовь к родине берет верх над трудностями жизни.

– Хотите знать: из нашей Сицилии, где сегодня, по официальным данным, всего-то миллионов пять жителей, за последние пяток лет выехали кто куда, на поиски куска хлеба, пятьсот тысяч человек. Десять процентов эмигрировало! Шутка? А с начала века по свету рассеялись миллионы сицилийцев.

– Миллионы?

– Да. Трудно людям живется, неимоверно трудно. Особенно крестьянам. Поездите по острову, поинтересуйтесь.

Я смотрю на обожженное солнцем лицо в крупных, резких чертах, на большие, тяжелые крестьянские руки, на то, как вместительные их ладони наотмашь рубят густой июльский воздух. А тот, кому принадлежат они, шагая от окон, за которыми под склоном берега изнывает в мертвом штиле синее Тирренское море, к окнам, распахнутым прямо в рощу лимонов на крутом каменистом подъеме в гору, читает гулкие, стреляющие стихи.

Читает он на сицилийском диалекте, и, пока это будет переводиться на итальянский, а затем на русский, у меня есть время припомнить недавно вышедшую у нас в Советском Союзе небольшую книжечку стихов хозяина дома над морем – Иньяцио Буттито.

«Я не поэт: мне соловьи претят, – вразброс вспоминаются задиристые строки, – и теплый ветер, лижущий траву, и листиков трепещущие крылья…я чужд поэзии, коль скоро это слово означает луну, зажженную, чтоб озарять влюбленных».

Литературные снобы заявления такого рода, как известно, встречают выкриками: да, вот именно – ты действительно не поэт, коль способен отозваться так о соловьях, о луне, о влюбленных, о пушистом снеге на Никитском бульваре; чувства твои неразвиты, тупы; бесталанен ты, братец, лучше куй что-нибудь там и паши, не оскверняй слух истинных ценителей словесной музыки своим звяком и браком.

Слыхал подобные выкрики, видимо, и сицилиец Буттито. Не зря же стихотворение свое он с откровенной полемической прямотой так и назвал «Я не поэт», страстно, по-бойцовски утверждая в нем дальше:

– Но если ты, поэзия, велишь звать из лачуг, для холода открытых, людей больных, задавленных, забитых и гнущих спину на чужих полях, что кровь и пот берут в уплату за корку хлеба и за горсть оливок; но если ты, поэзия, велишь из подземелий серных рудников исторгнуть плоть полуживых созданий, пожизненно приговоренных к аду (вот истинное вдохновенье!)…

Буттито прервал чтение стихов, взмахнул руками и стремительно, в полном соответствии со своим пироксилиновым характером, выскочил из комнаты.

О чем же он прочел только что? Когда был закончен перевод, я узнал, что его стихами изложена история рабочего-сицилийца, который, чтобы всей семье не умереть с голоду на родном острове, завербовался и уехал на угольные шахты в Бельгию. Прикопив там денег, он решил вызвать туда и семью. Жена, дети рады: скоро увидят отца; они садятся в поезд, переправляются паромом на материк, пересекают всю Италию и уже на севере ее, включив транзистор, чтобы послушать музыку, слышат известие о том, что при очередном взрыве или обвале в шахте, которые так часты в Бельгии, погиб их родной человек. Трагическая, страшная ночь в поезде, летящем сквозь темень в чужую даль…

Буттито верен себе: и тут нет ни соловьев, ни лун, ни листиков трепещущих, крыльев.

Пока хозяин где-то пропадает, я осматриваю его жилище. Постоянно он живет, собственно, не на этом зеленом клочке над морем, а в сельском трудовом городке Багерии, тоже неподалеку от Палермо. Здесь же его дача, врубленная в склон горы, здесь его лимоновая роща; здесь он любит побыть в одиночестве, пораздумать о нелегкой жизни сицилийцев, жизни того обездоленного народа, среди которого он родился шестьдесят пять лет назад. Его родная Багерия стала городком не так уж и давно. В те времена, когда Иньяцио носился по ее улочкам в толпе босоногих смуглых сверстников-мальчишек, она была деревней, славившейся тем, что в ней было много мастеров, сооружавших знаменитые расписные сицилийские тележки, в которые запрягают ослов и мулов. Тележки эти знамениты тем, что расписаны они пестро и очень сюжетно: тут тебе и сценки из Священного писания, и какие-то рыцарские истории, и преступников-то казнят на эшафотах, жгут кого-то, режут, венчают. Фон яркий – чаще всего красный или желтый. Отец Иньяцио Буттито тоже сооружал их, такие удивительные тележки.

Сквозь окна, километрах в двенадцати-пятнадцати по побережью, вижу белые дома Палермо, охватившего полукольцом обширную бухту; за бухтой, еще западнее Пеллегрино. Хожу вдоль стен, вдоль полок с книгами. Тут есть даже и на русском языке. Да, это стихи: Алексей Решетов, Иосиф Нонешвили… На стенах размещены рисунки друзей Буттито – Карло Леви и Ренато Гуттузо. Вот Иньяцио Буттито сфотографирован в обществе наших соотечественников – поэтов и прозаиков – за ресторанным столом где-то во Флоренции, куда они приезжали о чем-то спорить. Сидят все, кроме Буттито, поразительно мрачные, угрюмые, с белыми глазами.

Хозяин наш появляется вновь, неся в руках бутылки.

– По стакану местного вина! Кстати, то, что я вам сейчас прочел… – он разливает вино в зеленые бокалы, – это текст кантастории. Вы, конечно, слышали о нашей сицилийской кантастории? Ну да, понятно. Сейчас!

Он опять исчезает и приносит большой рулон, похожий на свернутую школьную географическую карту мира, которую обычно наклеивают на белую ткань, раскручивает его, и мы видим полотнище, разделенное на клетки, и в каждой клетке яркими красками в лубочной манере изображен какой-то пока нам неведомый, но острый сюжет: кто-то кому-то, озираясь по сторонам, передает пачку денег; кто-то собрал вокруг себя молодцов с кинжалами и ружьями в руках и, склонясь к их ушам, шепчет нечто, судя по их напряженным лицам, до крайности важное; в следующих клетках эти молодцы палят из своих ружей по толпе крестьян в горной теснине – кровь, убитые, плачущие женщины; потом какая-то комната, в ней раздумывающий человек; этого человека кто-то… Узнаём его: он тот, кто в одной из первых клеток протягивал пачку денег. А раздумывающий человек – тот, кто получал эти деньги, кто инструктировал молодцов и командовал ими в горах при нападении на крестьян… Так вот, раздумывающего, получавшего деньги, «кто-то», дававший деньги, убивает из револьвера.

Буттито ставит пластинку на проигрыватель, пластинка сильным, приятным баритоном, в сопровождении тревожно рокочущей гитары, поет об очень грустном, но пока нам неизвестном.

– Сейчас вы это слышите в грамзаписи, – поясняет хозяин. – А в натуре оно происходит иначе. Приезжают кантастористы – обычно их двое – в деревню на автомобиле, если имеют его, но чаще, понятно, на мотороллере или просто на поезде. Собирают людей, желающих послушать, – таких в деревне, да и в городах, всегда достаточно: кантастории у нас очень любят. Развешивают кантастористы вот такое полотнище с рисунками. Один поет, указывая указкой на должную клетку, другой аккомпанирует на гитаре. Но их может быть не обязательно двое, может и один все это проделать. Сюжеты кантасторий, как правило, или трагичны, или очень трогательны. Почти всегда они построены на местных, широко известных сицилийцам событиях. Это своего рода глубоко народный музыкальный передвижной театр. В переводе слово «кантастория» – это как бы «история, которая поется». Говорят, что у вас в Советском Союзе нечто подобное когда-то было.

– Да, бывало. «Живгазета», «живая газета». И пользовалась она большой популярностью.

– У всех народов такое было, – подхватывает хозяин дома. – Что ж, по-вашему, есть Гомер с его «Одиссеей», как не мастерский свод древних кантасторий?!

Буттито останавливает пластинку с ее печальной песней.

– Вы слушали историю знаменитого на Сицилии бандита Сальваторе Джулиано. Не зная нашего языка, вы, конечно, ничего не поняли и могли только оценить музыкальный настрой кантастории. Я перескажу вам ее своими словами.

Буттито отхлебнул глоток вина.

– В тысяча девятьсот сорок седьмом году, еще при министерстве Шельбы, в одном горном местечке, – оно называется Портелладелла Джинестра – была устроена крестьянами маевка. На поляну меж подступивших к ней скал собрались жители нескольких окрестных селений. Они пришли с флагами, приехали на повозках, на которых были припасы, чтобы после митинга подкрепить силы, с музыкой. И вот, когда люди уже сидели на земле, когда с большого валуна заговорили ораторы, из-за окружавших поляну камней ударили ружейные выстрелы. Вот смотрите: та женщина, схватившаяся за голову, – Это Епифания Барбато. На земле лежит ее сын. Он мертв, его сразили пули банды Джулиано. Епифания уже потеряла одного сына на войне. Теперь второй. «Бедные всегда виноваты, – рыдает мать. – Даже здесь. Почему так?» А вот другая женщина, которая лежит, окруженная пятью плачущими ребятишками… Маргарита Клишери. Ее убили, беременную шестым. Глаза, видите, открыты, но она мертва. Здесь точно воспроизведена действительность: Маргарита Клишери умерла именно так – с открытыми глазами, что особенно врезалось в память крестьян. Многих бандиты убили, еще больше ранили, и спокойненько ушли в горы.

– Ну, а другие картины – перед этой и после нее, – что означают они?

– Дело в том, что Джулиано не по своему почину напал на крестьян, праздновавших Первое мая. Его наняли для этого демохристиане, которые боролись против нараставшего влияния коммунистов в сицилийских деревнях. Хотели запугать крестьян, сорвать праздник. На одной из картин как раз и изображена передача денег вожаку банды. По поручению хозяев эти деньги вручает ему его родственник Пишотто, тоже бандит, состоявший в мафии и в то же время выполнявший задания министра внутренних дел. Дальше, как видите, этот Пишотто после нападения банды на маевку явился к Джулиано, когда тот скрывался в доме сельского священника. Вот Джулиано сидит там и раздумывает. Выстрелами из револьвера Пишотто убил его. Выполнил, таким образом, задание министра внутренних дел. Убить Джулиано понадобилось потому, что он (в чем-то бандит и министр не сошлись) грозился разоблачить тех, кто его нанял. А дальше получилось точно так, как позднее было после убийства президента Соединенных Штатов: Пишотто, убившего Джулиано, в свою очередь, засадили в тюрьму и там отравили. Концы, как говорится, в воду.

– Нельзя ли еще раз послушать эту пластинку? – попросил я.

Теперь, когда мне стало известно содержание кантастории о крестьянах, праздновавших Первое мая, и о разбойнике Сальваторе Джулиано, когда к каждой картине я мог приложить соответствующий текст, слушалось и смотрелось все совсем по-другому. Певец прекрасным голосом вел тебя по сицилийским дорогам и полям, подымал на каменистые кручи, заставлял плакать вместе с убитыми горем матерями над их павшими детьми, разделять неизбывное горе детей, оставшихся сиротами. Нетрудно было представить, какое воздействие кантастория эта оказывала на деревенских зрителей и слушателей.

Буттито водил меня по каменистым террасам на склоне горы над своим домом, показывал ряды лимонных деревьев, густо и грузно обвешанных крупными зрелыми плодами; рассказывал, сколько труда вкладывает он ежегодно в эту рощу, за несколько лет перетаскав на себе в гору тонны земли и удобрений, каждую весну, лето и осень перекачивая бесчисленные кубометры воды для поливки деревьев, а в итоге имеет одни убытки, потому что перекупщики за килограмм лимонов платят каких-нибудь сто лир, когда картошка на городских рынках стоит в два-три раза дороже.

Он зло поддавал ногой отличные плоды, от спелости упавшие на землю, горячился и шумел, но мне все думалось о той трагедии, которая одним майским днем разыгралась в Портелладелла Джинестра. Что-то уж очень характерное, типичное для сицилийской жизни чуялось в этой истории.

Пожалуй, нет такого иностранца, который, побывав в Риме, не знал бы, что такое Вилла Боргезе, и не постарался бы посетить эту «виллу». Виллой Боргезе у жителей Рима называется обширная зеленая территория, на которой в тени старых садов помещается не только собственно сама вилла, с ходом времени превратившаяся во всемирно известную галерею Боргезе, но и национальная галерея современного искусства Италии, и даже зоологический сад, и много других интереснейших учреждений и памятников.

На территории Виллы Боргезе немало и обычных жилых домов. По мнению римлян, тот, кто здесь живет, счастливец. Ему не надо выезжать за город: он и так среди зелени, дышит свежим, не испорченным бензиновой гарью воздухом.

Чтобы найти дом и мастерскую Карло Леви, надо прежде всего добраться до Виллы Боргезе. Шофер такси отыскал в огромном городе узкую, кривую, идущую в гору улочку Виа да вилла Руффо, поднялся по ней и затормозил возле дома № 31. Но хотя именно так, на этой улице и под этим номером, был у меня в блокноте записан адрес живописца-писателя, оказалось, что до его мастерской еще далеко. От дома № 31 надо было подниматься по старой каменной лестнице туда, вверх, под сень деревьев, на один из многочисленных холмов Рима (кто сказал, что их только семь?), и уже не смотреть на номера домов, расположенных под этой сенью, а спрашивать, где живет маэстро Леви.

Маэстро встретил нас в обширной мастерской, завешанной и уставленной готовыми и полуготовыми полотнами, этюдами и эскизами и тем всегдашним реквизитом, какой непременно присутствует в мастерской любого художника.

Собеседником Леви оказался превосходным. Покуда шла беседа обо всем понемногу, я вслушивался в его стремительную речь, вглядывался в его быстрые глаза, в энергичные жесты летающих рук. В Карло Леви было что-то сходное с Иньяцио Буттито, недаром два этих человека дружат много лет.

Жизнь Леви была нелегка. Советские читатели, знакомые с книгой его ярких, сильных очерков, объединенных общим названием «Христос остановился в Эболи», знают, что в края, о которых идет речь в книге, тридцатитрехлетний художник отправился не по своей воле. Медик по образованию, живописец по страсти, активный антифашист по убеждениям, он был в 1934 году арестован муссолиниевской охранкой и сослан в Луканию. Со временем, отбыв ссылку, он эмигрировал во Францию, затем вернулся, вновь был арестован, но отправлен уже не в ссылку, а в тюрьму и там поведал читателям о своем пребывании в Луканин, одну за другой развертывая в своих очерках картины жизни тогдашней фашистской Италии.

Очень интересна его книга «Слова-камни» – о Сицилии. Заговорив о ней, я постарался обратить мысль хозяина мастерской к тому, что меня интересовало.

– О, история в селении Вилльальба! – воскликнул он. – Эту историю я хорошо знаю. Очень хорошо. В том селении, когда произошло известное вам событие, жил дон Калоджеро Виццини, глава мафиистов округа, а может быть, и всей Сицилии. Могущественный человек! Это он вступил в сношения с американцами перед их высадкой на южном берегу. Без его воли, как без воли божьей, ни один волос человеческий не мог упасть в сицилийских горах и долинах. Но он был бездетен, и отсюда некий пунктик… – Рассказчик взял мою записную книжку, мое перо и принялся чертить. – Вот площадь Пьяццади Вилльальба в центре селения. Его, кстати, это селение, можно называть и городком, если хотите. Но мы о таких селениях говорим: деревня. А вы как хотите. Вот, значит, площадь. Вытянутая прямоугольником. Не велика, конечно: метров пятьдесят в длину, двадцать в ширину. В одном ее торце – тут – церковь, в другом – казарма карабинеров. Вдоль одной длинной стороны – дом дона Калоджеро Виццини, вдоль другой – два дома, принадлежащих семье родовитых либералов девятнадцатого века Панталеоне. Остановим внимание на этой семье. У них был сын Микеле Панталеоне. Это мой хороший друг, от которого мне все так подробно и известно. Вы правильно сделали, что нашли именно меня. Так вот, о пунктике дона Кало, как попросту звали Калоджеро Виццини. Не имея своих детей, он все внимание свое обратил на Микеле Панталеоне. Главарь мафии решил сделать из парнишки образцового мафииста, который бы впоследствии занял в мафии место вожака. Дон Кало наставлял Микеле в соответствующем духе, учил его обращению с оружием – словом, выращивал мафииста. А Микеле, в свою очередь, раздваивался. С одной стороны – дон Кало и мафия, с другой – семья с либеральными, добрыми, старыми благородными традициями. Сложно, да? Очень сложно. В тот день, о котором у нас, с вами идет речь, свободомыслящие люди Вилльальбы и ее окрестностей решили провести митинг на площади, вот на этой самой, которую я вам тут вычертил. Одним из главных организаторов этого дела был, конечно, товарищ Ликаузи, с которым вы вчера встретились. А надо сказать, что до того дня никаких публичных собраний во всей округе не бывало: мафиисты делали это невозможным. Прогрессивные круги учитывали такое положение и, чтобы избежать неожиданностей, снеслись с главой мафиистов. «Что ж, – ответил им местный вседержитель, – говорить говорите, что угодно, но чтобы и словом не поминались ни вопросы землевладения, ни мафия. А не то… Вы меня знаете. Слов на ветер я не бросаю».

Кто-то позвонил Леви по телефону, чтобы он немедленно куда-то шел. Он только развел руками.

– Всюду все равно не поспеешь. – И продолжал: – Перед началом митинга дон Кало приказал вынести ему из дома, стул и уселся на нем посредине площади. С палкой в руках. Положив ладони на ее набалдашник. Стали собираться люди. Поблизости от казармы карабинеров у стены дома установили вместо трибуны стол. Но людей, надо сказать, на площади было очень мало. Боялись. Чего? Мафиистов. Те с ружьями и пистолетами в руках стояли вокруг всей площади, прислонившись задами к стенам зданий, и, как гадюки, смотрели на каждого, кто появлялся на площади. Крестьяне жались в боковых улицах, да выглядывали из окон домов. А на самой площади, возле стола для ораторов, толпилась небольшая группка шахтеров, которых привел с собой товарищ Ликаузи. Итак, начался митинг. Первым оратором был приезжий университетский профессор. Он говорил о чем угодно – об истории Венецианской республики, о теории искусства, о жизни Бенвенуто Челлини, о непорочном зачатии, – только не о земле и не о мафии. Когда он закончил, дон Кало снисходительно похлопал в ладоши: все, мол, хорошо, приветствую такой митинг. Крестьяне, конечно, от этого осмелели – стрельбы нет, напротив, аплодисменты, – стали выходить из улиц, площадь заполнялась. Следующим поднялся на стол… Кто бы вы думали?.. Любимец дона Кало – Микеле Панталеоне. Тоже не говорил ни о чем прямо в лоб. Но все же в его речи прозвучали семейные либеральные нотки. Дон Кало едва стерпел такую вольность. Аплодировать не стал. Подошла наконец очередь вожака коммунистов – Джироламо Ликаузи. Он размахнулся на полную мощь. Это же замечательный оратор, трибун, подлинный народный вожак. Мафия в его речи была названа преступной организацией, названы были имена, факты преступлений. «Баста!» – выкрикнул дон Кало и поднял свою палку над головой. Мафиисты по этому сигналу открыли отчаянную пальбу: «Руки вверх!» Кто вверх, а кто и нет. Один из них с нескольких шагов, чуть ли не в упор, выпустил очередь пуль в Ликаузи. Тот выкрикнул свои знаменитые слова: «Стреляйте, стреляйте, я все равно отсюда не уйду!..» – схватился за грудь, за живот… и упал. Упал не на мостовую, а на подхватившие его руки. На чьи? На руки Панталеоне! Микеле Панталеоне. Воспитанник дона Кало подхватил вожака коммунистов, взвалил к себе на спину, и никто – тем более что все думали, будто бы оратор убит, – не успел и глазом моргнуть, утащил его за угол в боковую улочку. Затем выскочил оттуда снова на площадь и стал стрелять в воздух из пистолета, который у него был, как у каждого мафииста. Мафиисты удивились, поразились, прекратили стрельбу. А к тому времени раскачались и карабинеры, высыпали из казармы. Убитых в этой схватке не было, но до тридцати человек мафиисты ранили, некоторых очень тяжело.

– Значит, товарища Ликаузи спас Микеле Панталеоне?

– Да, Микеле. Но еще и то спасло, что, хотя Ликаузи был ранен в ногу, он схватился за грудь и за живот, прежде чем упасть. Он так хотел защититься от новых пуль. А бандиты подумали, что он уже убит.

Заканчивая свой рассказ, Карло Леви добавил:

– Человеку семьдесят лет, но огонь его не ослаб, не остыл. Послушали бы вы, как и сегодня выступает он перед крестьянами Сицилии! Он говорит с ними на их родном сицилийском диалекте, язык его образный, яркий, речь зажигающая. Это не книжник, не начетчик. Это солдат старой партийной гвардии.

Так чье же там царство, в сицилийских горах и долинах? – возвращался я все к той же мысли, – разбойники типа Сальваторе Джулиано еще сильны. Те, кто окружает Ликаузи и Итальяно, пока не владеют материальными средствами, которые утвердили бы их как хозяев страны. Но они властвуют в сердцах, в помыслах своих соотечественников. А в конечном итоге, как показывает история, это важнее и прочнее всего остального.

Цейлон. В доме мастера

Лил шумный цейлонский дождь. Не знаменитый тропический ливень, с любовью и прилежанием воспроизводимый американскими кинорежиссерами и европейскими романистами, при котором и в самом деле с улиц смывает не только людей, но и автомобили и даже дома, а именно дождь.

«Дворники» «Москвича» изо всех последних сил скребли ветровое стекло перед глазами Владимира Павловича, тщась суетливыми пригоршнями резиновых щеток расчерпать толстые слои пенящейся воды.

Владимир Павлович Байдаков не раз бывал в этом пригороде Коломбо и все же в потоках дождя, в быстро идущей вечерней темени никак не мог решить, в какую из улочек должны мы съехать с шоссе. Все они одинаково узкие, все валятся под уклон в непроглядно черную тьму и все скрыты дремучей зеленью пальм, бананов, папай, цветущих кустарников, от которых пахнет с такой массированной силой, с какой могло бы пахнуть только в оптовом складе парфюмерных товаров.

Несколько раз съезжали в те улочки, которые Владимиру Павловичу казались сколько-нибудь знакомыми, столько же раз выбирались обратно на шоссе, но Владимир Павлович не сдавался и упрямо нащупывал радиатором «Москвича» надобное нам направление.

В конце концов, сделав два или три замысловатых зигзага среди тесно столпившихся строений и изгородей, остановились у самого входа в дом, увитый ползучей зеленью. Возле порога, простирая над нами купол большого полосатого зонта, нас встретил тот, к кому и ехали, – господин Мартин Викрамасинге.

До этого вечера я не был знаком с крупнейшим писателем Цейлона, хотя несколько лет назад он гостил у нас в Советском Союзе, выступал на Третьем писательском съезде СССР и даже, как известно, опубликовал позже интересную книгу «Расцвет Страны Советов», основанную на материалах своей поездки.

Мы устроились, если пользоваться общепринятой европейской терминологией, в гостиной его дома – в просторной, полной воздуха комнате, одна из стен которой (две большие застекленные рамы) была раздвинута на полный размах, и прямо оттуда, из зелени, омываемой дождевыми потоками, к нам входило влажное тепло, пахнущее океаном.

Стучал дождь в крышу на высокой подставке, разгоняя своим ветром москитов, шумел вентилятор – фен, а на приземистом столике, вокруг которого мы расположились в креслах, призывно пестрели этикетками веселые бутыли разных форм и размеров.

– Вот ведь погода… – сказал хозяин. – Кости ломит. Не выпить ли нам виски или джина? Вы что предпочитаете?

В строю бутылок различались и такие, в которых содержался арак – крепкое, желтоватое по цвету цейлонское питье, перегоняемое из не раз мною помянутого выше тодди.

– Арак, конечно, – ответил я.

– Правильно, – одобрил хозяин. – Чтобы узнать незнакомую тебе страну, мало ходить по ее музеям, храмам и библиотекам, надо есть пищу, которую каждый день потребляет народ этой страны, надо пить ее напитки, надо воспринимать страну не только глазами и слухом, но и чувствовать на вкус, на запах, надо, чтобы весь ты участвовал в процессе познания. Что касается меня, то в Москве я пил водку, замечательную русскую водку.

Я всматривался в сухое смуглое лицо хозяина, будто вырезанное из темного полированного дерева, в его высокий лоб под отступившей назад белой шевелюрой, в его глаза, в которых то и дело, сбегая к губам, вспыхивала улыбка много повидавшего, много изведавшего, большого человека.

Разговор пошел о литературе, о нашей, русской, советской и о цейлонской. Под шум дождя беседа текла неторопливо, вращалась все время вокруг этой неисчерпаемой для нас темы. И чем дальше, тем больше становилось нам обоим ясно, что на Цейлоне до крайности слабо осведомлены о современной советской литературе, а у нас, в Советском Союзе, почти не знают современной литературы Цейлона.

Почему? Причины вполне очевидны и достаточно просты. Издатели из капиталистического мира не переводят на европейские языки произведения писателей-цейлонцев: сингалов и тамилов. А прямо с сингальского или тамильского мы переводить только-только начинаем, поскольку людей, не просто знающих эти языки, но и способных осуществлять литературный перевод с них на русский, у нас пока что один-два, не более. У цейлонцев же таких, кто мог бы переводить с русского на сингальский или тамильский, и вовсе еще нет: советская литература приходит на остров лишь в переводах на английский. И хорошо, если это переведено у нас добросовестно, непредвзято. Но таких книг мало. А то, что соизволит перевести с русского на английский капиталистический мир, оно будет так подобрано и отобрано, что может создать – и создает – самое превратное представление о нашей литературе. Капиталисты-издатели если издают, то издают только кое-что из русских классиков, стараясь представить дело так, будто бы после них в СССР и литературы-то никакой не было и нет; а если издадут современное, то непременно такое, которое по возможности оттолкнуло бы зарубежного читателя от нас. Это будут «Иваны Денисовичи», «Киры Георгиевны», потерянные мальчики и девочки, таежные одиночки, то есть добровольно отбрасывающая самое себя на полсотни, а то и на сотню лет назад третьестепенная литература, после которой снова надобны книги, подобные книгам Горького, Серафимовича, Гладкова, Фадеева, чтобы вновь выбраться на дорогу социалистического реализма. Из нашего современного капиталисты издают главным образом лишь то, от чего пахнёт вдруг нео-Арцибашевыми, неографами Амори, нео-Вербицкими и всяким иным неостарьем.

Мартин Викрамасинге – выдающийся мастер слова, один из зачинателей современной, новой цейлонской литературы, ее патриарх. А что знаю о нем я?

Да, конечно, я о нем знаю. Знаю, например, что родился он 29 мая 1891 года, что учился в Коломбо, где примкнул к кружку прогрессивной интеллигенции, выступавшей за возрождение национальной культуры, что начал печататься в 1910 году, автор десяти романов, нескольких сборников рассказов, трех пьес, многих работ по вопросам литературы и культуры Цейлона. Знаю названия его романов: «Мираж», «Сита», «Времена богини Кали», «Меняющаяся деревня»… Но это же все из энциклопедических словарей (спасибо им), из немногих, весьма-таки скудных статей и газетных заметок. Понятно, это тоже кое-что составляет и кое-что означает. Но о писателе по-настоящему можно узнать вовсе не из того, что пишут о нем, а по его собственным книгам, по тому, что пишет он сам. А что я смог прочесть, переведенное на русский язык? Повесть «Грязный остров», выпущенную у нас в 1959 году под названием «Тайна Змеиного острова», и годом раньше вышедшую книжечку рассказов. Притом и переводы тех книг не больно хороши, и примечания к тексту такие, что способны лишь сбить читателя с толку. Слово «игуана», скажем, было бы и без пояснений понятно любому, кто хотя бы лет семь учился в школе и знакомился по самому первичному учебнику с миром животных. Но вот в книжке рассказов читателю объясняют: «Игуана. Плод с чешуйчатой кожурой, напоминающий ананас». Даже не встретив на дороге эту игуану, как встретили мы ее недавно, путешествуя с Питером Кейнеманом, можно припомнить по вышеупомянутому школьному учебнику, что это не плод все-таки, а ящерица. А если и плод, то плод полнейшего небрежения в работе. Или что дает пояснение: «Кадян. Дерево с крупными листьями»? И наш клен и наш каштан – деревья с крупными листьями. Что же, они родные братья с кадяном? Ведь жил же в Швеции великий систематик животного и растительного царства Карл Линней, обратиться бы к нему, назвать семейство, род, вид, к которым принадлежит кадян, и читатель получил бы отчетливое представление об этом тропическом дереве. Все знать, конечно, невозможно, и все же коэффициент незнания, когда представляешь читателю жизнь другой страны, надо сводить до минимума. В горьковской газете я прочел однажды заметку за подписью научной сотрудницы о том, как в Горьком в дар с Цейлона получили книгу одного из цейлонских авторов. Научная сотрудница сообщает читателям газеты, что книга написана на языке хинди, что издана в городе Марадане и принадлежит перу известного цейлонского горьковеда. Я знаю автора этой книги. Это тот журналист, который рассказывал мне о зубе Будды. Уж если кто и горьковед на Цейлоне, то совсем не он. Горького он помянул в своей книге попутно, путешествуя по нашей стране. Притом, если бы ему сказать, что он пишет на хинди, автор здорово бы веселился, так как родной его язык сингальский, как и полагается сингалу. А что касается города Мараданы, то это не город, а одно из мест цейлонской столицы Коломбо.

Так в двадцатистрочной заметочке нагромождены горы ошибок.

Список подобной путаницы можно продолжать и продолжать. Один наш советский путешественник, судя по всему, симпатичный человек, в своей книжечке, выпущенной издательством «Наука», называет Цейлон республикой, а в издательстве не считают нужным его поправить. Другой путешественник название торговой фирмы «Елефант хауз» переводит с английского как Дом слона. Есть Дом пионеров, Дом архитекторов, Дом малютки. Почему бы не быть Дому слона?

Но кого в этом винить? Некого. Разве только то обстоятельство, что мы, советские люди, и цейлонцы еще очень и очень мало и плохо знаем друг друга. Нас разделяют многие барьеры, в том числе и такой труднопреодолимый барьер, как языковый.

Но как бы там ни было, при всех несовершенствах перевода и «Тайну Змеиного острова» и книгу рассказов Мартина Викрамасинге я читал с огромным интересом. Особенно меня поразила повесть. Поразила она тем, что, читая ее, читая о жизни и привычках цейлонских мальчишек, я вспоминал свой родной Новгород, отстоящий от Цейлона по крайней мере на девять тысяч километров. Было такое ощущение, какое испытываешь, читая и Марка Твена – его «Тома Сойера», его «Гекльберри Финна». Если за дело берется мастер, его перо, отбросив все лишнее, случайное, из тысяч черт и штрихов жизни отберет такие, которые непреходящи, характерны, неповторимы и вместе с тем вечны. Мальчишки на Миссисипи, на южном океанском побережье Цейлона или на берегах древней русской реки Волхов – всюду мальчишки, носят ли они трусы или саронги, сражаются ли с гадюками или с кобрами, видят ли ежедневно коров или буйволов, слонов в зарослях сахарного тростника или соседских облепленных репейниками коз.

Позже, у меня дома, в Москве, я сказал Мартину Викрамасинге о том, что герои «Змеиного острова», удравшие от родителей и обосновавшиеся на островке среди тропических зарослей, некоторые ситуации повести напомнили мне о Томе Сойере и Геке Финне. Он улыбнулся, ответил:

– Должен честно сознаться, может быть, это обеднит мою биографию, но «Том Сойер» мне в руки так никогда и не попался, прошел мимо. Бывает! – Он развел руками. – А Гека я очень любил, очень, и действительно, вы правы, кое-что в «Острове» навеяно марктвеновским Геком.

Я спросил, а не автобиографична ли повесть.

– Да, конечно. В ней много автобиографичного. Но ключ к «Острову» – повесть в рассказах «Наша деревня». К сожалению, ее нет не только на русском, а даже и на английском. В ней автобиографично почти все. Это история деревни, в которой я родился, а следовательно, и моя история, история моего детства, юности.

Разговор такой, повторяю, состоялся позже, в Москве. А тогда, в доме господина Мартина, я вспоминал «Змеиный остров» и всматривался в острое, живое лицо хозяина. Мы расспрашивали друг друга обо всем, что нас интересовало. Сверх сведений, почерпнутых из энциклопедических изданий, я узнал, что деревня, в которой он родился, расположена на самом юге Цейлона, за старинным городом-крепостью и портом Галле, основанным еще во времена голландского владычества; что нам с Питером Кейнеманом, когда он возил меня в Хиккадува плавать среди коралловых рифов, оставалось совсем немного до тех интересных мест; и еще узнал я, что родная Мартинова деревня носит название Коггалы.

– Коггала, – сказал он, – это по-нашему «журавлиный камень», «скала журавлей». Я хорошо помню, как на поднявшейся над рекой Коггалаоей каменной скале большими стаями собирались спокойные, мирные журавли… – Он помолчал. – А теперь там одно воронье. Во время войны и еще довольно долго после нее на тихие воды Коггалаои садились английские гидропланы и навсегда распугали журавлей. Журавль – философствующая птица, журавль не любит войны. Это воронью смерть – радость. Воронье всегда там, где люди бряцают оружием. Такое бряцание сулит воронью поживу. Но, может быть, журавли еще и вернутся? – Он, кажется, спрашивал об этом у меня.

По книгам Мартина Викрамасинге, поскольку он всегда пишет подлинную жизнь, каждый может представить себе его биографию. Отец его – сельский чиновник и мелкий землевладелец. Много мальчику семья дать не могла, но она и не оставила его без образования. Грамоте учили в Коггале, у сельского учителя. Вокруг были реки, болота, джунгли, полные птиц, разного зверья. Вокруг жили люди, жили трудно, борясь за существование. Познание грамоты шло одновременно с познанием окрестной природы, жизни людей деревни: бедных, выбивавшихся из сил, средних по достатку, постоянно боявшихся его потерять, и богатых, у которых только и мысли было, как бы еще больше, еще больше, еще больше нажить денег.

Потом мальчик был отправлен в одну из школ Галле, а затем, спустя семь лет, – и в Коломбо. Строгий и требовательный буддийский монах надолго стал его наставником в изучении древних, полных затейливых историй и мудрых наставлений цейлонских хроник «Махавамсы» и «Дипавамсы», всей существовавшей к тому времени сингальской литературы, родного языка, бесчисленных преданий, сказаний, богатой, тонкой, глубоко самобытной культуры Цейлона.

А еще дальше – самостоятельная борьба за хлеб насущный. Молодой человек пошагал по изнурительной служебной лестнице, и поныне чрезвычайно типичной для образованных людей на Цейлоне: клерк в торговой фирме, кассир, управляющий конторой. Вместе с тем возникало то, что в конце концов человека, одаренного этим от природы, рано или поздно захватывает всего без остатка: желание писать. Мартин пошел в журналистику, стал пробовать себя в литературе. В те времена современная сингальская литература только-только возникала. Специалисты пишут, что первым современным сингальским романом – после многовековых уходов в религиозные мотивы – был роман А. Симона де Сильвы «Мина», опубликованный в 1905 году. За ним следовали роман Пиядасы Сирисена «Джаятиса Розалина», восставший против порабощения Цейлона англичанами, и роман В.А. Сильвы «Шрилатха». Сразу же за ними, в 1914 году, вышел и первый роман молодого Мартина Викрамасинге «Лила».

– Давно, давно было дело. Очень давно. – Мой хозяин, щурясь, как бы смотрит в прошлое, что-то пристально рассматривает там.

А там было неимоверно трудно. И ныне, когда Цейлон перестал быть английской колонией, приобрел известную самостоятельность, и сейчас ни один из цейлонских писателей, кроме их патриарха, не сможет прожить на литературный гонорар. Молодой цейлонской литературе не просто единоборствовать с потоком дешевых и массовых книг на английском языке, устремляющимся сюда из Англии и США, книг, на обложках которых – люди в масках, с кинжалами и кольтами, полуголые вампирши, вставшие из гробов покойники, юные отцеубийцы и старые пожиратели детей.

На острове несколько сотен тех, кто причастен к литературе, кто пишет, стремится писать. Но только один из них, Мартин Викрамасинге, – да, это факт – способен жить на свой писательский гонорар. Остальные должны непременно где-то служить, где-то работать; наилучший вариант, если это работа в газетах.

Однажды ко мне в гостиницу «Тапробана» пришел очень приятный, жизнерадостный молодой человек. Улыбаясь, он рассказал такую, в общем-то очень грустную, историю. В течение нескольких лет он работал над двумя книгами рассказов. За каждую книгу издатели уплатили ему по пятьсот рупий. А находясь на службе по сбору налогов, он получает ежемесячно шестьсот пятьдесят рупий. Как же тут быть? Служба не по душе, мешает его литературной деятельности, а отдаться полностью литературе – значит жестоко бедствовать.

– Все-таки я принял решение бросить службу, – сказал он. – Я уже начал приучать себя к лишениям. Я не стал курить. Я не стал выпивать. Я отказался от европейской одежды, которая дороже нашей, национальной. Я много от чего отказался во имя того, чтобы полностью отдаться любимому делу. Теперь и жена поддерживает меня в этом, хотя вначале очень горевала, предвидя впереди только трудности.

Так обстоит дело даже сегодня. Что же говорить о тех временах, когда начинал свою литературную деятельность Мартин Викрамасинге, когда Цейлон был колонией, когда молодой писатель проходил «лестницу» литературной карьеры, начав ее с репортерства, дойдя постепенно до поста заместителя редактора и, наконец, редактора и поныне существующей газеты «Динамина», когда сплошь и рядом были возможны истории, одна из которых случилась, например, с ним в бытность репортером. Выполняя редакционное задание, цейлонский журналист Мартин Викрамасинге ехал в пригородном поезде из Коломбо. В том же самом купе сидели английские солдаты. Поглядывая на них, он курил сигару из черного табака, выращиваемого на севере острова, в окрестностях Джафны. Этот табак действительно не слишком ароматен, что правда, то правда, но на импортное курево у Мартина денег не было, что делать.

– Эй, ты! – сказал один из солдат. – Выбрось свою вонючую дрянь за окно. Дышать невозможно.

– В соседнем купе есть свободные места, – внешне спокойно, но кипя от внутреннего возмущения, ответил будущий писатель, рискуя сам быть выброшенным за окно вместе с сигарой.

Каждой своей статьей, каждой новой книгой он мужественно сражался за национальную независимость, за родную сингальскую культуру, все свое творчество посвящая народу, который его породил. И нечего удивляться тому, что, когда национальная независимость пришла, когда широко развернулось дело народного просвещения, книги Мартина Викрамасинге стали в народных школах одним из основных пособий изучения сингальского языка.

Мартин Викрамасинге никогда не стремился и не стремится своими произведениями развлекать читающую публику. Известно, что его первый роман, «Лила», не имел должного успеха. Почему? Да потому, что в те времена круг читателей был до крайности узок, и состоял он именно из тех, против кого, в сущности, молодой писатель и направлял свое первое большое произведение.

– В «Лиле» я попытался выступить и против тех, кто слишком цепко держался за наше средневековое национальное прошлое, не видя вокруг прогрессивного нового, и против безудержных «западников», сторонников повальной европеизации. – Мартин усмехнулся. – Народ-то меня, пожалуй, и понял бы, да он еще не умел читать. Верхушка, конечно, тоже поняла, да ей это не пришлось по вкусу.

Как народ воспринимает и понимает творчество Мартина Викрамасинге, мне помог увидеть, ощутить Питер Кейнеман. Он заехал однажды за мной в «Тапробану» и повез на одну из первых демонстраций одного из самых начальных произведений только-только нарождающейся ныне цейлонской кинематографии. Это был фильм по роману Викрамасинге «Меняющаяся деревня».

Картину показывали в кинотеатре рабочего, трудового района Коломбо. Весь зал плотно заполнился рабочими порта, фабрик и фабричонок, мелкими служащими всяческих контор и конторишек. Было жарко, душно, хотя под потолком во время коротких перерывов между частями с пропеллерным гулом вращались лопасти многочисленных фенов. Но зрители претерпевали и жару и духоту: их захватывала знакомая им жизнь, развертывавшаяся на экране. Перед ними на этот раз не было лихих ковбоев Аризоны или гангстеров Нью-Йорка, обычно властвующих на экранах Коломбо, а были они сами, цейлонцы, до жизни которых кино пока что по-настоящему не снисходит. На глазах у зрителей распадалась патриархальная сельская семья, проживающая в той самой деревне, где родился автор романа, в семью входило новое, молодежь училась, шла в город – учиться дальше, работать, старики, не воспринимая новшеств, доживали свой век в родных местах. Зал то замирал в напряжении, то взрывался аплодисментами, вздыхал с облегчением.

Недавно у нас переведена и выпущена в свет книга Мартина Викрамасинге «Последний век» – трилогия, в которую входит и роман «Меняющаяся деревня». Это превосходная книга, стоящая в ряду лучших произведений мировой реалистической культуры. Читая ее, следя за развитием характеров героев, за ходом их трудных, сложных судеб, как бы перечитываешь страницы истории цейлонского общества первой четверти нынешнего века.

Одни бунтуют против той – и материальной и духовной – зависимости, какую для цейлонцев установил полуторавековой колониальный режим англичан; другие подобострастно служат колонизаторам, стремясь «выбиться в люди». От этого уродуются, калечатся души, сгибаются спины, тускнеют глаза.

Лишний раз убедился я там, в зале цейлонского кино, смотря фильм по одному из лучших романов Мартина Викрамасинге, насколько верны требования к искусству быть народным, служить творящим жизни и историю массам, а не пресыщенной кучке снобов. Мартин Викрамасинге с его народным творчеством в тот вечер властвовал в сердцах всех, кто смотрел на экран.

– Когда я пишу, – сказал мне Мартин во время одной из последующих наших встреч, – я никогда не вижу перед собой кислого лица критиков, которые потом будут брезгливо перебирать пальцами мои строчки, как это делают стряпухи на рынке возле лотков с креветками. Я вижу лицо читателя, простого человека-труженика, вижу его глаза, устремленные в книгу, его шевелящиеся губы: может быть, он читает еще по складам. Я ведь сам когда-то был именно таким, я все помню, ничего не забываю. Между прочим, вы, русские, помогли мне найти верную дорогу в литературе. В тысяча девятьсот двадцатом году я впервые прочел Льва Толстого. Это была «Анна Каренина» на английском языке. Закрыл могучую книгу на последней странице и почти физически ощутил: какая же препустейшая литература валом валила к нам в те времена через океан из Европы, и прежде всего, понятно, из Англии! Я не говорю, вы сами понимаете, о таких мастерах, как Филдинг или Теккерей, и им подобных. Я говорю о новой европейской, английской литературе – о пустом, ничем тебя не обогащающем массовом чтиве. Толстой открыл мне до того неведомый, огромный, богатый мыслями мир. И знаете, в чем еще выразилась его сила? Он помог мне увидеть и настоящих французов, до которых я как-то не доходил, привил вкус к настоящей, да, да, именно к настоящей мировой литературе.

За Толстым к цейлонскому писателю пришли и другие русские: Тургенев, Чехов, Горький… Каждый из них нес ему новое, удивительное, щедрое.

Строгими мерками мировой литературы, создавшей образцы подлинно народных произведений, мерит Мартин Викрамасинге работу своих коллег, писателей Цейлона. Добрые слова услышал я от него о профессоре Саратчандре – драматурге, литературоведе, фольклористе, о моем кандийском знакомом Гунадасе Амарасекаре, о многих других. Мартин пристально, придирчиво и по-отечески заботливо следит за их работой.

В тот первый вечер нашего знакомства мой хозяин, как это и водится у писателей, показывал мне свой рабочий кабинет. Небольшая комната, все стены в полках с книгами, удобный письменный стол и широко распахнутая – не дверь, а, как и в гостиной, вся стена, прямо в бушующую тропическую зелень. Хозяин останавливался возле полок, трогал корешки книг, рассказывал историю того, как он читал ту или иную книгу, какие мысли вызывало чтение, что он думает об авторе.

– Тут собрались не только мои друзья. Среди собравшихся есть и мои недруги, – сказал он без улыбки. – И когда я пишу, я вижу и тех и других. С одними иду рядом, с другими спорю, сражаюсь. Утром, рано, когда поют птицы, так хорошо думается!

– Мартин встает вместе с птицами, едва начнет светать, – поясняет все время присутствовавшая при разговоре жена писателя, женщина с доброй, светлой, застенчивой улыбкой, носящая прекрасное имя Према, что на санскрите означает «любовь». – Выпьет чашку крепкого чая – и за письменный стол. Пишет до завтрака.

– А потом она мне все переписывает. Иначе сам себя не разберу. Так, наверно, поступает большинство писательских жен? Не с Софьи ли Андреевны все началось?

Много, очень много написал Мартин Викрамасинге – писатель большого, вдохновенного трудолюбия. Его собратья по перу во всем мире могут ему только завидовать…

Одного американского миллионера спросили, как ему удалось добиться его огромного состояния. Он ответил: «Я ежедневно вставал на час раньше других». Может быть, всем, кто пишет, надо вставать вместе с птицами?

Иногда, как я заметил, Мартину Викрамасинге кажется, что он уже немолод, что ему незачем лезть в литературные и идейные схватки, что надо замкнуться и только писать, писать. Тогда он затевает, скажем, копку пруда возле дома, напустит в него пестрых экзотических рыбок, пытается уйти в созерцание этого микромирка. Но его общественный темперамент торжествует над слабостями возраста, берет над ними верх. Что бы он ни делал, в конечном счете получается непременно то, о чем он сказал: «С одними иду рядом, с другими спорю, сражаюсь». Несколько лет назад за книгу «О международном взаимопонимании» ему была присуждена премия филиппинского президента. Шестьдесят тысяч рупий. Деньги немалые. На Цейлоне литературным путем их заработать очень и очень непросто. Почему бы не воспользоваться возможностью укрепить материальные дела и не получить такую значительную сумму? Но Мартин сказал:

– Пока воздержусь. Вот если вы не перемените своего намерения после того, как выйдет в свет моя новая книга – о Советском Союзе, над которой я сейчас работаю, тогда, пожалуйста, вернемся к этому вопросу.

Книга «Расцвет Страны Советов», над которой он работал, вышла. О премии филиппинского президента, понятно, разговора больше не возникало.

– Боюсь, что они меня подкупают, – объяснил он свой отказ. – Мне совсем не все равно, каким путем зарабатывать деньги, нет!

Опыт жизни у этого человека достаточный, глаз его зорок. Понимая место такого писателя в цейлонском обществе, международное звучание его слова, его то и дело стремятся завоевать реакционные силы всевозможных мастей. То хотят втянуть в какое-либо литературное жюри, то в очередную затею бизнесменов-издателей, то в редактирование дурно пахнущих сборников. Мартин стоит твердо, покачнуть его невозможно. Разве лишь возникают вот такие временные ссылки на возраст, на недуги, когда он усаживается возле своего прудка и созерцает игру синих, золотых, серебряных рыбок, но из чего в конце концов вдруг возникает замысел очередной полемической, остро проблемной статьи. Тогда рано утром вместе с пением пробуждающихся птиц – за письменный стол.

– Я всегда жил своим умом и своими чувствами, – сказал он мне. – Думаю, что с самых мальчишеских лет. Когда родители вздумали меня женить на одной богатой девице, у них тоже ничего не вышло. Я ее не любил. Я полюбил вот кого! – Он охватил рукой за плечи госпожу Прему. – Я бегал к ней из своей Коггалы за три мили в ее Каталуву. И наперекор им, родителям – родителям! – не то что каким-то политическим и литературным комбинаторам, я женился не на той, богатой, а на этой. Так хотело сердце.

– А ты помнишь нашу свадьбу? – стесняясь, спросила госпожа Према.

– Как не помнить! Это произошло ведь совсем недавно. Каких-нибудь сорок лет назад. Ты была в белом сари…

– Верно, верно! – Госпожа Према смущается все больше. – Это было очень красивое сари.

Мартин Викрамасинге – веселый человек, он любит жизнь со всеми ее радостями. Я спросил его как-то, не мешает ли ему его буддийская вера, его буддийская религия. Это было у меня в номере, в гостинице «Тапробана». Под потолком вращался фен, с океана дышало йодистой влагой. На столике дымился чай в чашках.

Мартин думал долго, молчал, ерошил пальцами белые волосы.

– Если говорить о буддизме по-настоящему, то разговор это бесконечный, – сказал он наконец. – Буду краток. Для меня Будда и буддизм не система догм и религиозного ритуала. Это система созерцания мира. В этой системе много ценного, в частности, для того, кто занимается литературой и искусством. Страдание, которому так много места отведено в буддизме, – источник эмоций, а следовательно, и искусства, так как искусства без эмоций быть не может.

Он сжался в гостиничном кресле, его мучили какие-то боли, но он преодолевал их, не поддавался им, они только обостряли его мысль. Я вспомнил рассказы о Толстом, о том, как Толстой особенно любил работать, когда был нездоров, когда сидел за столом с повышенной температурой, укутавшись в одеяло, отрешась от всего, уйдя от внешнего мира, от всех его раздражителей.

Каждый задумывающийся над смыслом жизни, а не просто проживающий ее быстро летящие дни, ищет своего бога, который вел бы его по лестнице жизни вверх, к свету, к солнцу, не дал бы юркнуть под эту лестницу, к корыту, и там самодовольно захрюкать над тюрей. Я встретил на Цейлоне человека, который начал с буддизма, со служения Будде, а пришел к коммунизму, стал убежденным последователем коммунистических идей переустройства мира на земле. Беспокойство, искание, они чаще всего выводят людей на верные жизненные дороги. Самоуспокоенность, самодовольство не приведут никуда, это ход в тупик.

Наша первая встреча с Мартином Викрамасинге ознаменовалась невероятной силы грозой. Дождь на улице прекратился было на какое-то короткое время; в черни ночи замелькали, искрясь, светлячки, будто кто-то рассеивал в воздухе голубые с золотом блестки. Но затем одна за другой зазмеились молнии, и небо заревело ревом океана при двенадцатибалльном шторме. Полетели пробки из электропредохранителей, гас свет, выключался фен. Казалось, дом раскалывается на части, блеск молний бил по глазам, слепил, все гудело. Стонали, изгибаясь, деревья за порогом дома, ветер рвал листья и мокрые швырял в комнаты.

Мы выпили еще по стопке арака, раз уж такое дело вокруг, и за поздним временем пора было ехать. Гостеприимному хозяину надо было отдохнуть. До рассвета, до той поры, когда запоют птицы, когда его позовет к себе письменный стол и когда с чашкой крепчайшего чая придет к нему его верная, преданная Любовь.

Арсений Замостьянов

Набат Всеволода Кочетова

110 лет назад на новгородской земле, в семье унтер-офицера, родился Всеволод Анисимович Кочетов.

Так случилось: он стал самым одиозным писателем второй половины ХХ века. Ему часто отказывали в таланте, но считали лидером охранительного направления советской культуры. Либерально настроенные коллеги демонизировали писателя. То и дело проклинали. Многие задолго до смерти писателя с наслаждением заставили бы его навсегда замолчать, да и он всегда был не прочь на чужой роток накинуть платок, если этот роток изрекает нечто антисоветское.

Кочетова часто вспоминают как «душителя свободы», резкого, авторитарного литературного начальника, который устраивал преувеличенно жесткие разносы неблагонадежным писателям. И конечно, как главного редактора журнала «Октябрь», который противостоял оттепельным явлениям в нашей словесности и не только в ней, нередко прибегая к жесткой стилистике. Противостояние «Октября» с «Новым миром» Александра Твардовского обернулась самой настоящей литературной войной – более яростной, чем схожие кампании XIX века. Все это можно оценивать по-разному, но отрицать бессмысленно. Но, быть может, главным было другое?

Ленинград

Война. Блокада. Беспартийный Кочетов – корреспондент «Ленинградской правды» – признан негодным к строевой службе. Он становится армейским репортером: стыдно отсиживаться в редакции. Бывал на грандиозном строительстве укреплений, разговаривал с бойцами, с ополченцами, выискивая материал для статей. Объезжал на «Форде» армейские части – конечно, почти ежедневно мог погибнуть, о чем вспоминать считал недостойным. Потом, после конфликта с главным редактором, он перешел во фронтовую газету «На страже Родины». Словом, прослужил в Ленинграде всю войну. Кочетовские записи военных лет (позже изрядно подредактированные автором) «Улицы и траншеи» и повесть «На невских равнинах» надо бы читать и в наши дни. Ленинградская блокадная тема придает трагического благородства и прозе, и стихам.

Но заметным именем в литературе Кочетов стал после выхода романа «Журбины» в 1952 году. Это действительно была большая удача – возможно, он так и не превзошел уровень этого романа. И фильм Иосифа Хейфица «Большая семья» вышел таким живым и колоритным вовсе не вопреки литературной основе. Конфликты там вроде бы вполне предсказуемые, даже шаблонные. Старое и новое. Честная скромность и павлинье зазнайство. Канонам соцреализма Кочетов следовал строго: отстаивал прогрессивные технологии, прославлял рабочий класс, который, несмотря на добродушный конфликт отцов и детей, остается монолитным. Но есть и эмоциональный накал, и народный юмор, и понимание того, как работает огромный коллектив. Если попытаться реконструировать идеологию этого романа, то окажется, что Кочетов уже тогда, как футбольный арбитр, показывал «желтую карточку» советской интеллигенции. Видел ее избалованность, привычку к приличным зарплатам, к удобным и элегантным костюмам. Самоуспокоенность и самоупоенность. А нам, чтобы достичь настоящих высот, нужно еще много и напряженно работать – как это делают Журбины, рабочая династия корабелов.

С тех пор Кочетов стал литературным начальником – союзписательским деятелем, главным редактором газет и журналов. Иногда он напоминал инквизитора, по крайней мере адепта красной веры, ее служителя. Ершистого, не всегда следующего партийной дисциплине, чаще охваченного собственными идеологическими догадками. Его первая должность – секретарь правления Ленинградской писательской организации, одной из самых проблемных в Союзе. Кочетов считал, что критиковать можно и нужно всех – и он не побоялся поднять голос против «священной коровы», сталинской лауреатки Веры Пановой – писательницы, несомненно, талантливой. Ее новый роман «Времена года» Кочетов счел «мещанским» и не умолчал об этом. Панова даже жаловалась на него в Москву.

В конце концов, транзитом через «Литературную газету», его, по инициативе одного из главных идеологов страны Михаила Суслова, назначили главным редактором литературного журнала «Октябрь». Там Кочетов получил свободу действий. В системе сдержек и противовесов, которую создавал Суслов, он играл важную роль – левого охранителя, вечного возмутителя спокойствия в литературном болотце.

Он выступал за консерватизм по-советски: зашторить окна, закрыться от вредного влияния из вне, перевоспитать шалунов, которые расшатывают ситуацию… И выступал, конечно, не только с трибун, но и в книгах.

Прогрессивный секретарь

В романе «Секретарь обкома» Кочетов впервые явно попытался продиктовать идеологическую повестку дня, очертить проблематику, главную злобу дня. Сюжет он для этого избрал вполне узнаваемый. Из газет. Рязанский секретарь обкома Алексей Николаевич Ларионов (у Кочетова – Артамонов) совсем недавно погорел на желании слишком рьяно «догнать и обогнать» Америку по мясу. Он пустил под нож все поголовье, лишь бы сдать побольше драгоценного продукта – и поначалу его даже наградили Звездой Героя Соцтруда. Но на следующий год сдавать было уже нечего, и Ларионов не вынес позора, застрелился. У Кочетова все происходит немного иначе, но ассоциации очевидны. Он поместил по соседству с владениями Ларионова область прогрессивного партийного секретаря Василия Денисова, в котором самые въедливые читатели угадывали перспективного партийного деятеля (и давно уже не секретаря обкома, а члена Политбюро!) Фрола Козлова. Хрущев в то время делал на него ставку. Хотя, думается, в этом романе Кочетов не был столь прямолинеен. Он критикует и почивающих на лаврах директоров явно сталинского замеса, и молодых модных поэтов в лице провинциального Евтушенко, задиристого, но пустоватого Птушкова. Денисову, как водится, поначалу не везет. Кажется, что он останется в тени Артамонова. И все-таки правда побеждает. Важно не только то, что это книга страстная и остро субъективная. Но и то, что Кочетов – сторонник сурового, боевого пути к коммунизму – на этот раз отдал должное и гуманистической стороне своей веры. К тому же история, в которой действуют большие начальники, сплошь члены ЦК, – нередко почти детективная, а иногда мелодраматическая – читалась не без досужего интереса. Как детектив. Любопытно же, что происходит на властном Олимпе. Желтой прессы в то время не было, а основательный роман вызывал доверие. Кочетов понимал, что идею нужно подавать в яркой обертке, иначе она превратится в холостой выстрел. О романе спорили, в том числе – в верхах. По-видимому, это и требовалось Кочетову: он стремился влиять на политику страны, на тактику построения коммунизма, в который верил. Экранизация прошла тише, чем можно было предположить, а в брежневское время этот фильм вовсе не показывали: слишком многое там соответствовало специфической проблематике хрущевских времен.

В наше время этот роман иногда называют «сталинистским» – по инерции. Кочетов в «Секретаре обкома» скорее искал новый управленческий стиль, подходящий для мирной жизни – не мобилизационный. Но есть в романе и осторожная критика хрущевских крайностей. Ведь тот же Ларионов-Артамонов – это и жертва, и характерное явление тех времен, когда власть сделала ставку на шумиху, на громкие проекты. Не зря осенью 1964 года, когда Хрущева критиковали, его называли не только волюнтаристом, но и «звонарем». Артамонов у Кочетова – несомненный звонарь.

На нас идут походом

В сентябре 1969 года Кочетов опубликовал в собственном журнале роман «Чего же ты хочешь?» – грандиозный фельетон пополам со шпионским детективом, в котором он постарался предупредить читателей и власть о том, что может представлять опасность для советской власти и слева, и справа. Он критиковал разом и брежневскую политику разрядки международной напряженности, и экономическое сотрудничество с западными странами (оно, замечу, бурно развивалось и в сталинские времена), и лукавое славянофильство, и, конечно, продажное западничество. Его взгляд на советскую действительность в этом романе, пожалуй, даже слишком мизантропичен. Положительные герои изображены бледновато, зато о наступлении вражьих сил рассказано громогласно.

«Чтобы отстоять Россию с ее иконами, надо было вешать большевиков. Теперь, чтобы спасти мир от коммунизма, надо, выходит, не только вешать большевиков, но и истреблять до ровного, гладкого места все русское. Работы прибавилось», – так рассуждают у Кочетова враги.

Хрущевским вольностям вроде бы пришел конец, но Кочетова не устраивала и брежневская идеология, замешанная на уважении к быту, к благосостоянию человека. Впрочем, это было продолжением сталинской довоенной программы. А кочетовская душа требовала аскезы и боя, требовала особого отношения к рабочему классу – в то время, когда брежневикам, вместе со всей страной, хотелось немного отдохнуть от батальных подвигов. Иначе партия могла просто надорваться… Этой опасности Всеволод Анисимович не учитывал. Он, вопреки многим мнениям, не будучи ортодоксальным сталинистом (да и существовала ли такая фракция в КПСС?), нередко ставил в пример молодым вертопрахам сталинские времена. Но ведь именно тогда одним из коронных образов пропаганды была «наша зажиточная жизнь». Уж Сталин-то точно понимал, что на одной аскезе державы не стоят. Необходимо и другое – массовое мороженое, парки культуры и отдыха, советский джаз, комедии, повышенные зарплаты и сниженные цены, «Жить стало лучше, жить стало веселее». Этого противоречия эмоциональный, увлекающийся Кочетов не чувствовал.

В своем романе Кочетов лихо ударил и по «русофилам». В романе есть недобрые шаржи на Владимира Солоухина и Илью Глазунова – на тех, кому Россия дороже Советского Союза. Первого он окрестил Богородицким, второго – по музыкальной ассоциации, Свешниковым. «Многие носятся теперь с этой их стилизованной Россией. Самовары, тройки, русская зима, русские блины, кокошники, медовухи… Облекая современность в псевдорусские формы, люди профанируют настоящее русское, подлинное русское… Подчеркнуто, с нажимом рассуждая о России, о русском, Богородицкий делает не доброе, а злое дело. Маслом кашу не испортишь! Но культура нации – не каша!», – таков был вердикт писателя, как показало время – достаточно прозорливый. Очень скоро (по историческим меркам) и Солоухин, и Глазунов начнут открыто выступать против советской власти с монархическими идеями.

Он показывал сплочение всех фронтов против советской власти, против которой действовали разом – белые эмигранты и их потомки, иностранные разведки, отечественные западники и отечественные националисты. Все идут походом на социализм. Оттенков он не показывал. Разнообразные враги противостояли «новым людям», которые построят коммунизм. От самых злых фельетонов «Крокодила» его роман отличался тем, кто Кочетов намеренно преувеличивал опасность этих «вражьих сил». Кричал о том, что вот-вот они придушат социализм, а вместе с ним и Россию. И это – во времена, когда Советский Союз мог чувствовать себя страной-триумфатором, в которой проживает народ-победитель.

Мало кому в ЦК мог понравиться этот роман, да Кочетов и не собирался вписываться в конъюнктуру. Его язвительно критиковали и почвенники, и, конечно, западники, даже умеренные. Брежневская идеология – это, прежде всего, попытка избежать острых углов, передохнуть после череды конфликтов и развиваться в прагматическом стиле, собирая все лояльное и полезное и от «правых», и от «левых» – конечно, избегая крайностей и радикализма.

Поддержка – и мощная – пришла из станицы Вешенской.

«Мне кажется, что не надо ударять по Кочетову. Он попытался сделать важное и нужное дело, приемом памфлета разоблачая проникновение в наше общество идеологических диверсантов. Не всегда написанное им в романе – на должном уровне, но нападать сегодня на Кочетова вряд ли полезно для нашего дела. Я пишу об этом потому, что уже находятся охотники обвинить Кочетова во всех грехах, а – по моему мнению – это будет несправедливо», – писал Шолохов Брежневу.

Роман – во вкусе того времени – предпочли спрятать под сукно. Отдельным изданием он вышел только в Белоруссии, по личному распоряжению Героя Советского Союза Петра Машерова, а потом его даже не включали в собрания сочинений Кочетова. Ставленники Брежнева предпочитали не раскачивать лодку. Кочетову даже пришлось распрощаться с высоким статусом в ЦК, но главным редактором «Октября» он остался.

Чем же так силен этот роман, почему его боялись? В то время в обширной и цветущей советской литературе Кочетов оказался чуть ли не единственным коммунистом, который видел, что развитой социализм нуждается в защите. Что все не так благостно, как кажется на первый взгляд. Что существует целый круг опасностей – с Запада и изнутри – от нашенских западников и славянофилов, которым давно надоел социализм. Прежде всего потому, что советские порядки мешают резкому обогащению, мешают образу жизни на европейский или на старорежимный царский манер. Во многом суровые прогнозы Кочетова оказались верны. Но тогда ему поверили очень немногие… По сути дела, в истории советской литературы он остался последним убежденным и бескомпромиссным коммунистом – по крайней мере, из крупных писателей. Правда, в большой политике бескомпромиссность, как правило, мешает. И даже Суслова – человека широких убеждений, с далеко не сонливым умом – крамольный роман Кочетова не удовлетворил. Он посчитал его чересчур злым.

Об этой книге

В этой замечательной книге собрана публицистика Всеволода Кочетова – за много лет. Его обнаженные мысли, прямая речь. Вы увидите и путевые впечатления советского писателя, и его впечатления от великих строек, которые Кочетов посещал регулярно. Получите достаточно полное представление о системе ценностей мыслителя, который, вслед за Лениным, превыше всего на свете ставил освобожденный труд, который, как известно, должен был стать «владыкой мира». Словом, увидите правду о великой стране, которую предали и распродали в 1989–1992 годах. И Кочетов предвидел, что советская власть находится под ударом. Этому посвящены самые яростные страницы его публицистики.

Кочетов всерьез верил в коммунизм, в необходимость всенародного строительства справедливого общества. Верил искренне, а не карьеры ради. Быть может, он был последним крупным советским писателем, не разменявшим этой идеи. И не сомневался, что писатели должны работать для общей пользы, для просвещения и строительства коммунизма – а не только для личного эстетического удовольствия. Определению этих ценностей посвящены, быть может, лучшие страницы кочетовской публицистики. Он видел, как нарастает давление на социализм и со стороны либералов-западников, и со стороны консерваторов, влюбленных в прошлое России и не чурающихся черносотенных зигзагов. Кочетов оценивал эти тенденции так: интеллигенция готова предать интересы народа. Видел опасность и говорил об этом напрямую. Читайте!

Уход и возвращение

В 61 год писатель покончил с собой. Слухов хватало с избытком: сломался, понял, что его дело проиграно. Все это, несомненно, фантазии. Его депрессия прежде всего была связана со здоровьем. Неизлечимая болезнь могла превратить его в бессильного инвалида. Борец не мог смириться с такой участью.

«Не будем преумножать количество самоубийц в русской литературе», – сказал, по легендам, мудрейший из мудрых – товарищ Суслов. В печати, конечно, сообщили о смерти «после тяжелой болезни». Во многом именно так оно и было.

Его книги в наше время переиздаются и притягивают интерес, хотя, к сожалению, переиздают их нечасто. Он стал исторической личностью – и не в ноздревском духе. Ведь Союз распался, с этим не поспоришь, – и уничтожению страны и партии предшествовала кампания, многие штрихи которой предсказал Кочетов. Предсказаний со стопроцентной гарантией не бывает, но, повторим еще раз, многие из его прогнозов сбылись.

В известной степени в 1991 году мы увидели, как можно победить советскую идею, атакуя ее и справа, и слева. С одной стороны – искушение Западом с его комфортом и неоновыми огнями. С другой – разного рода национализмы. Начиная с русского, «лапотного», продолжая украинским, «бандеровским» и так далее – без исключений. И, кстати, писатели в этом процессе распада сыграли не последние роли. Так и случилась капитуляция – почти молниеносная. Хотя очень скоро оказалось, что до конца расстаться с советским прошлым не удается, что оно во многом органично для нас. И достойное будущее для человечества может обеспечить только социализм, который, в свою очередь, немыслим без веры в коммунизм. И об этом тоже предупреждал Кочетов. Так как же его после этого забыть?

И без этой книги у вас никогда не сложится объективное впечатление о таком феномене нашего прошлого и настоящего, как советская власть и социализм.

Content

Всеволод Кочетов
Советская правда

Из речи на XXII съезде КПСС

Место писателя сегодня

Мы многому научились

Наш судья – читатель

Главное направление

Кому отдано сердце

Читатель ждет

Всегда быть с народом

Чернила и кровь

Лицо писателя

«Колесико и винтик» единого механизма

О правде и неправде

Направляющее слово

Кое-что из практики

Люди большой души

Наш компас

Скверное ремесло

Дайте только гудок

Вспоминая Ясную Поляну

Певец красоты человеческой

Не так все просто

Размышляя над хорошей книгой

Ответственность художника

Зарубежные друзья. «Люди, будьте бдительны!»

Мартин Андерсен-Нексе

Скандинавия

Англия. Там, где родился и похоронен один великий англичанин

Италия

Цейлон. В доме мастера

Арсений Замостьянов Набат Всеволода Кочетова