Марта Кетро

Искала я милого моего

Серия «Женщины и коты, мужчины и кошки»

© М. Кетро, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Редакционно-издательская группа «Жанровая литература» представляет книги

МАРТЫ КЕТРО

Бродячая женщина

Все девочки снежинки, а мальчики клоуны

Горький шоколад. Книга утешений

Госпожа яблок

Женщины и коты, мужчины и кошки

Жизнь в мелкий цветочек

Знаки

Искала я милого моего

Искусство любовной войны

Как поймать девочку

Как сделать так, чтобы тебя любили. (В Интернете)

Книга обманов

Лимоны и синицы

Магички. Орден Воробьиного сычика

Московские фиалки

Нервные окончания

О любви

Осенний полет таксы

Песни о жестокости женщин, мужском вероломстве

и общечеловеческой слабости

Письма Луне

Рассеянная жизнь

Справочник по уходу и возвращению

Только и разговоров, что о море

Три аспекта женской истерики

Улыбайся всегда, любовь моя

Умная, как цветок

Хорошенькие не умирают

Хоп-хоп, улитка

Чтобы сказать ему

АВТОР-СОСТАВИТЕЛЬ:

Вздохнуть! И! не! ды! шать!

Зато ты очень красивый

Лисья честность

Мартовские коты

Носочки-колготочки

Плохие кошки

Психи и психологи

Скажи!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Тонкий, едва уловимый звон разливался в ясном весеннем воздухе, поднимаясь над пустынными улицами дремлющего города. Если разобрать звук на составные части, то окажется, что это поёт фонтан на Белой площади и позвякивают медные браслеты – хорошие хозяйки спешат с корзинками на утренний рынок, пока свеж ночной улов. Одна такая проскользнула мимо Эмилии, и та успела отметить худую высокую фигуру, закутанную в расшитую ткань, как принято у жительниц пустыни, берегущихся от солнца и нескромных взглядов. Именно её браслеты звенели, скатываясь по тонкой руке от запястья к локтю и обратно – всякий раз, когда женщина поправляла дымчатый шёлковый платок, скрывающий лицо. Третьей же нотой был отдалённый детский плач – полдюжины голосов сливались в высокую серебристую мелодию. В переулке позади площади жила нянюшка, к которой матери приводили малышей, прежде чем отправиться на работу, и сонные дети хныкали, но быстро успокаивались – Эмилия знала, что уже через полчаса там зазвучат смех и счастливые вопли. Именно поэтому она ценила эти минуты тишины, наполняющие её небольшое нервное сердце покоем. Но сегодня было что-то неправильное вокруг, и она раздражённо понюхала воздух: сладкий чубушник, мокрые кувшинки в пруду, тень тяжёлых масляных духов той женщины, что почти скрылась в конце улицы, и свежий железистый запах крови, тянущийся из ближайшей подворотни.

– Дерьмо! Такое утро испоганили, – процедила сквозь зубы госпожа Эмилия Грим и обречённо пошла на запах.

В тёмном углу возле стены сидел бродяга, он раскинул длинные ноги и вроде бы спал, свесив голову, но на штанах, там, где у обычного пьянчуги расплылось бы пятно мочи, темнела лужа подсыхающей крови.

Эмилия снова выругалась, пожала плечами и вернулась на площадь. Это не её дело.

И всё же через час, завтракая на веранде в компании кошек, она снова вспомнила утреннее происшествие – глухое недовольство никуда не делось, это была лучшая часть суток, любимая площадь, это был её город, в конце концов, и никто не имел право портить ей настроение. В газете пока ничего, новость появится в вечернем выпуске, но вряд ли на первой полосе. И потому Эмилия пила кофе и просматривала письма, морщась от раздражения, и всем сегодняшним корреспондентам не повезло, никто из них не получил от неё ответа.

Звук колокольчика стал неожиданностью, все вокруг знали, что не следует беспокоить госпожу за завтраком, но теперь она даже обрадовалась: будет на ком сорвать зло. Бесшумно подошла к воротам, пару секунд послушала, хмыкнула и распахнула створку. Сейчас кому-то достанется! И не кому-нибудь, а старшему следователю по особо важным, по совместительству её бывшему, Орену. Эмилия говаривала «бывший мужчина – не мужчина», и, хотя в данном случае умудрилась сохранить к нему некоторое уважение и даже тепло, лучшей когтеточки и придумать нельзя – честный, всё ещё любящий, печальный, а сейчас к тому же и сердитый Орен был идеальной кандидатурой.

– Вот только не начинай, Эмили, – с порога сказал он и тут же проиграл.

Эмилия скользнула по нему взглядом и вернулась на веранду, кошки на всякий случай спрятались. Орен пошёл за ней, но свернул на кухню и минуту спустя появился с чистой чашкой. Он точно знал, что её джезва рассчитана на две порции и Эмилия ещё не успела закончить первую. Любовь выглядит именно так – вы уже десять лет не вместе, но ты всё ещё помнишь, в какое мгновение после щелчка зажигалки нужно подсунуть пепельницу ей под локоть, чтобы пепел не упал на платье. Правда, за прошедшие годы любимая может бросить курить или перейти на трубку, но пить кофе Эмилия не перестала, и Орен, сделав глоток, замер и сдавленно произнёс:

– Ой-вавой, каждый раз как первый. К этому нельзя привыкнуть, но сегодня ты превзошла сама себя. Не думал, что такое возможно. Браво, браво.

Эмилия имела несколько талантов, кое-что делала мастерски, многое просто хорошо, в двух вещах была гениальна, но кофе, кофе она варила отвратительно. И, судя по реакции Орена, за эти годы стало только хуже. Она могла бы сказать, что лишь нахальный недоумок сначала отнимает у женщины кофе, а потом её же упрекает, не нравится – не пей, и вообще, какого чёрта. Но больше всего на свете Орена бесило её молчание, и потому Эмилия только улыбалась, остро ощущая, как по веранде разливается его злость, а её собственные нервы, наоборот, успокаиваются, наполняясь энергией. «Ещё немного, и ты исправишь мой день, дружочек», – подумала она. Краем глаза заметила, что заинтересованная кошачья тень выглянула из-под кресла, но гость её конечно же не заметил.

– Значит, – тем временем продолжил Орен, – я правильно зашёл, ты сегодня спала одна.

Ну да, в ином случае она бы пила отличный кофе, который мужчины варили прежде, чем их выставят за порог. Это был один из её талантов, она всегда чувствовала хороших любовников, которые готовят идеальный кофе. Её мужчины могли быть любого возраста, расы и статуса, но эти два свойства оказывались у них непременно.

– Спала одна и с утра гуляла. Так что ты видела?

Эмилия чуть склонила голову к плечу и посмотрела на него, как удивлённая безмозглая птичка.

– Эмили, я, между прочим, мог бы тебя прищучить, знаешь ли!

Она приподняла левую бровь, и к горячей волне его злости добавилась нотка горечи.

– Была на месте преступления и не вызвала полицию, имею право задержать до выяснения!

Эмилия протянула руку к маленькой белой бабочке, собирающей нектар из цветущего апельсина, и та покорно перелетела к ней на ладонь.

– Чёрт, какая же ты невыносимая. Ладно, слушай.

Малыш Ронни танцевал в «Нефритовой устрице», по вечерам выступал на сцене с сольными номерами, а потом уходил в кабинеты на индивидуальное обслуживание. Дамы его обожали, и потому он держал высокие расценки, не принимая больше одной клиентки за ночь. Он даже утверждал, что работает не ради денег, а из любви к разнообразию женского мира, но злые языки говорили, что причина кроется в извращённом тщеславии – Малыш Ронни из года в год занимал первую строчку в списке «золотых стержней» (был и такой рейтинг в свободном городе Мелави) и ужасно любил помахать своим сокровищем перед публикой. Выступления так его горячили, что грешно было не воспользоваться какой-нибудь восхищённой зрительницей. В конце вечера он иногда устраивал аукцион, и победительницы выкладывали впечатляющие суммы за доступ к легендарному телу. Малыш был уже не в том возрасте, чтобы его пушка работала безотказно, но возбуждение от всеобщего внимания пока выручало. А кроме того, «золотой стержень» просто так не дают – член и правда был очень большой и красивый, наверное, лучший из всех, что Эмилии доводилось видеть. А видела она немало и прекрасно помнила Малыша Ронни с той стороны, пусть и не признала его в лицо там, в подворотне, но будь он голым, сообразила бы мгновенно. Но увы, его прекрасную штуку кто-то аккуратненько отрезал и унёс. «Варвары», – грустно подумала Эмилия.

– Естественно, вчерашних гостей опрашивают, – продолжал между тем Орен, – против обыкновения Малыш закончил вечер один, и уже не в первый раз. Поползли слухи, что он начал сдавать, мужья Мелави уже сговаривались устроить фейерверк по случаю его первого позора, когда о таковом станет известно. Не успели. Зато теперь грядёт внеплановый праздник среди рогоносцев.

– И траур среди их жён, – Эмилия впервые подала голос.

– Эй, ты что, огорчилась? – Орен всмотрелся в её лицо. – Из-за такого ничтожества?!

– Зато он очень красивый. Был, – вздохнула она.

– Только не говори, что ты тоже… с этим…

– Господи, ну, конечно, не скажу, – насмешливо ответила Эмилия и ощутила в воздухе искры.

Орен взял себя в руки и спросил официальным тоном:

– Итак, что же ты видела?

– Ни-че-го. Пустая площадь, запах крови, свернула за угол и нашла. Труп свеженький, будто не так давно ещё бегал.

– Да, не больше получаса лежал.

– Сидел, – автоматически поправила она.

– Другие дырки на нём были?

– Я особо не разглядывала, но ведь он не просто так позволил к себе подобраться?

– В затылочной ямке довольно аккуратный прокол дагой.

– Кто-то очень ловкий и хорошо знает анатомию.

– Или клиент был не в себе и не дёргался. А чего сама не посмотрела?

– Испугалась. – Эмилия смущённо улыбнулась.

– Ну конееечно. Да если бы не это адское варево, я бы решил, что твоих рук дело – попользовалась, осталась недовольна и того, усекла. Но он бы тебе наверняка сначала кофе сделал, не пришлось бы теперь пить бурду.

– Твои дедуктивные способности ошеломляют. Столь изощрённое логическое построение и ни секунды сомнений в том, что я могла кого-то порезать. Я!

– От тебя всего можно ожидать…

– Я. Ненавижу. Кровь, – сказала она медленно и негромко, но так, что Орену осталось только вздохнуть и подняться.

– Ладно, не злись. Если что-нибудь вспомнишь, найди меня. Похороны завтра, если что.

Дверь за собой он закрыл бесшумно, а Эмилия не сдвинулась с места. Взяла его чашку и допила последние капли. Глупый красивый Орен, такой вспыльчивый и покорный. Он из макаби, коренных жителей блаженной Ареции, населявших здешние края наряду с эрви и бедами. Сейчас страна и особенно Мелави стали домом для самых разных народов, и не все из них сохранили традиции, языки и саму кровь. Но макаби умудрились пронести сквозь время свои главные свойства – воинственность и привычку повиноваться жёнам. Говорили, что их солдаты боятся кинжалов врага меньше, чем шпилек своих женщин, и потому охотно идут служить в армию и полицию, лишь бы пореже бывать дома. Но Эмилия знала, что Орен обожает семейные радости, и даже слегка сожалела, что ей самой муж ни к чему. «По крайней мере, в ближайшую четверть века», – сказала она ему, а он только пожал плечами: «я подожду». С тех пор миновало так много лет, что Эмилия стала опасаться, не ошиблась ли она в сроках, может быть, следовало удвоить. Но Орен был лапочкой, без особой нужды в её жизни не возникал, а сам неизменно оказывался под рукой, если ей требовалась помощь. Правда, такое редко случалось, Эмилия Грим умела справляться со своими делами самостоятельно с шестнадцати, то есть уже лет… не будем уточнять, но несколько больше, чем можно подумать, глядя на неё.

Всё детство Милли хотела быть красавицей, как мама, от которой остался только портрет в гостиной. На нём в косых лучах вечернего света сияло тонкое бледное лицо и прозрачные зелёные глаза; идеальный нос, маленький рот, пышно взбитые каштановые волосы и долгая гордая шея – женщина была совершенна и даже старость не посмела её коснуться, не успела. Живой Милли её почти не помнила, зато дружила с Мадиной – ученицей и новой женой отца. Становиться матерью для чужой девчонки та не собиралась, но и не обижала, а по-своему любила, примерно как младшую сводную сестричку, балованную, но милую. Мадина была красавицей другого рода, с тёмными глазами и большим ртом, вся немного избыточная и немного слишком яркая. Впрочем, такой Милли видела её не всегда, иной раз, собираясь выйти из дома, мачеха делала с лицом что-то такое, отчего с него исчезали почти все краски, и тогда превращалась в смугловатую губастую простушку, на которую второй раз не взглянешь. Когда Милли чуть выросла и отважилась спросить, почему Мадина нарочно тускнеет и становится неприметной, та ответила странно:

– Мужчины предпочитают хорошеньких. Только говорят, что красота бесценна и желанна, а на самом деле она тревожит и бросает вызов. Если хочешь вызвать доверие или привязанность, лучше быть просто миленькой. А полная невзрачность – отличная маскировка.

– А папа тоже такой? – удивилась Милли.

– Нет, папа твой ничего не боится. По крайней мере, женщин – точно.

Милли тогда поняла, но не поверила. Всё равно хотелось быть великолепной, и она с тревогой рассматривала своё лицо – достаточно ли золота в волосах и зелени в глазах, тонок ли носик, хороши ли губы. Но пока она походила на юркую змейку с маленькой головкой, изящную, но не слишком приметную. Мадина говорила, что она идеальна, но казалось, это по доброте. С мачехой большой близости не получилось, они нечасто общались, Мадина пропадала в отцовской лаборатории или ходила где-то по своим тихим делам, а Милли проводила время в школе, возле моря или в лавке. Будучи дочерью аптекаря, она полностью осознавала, что однажды дело перейдёт к ней, и это отличная судьба. Она любила деревянные шкафы с тёмными пузырьками, запахи трав, масел и необъяснимое чувство свободы, которое приходило к ней за работой. Рано проснувшееся чутьё руководило ею, подсказывая соразмерные сочетания компонентов, будь то лекарства или духи. Чтобы стать мастером, ей предстояло изучить химию, фармакологию, медицину, парфюмерию и косметологию, прочитать всю фамильную библиотеку и проделать тысячи опытов. Но уже в детстве она чувствовала вещества, как другие ощущают ноты, естественным образом понимая, как из отдельных звуков сложить мелодию. Со временем начала видеть не просто правильный состав, но и то, подойдёт ли он определённому человеку. Началось это с духов, Милли сделала свой первый запах, когда ей исполнилось девять. Могла бы и раньше, желание уже давно рвалось из неё, как певческий голос, требующий выхода, но отец не позволял. Говорил, что энергия должна аккумулироваться, что неопытный аптекарь может убить человека, сам не заметив как, и запах иной раз бывает опасней кинжала. И лишь на девятый день рождения в качестве подарка он разрешил ей сделать духи.

– Для кого ты будешь создавать запах? – спросил он, и Милли почувствовала, что ответ для него важен. Для Мадины? Для подружек? Или сделать мужскую композицию для отца? Она прислушалась к своему желанию и поняла, что знает точно:

– Для себя.

Как молодые художники, которые учатся на автопортретах, когда нет денег на модель, так и любой исследователь сначала ставит опыты на том, кого знает лучше всех – на себе. Милли думала неделю, ей хотелось вложить в этот запах всё, что нужно сказать отцу о ней самой. О том, что она весёлая, немного непослушная и всё равно умная, как бы ни ругался злющий учитель математики. Что любит море, карамель и папу. И ещё немного о том, какой она станет, когда вырастет.

В эти дни Милли думала о себе так много и напряжённо, как никогда раньше. Смотрелась в зеркало, пытаясь понять, какова она на самом деле и что из этого ей хочется открыть другим людям. Оглядывалась вокруг, отыскивая то, что нужно взять в рассказ о себе, гуляла самыми любимыми улицами, покупала на рынке сладости и цветы – в лаборатории были все нужные экстракты, но она искала впечатления. Зато, когда нашла, дело пошло быстро, на восьмой день Милли попросила ей не мешать и спустилась в лабораторию. Казалось, времени прошло всего ничего, но, когда она вернулась в свою комнату с флаконом, занимался рассвет. Милли помылась, расчесала волосы и переоделась в тёмное платье, которое делало её взрослей. Она понимала, что сегодня у неё экзамен и от него зависит будущее. Отец её очень любит, но всё равно не допустит к работе, если она провалится.

Когда вошла в гостиную, он уже был там, подтянутый и свежий, но Милли поняла, что отец тоже сегодня не спал. Она отдала ему флакон, он открыл и поставил его на стол – к запаху следовало приближаться медленно. Закрыл глаза и вдохнул. Перед ним была смеющаяся маленькая Милли, будто нарисованная на стекле – улыбка, глаза, русые волосы и солнце, бьющее сквозь неё.

– Неплохо, неплохо, – сказал он.

Это была лишь первая часть испытания, теперь предстояло самое главное. В комнату вошла Мадина и протянула ему руку, он взял иглу, обмакнул в духи и провёл черту по тонкому запястью, затем проделал то же самое с Милли. Подождал немного и поднёс к лицу руку жены. Мадина пахла юностью, игривой девчонкой, сладкоежкой и хулиганкой, кокетством и дерзостью – наверное, ей понравится иногда носить такое.

– Мило, – это в самом деле было хорошо. Духи, созданные для определённого человека, не обязаны раскрываться на всех остальных, но всё равно должны оставаться интересными.

А затем пришла очередь Милли.

Рисунок ожил, девочка вплела в волосы цветок апельсина и танцевала на морском берегу, потом оглянулась на него и внезапно изменилась. Она на глазах повзрослела, не слишком сильно, но стала серьёзней и собранней. Ещё раз улыбнулась и ушла.

Он потёр глаза и понял, что они влажны, обнял дочь и вдохнул запах её волос – детский, какое счастье, что совсем ещё детский.

– Молодец, котёнок, и спасибо тебе.

– Ты чего, пап, за что?

– Ты лучше, чем я ожидал. – И добавил совсем тихо: – Ты лучше, чем я заслуживаю.

Последней фразы Милли не поняла, но ей было достаточно, что она справилась. Теперь отец будет учить её по-настоящему, не дважды в неделю, а почти ежедневно, и наконец-то откроет для неё тот высокий шкаф, где прятались компоненты лекарств. Ведь духи, мыло и кремы – это только начало, Милли хотела стать настоящим аптекарем, который способен управлять жизнью и смертью.

Так начался лучший год в той её жизни. После школы она спешила домой, чтобы поесть и потратить часок на домашнее задание, а потом наконец-то спускалась в лабораторию, где с ней работал отец или Мадина. Правда, в девять её оттуда выставляли, но были книги, которые она читала почти до утра. Милли пыталась заниматься даже в выходной, но отец вместо возражений достал с полки трактат о человеческом теле.

– Будь добра прочесть и написать доклад о том, каковы оптимальные условия для существования и правильного функционирования человека. Как только закончишь, вернёшься в лабораторию.

Милли уложилась в два дня и явилась к нему просветлённая:

– Оказывается, все эти глупости не бессмысленные вовсе, сон, правильная еда, прогулки и отдых нужны не потому, что взрослым так хочется. – И она выложила на стол длинный список, включающий режим дня и диету, которую отец счёл чересчур строгой.

– Забываешь о радости жизни, ну да ладно, разберёшься ещё. Всё поняла?

Милли только кивнула. Она не дурочка, как могло показаться, наоборот, слишком умна и уже привыкла, что всякую данность взрослого мира нужно проверять логикой и практикой. В результате оказывалось, что многое «нельзя» очень даже допустимо, без «необходимого» можно прожить, а всякое там «неприличное» или «святое» почти всегда иллюзорно. Ей достаточно легко давались прогнозы на уровне школьной и домашней жизни – Милли замечала столько деталей, что они часто складывались в понятную картинку ближайшего будущего, о которой лучше бы помалкивать. Поначалу-то она могла предупредить учителя, что соседка по парте скорей всего не придёт сегодня, а потом удивлялась его недоумению. То, что папаша Сонии вчера вернулся весь избитый и теперь девочка ухаживает за больным, для неё было так же очевидно, как и знание, что красная луна предвещает песчаную бурю, – зарплатный день у докеров всегда заканчивался попойкой, а потом и дракой. Злой, но туповатый Мирек неизменно в неё ввязывался и получал по шее. А что докерам платят ровнёхонько пятнадцатого, она помнила, потому что их жёны всегда брали лекарства в долг до шестнадцатого. Поэтому ещё с вечера Милли напоминала отцу, что нужно заготовить побольше свинцовой примочки. Он-то её понимал отлично, а вот в школе начинали шептаться и называть ведьмой – с чего бы девчонке из чистого района знать, кого этой ночью избили в портовых кабаках? Так что Милли научилась не высовываться, но втайне жалела, что магического дара не было на самом деле, а так хотелось бы. Отец учил Милли простейшим схемам, позволяющим собирать энергию, но выкачивать её она не умела. Это как дождь – одно дело выставить во двор ведро и набрать немного воды, а другое дело – вызывать ливень щелчком пальцев. Зато всё, что можно было прочитать и применять, Милли вызубрила. Ей легко давались чертежи и таблицы, построение причинно-следственных связей и наблюдение за вероятностями. Ошибалась она редко, обычно там, где дело касалось отношений мужчин и женщин – чувства нарушали прогнозы. Также проблемой были глупцы, которые зачастую действовали импульсивно и вопреки собственной выгоде, но Милли решила учитывать их как переменную величину.

Всё это звучит несколько тяжеловесно, но на самом деле Милли оставалась ребёнком, хоть и увлекалась серьёзными вещами. Любое событие, да и весь мир казались ей мозаикой, на которую можно взглянуть сверху и найти закономерности. Случайных кусочков будет много, но, если хорошенько присмотреться, обязательно разглядишь какой-нибудь орнамент. Милли искренне верила, что смысл есть во всём, нужно только его найти и вытянуть, как единственную золотую нить, спрятанную в переплетениях многоцветной узорной ткани.

В своих изысканиях Милли была совершенно счастлива, и так продолжалось ровно до следующего дня рождения. Десятилетие решили отметить в Джерабе – столице, которую многие считали центром мира. Джераб был оплотом трёх религий, в нём хранились щепки Святого Колеса, высился золотой купол молитвенного дома эрвийского бога Аль-Раши и стояли руины храма Безымянного, которого чтили макаби. Город считался священным, и всякие распри в нём запрещались, светские праздники проходили не в пример тише, чем в распутном Мелави, зато было много красивых и древних мест, ухоженные парки утешали прохладой, а рынки поражали богатством и многолюдностью. В столицу Мадина и Милли поехали вдвоём, отец, как всегда, работал и поздравил дочь, подарив бесценную вещь – кристалл-накопитель, собирающий шальную энергию, которую можно потом забрать одним прикосновением, без всяких сложных схем и ритуалов. Накопитель поглощал, в том числе, и выплески эмоций, как своего владельца, так и чужие, и сохранял их энергию впрок. Эти кристаллы, в отличие от обычных, стоили бешеных денег, и счастливые обладатели прятали их на груди, скрывая от посторонних глаз, потому что такие артефакты могли сдёрнуть с шеи вместе с головой. Милли даже не подозревала, что отец, простой аптекарь, обладал столь дорогим предметом, и тем более не думала, что он передаст его ей. Но отец снял с себя тонкую тусклую цепь с кристаллом, надел на дочь и сказал:

– Ты ведь понимаешь ценность этой вещи? Для остального мира твоя жизнь стоит гораздо меньше, поэтому не дай Колесованный проболтаться о ней кому угодно.

– Но если она так опасна, почему?..

– Хочу, чтобы сегодня она была у тебя, а завтра поглядим, где её лучше хранить.

На прощанье отец обнял её очень крепко, но Мадина уже подкатила к воротам и просигналила, и он разжал руки. Они поехали на шикарном красном мобиле, который редко покидал гараж, потому что выглядел вызывающе. Для обычных поездок Мадина предпочитала неприметную чёрную машину, но сегодня им предстояла кутёж. Они остановились в старейшей гостинице Джераба, которая не выглядела роскошной, зато с крыши её открывался дивный вид. Город лежал как на ладони и очаровывал с первого взгляда. Невысокие дома из белого камня розовели в вечернем солнце, спускаясь с холмов, как стада овечек, по торговым улицам текла яркая толпа, а возле храмов собирались люди в светлых одеждах. Горный воздух был настолько прозрачен, что можно различить море на западе и жёлтые камни пустыни на востоке, светло-зелёные поля, окружённые искусственными каналами, на юге и тёмные северные леса. Но Милли притягивал сам город, не такой весёлый, как Мелави, зато таинственный и прекрасный. У них был всего один вечер, и следовало успеть до закрытия лавок – отец выдал Мадине грандиозную сумму на расходы. Милли спокойно рассматривала платья и украшения, затрепетала только в книжной лавке и надолго там застряла. Потом был ужин в одном из лучших ресторанов города, который выглядел как и всё лучшее в этом городе – скромным, старым и красивым. А ночью Милли снова выбралась на крышу и всё не могла насмотреться на золотые огни, дышала запахом Джераба, в котором смешивалась и прохлада, и дымная горечь, и ладан, и пустынный жар. Подумала, что если бы сейчас составляла духи для себя, то они были бы немного другими и обязательно включили в себя эту ноту и ещё аромат солнечно-жёлтых булок, купленных у Судейских ворот.

Милли уснула, как только легла в постель, потом открыла глаза и поняла, что уже рассвело и горлицы воркуют за окном. После она часто думала, какой на самом деле была эта ночь, которую будто вырезали из её жизни. Но тем утром она ни о чём таком не помышляла, а сразу помчалась смотреть на просыпающийся город и задохнулась от его красоты – теперь его весь заливало золото, сияли и белые дома, и крыши храмов, и тонкая полоска моря на западе, там, где сейчас пробуждался Мелави. Они с Мадиной ещё немного погуляли, накупили подарков друг другу и отцу, а потом сели в мобиль и покатили обратно. Дорога ныряла по холмам вверх и вниз, а Милли хотелось смеяться и петь, как птичке, без слов, а потом обязательно донести свою радость до отца и разделить её с ним, как ту жёлтую, ещё тёплую булку, которую она с утра купила специально для него и теперь изо всех сил старалась не съесть.

Калитка была не заперта, но встретил их не отец, а свежий железистый запах крови, который Милли сразу узнала, хотя не так часто ей приходилось нюхать кровь, разве что на рынке в мясном ряду.

Она ринулась в дом, Мадина попыталась её удержать, но Милли выскользнула из цепких рук, как змейка, и устремилась на этот запах – по коридору, вниз по лестнице, в лабораторию. Тяжёлая дверь с шестью замками была распахнута, и Милли с порога увидела отца. Голова запрокинута, лицо отрешённое, будто он закрыл глаза и повторяет про себя состав лекарства, прежде чем приступить к приготовлению. А вот ниже шеи он весь покрыт потемневшей кровью, кожа на груди свисает лохмотьями, а под ней… Милли не досмотрела, потому что Мадина схватила за руку, повернула к себе, а потом прижала к её лицу резко пахнущий платок и удерживала его до тех пор, пока всё вокруг не перестало существовать.

Милли очнулась в незнакомом доме, в чужой постели, и у неё не было ни секунды блаженного неведения, она сразу вспомнила всё, и тело отца встало перед глазами. Она ещё не знала, но картина разгромленной лаборатории и мертвеца, привязанного к стулу, осталась с ней надолго. Не только перед сном, когда она закрывала глаза, – достаточно было на минуту задуматься, отвлечься от повседневных дел, и перед ней снова возникало спокойное лицо, окровавленная кожа и обнажившаяся плоть, которую она не успела разглядеть тогда и теперь день за днём была вынуждена всматриваться в призрак. Казалось, если она сможет увидеть всё до конца, то наваждение её покинет.

Но в тот первый день своей новой жизни она просто повернула голову и увидела бледную Мадину, лежащую рядом. На секунду показалось, что она не дышит и тоже мертва, и все мертвы, одна Милли обречена быть живой среди трупов. Она зажмурилась и закричала, и кричала до тех пор, пока сильные руки не встряхнули её, как куклу. Ласковый голос, противоречащий жёстким, почти грубым прикосновениям, зашептал «тихо, тихо, тихо», а потом она снова ощутила знакомый горький запах и утонула в беспамятстве.

В следующий раз она открыла глаза и сразу увидела вполне живую Мадину, которая подала ей стакан с водой. Кисловатый привкус насторожил Милли, она испугалась, что опять провалится в сон, но это был всего лишь лимон. Жажда не отступала, она проглотила воду залпом и сразу потянулась за кувшином. Мадина подождала, пока она напьётся, проводила в туалет, затем отвела обратно в ту же маленькую светлую комнату, и там они наконец-то поговорили.

Вернее, говорила Мадина, а Милли только слушала, потому что всякий раз, когда она открывала рот, губы не подчинялись. Не онемела, нет, но при любой попытке заговорить наваливалось полное и окончательное ощущение бессмысленности. Мадина сказала, что отец убит, но на этом дело не кончилось, за их городским домом следят, и потому они будут жить тут, в тайном горном убежище. Отец специально приготовил его на случай беды, про него не знала ни Милли, ни кто-либо из друзей. И оставаться в нём придётся не месяц и не два, а годы, здесь она будет учиться, тренироваться и, да, лаборатория у них есть, так что и работать тоже.

– Я обещала твоему отцу, – мрачно закончила Мадина, – что ты выживешь и вырастешь сильной. Поверь, я не в восторге от перспективы торчать тут с тобой, но Генрих… он был хорошим человеком, так что ради него, не ради тебя.

Милли могла бы ответить, но зачем? Что бы она ни сказала сейчас, разве это вернёт отца? Разве время отмотается назад, как рулон узорчатой ткани, и вернёт её в ту точку, где он был жив и обнимал её тёплыми большими руками, а его кожа не висела кровавыми лохмотьями и под ней… Не думать.

Потянулись долгие вязкие дни, каждый из которых ничего не стоил, потому что ничего не мог изменить. Милли вставала с постели, умывалась, ела, совершала пробежки по окрестным холмам, читала книги и выполняла задания, но только когда Мадина требовала. Если та с утра не входила к ней в комнату, то день не начинался и Милли не вылезала из-под одеяла. Но внешняя апатия не означала, что она пребывала в равнодушии. О нет, Милли испытывала ужас и гнев, и все силы тратила на то, чтобы удержать остатки рассудка в узде, не заорать и не утонуть в красных беспощадных волнах. Потому что сразу, едва удалось начать связно мыслить, она поняла, что отец умер из-за неё. Она бездумно приняла в подарок кристалл и уехала развлекаться, а в это время пришли воры, которые знали, что драгоценность должна быть в доме. Они пытали отца, пока Милли любовалась белым городом, ела нежную форель, безмятежно спала, перебирала всякий хлам в лавочках и покупала жёлтую булку – а они его убивали. Будь кристалл на месте, забрали бы и ушли, но теперь из-за глупой жадной Милли отец мёртв.

Она ненавидела себя и за то, что ничего не предвидела. Она, гордящаяся своим умением просчитывать мир в мелочах, проглядела катастрофу. На кой чёрт все её таланты, если она не осознала смертельной опасности у себя под носом?

А ещё она всё никак не могла вспомнить, что было там, у него на груди, и это сводило с ума, особенно по ночам. Отец появлялся, и взгляд снова и снова устремлялся к его ранам. Казалось, если их разглядеть, то умрёшь от страха и отвращения, но и не смотреть нельзя, это оскорбляло его память. И неведомые голоса шептали ей «посмотри», и она пыталась, но видела только размытое бурое пятно.

Однажды показалось, что она нашла выход. Учебник по физиологии научил её, что человеческая плоть в целом похожа, а значит, под кожей отца было примерно то же, что и под любой человеческой кожей. И когда эта простая идея пришла в голову, Милли, ни минуты не медля, спустилась в лабораторию и открыла шкаф с инструментами.

Мадина не знала, какое чутьё привело её, наверное, услышала шаги на лестнице и удивилась, что они необычайно тверды – ведь девчонка в последнее время двигалась, как тень. А тут топала уверенно и целеустремлённо. Мадина последовала за ней почти сразу же и как раз успела увидеть резкий взмах скальпеля и широкую полосу крови, текущую по бледной ляжке. Милли быстро и бестрепетно резала свою ногу, видимо, не ощущая боли, а на лице её читалось облегчение. Именно это странное умиротворённое выражение напугало Мадину до полусмерти, и она двумя короткими ударами выбила скальпель из окровавленных пальцев и закатила звонкую оплеуху, от которой голова девчонки запрокинулась, точно как… Мадина не додумала, она обхватила маленькое напряжённое тело и заплакала, впервые с того дня. Милли замерла, а потом вдруг почувствовала, что и в ней взрывается какая-то плотина, сдерживавшая слёзы, горе и вину, и теперь она может плакать, орать, признаваться в самом страшном и постыдном. Что всё из-за неё, что она не просчитала и что не разглядела, секунды не хватило увидеть…

От удивления Мадина перестала выть и всмотрелась в искажённое отчаянием лицо. Ребёнок, совсем маленький глупый ребёнок, хоть и гений – Генрих говорил, что у дочери в голове арифмометр, весы и вся химическая энциклопедия разом. «Она раскроется, Мадо, и равных не будет, вот увидишь. Она драгоценна», – повторял он, и Мадина знала, что это не отцовская гордость говорит в нём, маленькая чертовка не просто талантлива, она дерзновенна, и при этом расчётлива, как лисица. За всем этим Мадина умудрилась забыть, что Милли всего лишь ребёнок.

– Чёрт, ну не умею я с детьми. Слушай меня, змеёныш. Ты знаешь, кто был твой отец? Знаешь, что такое «ночной аптекарь»?

Милли пару раз слышала шепоток за спиной, но думала, что «её папаша – ночной аптекарь» – это про то окошко в задней двери, которое открывалось после заката, когда запирали лавку. У смерти нет нерабочих часов, люди болеют круглосуточно, лекарства могут понадобиться в любой момент, и потому тихий стук мог прозвучать и в полночь, и в час Быка, когда перед рассветом стоит самая глухая темнота. Встревоженные матери просили жаропонижающее для малышей, кто-то корчился от зубной боли, акушерки присылали бледных мужей за кровоостанавливающим для их рожениц, а кому-то требовалось залатать дырку, полученную в тёмном переулке. Умненькая Милли понимала, что не с каждой раной можно пойти в больницу и не про каждую драку сообщают в полицию, и потому спокойно приняла слова отца о том, что стук в заднюю дверь её не касается.

И вот теперь Мадина прямо и без лишних сантиментов сообщила ей, что ночной аптекарь ведает совсем другими вещами. И веществами. Что женщины приходили к нему не только за детской присыпкой, но и когда хотели одурманить и соблазнить мужчину или вытравить плод. Что мрачные типы страдали не от мигреней – их интересовали наркотики и яды.

– Так что, папа был… – изумлённая Милли никак не могла найти нужное слово, – преступник?

– Твой папа был гений, – твёрдо ответила Мадина, – он слышал музыку природы, творил искусство, сочетая вещества так, что они становились смертоносными или живительными. А вот люди пользовались результатами его труда, как считали нужным, в том числе и для преступлений. Это их выбор.

– Но яд же убивает, как можно употребить его с пользой?

– Яд позволяет человеку прервать свою жизнь, чтобы больше не чувствовать боли, от которой нельзя избавиться.

«Бывает такая боль», – согласилась Милли, теперь она это понимала.

– Точно как нет тёмной и светлой энергии, так и любое вещество содержит в себе зло и благо. Как и любой человек. Когда твой отец работал, я будто следила за руками Бога, создающего совершенство. Идеальная концентрированная любовь, идеальная иллюзия в тёмном флаконе, идеальная смерть.

За идеальную смерть его и убили. Он замыслил создать жидкость без вкуса, цвета и запаха, чьи следы нельзя отыскать в организме. Каплю в стакан воды, на перчатки, на сигарету, в крем или свечной воск – любого соприкосновения с нею достаточно, чтобы через неделю сердце остановилось. Этот заказ стал вызовом, Генрих работал над ним несколько лет и наконец получил результат – смерть в чистом виде. Заказчик регулярно осведомлялся о ходе работы, и узнав, что дело близится к завершению, пришёл в такой восторг, что разговорился. Они встречались в кабинете ресторана, и невзрачный, совсем нестрашный малорослый человек с трогательно розовеющими ушами, попивая вино, рассказал, что цель его единомышленников велика и прекрасна, а путь достижения символичен. Есть известное изящество в том, что для получения доступа к Источнику они отравят источник – городскую систему водоснабжения. На всех яда не хватит, да и незачем, достаточно того квартала в Джерабе, где селится чистая публика, чиновники и богатеи. Когда они начнут дохнуть в своих роскошных домах, власти обосрутся от страха и услышат, наконец, народ. Доступ к Источнику должен быть открыт для всех, кто способен черпать энергию! Пора положить конец монополии властей! Сила для тех, кому хватит духу ею управлять!

Он выкрикивал лозунги, стремительно пьянея, а Генрих медленно осознавал, что, кажется, заигрался в господа всемогущего, в этот раз не получится стоять выше добра и зла – гибель тысяч детей и взрослых будет на его совести. Генрих не был ни сумасшедшим учёным, способным взорвать мир из чистого любопытства, ни кабинетным идеалистом, далёким от всего земного. Его восхищала наука, и если находились люди, готовые оплачивать исследования и проводить полевые испытания, в вопросы морали он не погружался, оставляя их на совести заказчика. Лично ему нравилось заниматься ядами больше, чем лекарствами. Генрих не признался бы в этом даже себе, но с тех пор, как не смог сберечь свою нежную зеленоглазую жену, он разочаровался в жизни, ведь в исцеление можно вложить душу и всё-таки не спасти. Работа на смерть приносила более предсказуемые результаты, она была покладистой клиенткой. Но именно сейчас результат его не устроил.

Накануне дня рождения Милли он оповестил заказчика, что работа неожиданно затягивается. К тому моменту убежище в горах было подготовлено, все деньги переведены на несколько анонимных счетов, никак не связанных с семейством Грим. Он собирался законсервировать лабораторию, дождаться возвращения жены и дочери из Джераба, а потом отправиться на семейный пикник, чтобы навсегда исчезнуть. Их красный мобиль должен соскользнуть с обрыва и показательно взорваться в горах – энергетические кристаллы не выносят падения в пропасть.

И мобиль действительно взорвался, и стоило полюбоваться тем, как алая машина, кувыркаясь, летит в синее бездонное ущелье и вспыхивает золотым пламенем. Мадина всё сделала в соответствии с планом и спряталась в убежище вместе с Милли. Вот только без Генриха, заказчик не стал ждать условленной встречи и пришёл к нему сам. Он ни секунды не верил, что ночной аптекарь не справляется, и хотел получить заказ, пусть и не доведённый до совершенства.

– Но Генрих ему ничего не сказал, можешь не сомневаться, – закончила Мадина. – Так что, змеёныш, выброси из головы глупости, ради твоего накопителя никто бы на такое не пошёл, ставки неизмеримо выше.

– Почему я ничего не замечала? – Милли спрашивала скорее себя, чем Мадину, но та ответила:

– Потому что не должна была. Твой отец умел хранить свои секреты как никто, и прежде всего от самых близких. Даже я не знаю, где этот чёртов флакон. И слава богу. Вот только эти уроды уверены, что мы с тобой знаем. Хорошо, если взрыв их обманул, но вдруг усомнятся в нашей гибели? Так что сидим тихо и пытаемся выжить.

– Зачем? – Ну правда, зачем, если ткань всё равно не развернётся обратно, возвращая отца, их дом, прежнюю счастливую жизнь.

– Зачем? Милли, ты меня разочаровываешь, в змеиной кладке оказалось куриное яйцо? Хочешь, чтобы уроды остались безнаказанными? Нет, серьёзно?

Милли закрыла лицо руками. Не вернуть, не вернуть.

– Его нельзя вернуть, – Мадина будто читала её мысли, – но ты сможешь передать ему свою любовь. Уроды и передадут, знаешь, как записочку «Дорогой папочка, посылаю тебе подарок».

Мадина расхохоталась, и хотя смех её звучал жутковато, Милли тоже улыбнулась. По большому счёту, умирать не хотелось, просто она не видела смысла жить, а теперь вот он, смысл.

– Только я спать не могу, – пожаловалась она, – ну, из-за кожи. Всё время вижу его рану, а рассмотреть не получается. Можно я всё-таки ногу, ну, немножко, чтобы понять?..

– Да зачем же себя-то портить, змеёныш? Отложи это. Когда доберёшься до уродов, заодно и поглядишь, как у них там всё устроено.

Милли подумала и поняла, что сможет уговорить своих демонов подождать. Недолго, несколько лет, это нестрашно.

В последние годы Эмилия замечала за собой приступы сентиментальности, которые изрядно её пугали как первейший признак старческого слабоумия. Слава богу, орущим младенцам пока не умилялась, но вот смерть мимолётно близкого мужчины уже наводила на мысли о скоропреходящей красоте и быстротечности времени. Даже пара бесценных слезинок скатилась по фарфоровым щекам и упала в стейк медиум вэлл, который она кромсала ножом – выбрала его к обеду по ассоциации. Дела её были не настолько плохи, чтобы утреннее происшествие испортило аппетит, но сам факт печали настораживал. Более того, Эмилия хотела посетить похороны, зрелище обещало быть занимательным. Но это завтра в полдень, а нынче у неё свободный вечер, и раз уж утренняя прогулка оказалась непоправимо испорчена, она решила встретить закат у моря и пойти в северный порт, к яхтам. Жаркая суетливая жизнь кипела на юге, куда стекались торговые суда, а здесь швартовались только лёгкие кораблики богатых и очень богатых людей, работали модные рестораны, играла негромкая музыка, расхаживали нарядные женщины и ослепительные мужчины. Можно сказать, царила относительная благопристойность, насколько она возможна в вольном городе. Эмилии обычно хотелось всё испортить какой-нибудь идиотской выходкой, но сейчас она нуждалась в покое. Сегодня не было сил на эпатаж, и потому весь нонконформизм свёлся к выбору одежды: длинное винно-красное платье, развевающееся на ветру, чересчур поношеное и немного выгоревшее, и тонкая невзрачная шаль из сырого шёлка. Не вполне бродяжка, скорее обедневшая представительница богемы, которая кошелёк не стащит, но и не принесёт ресторану дохода, если займёт столик на веранде – станет полтора часа тянуть свой двойной кофе и вряд ли привлечёт внимание фланирующих мужчин в поиске. А если привлечёт, то наверняка не согласится выпить с кем-нибудь вина, пусть и за чужой счёт. Скучнейшее, в общем, создание, не стоящее второго взгляда.

Эмилия не смогла бы объяснить, зачем нужен этот театр одного зрителя, бессмысленная маскировка и попытка примерить личину, ведь давным-давно прошли времена, когда ей действительно приходилось скрываться и обманывать внимательных соглядатаев. Возможно, теперь это игра с собой, способ посмотреть вокруг чужими глазами и немного отстраниться от собственной личности, госпожи Эмилии Грим, русоволосой женщины, отмечающей тридцать седьмой день рождения уже не первый десяток лет, той, чьё имя в этом городе знают все… все, кто должны знать.

Но сегодня её занимали вопросы попроще: что надеть на завтрашнее мероприятие, какому извращенцу пришло в голову прикончить бедного Ронни и где она сегодня намерена съесть десерт, традиционно заменяющий ей ужин. Диета Эмилии была строгой, но справедливой: кофе и йогурт на завтрак, мясо или рыба на обед, а в конце дня что-нибудь для радости – отец говорил, что без этого аскеза не приносит пользы телу, отвлекает ум и огорчает душу. Сладкое она обожала до самозабвения, злые языки утверждали – в те давние времена, когда о ней ещё смели сплетничать, – что Змейка питается шоколадом и мужскими сердцами. Это была наглая ложь, шоколад Эмилия не любила. Ей больше нравилась карамель.

Вечернее удовольствие следовало выбирать ответственно. Если бы она пошла в южный порт, то купила бы у эрвийских пекарей сладкую, как грех, булочку с изюмом и заварным кремом, и съела её, усевшись прямо на каменную мостовую набережной, наслаждаясь каждой крошкой и наблюдая за быстро исчезающим солнцем. И никакого чая, чтобы концентрация сахара оставалась запредельной.

Но здесь, на севере, не продавали развратной еды, и потому она заглянула к Джеронимо, чьи лёгкие взбитые десерты отлично сочетались с капелькой портвейна. Ценители его кухни толпились в кафе каждый вечер, но для Эмилии маленький столик появился по волшебству, чуть в стороне от остальных гостей, почти у самой воды.

Она положила в рот первую ложечку невесомого молочного мусса, сделала глоток пряного портвейна, подняла глаза к небу и увидела, как огромный золотой шар спускается к горизонту, окрашивая облака красным. День всё-таки удался, несмотря на утренние неприятности, и Мелави всё так же хорош, что бы там ни вытворяли его жители. Эмилия искренне верила, что большинство из них милые добрые люди – во-первых, человек добр по природе своей, а во-вторых, она лично в своё время приложила руку к тому, чтобы поголовье неприятных типов в городе значительно уменьшилось.

И теперь она рассматривала гуляющих и любовалась пестротой и разнородностью толпы. Закутанные до самых глаз женщины бедов и едва прикрытые полупрозрачными платьями светские девушки макаби; аккуратные чёрно-белые семьи ревностных поклонников Безымянного и затейливо наряженные люди искусства; сияющие, как новогодние деревья, содержанки и безупречно одетые законные жёны; парочки влюблённых мужчин, которые чувствовали себя в Мелави свободней, чем где-либо на Востоке, и западные гости города, очарованные его экзотической прелестью. Почти все подтянутые, красивые и молодые, если не присматриваться. Эмилия ценила Мелави за то, что в нём причудливо смешались не только национальности, религии и культуры, но и временные пласты, одни люди жили по правилам, принятым тысячу лет назад, другие были вполне современны, а третьи казались гостями из будущего. И потому не оставляло ощущение, что за любым поворотом может открыться дверь, через которую неосторожный прохожий попадёт в совершенно другой мир, иногда не по своей воле.

Когда совсем стемнело, зажглись огни: голубоватые газовые фонари снаружи, маленькие свечки на столиках, золотистые лампы с кристаллами в глубине зала. Эмилия засобиралась домой, завтра следовало быть свежей и внимательной – хорошо, если безобразие учинил залётный извращенец, но вдруг кто-нибудь из местных столь затейливо сошёл с ума? Это могло быть, как минимум, любопытно, но правда, в которой она не любила себе признаваться, состояла в том, что Эмилия чувствовала ответственность за происходящее в Мелави: она хотела, чтобы его весёлые беззаботные жители таковыми и оставались. А когда у тебя за углом людей кастрируют, как котов, это тревожно.

На похороны оделась просто и не слишком приметно, ровно так, как принято у обеспеченных дам, не желающих привлекать к себе внимание. Ронни, как оказалось, принадлежал к церкви Колесованного и отпевали его в небольшом, но очень модном храме Святого Иммануила на юге Мелави. Белый, тонкий, увенчанный высоким шпилем, он снова навёл Эмилию на воспоминания о главном достоинстве покойника, но она отогнала неприличные мысли – в конце концов, она пришла в дом бога своего отца, следовало проявить уважение. Бог, как обычно, покорно страдал, растянутый на пылающем колесе, его запрокинутое лицо глядело в небо, прозрачные длиннопалые руки и ноги с узкими ступнями безвольно свешивались. У Эмилии была история из детства, которую она сама не помнила, но ей рассказали: когда маленькая Милли впервые зашла в храм, подняла голову и увидела Колесо, сначала задохнулась от ужаса, а потом заорала так, что её не могли успокоить несколько дней. И долго ещё не выносила вида сакрального изображения, даже схематичного. Сама она вроде бы вспоминала высокие двери, прохладный зал, куда после жаркой улицы входила с радостью, золотые лучи солнца, падающие сквозь узкие окна, и тени на полу, которые только начали складываться в какую-то фигуру, когда Милли поглядела вверх и, и… и дальше ничего. Но так или иначе, с тех пор Колеса в доме не было, историй о нём не рассказывали, и Милли так и не приобщилась к вере. Оно и к лучшему, потому что весь последующий опыт показал, что бог её отца явно глух и слеп, если допускает столько несправедливости и боли. Вот Ронни, например, бедный простодушный Ронни с его большим членом и маленькими яйцами – за что?

Эмилия отвлеклась от теологических размышлений и огляделась вокруг. Да, на это стоило посмотреть: маленький зал набит женщинами разных возрастов и мастей, но преобладают зрелые дамы в хорошо скроенных тёмных платьях. Большинство прикрывают лица вуалями, но встречаются и дерзкие красавицы в красном, которые ни от кого не прячутся. Их вызывающие туалеты смотрелись бы на общем фоне оригинально, когда бы таких дам не набрался десяток. Эмилия покачала головой: примитивный эпатаж в своём стремлении отличиться почти всегда приводит к обратному результату и выглядит банально. Тоньше надо быть, девочки, тоньше. Её саму из толпы не выделяло почти ничего, кроме веточки цветущего апельсина, приколотой к платью, но это было её постоянное украшение. Не многие понимали, что эта привычка обходилась дороже иных бриллиантов: в её саду флёрдоранж не переводился круглый год, и это требовало огромных энергетических затрат и услуг опытного садовника. Эмилия всегда хотела держать в доме смуглого мускулистого красавчика, который бы возделывал её садик в любое время дня и ночи, но пришлось пригласить хрупкого ворчливого старичка, умеющего управляться с энергетическими контурами и знающего о растениях всё. Он отрегулировал жизненный цикл дюжины деревьев так, чтобы каждый месяц одно из них цвело. Впрочем, сейчас, в начале весны, апельсины уже покрылись грубоватыми душистыми цветами сами по себе, по естественным природным законам, и её бутоньерка не привлекала внимания.

В руках Эмилия держала две пышные красные розы на длинных стеблях и этим тоже не выделялась среди прочих дам, мало кто из них принёс белые цветы.

У дверей столпились немногие мужчины, но все, как на подбор, красавцы – очевидно, коллеги покойного. Среди них мелькнула женщина в характерном сером покрывале до глаз, но предпочла спрятаться за широкими плечами – беды не отличались свободными нравами и грешили как все, но этот факт не афишировали.

Священник тем временем подошёл ко гробу, собираясь начать заупокойную молитву. Ого, поклонницы Ронни оплатили церемонию по высшему разряду – его провожал сам отец Свилан, пастырь, пользующийся огромным и, главное, заслуженным авторитетом. Он мог отпеть нищего совершенно бесплатно и взять целое состояние за какого-нибудь грешного богатея, а все деньги тратил на благотворительность. Говорят, он не сразу пришёл к вере, его привела какая-то личная трагедия, наверняка любовная… Но тут зазвучала молитва, и Эмилия перестала думать, безыскусный погребальный канон всегда трогал её сердце и вызывал слёзы, над кем бы его ни читали.

«Пред вами лежу я без слова и вздоха и улыбки, так поплачьте обо мне, родные и любимые. Ещё вчера я беседовал с вами, танцевал и веселился, а ныне лежу неподвижно. Придите же все, любящие меня, и целуйте последним поцелуем, обнимите последним объятием, ведь больше не быть мне с вами и не знать объятий ваших и поцелуев». Тут дамы синхронно всхлипнули, и долгий хлюпающий звук отразился от сводов храма. Эмилия их отлично понимала, это и вправду было больно.

«Ухожу я туда, где равны богач и бедняк, господин и слуга едины в своём достоинстве и оценены по делам своим. Но просите же Господа за меня, чтобы не был я наказан по грехам моим, но за добрые деяния был взят туда, где свет». Дамы пригорюнились, а Эмилия задумалась, искупит ли радость, которую доставлял Ронни, грех распутства. В конце концов, множество женщин поминали имя божье в его постели, крича от наслаждения.

«Плачу я горькими слезами, когда представляю смерть и вижу красоту нашу во гробе, лежащую уродливой, бесславной, не имеющей приятности. Как же свершилось это с нами, прежде живыми? Только волею Господа, дающего всем упокоение».

На этой оптимистичной ноте служба завершилась, рыдающие дамы потянулись к покойному, чтобы последний раз прижаться к нему пышными бюстами и целомудренно поцеловать в лоб. Эмилия обошлась без этого, положила свои розы в груду цветов в изножье и только тогда посмотрела в лицо Ронни: оно было совершенно неживым и очень спокойным, гримёр позаботился, чтобы убрать отпечаток страдания, если он был. «Спи, дурачок, спасибо за кофе. Увидимся», – пробормотала она и двинулась к выходу. На кладбище не собиралась, но задержалась в церковном дворике, чтобы ещё раз посмотреть на скорбящих.

– Прелестная церемония, не правда ли? – Высокая фигура склонилась над ней, загораживая солнце.

– Душераздирающая, – согласилась Эмилия. Она не могла разглядеть лица против света, но поняла, что мужчина молод.

– Пойдёте на кладбище? – поинтересовался он.

– Нет, всё это слишком для меня, боюсь, моё бедное сердце не выдержит столько печали.

– Понимаю. Тогда, может быть, вы согласитесь выпить со мной чашку кофе? Здесь поблизости есть милое место, где отлично варят на песке. Я мог бы разделить вашу скорбь.

Ах, вот в чём дело, более молодые и менее знаменитые коллеги Ронни явились, чтобы по горячим следам разобрать клиентуру покойного. То, что надо!

– Конечно, – улыбнулась Эмилия, – я падаю с ног.

– Позвольте предложить вам руку, – он галантно подставил локоть.

Кафе и правда оказалось за углом, и Эмилия счастливо вздохнула, устраиваясь на диванчике в прохладной тени веранды.

– А вы храбрый юноша, – заметила она, – даже лица не рассмотрели и уже пригласили на, скажем так, кофе. А что, если бы я оказалась старухой?

На куртуазном языке Мелави приглашение на кофе было однозначным намёком, и парень правда рисковал.

– Достаточно увидеть вас в движении, чтобы понять, что вы молоды и прекрасны. А кроме того, я бы справился в любом случае. – И он расхохотался, как мальчишка.

«Мальчишка и есть, лет двадцать пять, не больше».

Эмилия откинула вуаль и наконец-то заглянула ему в глаза.

– Сирилл, – она выдохнула имя негромко, но так, будто второй раз за день увидела покойника.

– Не может быть, что мы знакомы, я бы вас запомнил, – сказал он, рассматривая её лицо. – Не будь вы так молоды, решил бы, что вы помните моего отца, маменька говорит, я вылитый он. Потому и назвала в его честь, хотя старый чёрт этого не заслуживал.

– Ваш почтенный батюшка больше не с вами? – справившись с волнением, поинтересовалась Эмилия.

– Надо сказать, он с самого начала был не с нами, – пожал плечами парень. – У него своя жизнь и он не спешил нас признавать. Когда состарился, уехал из страны, наверняка жив, он крепкий, но я о нём ничего не знаю.

«Состарился, надо же, Сирилл состарился».

– Так вы его знали?

– Не имела удовольствия, будем считать, что это была минутка ясновидения.

Хороший мальчик не имел привычки лезть в тайны клиенток и потому не стал настаивать.

– Хотел бы и я угадать ваше имя. Маргарита, Камелия?

– Упаси господь.

– Целеста, Аграфена, Иокаста?

Он смеялся, и Эмилия развеселилась тоже. Очаровательное существо: редкие в здешних краях белокурые волосы, рубленые черты лица, мальчишеская улыбка и совершенно необыкновенные глаза, тёмный ободок вокруг радужки подчёркивает её светло-серый, почти белёсый цвет. Уникальный оттенок, Эмилия встречала такой лишь дважды.

Невозможно оторвать взгляд, до чего хорош. Но к делу. Она вздохнула:

– Эмилия. Давайте же поговорим о покойном, всё-таки у нас импровизированные поминки, и выпьем за лёгкий переход.

– Тогда лучше вина, что вы предпочитаете?

– Белое. – «Светлое, как твои глаза».

Им как раз принесли кофе в маленьких джезвах, и Сирилл дополнил заказ. Попросил не самое дорогое, что делает ему честь, – ведь платить, очевидно, будет она, – но хорошее местное вино и сыр.

Официант вернулся очень быстро, и они подняли бокалы.

– Упокой душу, – произнесла Эмилия и сделала левой рукой небрежный знак Колеса.

– Лёгкого пути, – склонил голову Сирилл.

– Итак, вы были друзьями?

– Ох, нет, в нашей среде между собой редко дружат. Конкуренция, знаете ли.

– Тоже метили в «золотые стержни»? – съехидничала она.

– Избави бог, я про актёрскую братию. Хороших площадок мало, смазливых парней много, а Ронни не терпел рядом с собой молодёжь.

Эмилия сделала глоток, а парень продолжил:

– Но вы, Эмилия? На его обычных клиенток вы не похожи.

– Просто знакомая женщина, как и прочие, не усложняйте, юноша. Расскажите лучше, что говорят об этой истории? Кто мог учинить такое?

– Ах, вот в чём дело, госпожа решила провести расследование. – Светлые глаза зажглись интересом.

– Не преувеличивайте, простое любопытство. Но я готова заплатить за удовлетворение.

– Только любопытства?

– Только его. – В пальцах Эмилии мелькнула крупная купюра.

– Думаете, откажусь? – Сирилл насмешливо поднял бровь, прекрасно зная, насколько обольстительно выглядит.

– Почему бы, услуга должна быть оплачена. Я вся внимание.

Сирилл протянул длинную руку через стол, взял деньги, не коснувшись её пальцев, посмотрел купюру на свет, не спеша убрал в карман и только после этого заговорил.

«Вот ведь маленький позёр, весь в отца».

Эмилия возвращалась домой, задумчиво улыбаясь. По словам мальчишки выходило, что убить Ронни мог кто угодно – рогоносцы, ревнивые любовницы, молодые танцовщики, которым он нередко вставлял палки в колёса, и даже конкуренты из этого комичного списка «золотых стержней».

– Вы не представляете, с какой серьёзностью они меряются своими отростками, – рассмеялся Сирилл.

– А вы? Вы не такой? Тоже ведь в некотором роде мужчина.

Проигнорировав издёвку, он пожал плечами:

– Пока эта штука нормально работает, нет нужды в писькомерках, – он выбрал более грубую версию этого слова и не извинился.

«Как всё-таки смешно вылезает уличный мальчишка, стоит юному джентльмену разозлиться».

– Искать подтверждения своей крутости приходится, когда начинаются сбои, – продолжил Сирилл. – У извращенцев типа Ронни это случается часто.

– Извращенцев? Насколько я помню, он не отличался…

– Только не говорите, что и вы тоже!..

– Господи, ну конечно, не скажу. – «Кажется, я повторяюсь».

Ещё Сирилл посоветовал поговорить с матерью, бывшей танцовщицей, которая знавала Ронни в юности, и даже нацарапал на салфетке её адрес (за дополнительную плату). И добавил название клуба, где танцевал по вечерам. Но это как-нибудь в другой раз, а сегодня Эмилия решила встретиться с госпожой Жозефиной Гольд, почтенной матушкой этого красавца. Не хотелось признаваться в этом даже себе, но ей было интересно посмотреть на женщину Сирилла – того, первого.

И потому незадолго до заката она стучала в дверь хорошенького дома с жасминовой изгородью и от нечего делать рассматривала керамические горшки, стоящие у крыльца: колеус с яркими красными листьями и бледно-зелёная, почти белая аглаонема чередовались довольно мило, хотя Эмилия не очень любила пёстрые садики. От созерцания её отвлекла женщина, вышедшая из-за дома, – судя по одежде, она копалась в земле.

– Добрый вечер, пришли что-нибудь купить?

– Возможно. – ответила Эмилия. – Мне рекомендовали к вам обратиться…

– Приятно, что у меня хорошая репутация. Сразу пройдём в теплицу или вы хотите увидеть каталоги?

– Я бы предпочла сначала присесть…

– Ой, да! – Женщина всплеснула руками. – Заходите.

Жозефина оказалась довольно моложавой и лёгкой для столь взрослого сына – видимо, Сирилл когда-то солгал о том, что любит женщин постарше, судя по всему, этой и двадцати не было, когда он наградил её младенцем. С правильной энергетической подпиткой можно сохраняться надолго, но Жозефина выглядела на честные, просто очень хорошие сорок с небольшим.

В следующие полчаса Эмилия пила лимонад в компании хозяйки и рассматривала картинки, ища что-нибудь беленькое на веранду. Садовник наверняка разгневается, что она не посоветовалась и притащила в дом растения от непроверенного поставщика – они же могут быть заражены чем угодно, какой ужас! Но женщина выглядела опрятной, а дом ухоженным. В конце концов заказала несколько дорогих экземпляров, пропустила мимо ушей рекомендации по содержанию и перешла к делу:

– Страшно рада, что нашла вас, Жозефина! Знаете, таким, как я, начинающим, обычно рекомендуют просто выбрасывать цветы, как только они начинают увядать, и заводить новые. А я слишком привязываюсь к каждому кустику, поэтому стараюсь заботиться как следует. И вот сегодня познакомилась с вашим сыном, и он сказал, что вы мне всё объясните.

Эмилия сделала честное лицо, но Жозефина недоверчиво прищурилась:

– С которым из них?

– У вас их несколько? Счастливая женщина! С Сириллом.

– Двойняшки. Их вечно путают, хотя Бертран больше похож на меня, а Сирилл вылитый отец.

– Уверена, они оба красавцы.

– И где же вы познакомились?

– К сожалению, на похоронах. Умер известный танцовщик, Ронни… – Эмилия сообразила, что не знает его фамилии, Малыш и Малыш, но женщине, похоже, было достаточно.

– Упокоился? Какая жалость, – без капли сожаления сказала она. – Ваш приятель?

– Я, к сожалению, не знакома с его творчеством, – чопорно ответила Эмилия, – но в некотором роде познакомилась с ним самим. Я нашла его тело.

В глазах Жозефины появился неподдельный интерес, она потребовала подробностей, и Эмилия охотно рассказала всё, что знала. Довольно смешно описала церемонию, сделав вид, что совсем-совсем ничего не поняла о присутствовавших дамах и характере их отношений с покойным. Хозяйка её насмешливо просветила и достала из шкафа графин.

– Давайте по глоточку? – Разлила в меленькие стаканчики душистый вишнёвый ликёр. – Прибери, господи, его чёрную душу.

– Чёрную? Вы его хорошо знали?

– К счастью, не слишком, меня вовремя предупредили…

Дальше разговор потёк сам собой, и вот уже Эмилия рассматривает выцветшую афишу с яркой красавицей в пышной юбке: «Шоу Косолапой Жози, спешите видеть!» Эмилия не удержалась и украдкой бросила взгляд на ноги хозяйки, но та заметила и рассмеялась.

– Рекламный ход, после этого все только и делали, что пялились на мои ножки. На первый номер я выходила в гимназическом платьице и специально ставила ступни мысками вместе, как смущённая девчонка. Ну, а концу представления невинность потихоньку утрачивалась…

– Хорошая идея, – со знанием дела одобрила Эмилия. «На неё-то Сирилл и попался. А то всё “постарше, поопытней”, свинюга». – И Ронни на тебя клюнул?

– Он на всех клевал, как голодный карась, но мой парень успел раньше и очень быстро устроил так, что я не смогла танцевать, на Брюхатую Жози народ вряд ли бы пошёл. А когда родила и вернулась на сцену, с Ронни уже всё стало ясно. Он тогда был отчаянно молод и хорош собой, девицы так и липли. Это нормально, в юности мы жили так, будто секс выдумало именно наше поколение и всё теперь позволено. В актёрской среде лёгкие нравы, а наслаждение казалось нам самой простой вещью на свете. Богатые покровители или просто «приватное обслуживание» тоже случались почти у всех, иначе не выжить. Но вот что странно, Ронни выбирал самых молоденьких и наивных девчонок, но они как-то слишком быстро начинали пить, баловаться запрещёнными травками, а потом шли по рукам и однажды замерзали. Слыхала такое словечко?

Эмилия кивнула, среди бродяг и прочих сомнительных элементов так называли внезапную смерть на улице. Однажды находили окоченевший труп с проломленной головой или колото-резаной раной, а потом обитатели плохих кварталов перебрасывались новостями: «Давненько не видно старухи Эвис, что с ней? – Замёрзла с месяц назад». Полицейские иной раз наглели настолько, что указывали это в графе «Причина смерти» – кому охота расследовать гибель очередного никому не нужного отребья. Но путь от юной актрисы до мёртвой бродяжки редко бывает таким уж стремительным.

– Пошли слухи, наши девчонки стали его сторониться, а потом произошла та история со Смешной Сьюки…

Жозефина как раз ушла из шоу, беременность стало трудно скрывать, и на её место взяли восторженное шестнадцатилетнее создание. Девочка из хорошей семьи сбежала от родителей, чтобы стать великой артисткой, а деньги на учёбу в балетной школе зарабатывала танцами в клубах. Ронни приметил её и помог получить место Жози, а буквально через полгода Сьюки не стало. И даже это сошло бы ему с рук, но у девочки обнаружился брат-полицейский. Не намного старше неё самой, но очень любящий и дотошный. Узнав о смерти сестры, кинулся землю рыть и выкопал интересные вещи.

– Засранец Ронни, наигравшись, начал поить маленькую Сьюки до беспамятства и подкладывать богатым клиентам. Она думала, ей это снится, поверишь ли? Так сильно его любила, что даже мысли допустить не могла. А потом он угостил её «порошком объятий»…

Дальнейшие объяснения не понадобились, Эмилия как никто знала, что это. Одна из последних разработок её отца, в маленьких дозах повышает влечение, даёт приятную расслабленность и раскрепощение, в больших вызывает бурную страсть и феерические оргазмы. Правда, первые испытания на клубной молодёжи показали, что если принимать порошок слишком часто или помногу, могут случиться неприятности: скорое привыкание, разрушение печени и почек, некоторые сходят с ума и превращаются в похотливых обезьян, к счастью, ненадолго. Умирают от этого быстро, и женщины, как водится, раньше мужчин.

– Тот парень его почти достал, но у Ронни проснулось звериное чутьё, и он успел улизнуть на Запад. Говорят, подстраховался, отдался одной тамошней аристократке, бешено богатой, старой и цепкой, и несколько лет отсиживался у неё под юбками. Брат Смешной Сьюки уволился из полиции и рванул за ним, но не смог дотянуться. А потом и сам пропал, ходили слухи, то ли умер, то ли вдарился в религию и ушёл в монастырь. А Ронни покуролесил за границей, но лет через десять вернулся, всё ещё красивый и уже достаточно осторожный – никакой торговли девочками и дурью. Думаю, привёз кучу денег из своего турне и здесь работал больше для души. – Жозефина произнесла последнее слово с должной иронией, как бы намекая, что души у такой твари давно не осталось.

Вечером Эмилия улеглась в постель и к ней пришли все её кошки – полосатая Александрин, чёрная Мицуко, белолапая Фелисити, рыжий Васья и даже дымчатый Гамлет, которого она смогла лишь ощутить в сгустившихся сумерках. Поглаживая чью-то крепкую пушистую спинку, Эмилия перебирала события прошедшего дня. В воздухе пахло ночными цветами, а она думала, что нашла для себя ответ, почти наверняка Малыша Ронни прикончил братец той неудачливой маленькой потаскушки. Несказанно повезло с болтливой тёткой – конечно, не просто так она разговорилась, Эмилия позаботилась добавить «элексир правды» в её лимонад, это было несложно. Забавно, что зелье содержало компоненты того порошка, о котором шла речь вечером. Механизм действия похожий, но Эмилии пришлось серьёзно поработать над сырой идеей отца. Получилась почти совсем безвредная штука, разве только изношенное сердце может не выдержать, но тётка явно крепка, как лошадь. С утра вспомнит, что чудесно посплетничала с симпатичной клиенткой о бурной молодости и не более – имя гостьи и то вряд ли. Адрес, на который следовало доставить заказ, принадлежит садовнику, из него слова не вытянешь, заберёт горшки и захлопнет калитку перед носом. Впрочем, Эмилия не собиралась всерьёз заметать следы, всё, что хотела, она уже узнала. Её любопытство удовлетворено, а время покажет, если не ошиблась, убийств больше не будет. Наказанием виновного она не интересовалась, не её печаль.

Сейчас её занимала значительно более важная вещь, чем чьи-то утраченный яйца. Она вспоминала Сирилла. Настоящего, а не зелёную копию, разбавленную кровью кривоногой стриптизёрши.

После того как у Милли появилась цель, жизнь потекла быстро. Много тренировок, в том числе и боевых – у Мадины оказались неплохие навыки уличного бойца, она дралась без правил, на выживание, быстро и безжалостно калеча противника. Милли пару лет ходила в синяках, но ни о чём не жалела, достаточно было представить, что она оказывается лицом к лицу с убийцами отца – и всё, кровавый туман застилал рассудок. Мадина объясняла, что боевая ярость – это хорошо, когда ты здоровенный, но крошечного берсерка бараньего веса взрослый мужик раздавит. Поэтому мозг не отключать, наращивать скорость и отрабатывать технику – на её стороне только эффект неожиданности, будет всего несколько секунд, чтобы вырубить врага. Милли хотела стать стремительной, юркой и смертоносной, как змея, но поначалу получался только визгливый комок гнева, беспорядочно машущий руками и ногами. День, когда впервые удалось задеть Мадину, она запомнила на всю жизнь.

Другой важной заботой стала учёба, только теперь в лаборатории она постигала вторую профессию отца – работу ночного аптекаря. Те же порошки, капли, духи, свечи и мыло, но смертельные, подчиняющие, развязывающие языки или туманящие сознание. Ей открылся прекрасный и грозный мир ядов, оборотная сторона медицины, требующая такой же тонкой подстройки под клиента. Мадина учила её изящным решениям: убить человека проще простого, важно сделать это не внушая подозрения. Высшим пилотажем были вещества, нацеленные на конкретную жертву. Следовало узнать объект ближе, чем любовника, подобрать композицию, которая верней всего разрушит именно его, изучить привычки, чтобы никто не встал между ним и смертью.

– Отравить толпу народу сможет каждый дурак, – говорила Мадина. – Твой отец гений, но он мужчина. А мы, женщины, действуем тоньше. Женщина ненавидит смерть, не находит в ней ни красоты, ни пафоса. Знает, как тяжело даётся жизнь, и не отнимает её почём зря. Не потому, что так уважает, но смерть – слишком сильное оружие.

– Убивать плохо? – уточнила Милли.

– Отчего же? Нормально, но только если тебе это зачем-то нужно. Глупых случайных смертей лучше избегать. Мы не убиваем от дурного настроения и по неосторожности, – сказала Мадина тоном образцовой гувернантки, каким обычно говорят: «Леди не спускаются к завтраку неопрятными и не едят на ходу».

У Милли хватило ума уловить иронию и рассмеяться, но правило она приняла всерьёз и в следующие годы много работала с отцовскими записями, доводя до совершенства его идеи. К сожалению, в них не нашлось ни слова о том последнем роковом заказе, но ей и без того было чем заняться.

Дом и прочее хозяйство тоже требовали заботы. Милли подозревала, что не было острой необходимости выращивать овощи, разводить кур и возиться с козами – примерно раз в месяц Мадина исчезала, а потом возвращалась, нагруженная припасами. Но хлопоты не оставляли времени на горькие мысли.

Сидя в убежище, Милли не тосковала по людям и никогда не просилась с Мадиной в ближайший город или куда она там бегала. Это было рискованно, женщину и девочку искали по всей стране, и даже самая изощрённая маскировка могла подвести. Но не очень-то и хотелось, её родной мир закончился безвозвратно, а к новому, в котором она чужачка, ничто не привязывало, кроме мести. Милли боялась, что заорёт от боли и гнева, едва увидит улицы, которые помнили её отца живым. Этот вопль оставался у неё внутри, прятался до поры, но однажды он вырвется наружу, и хорошо, если в тот момент она будет сильной и опасной. А пока совершала пробежки в холмах, училась лазить по скалам, купалась в холодных горных ручьях, относясь к окрестностям утилитарно. Казалось, прелесть нетронутой природы пробьёт дыру в её защите – сначала ощутишь красоту, потом свою слабость, а дальше нахлынет всё, о чём нельзя думать. Чувствовать больно, она сможет себе это позволить позже, когда окрепнет. Не сейчас.

«Не чувствовать» было бы невозможно для прежней Милли, чуткой и внимательной, которая годами училась впитывать впечатления, но та девочка умерла в десятый день рождения, улетела в пропасть вместе с красным автомобилем и своим чудесным добрым отцом. А нынешняя Милли, сирота, наследница ночного аптекаря, неплохо справлялась.

Когда Милли исполнилось пятнадцать, Мадина сделала ей подарок. Ближе к вечеру ушла на пару часов, а Милли, закончив занятия в лаборатории, уселась в саду с книжкой. За домом начиналось небольшое поле, поросшее уже выгоревшей до золота травой – кукушкины слёзки, дикая гвоздика и львиный зев росли только здесь, в горах, внизу им было слишком жарко. Милли то и дело поглядывала туда, откуда должна вернуться Мадина, и наконец увидела её тонкий силуэт на дальнем конце поля. Та тоже её заметила и помахала, и Милли неожиданно даже для самой себя решила пробежаться навстречу. В коротком платье, из которого порядком выросла, голоногая и быстрая, она неслась к ней, легко перескакивая кротовые ямы и колючие кустики татарника, а в груди просыпалась забытая радость жизни. И тут возле Мадины возник высокий мужчина, но она только улыбнулась ему, и Милли поняла, что это свой. Она бежала к Мадине, но так получилось, что и к нему тоже, и когда приблизилась, они оба обняли её и рассмеялись.

– С днём рождения, змеёныш! У нас сегодня гость, устроим маленький праздник, не возражаешь?

– Нет, – Милли отстранилась, не переставая улыбаться, и перевела взгляд на мужчину.

Сирилл. В последующие годы Милли вот так же, снизу, заглядывала во множество глаз, но только эти запомнила навсегда – светло-серые, почти белёсые, с тёмным ободком вокруг радужки. На фоне смуглого местного населения блондины вообще выделялись, но этот производил магическое впечатление. День, а за ним и сама жизнь разделились на две части: в одной Милли видела, например, кухню, стол с глиняными чашками и тарелками, белое густое молоко в кувшине и прозрачный золотой мёд, жёлтое масло и тёмный ноздреватый хлеб; видела цветы в саду, луговые травы и ястреба, падающего с небес на перепуганную мышку. В другой же остался только Сирилл, даже если она не смотрела на него, то ощущала как сияющее пятно на границе зрения. Засыпая, чувствовала его присутствие где-то в доме, и этого было достаточно для спокойной ночи без кошмаров. Остальное же рядом с ним стёрлось, отошло на второй, размытый план. В лаборатории удавалось до некоторой степени сфокусироваться, но прежней концентрации не получалось, она беспокоилась, что если по-настоящему отвлечётся, то потом, когда опомнится, узнает, что он уехал. А так будто цеплялась за него мыслями, как тонкими побелевшими пальцами, удерживала и не отпускала.

Милли не назвала бы это влюблённостью, о любви она читала, но в её чувствах не было ни сладости, ни романтики, ни страсти, одна животная или даже растительная нужда в его сиянии. Ей и говорить с ним не требовалось, и внимания она хотела не больше, чем подсолнух, следящий за солнцем. Да если бы оно действительно повернулось и посмотрело, цветок бы сгорел в беспощадных лучах – ну и зачем это?

Но он всё-таки посмотрел. Через сколько-то тех странных, выбеленных его сиянием дней Сирилл окликнул её вечером, когда она уже собиралась спать.

– Милли. – Он оказался рядом, приподнял её подбородок и снова посмотрел своим невыносимым взглядом. И больше ничего не сказал, отпустил.

Милли не помнила, как вернулась к себе, лицо и глаза её были обожжены и сердце тоже, а чуть позже, когда в темноте скрипнула дверь и кто-то большой опустился рядом с ней на кровать, были обожжены и губы, и тело, и вся она изнутри и снаружи.

В последующие дни и недели казалось, что она превратилась в саламандру, которая всегда в огне, только в нём и жива. Он бывал ровным и горячим, бывал тихим и уютным, иногда вспыхивал до небес, поглощая всё вокруг, – но горел всегда. Сирилл научил её тело наслаждаться всей кожей, ощущать самые лёгкие прикосновения – можно представить, чем для неё было касание кончиками пальцев, если она чувствовала даже взгляд. Он не отпускал её ни ночью, ни днём, она привыкла спать в его объятиях, из его рук брать еду и горьковатый травяной чай, вместе смывать любовный пот под струями прохладной воды.

Они, наверное, разговаривали, но память Милли не сохранила ничего, кроме одной фразы: «Я всегда буду помнить, как ты бежала ко мне через поле». А кроме этого только стоны, хриплый шёпот, звук его дыхания. Ничего не знала о нём, кроме того, что на пике наслаждения поцелуи его леденеют, а глаза светлеют до белого – в отличие от героев любовных романов, чей взгляд от страсти темнел, а уста пылали.

Никаких других дел не осталось, кроме как любить его, дни слились с ночами, сны с явью, кристалл на её шее, отцовский подарок, поглощал энергию страсти и тихо светился, а когда они оба истощались, поддерживал их силы. Но Милли всё равно в течение дня иногда проваливалась в глубокое сладкое забытьё, которого требовало не столько её тело, сколько рассудок.

Как-то она проснулась после такого короткого отдыха, не нашла Сирилла рядом и прислушалась, пытаясь понять, далеко ли он. В конце концов, туалет они посещали по отдельности, и вообще должны были как-то разделяться ненадолго (хотя она и не вполне понимала зачем). Он был где-то поблизости, и Милли, завернувшись в его рубашку, бездумно побрела следом, туда, где его чувствовала.

Оказалось, это недалеко, в комнате Мадины, и Милли, прежде чем войти, остановилась перед закрытой дверью. Не успела даже постучать, потому что мгновенно увидела этим своим новым внутренним зрением то, что сейчас там происходит. И знакомый низкий стон услышала, и хриплый голос, спросивший после длинной паузы:

– Попить? Красного или белого?

– Светлого, как твои глаза, – чуть насмешливо ответила Мадина. Голос её был совершенно счастливым, как у самой Милли в те редкие минуты, когда она могла говорить. – Сто лет знакомы, и всё никак не привыкну.

Зазвенело тонкое стекло, полилось вино, казалось, было слышно даже, как в пересохшее горло стекает прохладный глоток.

– Обожаю тебя, котик.

– И я тебя, – так же ласково протянул он.

– Что малышка?

– Малышка настоящее чудо, – с искренней теплотой ответил Сирилл, – нежная, отзывчивая. Лет через десять будет неотразима, я бы голову от неё потерял.

– А то сейчас не потерял.

– Ты же знаешь, я предпочитаю постарше и поопытней. – Скрипнула кровать, он снова лёг рядом.

– Льстец, – хмыкнула Мадина.

Милли на цыпочках отошла от двери и вернулась к себе в комнату. После услышанного разговора ничего для неё не изменилось.

Нельзя ревновать свет, нельзя его присвоить, невозможно удержать. Однажды Милли проснулась, когда Сирилла опять не было поблизости, привычно потянулась к нему мыслями и не нашла. Не было и его рубашки возле кровати. Вскочила, кинулась в комнату к Мадине, та подняла взлохмаченную кудрявую голову от подушки и сонно сказала: «Ушёл».

Выбежала из дома, заметалась, пытаясь учуять его следы – хотелось, как собаке, вынюхивать землю, высматривать отпечатки ног, но лёгкий горный ветер унёс все запахи, выровнял песок на дорожке, выпрямил примятые травы. Света не стало, огня не стало, только тот, что теперь сжигал Милли изнутри.

Месяц привыкала жить в темноте, будто ослепшая. Поначалу не вставала из постели, хранившей его запах, не мылась, чтобы не смыть с себя прикосновения. Потом пришла Мадина, выдернула её из-под одеяла, как в первые недели жизни в убежище, поволокла ослабевшую и всё-таки яростно сопротивляющуюся Милли в душ. Поглядела, как она опустилась на пол и скорчилась у стены под горячими струями, вернулась в комнату, сменила бельё. Вытащила Милли, вытерла, обрядила в халат и повела на кухню.

Постепенно вернулись привычные тренировки и работа, в конце концов, и без солнца можно выжить, при свете кристаллов и свечей. Милли уже один раз умирала, так что не боялась.

А ещё через месяц Мадина снова отлучилась и вернулась со смуглым парнем по имени Лиор, тоже старым приятелем. На вторую ночь он вошёл в комнату Милли, и та его не выгнала. С утра выпила уже знакомый чай, хранящий от беременности, и отправилась на пробежку, а потом в лабораторию. На уход Лиора через неделю не обратила особого внимания. Разве что во время спарринга обычная боевая злость стала ледяной и ей впервые удалось зацепить Мадину всерьёз, потому и запомнила этот день.

Позже новые мужчины появлялись ещё несколько раз, одних Милли пропускала, с другими получала большое удовольствие.

Потом ей исполнилось шестнадцать, и настал день, когда Мадина исчезла. Она предупреждала, что это случится однажды и когда угодно – всякий раз, уходя ненадолго, может и не вернуться. Попалась или просто решила, что долг её исполнен? Но в любом случае этот этап жизни для Милли закончился, теперь следовало покинуть убежище, и быстро. Мадина на такой случай припрятала под полом сумку: несколько комплектов документов, в том числе и подлинные, наличные деньги, письма в банк, оружие, кристаллы, набор необходимых склянок, тёплая шаль из жаркой козьей шерсти и бельё на первое время. Добавить воду, вяленое мясо, лабораторный журнал, и можно идти, только ботинки надеть покрепче. Так Милли и поступила. Заперла дом, выпустила коз, открыла курятник и ушла так легко, будто на короткую прогулку, но почти бегом, стараясь выбирать не слишком проторённые тропки – если Мадина влипла, то совсем скоро на Милли начнётся охота.

На рассвете второго дня путешествия решила перебрать сумку и в пачке бумаг нашла незнакомый конверт, видимо, он появился там незадолго до исчезновения Мадины. Хорошенький, с вычурными цветочками по краю, в таких девчонки присылают друг другу приглашения на день рождения, но несколько пожелтевший. Неужели Мадина всё-таки оставила ей записку? Милли вскрыла конверт, развернула лист кокетливой розоватой бумаги и задохнулась. Всего одна строчка «Навести Дерево» – вот так, с большой буквы, как имя или кличка. Но это была рука отца, и они оба знали, о каком дереве речь.

Лет с четырёх, когда умерла мама, Милли с отцом очень сблизились. Он обязательно находил время поиграть с ней, читал книжки и учил буквам, придумывал секреты, о которых не полагалось знать няням. Одной общей тайной был старый эвкалипт, растущий в глубине сада, точней, дупло внизу ствола. Генрих просверлил его сам, на такой высоте, чтобы Милли смогла дотянуться. Он оставлял для неё маленькие подарки и записки, и Милли усердно училась читать, чтобы их разобрать. Через пару лет в доме появилась Мадина, но даже она не знала о Дереве, а неожиданные послания стали реже, но не закончились. Милли привыкла, что в трудный момент стоит пойти в сад, опуститься на колени перед заветным эвкалиптом и заглянуть в дупло, иногда там прятался ответ на её вопрос – несколько монет, коротенькая записка, вещь, служащая подсказкой, которую следовало разгадать. А иногда не было ничего, тогда приходилось справляться самой.

Теперь он тоже ей помог, ближайшие планы прояснились – добраться до Мелави и незаметно проникнуть в сад.

Милли думала, что порядком одичала, но через три дня, войдя в город, почувствовала себя как рыба в воде. И ожидаемой боли не было, теперь, когда её ждала весточка от папы, его смерть не казалась окончательной. Он что-то хотел ей сказать, а значит, был не вполне мёртв.

Поддельные документы, прибавившие ей пару лет, позволили снять номер в гостинице, а новая одежда и покрывало из ближайшей лавочки превратили Милли в юную девушку бедов, приехавшую в город по делам, – их женщины были скромны, но самостоятельны. А ночью к воротам дома аптекаря пришёл мальчишка, тоненький и почти неразличимый в темноте.

Милли беспокоилась за сторожевой контур, но он признал её прикосновение, и калитка открылась. Дом по-прежнему принадлежал семейству Грим, земельный налог исправно поступал в городскую казну с безымянного банковского счёта, а маг, нанятый в своё время для обслуживания охранных кристаллов, до сих пор получал плату и выполнял свои обязанности. Был ещё поверенный, к которому Милли могла обратиться в любой момент и подтвердить свою личность, но время для этого не настало. В ближайшие месяцы, а может и годы, следовало оставаться безымянной тенью или скрываться под личиной.

Сад встретил её бесконечно родным ароматом влажных трав, многое из аптечного огорода погибло, но самые неприхотливые растения сохранились. Она могла бы пройти с закрытыми глазами, ориентируясь только на запахи: здесь тянет прохладой от мяты, там дурманит голову конопля, дальше розмарин и полынь, от забора несёт спермой – зацвело рожковое дерево, но раньше Милли не знала, о чём именно оно напоминает женщинам. В конце пути благоухает белый олеандр, душистая двухцветная лиана квисквалис и, собственно, эвкалипт. Она продралась через одичавшие кусты, склонилась к старому стволу, похожему на слоновью ногу, и ощупью нашла дупло. Пальцы сомкнулись на кожаном мешочке, Милли вытащила его и, не медля, отправилась в обратный путь. Хотелось бы заглянуть в дом, но на сентиментальность времени не было, пусть и провела в саду всего несколько минут, мало ли какие следилки могли сработать.

В мешочке лежала маленькая плоская фляга унций на десять, записка, в которой было перечислено восемь имён, и простенькая фигурка – змейка, привставшая для удара, безделушка из чернёного серебра с изумрудными глазами. И ответ, и путь, и благословение.

Завтракая, Эмилия просматривала газеты. Сделала глоток и привычно поморщилась: что-то слишком давно она пьёт паршивый кофе, этак недолго и состариться. Её и без того тревожило некоторое угасание внутреннего огня, будто способность очаровывать, прежде естественная и привычная, постепенно уходила или просто засыпала. Соблазнение было её даром, и не только сексуальное, которое само по себе штука нехитрая. Но увлечь человека так, чтобы мир закручивался вокруг него искрящимся потоком, заставить его смотреть в глаза, слушать голос, разделять желания, вместе смеяться и вместе горевать, а потом оставить с ощущением, что с ним случилось что-то прекрасное, может быть, самое прекрасное в жизни – такое умеют немногие, а для Эмилии это был всего лишь навык и немного фармакологии. Но теперь она всё чаще полагалась на зелья, иначе возникало впечатление растраты, в то время как раньше обольщение ощущалось органичным проявлением личности, не требующим усилий. А когда что-нибудь экономишь, оно и правда начинает уменьшаться – этим утверждением вертопрахи всех мастей обычно прикрывают свою расточительность, но Эмили как никто знала, что в вопросах таланта они правы. Может ли светлячок не сиять? Но ей всё чаще не хотелось.

Настроение испортилось настолько, что кошки попрятались, и даже ветер в саду притих, только цветущий апельсин в кадке пахнул по-прежнему дерзко. Новости оптимизма не добавили: на востоке Мелави опять был взрыв, очередная чёрная лаборатория взлетела на воздух, есть жертвы. Снова работа для следаков из энергетического контроля и для «Истинной Благодати». По ассоциации мысли Эмили вернулись к недавним похоронам: в городе шептались, что за проводы Ронни отец Свилан почему-то не взял ни копейки. Вот и зря, ведь именно этот служитель Колесованного основал «Истинную Благодать», и теперь деньги бы им особенно пригодились. Эмили потянулась к блокноту и сделала пометку «пожертвовать ИБ» – не будучи экзальтированной благотворительницей, Свилана она заочно уважала, а это для неё редкость. Общество оказывало «последнюю помощь» – откапывало под завалами трупы, иной раз собирая тела по частям. Последователи и Колесованного, и Безымянного считали, что мёртвых должно погребать строго по обычаю и, желательно, целиком, иначе загробный путь души сильно затрудняется. И отец Свилан однажды создал команду добровольцев, которая постепенно расширилась до большой организации, но до сих пор он сам выходил к местам катастроф и, стоя на коленях, в пыли, копоти и чужой крови, перебирал обломки, отыскивая оторванные руки и ноги. Эмили считала, что это работа для святых и маньяков, но последние вряд ли стали бы заниматься спасением душ. А в «ИБ» работали только волонтёры, которые оказывали жертвам последнюю услугу, не делая различий между мертвецами разных конфессий. И на этом их труд не заканчивался, они, насколько могли, помогали и осиротевшим семьям. Так что в бедных кварталах на Свилана «Золотое сердце» молились, а в богатых для него открывались любые двери. Ведь взрывы в Мелави случались всегда, и пусть усилиями энергоконтроля они гремели всё реже, полной безопасности не было ни у кого.

Корни этого явления, как им и положено, таились глубоко в земле – в священной земле Ареции, в самом её сердце, бьющемся под городом из белого камня.

Если взглянуть на обычную географическую карту, то расположение Джераба может вызвать недоумение: находится на краю пустыни, рек поблизости не имеет, торговым путям взяться неоткуда. Но люди пришли, поселились и век за веком отвоёвывали каждую пядь у сухих песков и камней, выкапывали искусственные водоёмы, рыли каналы, сажали деревья и возводили стены, защищаясь от раскалённых ветров. Объяснение тому нашлось на энергетических картах: прямо под Джерабом располагался один из самых мощных Источников, возможно величайший из шести существующих в мире, не считая, конечно, седьмого, спрятанного внутри планеты, – Ядра, чьё наличие доказано только с помощью вычислений. Физически до него добраться невозможно, и слава богам – иначе рванёт так, что никакая «Истинная Благодать» косточки не соберёт.

Собственно, в этом и крылась проблема, для работы с энергией к Источнику следовало максимально приблизиться, но ни в коем случае не нарушать его целостность, ни механически, ни с помощью контуров. В Джерабе он находился на серьёзной глубине и даже подступы к нему охраняли строже, чем любую из святынь трёх религий, так что город и его окрестности были в безопасности.

А вот Мелави в этом смысле не повезло – или повезло, как посмотреть. От каждого Источника во все стороны расходятся тонкие линии энергетических рек, ручьёв и ручейков, понятное дело, чем дальше от центра и глубже они залегают, тем слабей. Но именно в Мелави имелась некоторая аномалия – там, продолжая водную аналогию, кое-где из земли били ключи. Точечные сгустки энергии в нескольких районах располагались довольно близко к поверхности, активность то затихала, то разгоралась, и потому в их свойствах разобрались не сразу. К тому моменту город уже разросся и аномальные зоны были застроены особенно густо, потому что всякую тварь неосознанно тянет к местам силы. Жить там можно долго и приятно, вот только черные лаборатории растут как грибы. Выращивать кристаллы, строить контуры высокой сложности и создавать новые схемы имели право только дипломированные учёные и только в специально отведённых защищённых зданиях. Но когда запреты останавливали тех, кто стремится к Истине и большим бабкам? Люди с даром и авантюрной жилкой стекались в Мелави и норовили создать свой маленький бизнес, спрос на энергию никогда не заканчивался. Но возбуждённые умы и жадные дрожащие ручки то и дело совершали ошибки, и чёрные лаборатории, спрятанные в жилых кварталах, часто взлетали на воздух, унося с собой многие невинные жизни.

В последние годы ситуация стабилизировалась, энергополиция рыла землю в прямом и переносном смысле, отыскивая преступников, все «ключи» более или менее контролировались. Но учитывая их миграцию и всплески, полностью обезопасить город не мог никто, и детище отца Свилана не оставалось без работы надолго.

Этой ночью рвануло в бедном квартале, который давным-давно был жалкой трущобой, но лет десять назад начал оживать и хорошеть. Мэр полагал, что это принёс плоды его план развития города, но на самом деле просыпался очередной ключ, потихоньку поднимаясь к поверхности. Преступный мир жив только потому, что соображает быстрей государства, вот и теперь кто-то сориентировался раньше всех и открыл лабораторию в одном из глухих подвалов. Но то ли на специалисте сэкономили, то ли ключ взбрыкнул, но сегодня «Истинная Благодать», разбирая завалы, нашла пятерых, не считая сумасшедшего учёного, на которого милосердие не распространялось. Впрочем, и жители дома могли быть в деле, зачастую мафия в целях конспирации покупала под свои нужды всё здание и селила там надёжных людей. Вот только трёхлетняя девочка погибла без вины, даже если её родители замешаны.

Эмилия, как и все честные горожане, не любила чёрных энергетиков. Во-первых, ей не нравилась непредсказуемость и неуправляемость этого вида смерти. А во-вторых, ей в принципе не нравились бизнесы, которые она не контролировала. В Мелави таковых было мало, но с этими психами она сама не желала иметь дело. Несколько раз получала заманчивые предложения, но всякий раз отказывалась.

– Мне папа запретил, – объяснила как-то особенно настойчивому дельцу.

И это было правдой, однажды отец, объясняя маленькой Милли причину очередного переполоха на улицах, взял с неё слово никогда не приближаться к этим опасным людям. Как ни странно, она послушалась, и позже, многократно приближаясь к разным другим опасным людям, чёрных энергетиков избегала. Постепенно они и сами перестали искать с ней встреч, главным образом потому, что заметили связь между попытками наладить отношения со Змейкой и внезапными смертями в своих рядах.

Со временем у Эмилии выкристаллизовались собственные правила жизни, частью основанные на уроках отца и Мадины, частью на собственном опыте. Например, она считала, что её прекрасный умный папа был кое в чём не прав: нельзя быть исполнителем чужих планов. Рано или поздно исполнителей всегда убивают, даже если ты курица, несущая золотые яйца. Вдруг перестанешь нестись, узнаешь лишнего или кто-то просто захочет бульона, но шею однажды свернут. Поэтому Эмилия работала лишь на себя, разве только в юности соглашалась служить какому-нибудь господину, чтобы подобраться поближе ради собственных целей.

Другой важный принцип заключался в том, чтобы не позволять себя бить. Последней из тех, кто поколотил её и выжил, была Мадина – по крайней мере, Эмилия надеялась, что та жива, ведь дрались они на тренировках, мстить не за что. С остальными она была настолько сурова, что не любила даже жёсткий секс. Неосторожный кавалер, который попытался в постели играючи хлопнуть её по щеке, мгновенно получил прямой удар в челюсть – тело среагировало раньше, чем Эмилия успела сообразить. Жаль, конечно, упущенных эротических впечатлений, но руку лучше не сбивать. Она точно знала, что репутацией рисковать нельзя. Если мир таинственным образом узнает, что тебя можно бить, он своего не упустит.

Третий принцип состоял в том, чтобы никогда не есть на ходу. Никакого рационального объяснения для него не было, но в глубине души Эмилия считала, что это правило делает из неё леди. После всего, что произошло и ещё произойдёт в её жизни, хоть в чём-то она должна остаться приличной женщиной.

В полдень Эмилия спустилась в мастерскую. О небольшой отцовской лаборатории она теперь вспоминала с нежностью – у неё-то был огромный подвал, разделённый на несколько помещений, и в каждом из них она прибирала сама. Эту обязанность нельзя доверить даже Эльфриде, которая уже много лет управляла домом и отчасти жизнью Эмилии. Пусть у неё мёртвая хватка и железный характер, не слабеющий с годами, но есть вещи, которые невозможно разделить даже с самыми надёжными людьми, хотя бы ради их же безопасности.

Сегодня Эмилия не собиралась работать с ядами или кислотами, ей предстояла подзарядка домашних кристаллов. Люди неодарённые, к которым она принадлежала, нанимали для этих целей магов и платили им хорошие деньги, но у Эмилии были свои методы. Правда, это немного нарушало закон об энергопользовании, но ей-то можно.

Комната, которую она отперла, размерами скорее напоминала зал – мощная лампа под высоким потолком освещала изрядную часть пространства, но углы всё равно оставались в тени. Несколько полок на стенах и больше ничего лишнего, тихо, как в склепе, но тепло и сухо – система вентиляции и обогрева этих подземелий стоила ей целое состояние, даже несмотря на дармовую энергию. Каменный пол испещрён набросками самых разных схем. Сверяясь со шпаргалкой, Эмилия выбрала нужную и принялась дорисовывать линии. В основе лежала обычная пентаграмма, но для каждой задачи требовалось добавлять и удалять различные линии и символы. Когда закончила, ссыпала в центр кристаллы, которые нуждались в обновлении, и разложила в каждый из лучей несколько кусочков сырого мяса. Снова поднялась наверх и постучала вилкой по краю жестяной миски. Некоторое время ничего не происходило, а потом отовсюду начали появляться её кошки. Они не слишком спешили, но шли целеустремлённо, одна за другой входили в зал и рассаживались внутри схемы – Александрин, Мицуко, Фелисити, Васья. Последней в дверь скользнула серая тень Гамлета и заняла своё место. Эмилия расставила свечи в вершинах пентаграммы, зажгла, отошла в сторону и выключила лампу. Она наблюдала, как животные едят, а потом степенно замирают, будто маленькие деревянные статуи, меловые линии наполняются сиянием и шерсть кошек слегка искрит. Постепенно кристаллы в центре звезды начали оживать, отливая золотым и розовым, а темнота вокруг, наоборот, сгустилась, будто из неё высосали последние капли света. Через двадцать минут сеанс закончился, Эмилия поняла это по исчезновению какого-то неуловимого звука, то ли гудения, то ли шипения – она вроде бы ничего не слышала, но, когда он угас, наступившая тишина стала очевидна. Кошки одна за другой поднялись, потягиваясь и отряхиваясь. Теперь будут вылизываться не меньше часа, как всегда в таких случаях. Всё же более удачных проводников ещё не придумали, ни живые медиумы, ни какие-либо химические элементы не справляются с задачей так легко и безвредно для себя, как домашние коты. Не все подряд и не с каждым хозяином – специалистов, умеющих с ними взаимодействовать, насчитывались единицы, и само это знание тщательно оберегалось. Возможность за короткий срок зарядить кристаллы на сотню часов работы могла совершенно обесценить энергию, не говоря о возможности продлевать жизнь и поддерживать молодость. Когда бы мир знал, кошки бы стали на вес золота, а пока они просто необычайно привлекательны для людей. Смотреть на них приятно, а присутствие утешительно – вот и всё, что о них знает большинство.

Эмилия взяла веник и размела несколько линий. Легкомысленные ученики часто оставляли закрытые схемы и уходили, а потом пожинали удивительные плоды своего разгильдяйства – раз в год и палка стреляет, и пустой контур активируется. Поэтому у Эмилии было железное правило всегда прибирать за собой. Папа бы ею гордился.

А вот Эльфрида вечно ворчала, ведь на обычный домашний уклад это правило не распространялось.

Во второй половине дня её ожидало по-настоящему важное дело – прогулка по модным магазинам ради пополнения гардероба. Из-за утраты интереса к нарядам она тоже изрядно беспокоилась, ведь любой человек испытывает радостное, почти сексуальное воодушевление, когда видит нечто привлекательное для себя во множестве, будь то библиофил в книжной лавке, сладкоежка в кондитерской, воин в оружейной мастерской, химик в идеальной лаборатории или владелец банковской ячейки, полной золота, – ощущения их во многом сродни восторгам юноши, явившегося в бордель. И ей бы следовало волноваться при виде каталогов от модистки, ювелира и обувщика, ведь частью своей души она оставалась простодушной женщиной, любящей вкусную еду, больших мужчин и красивые вещи. Но всё чаще при мыслях о покупках её охватывала та томительная лень, которую постаревшие ловеласы выдают за мудрость: опять охотиться, тратить время, силы, деньги – ради чего? Гордость обладания, несколько минут удовольствия, а после досадливое раздражение от необходимости что-то делать с использованной вещью. Не лучше ли сидеть в тени цветущей жакаранды со стаканчиком вина и снисходительно поглядывать на тех, кто ещё не утратил вкус к подобным развлечениям? В самодовольного импотента она не желала превращаться ни в каком смысле, тем более и правда изрядно обносилась. Любимые платья стали органичными, как вторая кожа, а некоторая потёртость, по мнению Эмилии, сообщала им дополнительный шарм – шикарней платка из плотного шёлка, расписанного модным художником, может быть только платок, сотканный в прошлом веке, а лёгкая поношенность дорогой сумки выдаёт подлинное богатство её хозяйки. Не вчера, стало быть, куплено, старые деньги, привычная роскошь, приличная семья.

В конечном итоге Эмилия обнаружила, что выстроила целую этико-эстетическую систему, лишь бы не допускать в свою жизнь ничего нового. И борьбу с этим застоем следовало начинать с мелочей.

Так что в торговые ряды она пришла с той же решительностью, с которой немолодые дамы заходят в кабинеты жуликоватых косметологов, обещающих с помощью магических манипуляций и секретных снадобий вернуть им сияние двадцатипятилетней давности. Магазины, набитые одеждой, обязаны воскресить в ней некое угасшее томление. О, этот длинный ряд пуговиц на спине узкого платья-футляра, которые нетерпеливый любовник расстёгивает дрожащими пальцами, а девушка стоит покорно, как школьница, и белый кружевной воротничок подчёркивает её невинность. О, эти лёгкие шифоновые ткани, окутывающие тело от шеи до ступней и всё же не скрывающие ни одной линии. И непристойные конструкции из нескольких верёвочек и тряпочек, в которых женщина сможет только открыть мужчине дверь, потому что он при виде неё потеряет голову прямо на пороге. А ведь есть ещё одежда, соблазняющая не мужчин, а самих женщин, потому что дарит им то ощущение себя, которое они ищут: себя – юной, себя – дерзкой, себя – умной, романтичной, строгой, уверенной. Многое может совершить с человеком платье.

И к закату Эмилия вышла из торговых рядов немного иной, будто определила для себя, какой хочет быть в ближайшее время. Пришлось признать, что ни молодость, ни сексуальность не прельщают её так, как свобода. Свободной она хотела быть, а потому купила вещи, не содержащие никакого специального послания миру, одно только чувственное удовольствие – что-то очень лёгкое, гладкое, пушистое, самое разное, в чём её телу будет приятно. «Надо было сразу идти к старухе Розмари, которая торгует игрушками для женского развлечения, сэкономила бы кучу времени».

Ужинать пошла в кондитерскую «Даль», о которой немногие знали, потому что завсегдатаи тщательно охраняли её секрет. Она пряталась в переулках возле парка Сусаны Даль и относилась к ресторану под названием, которое проницательный читатель наверняка угадал – тоже «Даль». Центральное заведение было дорогим и закрытым, получить там столик считалось большой удачей, о шеф-поваре ходили легенды: будто сам он к основным блюдам прикасается только в финале, внося последний штрих, который делает вкус божественным. Зато любит готовить десерты, и кондитерская, цветок его души, вполне доступна, а качество такое же заоблачное. Это культовое место возникло в некогда плохом районе: некий филантроп вычистил здешние трущобы, разбил прелестный сквер и построил школу танцев для бедных мальчиков и девочек. Неожиданное решение, обычно благотворители открывают больницы и приюты, но у этого были какие-то свои резоны. И теперь Эмилия шла меж цветущих грейпфрутов, которыми был засажен садик, заходящее солнце золотило камни дорожек, а в воздухе витал обожаемый ею сладкий аромат цитрусовых, вульгарный в духах, но обольстительный живьём. На площадке под руководством учителя занимались балетные дети, а юный длинноволосый барабанщик отбивал им ритм.

И тут её окликнули:

– Госпожа Змейка, позвольте же мне с вами говорить!

Только самоубийца мог в глаза назвать её старой кличкой, самоубийца или юродивый.

Эмилия вздохнула: милая Надия относилась ко вторым, так что ничего ей за это не будет.

– Госпожа Змейка, простите за беспокойство, но у меня такое горе, такое горе. Пропала моя деточка, моя Мици, сок сердца моего. Не видали вы её?

– Это которая у вас Мици, серенькая?

– Нет, чёрненькая, только на грудке белое пятно. Такая хорошенькая!

– И давно её нет?

– С вечера, госпожа! Она не пришла даже кушать!

– Ничего, милая, она ведь уже вошла в возраст? Немного погуляет и вернётся непорожней.

– Вы думаете? Дай-то бог! Но если увидите её, дайте мне знать поскорей.

– Конечно, милая. Если беспокоитесь, покричите возле окрестных подвалов, вдруг отзовётся.

Подложив таким образом свинью соседям Надии, Эмилия прибавила шагу и скоро уже сидела за столиком под виноградом, с трепетом разрезая хрустящий профитроль, полный ванильного крема. Ах, Надия, Надия. Она родилась в далёкой северной стране, в Мелави оказалась в раннем детстве, но её язык навсегда сохранил лёгкую нездешнюю неправильность. Она была хрупкой и к своим сорока пяти выглядела девочкой, которую зачем-то загримировали, покрыв неубедительными морщинами. Говорили, что в юные годы произошла какая-то беда, остановившая её развитие. Родители, сколько могли, поддерживали Надию, но умерли рано, сгинув при очередном взрыве, а полоумная дева выжила и оказалась на улице. Пришлось помыкаться, но в конце концов о ней позаботились добрые люди, выделили комнату в полуподвале и небольшую пенсию. Деньги Надия тратила на окрестных кошек, вокруг неё всегда крутились две-три перекормленные попрошайки. Мягкое сердце милой Надии было полностью поглощено заботами о животных и лишь изредка отвлекалось на краткосрочные влюблённости. Будучи ребёнком, она и любила по-детски, не сводя восхищённого взгляда с объекта чувств. Зачастую это был какой-нибудь бродяга, задубевший от пьянства, который искал пристанища на дождливую зиму. Сначала она чинно встречалась с ним на скамейке в парке, прогуливалась по аллеям, рассказывая о бурной жизни кошек, жаловалась, советовалась, иногда плакала от несправедливости мира, не смущаясь отсутствием какой бы то ни было реакции. А через приличное время приводила его к себе домой, и потом появлялась на улице уже другой, гордой и сияющей от любви. Затем начиналась семейная жизнь с общим хозяйством и обязательными пятничными выходами на рынок. Надия вешала на руку плетёную корзинку и плыла рядом с избранником, важно поглядывая по сторонам. Никакой болтовни со случайными прохожими, лишь иногда кивала избранным знакомым, а так всё больше смотрела на своего мужчину, улыбалась и розовела, поправляя кудрявые каштановые локоны. Обычно она собирала волосы в тугой пучок, но в дни любви распускала его, и тогда происходило чудо. У нелепой маленькой Надии были самые прекрасные волосы на свете: мягкие, как ангельские перья, густые и тонкие, они вились крупными тёмными кольцами, ниспадая до талии, и отливали золотом, будто вся её несбывшаяся радость спала в них. Надия не седела, её причёске не требовалось ни краски, ни заботы парикмахера, хватало дешёвого мыла и гребня. Среди девушек Мелави считалось хорошей приметой встретить счастливую дурочку и прикоснуться к её распущенным волосам, это приносило удачу в любви.

У самой Надии счастье заканчивалось весной, когда очередной бродяга уходил. Она горько, но коротко плакала, а потом затягивала кудри потуже, сосредотачивалась на своих кошках и снова приставала ко всем встречным с бурными разговорами. На улицах её не обижали, то ли не поднималась рука на безумную девочку, то ли была у неё какая-то защита, хранящая от пьяной злобы и несчастного случая.

Закончив с десертом, Эмилия снова прошла через парк Даль – после заката цветущие деревья начинали пахнуть как сумасшедшие. Потом свернула в переулок, резко остановилась и едва не вскрикнула, увидев на каменной мостовой алые пятна крови – будто свинью зарезали. Только через мгновение поняла, что это всего лишь красные соцветия огненного делоникса, раздавленные ногами прохожих. «Нервишки шалят», – в очередной раз отметила она и вышла на соседнюю улицу, широкую и освещённую, где было полно народу. Снова повстречала Надию, бредущую с рассеянной улыбкой.

– Есть новости, милая?

– Мне сказали, что видели чёрненькую кошечку с белым пятнышком, представьте! Она бегала с растерянным видом возле… – И вдруг лицо Надии исказилось от страха, она зажала рот рукой и попыталась спрятаться за Эмилию.

Та обернулась и пожала плечами: обычная праздная толпа, разве что мелькнул в ней священник, спешащий куда-то по своим богоугодным делам, хотя в сумерках Эмилия могла ошибиться.

– Что, Надия, кто вас испугал?

– Очень-очень нехороший человек, госпожа, очень-очень. Нельзя, чтобы он меня увидел!

– Он обидел ваших котиков?

– Не котиков, нет. Нет-нет! Мне нужно уйти, чтобы не случилось беды, не говорите ему обо мне, попрошу вас!

– Да кому же, Надия?

Но она только мотала головой и пятилась, а потом скрылась в подворотне и растворилась в тени.

«Психическая», – пожала плечами Эмилия и отправилась домой.

Один день в неделю Эмилия выделяла для «светской жизни» – несрочных деловых встреч и визитов. Узкий круг действительно нужных людей мог связаться с ней в любое время суток, а по-настоящему важные новости долетали в считанные минуты, и не только с помощью нелюбимых ею телефонов. Эмилия знала, что основу власти составляют три И: информация, инструмент, инстинкт. Если пренебречь чем-то одним, поначалу ничего ужасного не произойдёт, до некоторой степени слабое звено вытянут другие два. Но постепенно система ослабеет и однажды разорвётся, как прогнившая сеть. Начни отбрасывать неприятные и непонятные факты, которые не укладываются в удобную картину мира, перестань слушать интуицию, не исправляй ошибки и беспорядок, как только заметишь, используй ненадёжных людей и непроверенные средства – и время твоего благополучия начнёт обратный отсчёт. И досужие разговоры тоже имеют значение, полезно нюхать воздух, ловя новости и настроения. Болтовня кумушек полна бессмысленного мусора, но в нём иной раз мелькнёт наблюдение, которого не принесёт самый профессиональный шпик. Умонастроения граждан, чьё-то надвигающееся разорение или будущий успех, даже смена политического курса в сплетнях ощущаются раньше, чем где бы то ни было. Если, конечно, умеешь правильно слушать.

И потому Эмилия, которая вообще-то ненавидела то, что люди называют «общением», запрещала себе замыкаться, закрывать глаза и затыкать уши, как бы этого ни хотелось,

Сегодняшний воздух не принёс ничего интересного. Опять оживление на востоке города – очередная жила даёт о себе знать; новая программа в «Нефритовой устрице» – король умер, да здравствует король; среди дам набирает обороты брутальная мода на стиль «сафари» – слишком давно в Мелави царит мир, стало не хватать агрессии; «Истинная Благодать» помогла молодой вдовице – интересно, как их на всех хватает; сегодня в южном порту будет много сильных мужчин – очередное соревнование среди армрестлеров. Это последнее, пожалуй, заслуживало некоторого внимания, и потому вечер застал Эмилию на набережной, с заварной булочкой в руках и умилением в сердце. Она сидела на одной из каменных скамей амфитеатра и любовалась на двух потных мужиков со сцепленными в замок руками. На радость публике самый хорошенький был сильней – тонкий, как плеть, Джакомо явно укладывал большого краснорожего Олафа. Блондин значительно крупней, лапища в два раза толще, чем у соперника, но мышцы гибкого тёмного чёрта буквально искрили и звенели, и у рыхлого гиганта не было никаких шансов.

Эмилия смахнула с губ белёсую сладкую каплю и подумала, что к парню стоит присмотреться, не для кофе, так для работы сгодится. Завтра, решила она, завтра же займусь. А почему не сегодня, когда мужик пахнет слаще садовых роз – победой и яростью? Раньше бы она уже летела к нему, как бабочка, а сейчас просто облизывает сладкие пальцы и щурится на заходящее солнце, равнодушно поглядывая, как к сцене стекаются восторженные женщины, самые разные – взрослые дамы в прелестных элегантных платьях, фигуристые девки в обтягивающих штанишках, скромные девушки в покрывалах, – его сила нужна всем. Что ж, пусть подберут крошки сейчас, а она придёт позже и возьмёт сразу всё.

Так вялость в очередной раз маскируется под мудрость, отметила Эмилия и поднялась, потягиваясь. Худая тренированная попа имеет свои недостатки, на твёрдом долго не просидишь.

Хотя ночью ей снилась игра мышц под смуглой лоснящейся кожей, с утра она благополучно забыла об этом Джакомо и вспомнила только через пару дней, увидев аршинный заголовок в газете: «Пропажа золотых рук» – верхние конечности армрестлера исчезли в прямом смысле, а сам он прокомментировать этот факт не мог, потому что найден мёртвым неподалёку от порта. Без рук, да.

«Опять без кофе, – усмехнулась Эмилия. – Теряю хватку». Но ей было совсем не смешно: она обленилась настолько, что интересного мужика увели из-под носа, а в драгоценном городе происходит какая-то хрень и не замечать её уже невозможно, да и опасно.

Милли понадобилось пять лет, чтобы сделать отцу тот подарок, которого ждала его душа. Это сейчас для отправки восьмерых на тот свет ей хватит считанных часов, а шестнадцатилетней девчонке в бегах и без связей нужны годы. Найти в родном городе жильё, оставаясь неузнанной, придумать легенду и легальную работу, заводя при этом связи в криминальных кругах, – та ещё задачка. Поначалу она пошла простым путём, устроившись подавальщицей в портовом кабаке, но после того, как на второй вечер сломала нос не в меру ласковому клиенту, снова пришлось искать место. В конце концов попросилась в помощницы лекаря, к одному из тех неразборчивых врачевателей, которые штопали уличный люд, откачивали передознувшихся и делали аборты на любых сроках, не отправляя отчёты в полицию. Лекарь смотрел на тоненькую девчонку с большим сомнением, но та продемонстрировала кое-какое знание лекарственных трав, сделала перевязку гнойной раны, не грохнувшись в обморок, и клятвенно пообещала не забеременеть в ближайшие три года. Умные бойкие помощники на дороге не валялись, поэтому лекарь пожал плечами и взял Эмму Снейк, восемнадцатилетнюю сиротку из Джераба, на испытательный срок и ни разу об этом не пожалел. Ну то есть пожалел один раз, но только в самом конце своей жизни, так что не считается.

Для Милли на первых порах самыми главными оказались не практические задачи, а необходимость успокоить ум – точно как говорила Мадина, усаживая её в медитацию перед спаррингом. Пришлось как-то объяснять своему рвущемуся сердцу и кипящему рассудку, что вот прямо сейчас мы никого не убьём и даже не кинемся на поиски врагов со списком в одной руке и с флаконом яда в другой. Именно теперь, когда до цели осталось всего ничего, нужно расслабиться и попытаться жить, как обычная молоденькая девица из низов – грязная работа, короткий отдых, простые радости вроде покупки платья в базарный день. Первые крошечные шаги можно делать не ранее чем через полгода, а пока важнее всего не дать снам вернуться. Демоны, которые послушно ждали шесть лет, начали просыпаться, требуя исполнения долга. Они уже чуяли своих жертв, они уже хотели увидеть, что там, под содранной кожей. И Милли начала осторожный путь, сложную пляску убийцы, который должен стать настолько органичным, чтобы соединиться с самой тканью мира, проникнуть в неё, протечь между нитей, вынырнуть в нужном месте, забрать жизнь и снова раствориться.

Это была долгая история про то, как маленькая медсестричка завела знакомство с пламенными борцами за справедливость, как нашла среди них свою любовь – бесстрашного и гордого революционера, чьё имя было одним из тех восьми. Она любила его бескорыстно и нетребовательно, отдавалась жарко, не закрывая глаза во время соитий, а после лежала у него на плече, вычерчивая пальчиком неведомые узоры на его волосатой груди. И когда однажды его нашли в тёмном переулке с ножом в горле, рыдала так, что соратники испугались за её рассудок. После этого случая она стала своей в их кружке, а из уважения к её скорби к ней даже не слишком приставали, ожидая, когда выплачет своё горе и выберет сама. И однажды она снова нашла себе мужчину – того, чьё имя стояло в списке первым. Был он невысокий и лопоухий, но среди соратников слыл непримиримым. Очень скоро она ушла от лекаря, переехала к новому любовнику и два года следовала за ним повсюду, как молчаливая шёлковая тень. Он считал её немного тронутой, но высоко ценил за преданность и кротость.

А потом наступил день, когда состоялось общее собрание, на котором присутствовали двадцать четыре человека – все члены боевой группировки. Были ещё какие-то мелкие сошки, толком не знавшие, на кого работают, но верхушка, идеологи движения, все собрались здесь. И маленькая медсестричка стояла за плечом своего вдохновенного возлюбленного, который поднимал бокал за светлую цель, и его друзья тоже пили. Девчонка разливала вино и улыбалась, на лице её сиял искренний чистый восторг, как у безумной Свободы, несущей знамя борьбы.

Через шесть дней она встала с любовного ложа и неспешно начала одеваться, а он курил, стряхивая пепел в миску, стоящую на его бледной впалой груди. Он только что попросил воды, и она принесла, покорная и быстрая, как всегда, а вот теперь зачем-то натягивала штаны, хотя он ещё с ней не закончил.

– Эй, а ты куда собралась? – начал было он и вдруг понял, что не способен сказать ни слова. Мышцы гортани свело, он с ужасом подумал, что не сумеет даже вздохнуть, но нет – дышал, только не мог пошевелиться.

А девчонка подняла голову и посмотрела на него с ангельской улыбкой.

– Ну наконец-то.

А дальше начались самые страшные часы его жизни. Милли сочла, что если остальные шестеро умрут легко, просто не проснувшись завтра поутру (да и тот, в переулке, упокоился слишком быстро), то этому придётся отдуваться за всех. Она попробовала на нём свою собственную разработку, парализующую жертву, но не лишающую её чувствительности. Поудобнее переложила тело и надела здоровенный фартук, закрывший её от горла до самых колен. В полной мере одежду он не убережёт, Милли в любом случае собиралась её сжечь перед уходом, но не хотелось работать мокрой. Взяла острый скиннер с загнутым клинком и впервые заглянула прямо в глаза своего любовника:

– Извини, папа, что пришлось подождать, но я спешила как могла…

И дальше она неспешно рассказывала отцу, что по нему очень скучает, но ни в чём не винит, ведь он пытался её уберечь. Что он просил восьмерых, но она решила подстраховаться, ведь неизвестно, кто из группы приходил к нему в ту ночь. Поэтому она отправляет ему всех.

Она говорила, а руки её неспешно действовали, разрезая и отслаивая кожу. Мужчина прочувствовал каждое прикосновение и всю боль, которую она для него приготовила. Когда Милли остановилась, кожи на нём почти не осталось, но самым жутким мгновением для него осталось то первое, когда она посмотрела на него, а он увидел демонов, глядящих из её зрачков.

Закончив, она пошла в каморку горничной, нанятой совсем недавно, – Милли специально выбирала невысокую субтильную девицу. Та спала мёртвым опиумным сном и не проснулась, даже когда Милли её волокла и укладывала в постель к любовнику. Дальше всё было просто: залить горючим маслом тела, гостиную, собственную комнату и кухню, переодеться, взять собранную сумку, а потом вернуться в спальню и бросить зажжённую спичку на окровавленную парочку. Она постаралась рассчитать время точно, чтобы капли её отца, дающие милосердную смерть, не прервали жизнь мужчины раньше времени. Он должен умереть в огне – в огне, на котором она горела все эти годы. Теперь же она наконец-то увидела то, что терзало её воображение: оказалось, ничего особенного нет под человеческой кожей – грязно-жёлтый жир и тёмное мясо, подсыхающее и тускнеющее. После этого демоны навсегда покинули её душу и кошмары прекратились. Разве что кровь Милли возненавидела на всю жизнь.

Напоследок ей пришлось заглянуть к лекарю, который слишком хорошо запомнил сиротку Эмму, но для него всё закончилось легко и быстро.

Следующий год Милли провела в Мелави под новым именем, живя почти столь же аскетично, как и в горах, – книги, лаборатория, тренировки, медитация. Большую часть времени заняло исследование волшебных капель, полученных в наследство. Она разгадывала рецепт, пытаясь думать, как отец – если кому это и было по силам, то именно ей. И однажды решение пришло, именно в тот момент, когда она отчаялась воссоздать формулу и сосредоточилась на ходе его мысли. Это была не её догадка, она как будто стала Генрихом и вдруг вспомнила.

Затем она обдумала, чего хочет от жизни – достигнув того, к чему стремилась более десяти лет, постаралась прислушаться к своим настоящим желаниям и отыскать новую цель. Осознав её, Милли занялась изучением тёмной стороны Мелави – потому что возжелала этот город. Весь, целиком. Она должна завладеть им, кое-что изменить на свой вкус, очистить от лишнего и по возможности украсить.

Когда Милли исполнилось двадцать два, она вернула себе настоящее имя и приготовилась начать. Трезво оценивая свои силы, собиралась покорить Мелави к тридцати, но справилась чуть раньше. Два таланта были у неё – убивать и очаровывать, и папина лаборатория в придачу, этого ей хватило, чтобы взять город.

Эмилия сняла телефонную трубку, сопя от ненависти. Обычно звонками занималась Эльфрида, но было бы странно договариваться о встрече с бывшим любовником через домоправительницу. Поэтому она набрала короткий номер и вздохнула. Орен ответил почти сразу:

– Эмили? Только ты так гневно молчишь, прежде чем начать разговор.

– Если ты такой умный, то, может, знаешь, зачем я звоню?

– Конечно. Ты умираешь по моему кофе и хочешь посплетничать. Тебя видели на состязании рестлеров.

– Тогда почему ты ещё не здесь?

– Не хотел навязываться, любимая. Вылей ту бурду, что у тебя в чашке, сейчас буду.

Пикировки всегда им удавались, они могли обмениваться игривыми колкостями бесконечно – это была одна из причин, благодаря которым он продержался с ней довольно долго. Остроумие и хороший секс, но второе умели многие, а рассмешить её мог не каждый.

Не прошло и четверти часа, как Орен уже хозяйничал на её кухне. Понюхал джезву и выплеснул остатки кофе в горшок с чайными розами. Эмилия выругалась – садовник её растерзает, – а Орен только пожал плечами:

– Им ничего не сделается, а тебя эта дрянь когда-нибудь убьёт. Понять не могу, как гениальный химик умудряется быть таким бездарным кулинаром.

– Обычно я не употребляю сама то, что готовлю в лаборатории.

– Учту. Если когда-нибудь накормишь меня вкусной едой, я пойму, что ты меня отравила.

Эмилии захотелось его поцеловать, но пришлось удержаться. Она не видела ничего дурного в том, чтобы иногда освежать старые связи, но Орен другое дело, он слишком серьёзно к ней относится, нельзя давать ему напрасных надежд. Эмилия уважала страсть и высоко ценила тех, кто любил её всем сердцем, – их она убивала только в самом крайнем случае и без лишних мучений.

Орен поставил перед ней чашку, Эмилия сделала первый глоток и прикрыла глаза. Будто она снова молода, и красивый сыскарь пытается наладить отношения с новой госпожой города. Он, помнится, начал с завуалированных угроз, не вполне веря всему, что говорили об этой милой женщине. Вроде бы читал отчёты об эпидемии быстрых смертей среди теневых воротил, видел портреты русоволосой красавицы с тонким бледным лицом, даже знал, что на правом плече у неё приметная родинка, а длинные пальцы с розовыми миндалевидными коготками с недавних пор удерживают две трети чёрного рынка. Но та, которая стояла перед ним, не могла быть исчадием ада, разве что чьей-то ширмой, да и то не по своей воле. Смешливая, большеглазая и хрупкая, у ног вьётся серый котик, тычется лобастой головой, требует ласки. Она его обожает, сразу видно, а на гостя поглядывает спокойно и невинно, намёков как не слышит. Такой и угрожать неловко, ей ведь, наверное, самой помощь нужна и забота, как цветку.

Эмилии действительно понадобилась его забота, сначала на кухне, потом в постели, а позже и в жизни вообще. И он всё правильно понял, исчадием ада она не была – всего лишь хорошей рациональной хозяйкой Мелави, который объявила своим домом. И соответственно им управляла, в том числе и уничтожая крыс, регулируя поголовье скота, заботясь о домочадцах так, как считала нужным. Это звучало слегка аморально, ведь горожане – не рабы, но если не придираться к мелочам, как сама она выражалась, то под её управлением Мелави расцвёл и жить в нём стало легче и веселей. Убрать её пытались бесчисленное число раз, как с помощью грубой силы, так и её собственным оружием – интригами и ядом. Но госпожа Змейка не просто уворачивалась от ударов и силков, она всегда оказывалась в совершенно другом месте, наблюдая за покушениями с безопасного расстояния. Ходили слухи, что она использует магию особого порядка, создаёт двойников, имеет иммунитет против всех известных ядов, а кожа её при малейшей опасности превращается в чешую из заговоренного золота, которую не взять ни огнём, ни кинжалом, ни пулей.

Эмилия, которая сама же и придумывала большую часть легенд о себе, никогда ни в чём не признавалась, не подтверждала и не отрицала сплетен, к роскоши не стремилась и всегда держалась в тени – настолько, что с течением лет люди поговорили-поговорили, да и перестали. Хозяйка Мелави превратилась в неубедительную легенду, ведь были же настоящий мэр, полиция, чиновники, богатые горожане, почтенные семьи и знаменитости, славные талантами, экстравагантностью или добрыми делами, – на свете предостаточно тех, кто олицетворяет власть и влияние, привлекает к себе всеобщее внимание и вызывает пересуды. Подросли дети, которые не только не знали её в лицо, но и не очень-то верили в госпожу Змейку. Какой-то фольклорный персонаж, вроде зубной феи, только эта фея сама с большими ядовитыми зубами. Да если и существовала такая, то сколько же ей лет теперь должно быть? Дом её отца, ночного аптекаря, конечно, все знали, он по-прежнему хорошо охранялся, но явно стоял пустым.

Эмилии же хватало того, чтобы в городе всё шло в соответствии с её планами. Отцовский дом она и правда не посещала, нехорошая у него память. А что до молодости, то над её сохранением приходилось неустанно работать. Кроме общеизвестных способов энергетической подпитки, у неё были свои секреты, которыми она мало с кем делилась, разве что с избранными, по-настоящему нужными ей людьми, и то крайне редко. В некоторых вопросах альтруизм неуместен, только начни спасать, и сам не заметишь, как окажешься на колесе – один такой уже доигрался, пытаясь продлевать жизни. Так что к этим своим разработкам Эмилия не подпускала никого.

Зато с прочими делами справлялась отнюдь не в одиночестве, у неё давно сформировалась своя маленькая невидимая армия, пронизавшая город сверху донизу. Кого-то пришлось купить или запугать, но Эмилия предпочитала соблазнять – многие служили ей ради идеи прекрасного свободного Мелави, где побеждена бедность, расцветают искусства и науки и даже есть справедливость. Пока ещё сохранялись отдельные недостатки, но со временем, со временем… Мэр, например, работал ради светлого будущего (и немного ради одного интересного лекарства, без которого не мог обходиться уже многие годы). У других были свои тайные слабости и горячо любимые семьи, которые следовало оберегать. Орен тоже ей принадлежал – из любви. И сколько бы ни храбрился и ни спорил, всегда был на её стороне.

Эмилия открыла глаза и посмотрела на Орена с такой нежностью, что он поёжился.

– Просто скажи, кого ты уже убила или хочешь убить. Зачем эти психические атаки между своими людьми?

– Клянусь твоей матерью, никого.

– В такие минуты я даже рад, что она уже не с нами. Надеюсь, на тот свет твои возможности не распространяются.

– Да ладно. Расскажи про Джакомо. До запястья?

– До плеча.

Эмилия хмыкнула. В определённых кругах руки до сих пор рубили тем, кто совершал особенно наглые кражи, разорял общак или ещё как-то обирал своих. Дело-то житейское. Но и тогда чаще всего отнимали только кисти, а вора оставляли в живых – в назидание. Мёртвому-то увечья не страшны, а поди поживи изуродованным, когда собственные штаны застегнуть не способен.

– Интересно. Он ведь грузчик? Мог увести товар у контрабандистов, из крупного что-нибудь. Но я ничего не знаю о таком. – Эмилия была в курсе самых значительных операций, начальник порта еженедельно предоставлял ей отчёты и по белым, и по теневым перевозкам, и в последних ничего подходящего не встречалось. Очень плохо, если возник поток, идущий мимо неё. А когда Эмилия говорит «очень плохо», это к беде.

– Нет, – заверил её Орен. – Я присматриваю, ничего интересного. Скорее всего, бойцовские дела. Вроде как должен был лечь под Олафа, договорился, уже и деньги взял, а потом взбрыкнул. Покрасоваться захотел? Ставок нигде не делал, просто наплевал на соглашение, разделал соперника, подхватил выигрыш, бабу какую-то бедскую из толпы выдернул и смылся. Но далеко не убежал, нашли его в нумерах без денег, без бабы и без рук, но с дополнительной дыркой в горле. Кровищи было…

– Представляю. Подружка не могла?

– Да ладно. Опоить и ограбить – одно, а кости пилить не женское дело. Хотя следов борьбы не было, будто сонного взяли.

– Руки-то не нашли?

– Нет, кормят уже рыб, наверное, это же возле порта.

– Хорошо, а буков[1] ты опросил, кто у нас такой грубый?

– В том-то и дело, божатся, что наказать не успели, не они это.

– Как следует спросил?

– Как умею. Не веришь – сама займись.

– Да уж не премину. – Но Эмилия знала, что Орен доставал информацию почти так же эффективно, как и она. Не так чисто, но у всех свои методы. Она обязательно перепроверит, но в целом картина любопытная, «всё как у кошки, но не кошка», версия слишком очевидная, чтобы быть правдой.

– Ладно, душа моя, возможно, мы усложняем. Работай и держи меня в курсе, пожалуйста. – Эмилия была с ним очень вежливой, когда не хамила нарочно. Хороший человек, грех обижать. Сегодня она не дразнила, а он не играл с ней в злого полицейского, общались как коллеги. Кристалл его раздражением не зарядить, но толковый разговор дороже энергии.

Орен тем временем рассматривал её лицо с тем же жадным вниманием, что и годы назад. Она никогда не переставала его интересовать и никогда не переставала ему нравиться. Он любовался её тонкими летучими чертами тогда, любуется и теперь, хотя лёгкости стало меньше. В Эмилии было одухотворение, и всё, что он знал о ней, всё, что она натворила в жизни и ещё натворит, не сделает её жёстче, грубее, некрасивее. Так и будет улыбаться среди белых своих цветов, купаться в аромате апельсинов, гладить кошек, трепетать над сладкими булочками и трахаться с кем попало – самозабвенно, будто отдаётся богу. Однажды он вручил ей свою жизнь в этом же саду, и с тех пор ничего не изменилось.

Эльфрида явилась после обеда, раздражённо повела прекрасным породистым носом и опять куда-то исчезла. Как выяснилось, спустилась к морю, набрала воды и потом долго отмывала прихожую, кухню и веранду «седьмой волной», бормоча очередной заговор. Несмотря на северные корни, она впитала восточные суеверия во всей полноте и постоянно чистила дом от дурного глаза, сыпала в огонь соль, обходила комнаты с колокольчиком, жгла можжевеловые благовония, а веник держала у двери перевёрнутым. Эмилия с пониманием относилась к её причудам, вот только порчу Эльфрида ощущала каждый раз, когда в доме появлялись гости – любые, люди не нравились ей в принципе, вне зависимости от пола, национальности, расы и социальной принадлежности. Её регулярные камлания порой становились утомительными, но обычно Эмилия любила смотреть, как высокая чопорная дама в тёмном платье яростно размахивает свечой и отчитывает духов так, будто они нашкодившие школьники. Это при том, что Орен был Эльфриде наименее отвратителен, ему даже разрешалось называть её Элфи и дарить чёрный, как горе, шоколад. И всё-таки она утверждала, что господин следователь приносит дурную энергию на одежде, ибо якшается с отребьем и ходит рядом со Смертью. Эмилия не считала необходимым напоминать, что Смерть практически живёт у нее дома, мало ли какие очищения способна измыслить домоправительница. К тому же Эльфрида страшно развлекала Гамлета, во время ритуалов серая тень постоянно кралась у неё за спиной, замирала в уголке и с интересом наблюдала.

Сегодня Элфи управилась довольно быстро и уже через час заглянула к Эмилии с отчётом, который, по сути, был перечнем указаний: злых духов не подкармливать, энергию порока не производить, а мясника по возможности сменить, ибо заказанная к ночи Сошествия парная телятина обойдётся в невиданную сумму, от которой небо гляди того упадёт на землю, а упомянутые духи обретут ужасную силу и овладеют миром.

Эмилия добродушно выслушала и пообещала поразмыслить над этим. В глубине души она считала, что в этой женщине и есть главная опасность для человечества, ибо выносить её и не исходить той самой порочной энергией способны только святые.

Плохую весть принёс мальчишка. Почтовый ящик Эмилии только выглядел обыкновенным, на самом деле его почти невозможно взломать, а когда внутрь падает письмо, на охранный контур приходит сигнал. Эмилия как раз вышла в сад, когда тоненько запел колокольчик, и потому успела увидеть маленькую тень, удаляющуюся от ворот. В записке был только адрес – дом неподалёку от садика Даль, и неприметная метка, подтверждающая, что послание от своего человека. Почерк Эмилия узнала и без подписи. Орен вряд ли назначит свидание попусту, поэтому не стала даже возвращаться в дом, прихватила только потёртую сумку из ниши на крыльце. Внутри всегда лежал нож, немного денег и несколько флаконов из тех, за которые понимающие люди, не задумываясь, отдали бы жизнь (не свою, конечно). Но все заинтересованные лица знали, что даже попытка прикоснуться к имуществу Эмилии заканчивается плохо не только для исполнителей, но и для заказчиков. Совершенствование защит было её маленьким удовольствием, которому она могла предаваться бесконечно. Нагородить ловушек и навешать следилок сможет любой дурак, примитивные системы стоят в каждом приличном доме наряду с обычными дверными замками. Эмилия же создала невидимую сеть, которая казалась почти разумной, настолько тонки были её настройки. Главная прелесть состояла в том, что она не мешала своей хозяйке. Сеть реагировала на прикосновение, взгляд, голос, дыхание, и потому некоторые двери выглядели незапертыми – ровно до тех пор, пока к ним не прикасался посторонний. Для Эльфриды, нескольких доверенных людей и кошек существовал определённый доступ, но в полной мере он был только у Эмилии и Гамлета. Простыми замками и засовами в доме тоже не пренебрегали, хотя порой возникало ощущение, будто сеть немного обижается, если хозяйка пользуется тупой механикой. Но Эмилия помнила, что самые осторожные лисицы, чересчур увлёкшись хитростями, попадаются на грубые приёмы. Идеальная защита должна быть разноплановой и учитывать самые невероятные возможности: а вдруг в дом врежется метеорит, разом пропадёт вся энергия, Эльфрида окончательно сойдёт с ума и попытается обнести сейфы или коты вступят в преступный сговор с врагами? Как ни смешно звучит, но Эмилия допускала любое развитие событий. Мир велик, непознаваем и всегда готов убить тебя непредсказуемым способом.

Всю дорогу Эмилия измышляла экзотические варианты покушений и в переулок Дружбы свернула, хихикая. Но улыбка сама собой исчезла с губ, когда она увидела толпу зевак, топчущихся под роскошным огненным деревом, распахнутую дверь подвала и жёлтую полицейскую ленту, натянутую в проёме. А самым безнадёжным был запах – густой сладковатый смрад, не оставляющий никаких иллюзий. Эмилия поднырнула под ограждение и остановилась у стены, привыкая к полумраку. А когда привыкла и разглядела тело, лежащее на каменном полу, непроизвольно зажала рот тем извечным жестом, каким женщины всех времён и народов удерживают рвущийся крик.

Этот уродливый, стремительно разлагающийся труп был маленькой Надией – буквально на прошлой неделе был ею, а теперь она стала гнилым мясом.

Орен подошёл к ней, обнял и сказал единственно правильную фразу, которая могла её утешить:

– Спокойно, она умерла легко. Это сделали уже после.

Другой бы не помогло, но Эмилия чуть расслабилась и задышала ровней. Ей не хотелось, чтобы Надия страдала, а остальное… что ж, за всё остальное наказать проще.

Дело в том, что у милой Надии теперь не было волос. Совсем-совсем, они исчезли вместе с кожей – проще говоря, кто-то оскальпировал местную дурочку, к счастью, предварительно перерезав ей горло.

– Кому-то понадобилась её удача, – заметил эксперт, работавший с телом.

Следовало бы самой всё осмотреть, но уж очень не хотелось. Поэтому кивнула Орену:

– Зайди ко мне ближе к вечеру, пожалуйста, – и выбралась на солнечный свет.

– Да, и вот ещё что! – Её окликнул эксперт, пришлось обернуться. Он протянул ей пинцет, в котором был зажат цветок, покрытый бурыми пятнами: – Это лежало у неё на груди. Какой-то цветущий цитрус, мы позже уточним.

Закат встречали у моря, сидя в обнимку на деревянных ступенях, спускающихся от набережной к пляжу. Рассматривали купальщиков, ныряющих в заходящее солнце, и сплетничали о женщинах. Как всегда, здесь было на что посмотреть: некоторые девушки прикрывались только крохотными лоскутками ткани, другие укутывались с головы до ног, причём с качеством фигуры это никак не соотносилось.

– Я всё-таки человек старого воспитания и считаю, что женщина, явившая солнцу жир на ляжках, опозорена. Хочу ввести запрет на купальные костюмы из трёх верёвочек. – Эмилия ханжески поджала губы.

– Ты с ума сошла, любовь моя, революции захотела? Против тебя единым фронтом выступят оба пола.

– А я не для всех. Введу ценз, эстетическую полицию, пусть ходит по берегу и штрафует тех, кто оскорбляет общественность своим видом.

– Эх, будь я помоложе, уволился бы и приступил прямо сейчас, – мечтательно сказал Орен.

– Ну уж нет, от мужиков в таких делах сплошная коррупция. Я женщин назначу.

– Интересно, как тебе удаётся придумывать самые кошмарные сценарии, а потом всё-таки удерживаться от их воплощения? С твоими склонностями ты должна уже десять раз взорвать этот город, а смотри-ка, стоит и неплохо себя чувствует.

– Они мне нравятся, все эти люди, – с неуместной серьёзностью ответила Эмилия, – и жопы их необъятные, и вопли, и даже этот долбаный токток. Если меня когда и убьют, то мячиком в висок. Твари энергичные.

Эмилия имела в виду обожаемую обитателями Мелави пляжную игру. В линии прибоя стоял неумолчный перестук деревянных ракеток, а маленькие каучуковые мячи носились со скоростью пули.

– Я знаю, Эмили, ты же тайная, глубоко замаскированная альтруистка. – Орен и правда знал, именно поэтому он однажды поверил этой свирепой и нежной женщине и вручил ей своё сердце, не сомневаясь, что она разобьёт его только в самом крайнем случае. Как раскусит последнюю капсулу с ядом, когда другого выхода не будет. Хотя редкие её поступки можно было назвать добрыми и почти никакие – высокоморальными.

– А сейчас кто-то уничтожает то, что мне нравится.

Будь у Эмилии вкус похуже, сказала бы «то, что я люблю», но она старалась выражаться как можно точней. Она мало что любила, кроме собственной жизни, но ей нравилось то, что согревает сердце. Поющий фонтан на Белой площади, безмятежные утра и страстные вечера, горячие мужчины, трогательные женщины, чувство покоя, разлитое в грейпфрутовом саду. Она не искала особенных слов, но отцовский кристалл на её груди ощутимо теплел, когда она смотрела на этот город и его обитателей. И теперь Эмилия видела, что кто-то медленно и неуклонно разрушает хрупкую прелесть жизни, которую она выращивала и оберегала. И огорчалась, потому что внутри разгоралась нелюбимая ею ясная белая ярость.

«Ну, сука, найду – уничтожу».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Искала я милого моего в полях и виноградниках,

в селеньях и городах,

На рынках и во дворцах, среди стражей и воров,

нищих и сильных мира,

Среди грешных и добродетельных, красивых

и уродливых

Искала я милого моего и не нашла.

Вернись в свой дом, мой прекрасный мальчик,

супруг мой и брат,

Глаза мои опустели без твоей красоты, плоть

чахнет без твоего сока.

Я – любовница в страсти, подруга ума и цветок

души.

Я – женщина, твоя жена, сестра и мать,

Вернись домой, войди в свой храм, под своды,

помнящие наш смех.

Сердце моё оплакивает тебя, глаза высматривают

твоё лицо,

Руки ищут твоё тело и не находят, твоя кровь

кричит во мне.

Я хочу найти тебя, удержать и сохранить при себе.

Вернись ко мне господином субботы, вернись

младенцем, вернись женихом.

Обними меня, как тысячи раз обнимал, и дай

обнять тебя, как тысячелетия назад.

Вернись в мою жизнь, на колени мои, на ложе,

Ибо я изнемогаю от любви, ибо я от любви безумна.

Она не могла не вспоминать, как началась их любовь. Только несколько секунд он был для неё просто парнем, подошедшим с нехитрым вопросом; только несколько секунда она оставалась для него усталой, но красивой незнакомкой средних лет. После того как встретились их глаза, прозвучали слова, соприкоснулись руки – после этого прошло всего лишь несколько мгновений, и соединились сердца, потом тела, а потом и души. Мгновения до любви, пока судьба висела на волоске, выбирая, куда качнуться; тонкий пронзительный звук, когда волосок лопнул, и жизнь покатилась кубарем, сметая прежние миры и создавая новые.

Его поцелуи насыщали и одновременно лишали воли, как лучшее вино, кожа пахла морем и солнцем, а кудри сбегали по плечам волнами. Для чего мужчине быть таким красивым, удивлялась она, но сама же знала ответ – для неё.

Когда были вместе, кожа её благоухала драгоценными маслами, аромат, казалось, выступал изнутри сквозь поры, и она не удивлялась – так пьяняще, сильно и остро пахла их любовь. Для их страсти всюду находился дом и ложе, приютом для них стал весь мир, а небо улыбалось, глядя сверху на их сплетённые тела.

Мог ли он уйти от неё? Куда, если он был как материк, а она была океаном, обнимающим сушу со всех сторон. Другие женщины? Какие-то другие женщины, водящие вокруг него хороводы, которых они едва замечали, поглощённые друг другом. Все они были не более чем служанки для их любви.

Хотя однажды она подумала, что всё кончено, когда своей рукой, казалось, пресекла и прекратила, уничтожила эту любовь навсегда. Но после долгого ослепительного горя поняла, что остановить её невозможно. Она узнала про каторжную близость, связывающую их, про большой камень, что они таскали за собой, как преступники, обречённые друг на друга. И даже там, где сейчас была его душа, этот камень не давал окончательно уйти. И когда она это поняла, стало наконец спокойно. Когда человек теряет всё, что имел, он иногда впадает в бешенство, но если точно знает, что и в будущем уже ничего не получит, наступает спокойствие. Ничего. Ничего, кроме этого тяжёлого камня. Он не прорастёт цветами и не рассыплется искрами, потому что страсти прогорели и спеклись в эту близость под слишком высоким градусом. Такая близость прилична матери и сыну, брату и сестре, давним супругам, спаянным долгой жизнью и медленным совместным умиранием. Она состоит из обид, тоски, потраченной юности: смотришь на своего ближнего и думаешь, «сколько же крови выпито», так что выходит, на две трети в нём твоей, а в тебе – его, и когда он умрёт, тебе жить с кровью мертвеца. Такая нежность бывает к матери, через много лет после того, как истратится детская любовь, угаснет подростковая ненависть, растает юношеское безразличие, когда осознаешь, что часть твоей души – от неё, и когда она умрёт, её душа останется живой в тебе. Но откуда у их короткой любви взялось право на эту близость, которую они таскали за собой всюду на длинных цепях, пересекающих наш и сопредельные миры, нынешние и прошлые времена – так, что, куда бы ни отправился один из них, второй слышит позвякивание и чувствует, как потянуло. Они не нажили её, но унаследовали, с какой-то нездешней справедливостью их наказали по законам древних мифов, где чуть что – сразу то в камень, то в золото, то в созвездие, то в быка, а то в говорящий куст. И если им всё-таки случится взлететь, они полетят не как птицы, а как одурманенные травой дьявола – вместе со своей близостью и с её тяжёлой цепью.

Скоро она вернёт его тело, его жизнь, его душу и уже больше никогда не отпустит – потому что и невозможно отпустить.

– Закрой глаза и вспоминай, Эмили. Представь время и место, запахи, звуки, погляди перед собой, а потом осторожно переведи взгляд и осмотрись… Эх, с менталистом было бы куда проще… – говорил Орен, прилаживая к её голове обруч.

– Вот пусть он в твоих мозгах и покопается, всё равно там нечему ломаться, хуже не будет. А я уж сама как-нибудь, – проворчала Эмилия, поправляя кристаллы на висках.

Камни плотно прилегали к коже и слегка её холодили. Но стоит сосредоточиться, они начнут нагреваться. Эмилия помнила этот эффект, хоть и нечасто им пользовалась, но невозможно забыть чувство, когда нечто подстёгивает твой мозг снаружи, проясняет сознание и отчасти возвращает прошлое. Как любой стимулятор, «корона памяти», или попросту «вспоминалка», имела свои побочные эффекты и противопоказания, поэтому использование её строго контролировалось. Дай волю, и студенты начнут насиловать мозги перед экзаменом, мысленно просматривая лекции, на которых благополучно дремали весь семестр, а люди, потерявшие близких, будут снова и снова воссоздавать последние счастливые часы – пока окончательно не выжгут рассудок. А ещё можно оживить утраченную страсть, найти потерянный предмет, восстановить важный разговор – много чего можно, если аккуратно, но кто же умеет вовремя останавливаться. Полиция хранила свои «вспоминалки» за семью замками, используя их для работы со свидетелями. С преступниками же не церемонились, из них память вытаскивали менталисты, действуя с разной степенью осторожности. Но технически маги были безопасней, Эмилия отказывалась от их услуг лишь потому, что они могли забрать больше, чем она хотела бы отдать. А «вспоминалкой» управляешь сам и вполне способен умолчать о том, что увидел.

Они с Ореном пришли к выводу, что последняя встреча с Надией может быть ключом: женщину что-то напугало, а цветок на её трупе говорил сам за себя.

– Есть, конечно, вероятность, что дурочка сорвала его после разговора с тобой – пусть не апельсин, а грейпфрут, но поди отличи на первый взгляд. Но с тем же успехом это может быть посланием убийцы. Тебе. Так что, милая, я тебя короную, а ты осматривайся, должна быть зацепка.

И теперь Эмилия чувствовала, как тёплые тонкие лучики проникают в её голову и будто оглаживают мозг, согревая разные его участки, а потом сосредотачиваются в височных долях. Она представила улицу, золотистый свет фонарей, шум толпы, запах магнолий и лицо Надии, на котором вот-вот должен проступить страх. Когда картинка стала почти осязаемой, Эмилия позволила себе отвлечься от собеседницы и оглянуться. Это был самый рискованный момент, ведь в реальности она видела тот участок улицы мгновением раньше и мельком, и потому сейчас не столько вспоминала, сколько воссоздавала модель. Если что-то пойдёт не так, она в лучшем случае разрушит картинку, а в худшем… ну да, всегда был шанс, что кристаллы в попытке сфокусироваться пронзят её голову острым горячим лучом. Медики давно уже мечтают удалять опухоли мозга, не вскрывая черепа, действуя тонко направленной энергией, но пока не продвинулись дальше экспериментов над наименее ценными членами общества. К таким Эмилия точно не относилась, поэтому со всей возможной осторожностью постаралась отпустить воспоминание, а потом подняла руку, давая сигнал снять «корону». Кажется, всё обошлось, хотя самое последнее видение, проскользнувшее помимо воли, её несказанно удивило. Но к расследованию оно отношения не имело, так что Орену знать необязательно. И без того было что ему рассказать.

В поле зрения оказалось не так много народу. Парочка иностранцев, которые громко обсуждали идущую впереди женщину бедов, будучи в полной уверенности, что никто не поймёт их язык, – им понравилась её задница, хотя резкий запах духов оттолкнул. Масло дерева уд и правда было своеобразным, на вкус Эмилии оно отдавало гуашью, но прозвучало всё равно грубо, а женщина, похоже, понимала инглит, потому что оглянулась, сверкнув злым взглядом из-под серого шёлкового покрова. Процокали мимо две девчонки в лёгких платьях, покосились на мускулистого парня и захихикали, а он расправил и без того широкие плечи, обтянутые белой льняной рубашкой, и втянул живот. Эмилия ощутила его мимолётный аромат и привычно удивилась – как этим горячим мальчишкам удаётся в самые душные вечера благоухать только ромашковым мылом, без капли пота? И как так получается, что лет через пятнадцать они все пахнут усталым немолодым телом, едва выйдя из душа? Но мысль мелькнула и исчезла, потому что она рассмотрела человека в конце улицы, который на мгновение замер, устремив тяжёлый взгляд за спину Эмилии.

– Орен, когда похороны? – спросила она, потирая виски. Странное тепло медленно уходило, оставляя лёгкий зуд, так, что хотелось почесать под черепом.

– Завтра. – Он знал, что вытягивать информацию бесполезно, поделится сама, когда будет готова.

– И где же она упокоится, бедняжка?

– Ты не поверишь.

– У мученика Иммануила?

– Чёртова ведьма, как ты угадала? – Модный храм – не то место, где обычно хоронят нищих дурочек, и Орен уже успел отметить эту странность, получив утренний отчёт.

– Завтра и расскажу, дай мне время. Будь там, но не лезь на глаза, дружочек, потом выпьем кофе и поговорим.

Эмилия хотела обдумать всё, что увидела, озадачить парочку информаторов кое-какими вопросами, а заодно понять, почему последним в памяти всплыло лицо того мальчишки, Сирилла. Не человек из прошлого, а его зелёная копия откуда-то возникла перед ней и нагло прищурила белёсые глаза. На улице в тот вечер его не было, тогда что эта дрянь делала у неё в голове?

И снова она стояла под сводами маленького храма, слушала слова заупокойной молитвы из уст отца Свилана, но сегодня они звучали совсем иначе. Особенно про последний поцелуй. И толпа скорбящих была другой. К удивлению Эмилии, народу собралось ничуть не меньше, многие остались на улице, ожидая возможности войти и попрощаться с городской дурочкой. Кажется, у девушек Мелави возникла новая примета, теперь удачу должно принести прикосновение ко гробу Надии, раз уж волос больше нет. «Не удивлюсь, если её могила скоро станет местом паломничества», – подумала Эмилия, и точно: отец Силан заговорил о прощении для души, перенесшей многие страдания. «И пребудет она рядом с Господом в безмятежности и попросит за нас о милости».

Гроб завалили белыми цветами, Эмилия тоже пришла с ворохом лилий и пристроила их у ног покойной, задержавшись возле тела всего на несколько мгновений. Надию одели в светлое платье, а голову повязали платком. С лица исчезло выражение смертной муки, и сияния покоя на нём тоже не было, лишь равнодушная маска, которая возникает в отсутствие души – некоторые носят такую при жизни. Жаль. Эмилии всегда было жаль бедную дурочку, а в последние дни это чувство стало нестерпимым. Оставалось надеяться, что старая добрая месть сможет унять его хотя бы отчасти.

Эмилия вышла из храма и свернула к боковой пристройке. Хорошенькому юному служке, вышедшему навстречу, хватило фразы «насчёт пожертвования» – он потупил лукавый лисий взор и без слов проводил её в кабинет отца Свилана.

Она вошла, не постучавшись, и сразу увидела человека за столом. Он сидел, закрыв лицо руками, и так сильно прижимал пальцы к глазам, будто хотел их выдавить. Эмилия рассматривала широкие кисти, покрытые тёмной короткой шерстью – легко представить и как они разбирают завалы, вытаскивая погибших, и как сжимают чьё-то горло. Ему сейчас, должно быть, хорошо за шестьдесят, но крепок и бодр не по годам.

– О чём вы хотели говорить? – глухо спросил он.

Хитрить не имело смысла.

– О Надие, – пожала плечами Эмилия и уселась в кресло, не дожидаясь приглашения.

– Несчастная душа, да пребудет она на небесах. Зачем её тревожить?

– Действительно, умерла, так пускай лежит, – ехидно заметила Эмилия. – Но хотя бы для того, чтобы наказать убийцу.

– Не верите в Божий суд? Что ж, был бы рад помочь, но ничего не знаю. – Отец Свилан уже отнял руки от лица и выглядел совершенно спокойным.

Эмилия оглядела просторный кабинет с дорогой тёмной мебелью, полки с книгами в кожаных переплётах, стол со стопкой бумаги и письменным прибором из нефрита – здесь с равным успехом мог работать и адвокат, и чиновник, и писатель, но для скромного монаха это место было чересчур комфортным. В воздухе пахло книжной пылью и, самую малость, выдержанным ромом.

Эмилия рассеянно достала носовой платок, сделав вид, что стирает с виска несуществующие капельки пота, и в воздухе разлился едва уловимый цветочный аромат. Она задержала дыхание и чуть отвернула лицо. Должно хватить минуты, чтобы клиент нанюхался «элексира правды» и стал сговорчивей. Способ ненадёжный, не слишком действенный и опасный для неё самой, но пить с ней ром священник бы точно не стал, пришлось рискнуть.

– Вы были с ней знакомы? – наконец спросила она.

Отец Свилан уже начал проявлять нетерпение и ответил уклончиво:

– Я знал много заблудших детей этого города.

– Я подумала, с чего бы вам хоронить бродяжку здесь, самому. Хотя она, конечно, была символом, чистая душа и любящее сердце.

– У каждого есть свои тайны, не вам судить о чужой чистоте.

– Вот даже как? Вы настолько много о ней знали?

– Госпожа!

– Эмилия. Эмилия Грим.

Мужчина прикрыл глаза, как ей показалось, обречённо, он явно слышал это имя.

– Так чему обязан?

– Никак не можете поверить, что я действительно пришла ради местной дурочки?

– Колесованный видит, во мне нет высокомерия к падшим.

– Именно поэтому вы согласились провести службу сами и дали ей место на здешнем кладбище?

– Кто я, чтобы возноситься над последним из нищих и грязнейшей из блудниц.

– Грязнейшей? О чём вы вообще, при чём тут Надия, которая за всю жизнь не обидела и котёнка, а телом своим распоряжалась только по любви?

– Её грехи ушли с нею.

Реплики следовали одна за другой очень быстро, отец Свилан пытался снизить темп, делал многозначительные паузы и ускользал, но Эмилия отчётливо теснила его, как опытный фехтовальщик, прижимая к стене.

– …Когда вы встретили её впервые?

Он хотел, чтобы настырный голос перестал сверлить его уши, но ещё больше хотелось, чтобы перед глазами перестал мелькать один и тот же образ: невинное личико, слишком детское для пятнадцатилетней девчонки, каштановые кудри, пронизанные солнцем, тоненькое тело, едва прикрытое ветхим платьем. В его памяти она кружилась и смеялась, но он помнил и другой момент, когда улыбка её угасла и сменилась ужасом. Нужно было ответить этой невыносимой женщине, но назвать произошедшее словами, дать событиям прошлого понятные имена было выше его сил. Казалось, что тогда худенькая девочка оскалит жуткие жёлтые зубы, выпустит длинные когти и прыгнет ему на грудь, разрывая плоть и вгрызаясь в горло.

Но голос ввинчивался в мозг, и заговорить всё-таки пришлось.

Милая Надия не была ангелом, что бы там о ней ни думали. Печать греха стояла на ней с десяти лет. Именно тогда она погубила первую невинную душу: присматривала за младшим братиком и недоглядела, задремала на берегу, разморённая горячим летним солнцем. Очнулась от сдавленного крика, едва успев увидеть, как большая волна слизнула с мелководья ребёнка. Кинулась за ним, нырнула и сумела схватить, попыталась выплыть, но вода уже крепко держала обоих, увлекая всё дальше в море. Над головой сомкнулась мутная зелёная толща, мелькнули тени, перед глазами поплыли круги, а воздух враз исчез. Надия запомнила только жгучую боль в груди, а потом мир для неё потемнел, казалось, навсегда.

Но кто-то на берегу заметил неладное и вытащил обоих, правда, мальчишку спасти не удалось, а Надию успели откачать. Очнулась она через несколько дней, а когда заговорила, оказалась уже не в себе, – рассеянная, не вполне вернувшаяся, будто часть её рассудка уснула там, под тяжёлой горькой водой. С тех пор Надия так и осталась десятилетней девчонкой, не помнящие толком ни брата, ни последующей гибели родителей, ни проходящих лет.

Душа её не менялась, а вот тело росло и цвело, смеялось и прельщало, несмотря на нищенскую одежонку. Свилан помнил, как нашёл её под завалом, бездыханную, как выносил на руках, пытаясь понять, жива ли. Смачивал серое от пыли лицо прохладной водой и видел, как начинают трепетать густые тёмные ресницы, как под слоем грязи приоткрываются сладкие губы, жадно ищущие капли влаги, как рваная рубаха падает с тонких плеч и обнажает круглую яблочную грудку с розовыми сосками – уже не детскую, что бы там ни лгало её личико. Другие люди, слепые и доверчивые, видели только безумного ребёнка, но он-то узрел истинный облик, открывшийся перед лицом смерти. Соблазн, грех, погибель – вот какой она была. Если он, взрослый мужик, прошедший свой личный ад, видевший смерти чужих и близких, не сумел устоять перед демонским искусом, то могло ли это исчадье быть невинным?

Он принёс её в свой дом и запер, чтобы спасти мир от неё, но не спас и себя. Её тело не шло из головы днём и манило ночью, сияя и растворяясь в лунном свете. Он думал о нём постоянно и не переставал желать ни на секунду, даже когда уже обладал им. Его плоть насыщалась, но рассудок был вечно голоден, и в этом виделась воля ада. Иногда, борясь с искушением, он пытался выбить из неё демонов плетью, но едва на белой коже появлялись алые полосы, решимость исчезала, и он бросался на колени перед скорченным телом, слизывал красные капли, чувствуя на языке дьявольскую кровь. Это было безумие, однажды он убил бы её или себя, но в конце концов бесконечные дни поста и молитвы дали ему силы. Через несколько месяцев он купил для неё крошечную комнатку и отселил с глаз долой. И даже некоторое время думал, что демоны потеряли его след. Ошибся, ох как жестоко он ошибся тогда…

Прошло полжизни, и он уже мог без трепета встречать её, постаревшую, на улицах, а на её глупом беспамятном лице всё равно возникал дикий животный страх – единственное, что осталось у неё из прошлого.

Выслушав сбивчивый рассказ, состоящий в основном из недоговорок и пауз, Эмилия буднично спросила:

– Ну а прирезал-то зачем? Теперь-то чем она тебе помешала? – И поразилась гневу, мелькнувшему в мутных глазах.

– Клянусь! Господом моим и пылающим Его Колесом! Я не прикасался к этой женщине с тех пор.

– Чужими руками, стало быть?

– Я непричастен к её смерти.

– Ага, а про Малыша Ронни есть что сказать? – наобум спросила она и поняла, что попала в цель.

Отец Свилан задохнулся и пошёл красными пятнами:

– Не я отправил этого ублюдка в ад. Не простил, каюсь, но его крови на мне нет!

Эмилия некоторое время разглядывала перекошенное лицо, потом поднялась:

– Вот что. У тебя есть, скажем, час-полтора. До обеда никто не узнает про мелкие грешки святого отца Свилана, так что можешь подумать и принять какое-нибудь решение. Напишешь признание – память о тебе останется более или менее чистой, так и быть.

Вышла из кабинета, не встретив никого, служка куда-то запропастился, видимо, всегда старался держаться подальше во время визитов дам.

Орен ждал её у ворот храма, вера отцов запрещала посещать дома чужих богов. Не то чтобы он был религиозен, но без нужды традиции не нарушал. Вот если убийство или обыск, тогда конечно.

Они отправились в кафе, которое ей показал Сирилл, и на веранде Эмилия невольно оглянулась, не мелькнёт ли где высокая гибкая фигура. Но с какой стати ему здесь быть.

– Итак, – начал Орен, едва они уселись и заказали кофе, – я весь внимание.

– По глазам вижу, тебе тоже есть что сказать, но начну первая, раз обещала.

Отец «Золотое сердце» Свилан оказался совсем не тем человеком, которого она привыкла себе представлять. Стоило озадачить информаторов, и потекли такие сведения, что она поверить не могла. Дело не в том, что Эмилия считала его святым, а теперь была изумлена масштабом низости – от людей она ожидала чего угодно. Но образ его рассыпался, не складывался в логичную картинку.

Когда Эмилии рассказали про молодую вдовушку, которую святой отец сначала спас, а потом запугал до полусмерти и держал чуть ли ни рабыней для утех, она только пожала плечами – с кем не бывает. Хотя странновато, конечно, для филантропа. Но потом выплыла история с мальчишкой-сиротой, и не с одним. О маленькой Надие никто не говорил, но Эмилия и сама догадалась.

– Орен, я всё понимаю, но откуда такое разнообразие вкусов? Серийные насильники обычно достаточно постоянны в своих склонностях. Или дети – или взрослые, или мальчики – или женщины. А тут наш ангел-спаситель подбирал и трахал всё, что бог пошлёт.

– Ох, Эмили, я не мозгоправ-мозгоклюй, но могу предположить. Бывает, насилие для человека первичней, чем совокупление. Ему необходимо утверждать свою волю над чужими телами и душами, а мальчик-девочка – какая в жопу разница, как у нас говорят. У него стоит на власть.

– Он что-то мямлил про демонов, видать, изгонял их наложением члена, затейник.

Орен нехорошо ухмыльнулся:

– Могу понять, иной раз такие чертовки попадаются. Ну и хобби у него – будь здоров, кровавые ошмётки под завалами раскапывать. После такого кому угодно захочется воткнуть в живое мясо и почувствовать биение крови в теле.

– Вопрос – согласно ли мясо.

– В горячке-то не очень важно, наоборот, брыкается – значит, живое.

– Да не придуривайся, ты же не ищешь ему оправданий.

– Нет, конечно. Просто думаю, что, навидавшись смерти, он хотел власти над жизнью, хотя бы и над чужой, чтобы не так страшно было.

Эмилия задумалась. Может, Орен и прав, мужику видней, она вроде и знала их как облупленных, но не заблуждалась – слишком разное отношение к смерти у них и у женщин. Это ещё Мадина ей втолковала… теоретики они в некоторых вопросах, а если судьба ткнёт мордой в жестокую практику, могут и поломаться.

– Но я так и не поняла, что у него с Малышом Ронни было. И почему решил Надию прикончить, после стольких-то лет. Он, понятно, отрицает, но это вопрос времени, мне давить не с руки было.

– Знаю я, как ты «не давишь»… Про Малыша могу рассказать. Твои информаторы не принесли тебе фамилию отца Свилана? – Орен сделал многозначительную паузу.

– Не успели, не томи.

– Даль.

– Ого, из тех самых?

– Именно. А как на самом деле звали Смешную Сьюки?

– Ох ты ж мать его. Сусана Даль, балетная школа в память о покойной… сестре-наркоманке?

– Да, тот самый брат-полицейский, свихнувшийся на мести за Сьюки.

…На самом деле Шуша была его наваждением с самого детства. Маленькая сестричка, последний ребёнок, родившийся на десять лет позже, она не стала ему подругой, как это бывает с детьми, близкими по возрасту. Она была его цветком, который он выращивал, птичкой, его отрадой. И когда в шестнадцать она упорхнула из клетки и пропала, он потерял голову. Родители, конечно, перегнули палку, запретив ей даже думать о танцах, но такой прыти от девочки не ожидал никто. Сбежала, затаилась, и отыскать её не могли несколько месяцев.

Он тогда бросил свою жизнь легкомысленного наследника богатейшего семейства, кинулся на поиски, а когда нашёл – не смог вернуть. Она с таким воодушевлением танцевала в том чудовищном шоу, что он решил оставить ей свободу и наблюдать издалека, не приближаясь. Это оказалось его самой страшной ошибкой, а тогда было забавно, он находил какое-то особое чувственное удовольствие в осторожной кошачьей игре с дичью. Даже устроился в полицию, начав с самых низов, чтобы следить за ней и вмешиваться, лишь когда птичке нужна помощь. Несколько раз проучил настырных приставал, незаметно устранил завистливую танцовщицу, которая принялась было пакостить – портила костюмы, сплетничала и дважды довела малышку до слёз. Стерва споткнулась в тёмном переулке, да так неудачно, что сломала обе ноги и разбила голову. О происшедшем вроде как ничего не помнила, но накрепко усвоила, что от кабаре лучше держаться подальше. Один завсегдатай шоу, пачкавший Шушу сальным взглядом, пошёл дальше прочих поклонников, караулил её возле артистического выхода и вызнал адрес каморки, где она жила, – так ему совсем не повезло, повесился в своей квартире, видимо не выдержав груза собственной мерзости. Невинная Шуша ничего толком не замечала, упоённо танцуя по вечерам в распутных панталончиках, вся грязь странным образом не долетала до неё и осыпалась песком, не пачкая даже лёгких ножек. Он иногда наблюдал за её выступлениями и чувствовал… да много чего, так что самым свежим девчонкам из весёлого квартала потом было нелегко удовлетворить все его желания.

Как же он упустил момент, когда её погубил ублюдок Ронни? Видел, что они много репетировали вместе, но чутьё молчало: не обижает парень малышку и вроде даже прикрывает от коллег-интриганов, и ладно. Он не сомневался, что сестричка до сих пор девственна, с этим её небесным взглядом и ясным личиком. А как она убивалась в танцзале, так уже и сил ни на что не должно бы оставаться. Даже круги под глазами появились и похудела до прозрачности.

А потом в Джерабе случилась заварушка, и с окрестностей стянули полицию в помощь тамошним силовикам. Чрезвычайное положение продлилось всего-то месяц, и его, молодого дурака, даже развлекли перемены. А когда вернулся, девочки на месте не оказалось.

Все делали вид, будто и не было никакой Шуши-Сьюки. В шоу вводили новую красотку, перешивали костюмы, в её комнату въехала другая постоялица. Он метался по улицам Мелави, отыскивая следы, но, когда нашёл, не сразу узнал свою девочку в бродяжке, сдохшей от передоза.

Он почти поймал ублюдка, но тот ускользнул, как намыленный, и пропал. Он потратил несколько лет на поиски, ставшие наркотиком, который неуклонно сводил его с ума. Будь он в порядке, давно бы выследил и взял Ронни, но ярость лишала разума, заставляла переть напролом, спугивая добычу.

Освобождение наступило, когда миновало семь лет со смерти Шуши. Неведомыми путями его догнало письмо адвоката, предлагавшего немедленно вернуться и вступить во владение имуществом семейства Даль, единственным наследником какового он остался.

Никто в Мелави не узнал ни богатого красавчика, ни взбесившегося полицейского в этом погасшем человеке. Финансовые дела, впрочем, уладились быстро, и пришло время решать, что делать со своей бессмысленной жизнью. Когда он вошёл в заброшенную часовню поместья, в котором рос и наблюдал, как расцветает его Шуша, и сквозь пыльные витражи солнце высветило истерзанное тело на колесе, он вдруг разглядел путь. Покоя не обрёл, но увидел к нему дорогу, и так началась третья жизнь, в которой он стал отцом Свиланом, собирающим тела и спасающим души.

Он и сам думал, что спасся, но появилась Надия, а следом и другие. Иной раз его переполнял гнев: почему эти ненужные существа выживают, почему их он успевает вытащить, а её не успел? Но он старался спрятать свою ярость поглубже, молился денно и нощно и больше никому не хотел мстить.

– Занятно, однако, что о его развлечениях не говорили, – задумчиво сказала Эмилия. – Личность филантропа Даля, допустим, скрывал адвокат, это несложно. Но отец Свилан всегда на виду, и подробности о вдове и мальчишке мне раскопали за полдня. Почему об этом молчали? Ни одной сплетни не долетало, а ведь какая сладкая тема, конфетка. Об иных болтают только на основании слишком пристального взгляда на ребёнка и случайного прикосновения к женщине, а тут тишина. Платил?

– Кто-то из наших мог прикрывать, но народишко-то не заткнёшь. Думаю, дело в другом. Кого он там трахнул – безродных сироток, одинокую бабу, у которой в городе никого не осталось. А вернул сотням семей тела близких, помог деньгами, многих вытащил ещё живыми. Эти сотни за него горло перегрызут, себе дороже болтать, защищая никому не нужное отребье.

– А само «отребье» чего молчало? Интересно, оно живо вообще? Я пока не успела никого отыскать, но о смертях ничего не докладывали. Только о том, что всех так или иначе пристраивал, как наиграется.

– Ладно, я разберусь. Так что, пойдём в гости к святом отцу?

– Придётся. Я дала ему время подумать, надеюсь, он всё понял правильно. Иначе шуму будет до небес.

Уже входя в дом, Эмилия поняла, что шум так или иначе будет, ненавистный запах, преследовавший её в последнее время, ощущался с порога.

– Всё-таки если кто урод, то урод во всём. На кой скотобойню устраивать, почище будто нельзя, – проворчала она, остановившись в дверях. Ковёр уже весь пропитался кровью, и наступать на него не хотелось. – Ну повесился, ну отравился – нет, надо кишки разворотить. Совершенно нет вкуса, ни в сексе, ни в смерти.

Орен прошёл в комнату, натягивая перчатки, перевернул тело, лежащее на полу, и принялся с интересом рассматривать.

– У него и сердца нет, – заметил он.

– Как же нет, «золотое», об этом каждая собака знала…

– В прямом смысле нет. Грудная клетка вскрыта, рёбра выломаны… интересно чем… сердца не наблюдается.

– Э-э-э… он же не мог это сделать сам.

– Поражаюсь твоей догадливости, любовь моя.

Через четверть часа, когда всюду уже была полиция, Орен допрашивал юного служку, зелёного от страха.

– Нет, нет, никого, я ушёл в храм и не видел никого, кроме… кроме этой дамы. – И он с ужасом уставился на Эмилию.

– Ладно, иди пока, – отпустил его Орен. – Дорогая, чисто для порядка должен спросить: когда ты уходила, он был цел?

– И даже жив. Кто-то идёт по пятам.

– Точней, опережает на пару шагов, – вздохнул Орен. – Искренне жаль, мы так хорошо всё придумали, он отлично подходил на роль маньяка.

– Даже странно, что наш убийца не использовал шанс. Подождать, и святой отец наложил бы на себя руки самостоятельно, мы бы не стали никого больше искать.

– Если только ему не нужен был именно святой ливер.

Орен прошёл ещё несколько шагов, прежде чем заметил, что Эмилия отстала, замерев посреди дороги.

– Погоди-ка, – медленно проговорила она. – А безголовые трупы тебе в последнее время не попадались?

Орен отпер дверь и галантно пропустил Эмилию в свой кабинет. Она недовольно потянула носом, тут же прошла к окну и с усилием распахнула покосившуюся раму.

– Понять не могу, отчего у вас всегда духота? Решётки в два пальца толщиной, проветривай сколько влезет – никто не сунется. Нет, сидите закупоренные.

– Чтобы секреты не разлетелись? – пожал плечами Орен. – Сам не знаю, у нас тут своя атмосфера.

Эмилия по-хозяйски уселась в его кресло, а он пошёл к шкафу, где хранились дела за последние полгода. Потом папки отправлялись в архив, но Эмилию интересовали свежие случаи.

Почти сразу же в дверь постучали, безупречный секретарь Алекс принёс травяной чай и розетку с тёмным эвкалиптовым мёдом, который Эмилия терпеть не могла. Это была его обычная маленькая месть: он считал её чудовищем, разбившим сердце несчастному Орену, но выражать своё возмущение мог только мелкими пакостями. На большее Алекс, тайком влюблённый в своего шефа, не отважился бы, но Эмилия на всякий случай взглянула на кристалл в перстне, который носила на левой руке, – он бы засветился жёлтым, будь в радиусе полуметра что-нибудь смертоносное. На основные яды она действительно выработала иммунитет, но получать расстройство желудка, а потом лишать Орена преданного секретаря не хотелось.

Судя по тому, что кристалл остался бледно-зелёным, Алекс опять не отважился, и Эмилия лишь скверно ему улыбнулась:

– Спасибо, дружочек, вы сама любезность. Сбегайте-ка на рынок, раз уж вы так добры. Там в конце третьего ряда, если не ошибаюсь, слева, спросите Алихана и возьмите у него мёд из акации. Скажете, для меня, он знает.

Секретарь глубоко вздохнул, ответил ей улыбкой более приторной, чем коричневая мерзость в розетке, и молча удалился, а Эмилия про себя решила, что в следующий раз пить его чай не станет, что бы там ни определило кольцо. Если он плюнет в чашку, никакого иммунитета не хватит.

Орен тем временем оторвался от шкафа и бросил на стол пару папок.

– До недавнего времени расчленёнкой не баловались. Три месяца назад безголовая девица всплыла в северном порту, но её супруг божился, что голову в тот же мешок сложил. Известное дело, от нервов завязал плохо, рыбы и заиграли, – он сделал эффектную паузу.

– Ну, – поторопила Эмилия, – во второй папке что?

– Неинтересно с тобой, Эмили, – вздохнул он. – Повыпендриваться не дашь спокойно. Там курьер, найденный недели четыре назад.

– До Ронни?

– Да. Парень поначалу бегуном был, самым быстрым в Мелави, в тройке сильнейших в Ареции, призы брал. Но увлёкся бодрящими смесями, посадил сердце и выбыл из большой игры. Первое время проматывал призовые, да так лихо взялся, что справился за пару лет. К чести его, не сторчался полностью и даже нашёл работу. Крутился возле рынка, доставлял крупные покупки из овощных лавок, а заодно и всякую другую зелень – покурить и расслабиться. На это народ смотрел спокойно, но в последнее время он и более тяжёлыми веществами не брезговал, и с рыночными ворами начал дела водить. Знаешь, как бывает: кошелёк вот только ущипнули, и сразу перекинули в новые руки, через три минуты он уже на другом конце ряда в грязи валяется пустой. Этого торговцы не любят, и когда парнишку прирезали, никто особо не удивился.

– Так что, он без головы был?

– Не-а, ты удивишься – без ног. До самых яиц отхватили.

Эмилия молча подошла к доске над столом, взяла мел и принялась рисовать. Набросала человеческую фигуру, чёткими линиями обозначила ноги, руки, пышную причёску и сердечко, старательней всего изобразила большой убедительный член. А голову и туловище нарисовала пунктиром.

– Вынужден согласиться, – кивнул Орен, – картинка очевидная. Но зачем?

– А бес его знает, – протянула Эмилия.

Дверь без стука распахнулась, в управлении действовало демократичное правило, что по срочному делу куда угодно, кроме допросной и уборной, можно входить без церемоний. В кабинет ввалился один из полицейских, работавших в храме Иммануила, грохнул на стол свёрток и доложил:

– Найдено в кустах возле Иммануила, предположительно, орудие!

– Как есть орудие, – согласился Орен, осмотрев находку. Обычная холщовая сумка, которую носят на плече или на поясе. У этой, поясной, ремешок был чистенько перерезан – любимый трюк рыночных воришек, промышляющих в толпе. А вот внутри лежало нечто особенное.

Эмилия подошла поближе:

– Что за придурок? Кто же такие вещи в сумке таскает?

– Случаи могут быть разные, – заметил Орен. – Торбу проще скрыть под плащом каким. А ты как хотела, чтобы он с ножнами на дело выходил?

– А пацаны наши навострились, – с некоторой гордостью сказал полицейский. – Состригают на раз, махнут бритвочкой, пока растяпы ушами хлопают, и ноги!

– Эту сбросили, не распотрошив. Похоже, когда наши налетели, жулик убраться не успел и струхнул. Кто из мелочёвки обычно работает у храма?

– Поспрашиваем. Видать, неопытный, из новеньких.

– Хорошо, Марк, спасибо. Возвращайся и узнай, чего ещё накопали.

Дверь за полицейским захлопнулась, а Эмилия всё не могла отвести взгляд от содержимого сумки. Это был изогнутый серповидный клинок из тёмного металла с удобной рукоятью, будто и правда хранящей тепло чьих-то рук.

– Какая прелесть, – восхитился Орен, – универсальная вещь, и горло перерезать, и кость отрубить, и рёбра вскрыть, если что. Хозяин, поди, убивается.

– Тем более что куклу свою пока не собрал.

– Куклу? – переспросил Орен, но Эмилия так глубоко задумалась, что не стала отвечать.

Не отреагировала она и на Алекса, который поскрёбся в дверь и почтительно поставил перед ней поднос с баночкой светлого мёда. Повертела её в руках, бросила в корзину для бумаг и обернулась к Орену:

– Покажи эту яйцерезку специалистам и сегодня же привези мне вместе с отчётом, – и вышла из кабинета.

Оба мужчины некоторое время смотрели ей вслед со сложными лицами, затем секретарь фыркнул и удалился, а Орен достал из мусорки мёд, открыл крышку и сделал глоток прямо из банки. Мёд был светлый, тягучий и душистый, с лёгкой горчинкой. Ещё одно из её предпочтений, которое стоило запомнить. Орен всё ещё надеялся, что однажды сумеет собрать вместе то, что она любит, создать уютный мир, в который Эмили заглянет – и останется. Важно не мешать ей отлучаться за тем, что он предоставить не может, лишь бы возвращалась. Ничего, он подождёт, он уже привык ждать и запоминать. Кофе с кардамоном, сладкие булочки с заварным кремом, долгий секс, запах франжипани, чёрный ром с островов, горячая карамель, власть, морские закаты, шёлковые платья, тихие убийства, полосатые коты, высокие светлоглазые блондины, цветы апельсина, шутки про смерть и вещества, поцелуи в шею, красные туфельки из лаковой кожи, месть, книги о чудесах, свобода, скошенная трава, химия, манго – и мёд из акации, если, конечно, не соврала, чтобы помучить бедного Алекса.

Вечером перед Эмилией лежал отчёт эксперта. Яйцерезка оказалась не чем-нибудь, а охренеть старинным оружием из Кемета, по приблизительным прикидкам, возраст его исчислялся тысячелетиями. Нога Колесованного ещё не ступила на землю, храма Безымянного не было даже в проекте, а молодым эрвийским богом и вовсе не пахло, зато звероголовые кеметские божества вовсю сражались за человеческие души, размахивая этим самым хопешем.

Вещь редкая, музейная, само обладание ею делало человека богачом, и кто может лучше знать о такой ценности, кроме коллекционера? А значит, завтра Эмилии предстоит навестить южный порт и старину Яки.

Блошиный рынок работал во все дни кроме субботы, но в пятницу там творилось настоящее безумие. Люди со всего Мелави сходились, чтобы потолкаться в узких рядах между душных лавочек, отыскать среди откровенного мусора что-нибудь интересное, проверить карманы рассеянных охотников за антиквариатом или просто послушать разговоры. Нигде не бывает таких свежих новостей как среди старья, этот необъяснимый городской закон Эмилия открыла ещё в детстве.

Блошиный рынок похож на бабкин сундук. Тёмная потёртая резьба на крышке, глупые картинки с красавицами наклеены изнутри, дно выстлано пожелтелыми городскими газетами. Откроешь и первым делом увидишь потёртые домашние платья и фартуки, их можно сразу отложить, только не пропусти среди хлама тонкий платок с кружевом и вышитую льняную рубашку. Несколько дамских журналов из прошлого века, сохранённых ради рецептов и выкроек, тёмная серебряная ложка, зачем-то белое чайное блюдце и венчик для взбивания. Жестяная коробка из-под леденцов, в которой лежат украшения: копеечные браслеты, облагороженные временем настолько, что кажутся дорогими, костяная брошка, тяжёлое некрасивое кольцо тусклого золота и нитка бус из гранёного радужного стекла. Ах, деревянная шкатулка с письмами, чьи лиловые буквы выцвели до бледно-розового; ах, мешочек лаванды и коричная палочка, потерявшие запах; ой, мумифицированный мышиный трупик. Бессмертные детские игрушки: сотни малышей однажды разбивали эту фарфоровую куклу, отрывали лапы медведю и швыряли в стену заводного жонглёра – а они всё целы. Шерстяная шаль в розах, карамелька. Уже проглядывает дно, уже понятно, что клада не будет, разве под нижним слоем газет найдётся бумажная ассигнация из дальней страны, давным-давно выведенная из обращения. Откладываешь в кучу барахла деревянную пирамидку без одного среднего кольца, берёшься за коробку пуговиц, споротых с десятка состарившихся кофт, но потом снова тянешься к игрушке. Краска на кольцах и на верхнем запирающем конусе облупилась, но ты вдруг видишь пирамидку новой, сияющей, неожиданно огромной, выскальзывающей из твоих маленьких пальцев. Большая рука возвращает тебе потерю, но не даёт засунуть в рот, ты мимоходом гладишь чуть смуглую кожу и снова сосредоточиваешься, а тебя тем временем ловчей усаживают на тёплых коленях, на синем домашнем платье, вон на том.

И в это мгновение твоё взрослое насмешливое сердце вздрагивает и сбивается.

Вот и блошиный рынок такой. До невозможности жалкий сначала, в своих попытках прельстить поддельным золотом, дырявой одеждой и ложными древностями. Обсчитывает, впаривает, пахнет плесенью, гнилью и тленом. Но рядом будет витрина с тончайшим сияющим фарфором; лавка, где под грудой мусора найдётся шкатулка с причудливой костяной инкрустацией и картина неизвестного мастера, с которой тебе улыбнётся дева, бессмертная в своей нежности. Один продавец в ковровом ряду ненормальный – каждые пять минут дико орёт двумя разными голосами, но его товар всё равно самый лучший, разноцветные нити не тускнеют десятилетиями. Старинные монеты продаёт улыбчивый лысый эрви, говорящий на всех существующих языках и, кажется, на двух-трёх выдуманных. Ты неторопливо движешься вместе с толпой, напеваешь продавцам что-то приветливое, изредка задерживаешься у прилавка, а потом страшно торгуешься и обмениваешь свои деньги на чьё-то прошлое, кусочки застывшего времени и осколки чужой жизни.

Ты уже сентиментален, как дамский роман, и доверчив, как дитя; ты буквально в двух шагах от просветления – и тут в соседнем ряду спёрли кошелёк. Разгорается драка, кого-то, кажется, пырнули ножом, и торговка бусами истошно кричит.

Но это всё не очень страшно, ведь нет смерти для детских игрушек, домашнего платья, нарисованных красавиц, бабкиного сундука и блошиного рынка, а значит, и для тебя.

И в этот раз Эмилия стряхнула привычный морок и, нигде не задерживаясь, свернула к самой обычной полутёмной лавочке, перед которой в покойном кресле на колёсиках сидел старичок в потёртой одежде и потягивал кофе, чёрный и густой, как дёготь. Увидев Эмили он расцвёл, а она поклонилась с неожиданным уважением. Старикашка этот заправлял блошиным рынком ещё до её рождения, а в сферу его интересов входил не только хлам, но и драгоценности, бесценные предметы искусства и археологические древности.

– Мне бы поговорить, почтеннейший, – сказала Эмилия после многословного приветствия, и Яки не спеша развернул кресло и вкатился в широкую дверь.

Миновал комнатушку, заваленную вещами, свернул в коридор и въехал в соседнее помещение. Казалось, он использовал магию, искривляющую пространство, потому что иначе невозможно понять, откуда в маленькой лавочке оказалось столько места. В его кабинете не было и следа затхлых запахов, царящих за порогом, будто за плотной дверью начинался новый мир, где почтеннейший Яки – ухоженный мужчина без возраста, и даже его облезлая одежонка стала идеально скроенным костюмом из благородной шерсти. И, разумеется, он не был прикован к своему креслу. Похоже, старейшего спекулянта Мелави забавляла игра в бедного инвалида, хотя она не обманывала никого, кроме гостей города. Все остальные прекрасно знали, кто управляет рынком роскоши. По причине актёрской натуры Яки любил театральные жесты, эффектные реплики и драматические сцены, поэтому Эмилия уже смирилась, что потратит кучу времени на короткий, в сущности, разговор. Она вытащила из сумки свёрток и выложила на стол хопеш, но Яки, против обыкновения, решил сыграть в немногословного дельца. Он кинул короткий взгляд на оружие, на несколько мгновений прикоснулся к клинку, потом поднёс ладонь к носу, втянул воздух, прикрыв глаза, выдержал паузу и назвал цифру, которая ошеломила бы любого человека в этом городе. Кроме Эмилии.

– Не продаётся, – коротко ответила она. – Но мне крайне важно узнать, откуда в городе взялась штука. Как понимаю, вы её прежде не встречали?

– У нас её не было, – ответил Яки.

– У нас в Мелави?

– В стране. Более того, вещь не появлялась ни на Западе, ни на кеметском рынке. Я бы ставил не на коллекционера, а на археолога. С высокой вероятностью, её нашли не так давно, в музеях я ничего подобного не припомню, хотя уточню.

Яки признаётся, что не знает о чём-то наверняка? Немыслимо!

– Бесконечно благодарю. Значит, мне нужен список всех исследователей Кемета, работающих в городе, в том числе и недавно прибывших. – Эмилия говорила как бы сама с собой, но Яки купился и солидно кивнул.

– Буду рад помочь. Со своей стороны прошу обещать, что, если надумаете продать вещь, я узнаю об этом первым. – «Вещь» в его устах явно произносилась с большой буквы.

– Не уверена, что она будет продаваться, убийство на ней, – пожала плечами Эмилия, – но будь по-вашему.

– Нет по-настоящему ценной вещи, на которой не было бы крови, – заметил Яки, – а уж от ритуального оружия странно ожидать чистоты.

– А оно именно ритуальное? – удивилась Эмили.

– Я не специалист, – тонкая усмешка Яки указывала, что именно специалист. – Но здесь на рукояти трёхпетельный знак Исис, и вот эта надпись указывает, что вещь использовалась в храме.

Эмилия прищурилась, пытаясь разглядеть едва видимые царапины на тёмной поверхности, и решила поверить на слово.

– Что ж, обещаю и благодарю, – она слегка поклонилась и, убирая хопеш в сумку, заметила такой хищный блеск в глазах Яки, что слегка встревожилась. Не прирезал бы в ажитации!

Но он взял себя в руки, вежливо проводил её до порога, а затем вернулся в кабинет. Эмилия задержалась на улице на пару минут, желая поглядеть, как из пыльной лавки выкатывается кресло с дряхлым старикашкой. Прелесть что такое, огромный талант!

Список серьёзных историков, изучающих древний Кемет, был короток. Страна находилась по соседству, и те, кто хотели по-настоящему погрузиться в её культуру, обычно уезжали туда пожить и поработать. Несколько профессоров преподавали в университетах Джераба, а в Мелави остались только пенсионеры, доживающие век среди пыльных папирусов и кошачьих мумий из личных коллекций.

За пару дней Эмилия смогла обойти всех, но ничего, кроме утомления, от этих визитов не получила – слишком много воодушевления вызвал хопеш, который она таскала с собой. С одним учёным сделалась форменная истерика, когда он осознал, какую ценность эта дамочка носит в сумке безо всякого почтения. Другой причитал, что эта вещь должна быть парой к его ритуальной чаше из храма Исис, а потом вцепился в рукоять и симулировал артритный спазм, отказываясь разжать хватку. Эмилия плюнула на приличия и по одному разогнула его жадные кривые пальцы, невзирая на вопли. Она отчётливо осознала, что кабы почтенный старец мог, то не побрезговал бы и её горлом и живой не выпустил.

В результате этих визитов Эмилия получила ещё более краткий список археологов и ценителей древности, побывавших в городе в последнее время хотя бы проездом, а заодно в полной мере осознала, насколько хопеш этот вещь непростая. Настолько непростая, что пару раз ей почудилась слежка. Не то чтобы кто-то имел наглость идти за ней, но появилось ощущение взгляда, а Эмилия привыкла доверять мимолётным чувствам. И потому обновила охрану, пообещав себе завтра же заняться улучшением схем. Давно уже следовало добавить что-нибудь для фиксации нарушителей периметра, а она как-то расслабилась и занималась только ловушками в доме.

Об этом ей пришлось пожалеть буквально с утра – ночью к дому кто-то приблизился. В другой раз Эмилия бы махнула рукой, мало ли какой пьяница прислонится к забору. Но сейчас она была уверена, что её защиту аккуратно исследуют. «Что ж, тем интересней будет охота», – подумала она и сосредоточилась на втором списке.

Информаторы принесли неутешительные вести, практически все потенциальные владельцы хопеша успели разъехаться, кроме одной дамочки. Есения Уэрет, профессор инглийского университета, появилась в стране полтора месяца назад, посетила археологическую конференцию в Джерабе и зачем-то задержалась в Мелави. Эмилия не думала, что учёная мышь станет бегать по городу и потрошить людей, но зацепка может найтись где угодно.

Временная квартира госпожи Уэрет находилась в Старом городе, возле южного порта. Весь Мелави был не слишком новым, но в этой части сохранились фрагменты тысячелетней крепостной стены и некоторые дома располагались прямо в ней, а подвалы уходили вглубь горы и оставались холодными даже в самую сильную жару безо всяких кристаллов. Торговцы с радостью держали бы там продуктовые склады, но эта недвижимость была баснословно дорогой, местная аристократия владела ею с незапамятных времён. Кое-что, впрочем, сдавалось приезжим богатеям, желающим окунуться в атмосферу древности. Эмилия когда-то рассматривала возможность купить один из домов, ей мало кто мог бы отказать, пожелай она всерьёз. Но, в конце концов, предпочла поселиться ближе к центру, где больше жизни. Здешние камни были так стары, что будто замораживали время вокруг себя, на узких крутых улицах всегда царила темнота и тишина, и даже развязные гости города, обмениваясь впечатлениями, невольно понижали голос. Похоже, госпожу профессоршу не напугать ни мрачностью, ни ценой, а это уже интересно.

Прежде чем окунуться в прохладу улицы Рыб – названия на золотой земле сохранились самые простецкие, – Эмилия зашла в кондитерскую в соседнем квартале, который был попроще и поживей. Там как раз заканчивалась свежая партия сдобных белых булочек-узелков и пахло как в раю. Эмилия взяла предпоследнюю и улыбнулась хозяину за прилавком:

– Запах сводит с ума, мастер.

– Настолько сводит, – согласился он, – что я даже не рискую принимать никаких решений в эти часы. Да и в другие тоже, пусть окружающие люди сами выбирают и действуют.

– Мудрая позиция, – кивнула Эмилия, – и что же они выбирают?

– Когда как. Чаще всего это решение остаться и решение уйти, – туманно ответил хозяин.

«Идиотский диалог, – подумала Эмилия, – как во сне, когда реплики кажутся пророческими, но, если вспомнить по утру, окажутся лишёнными смысла». Булочка, впрочем, была превосходной.

Она поднималась по мощёной улице, чей желтоватый камень был отполирован до опасной гладкости множеством ног. Нужный дом прятался за высокой глухой стеной, в которой темнела дверь, обитая железом, так что оставалось позвонить в колокольчик и надеяться, что его кто-нибудь услышит.

Ей открыли не сразу. Эмилия уже думала, что стоило бы пойти обычным путём – послать мальчишку с запиской или отыскать телефон апартаментов. Но захотелось застать дамочку врасплох, вот и рискнула прийти без предупреждения. Как оказалось, не зря, тяжёлая дверь приотворилась и женский голос поинтересовался, что угодно госпоже.

– Увидеть профессора Уэрет, для научной консультации, – ответила Эмилия, и её после некоторой паузы впустили.

Внутренний двор был погружён в тень, так что она не смогла толком разглядеть ту, что её встретила. Только в доме, когда женщина привела её в небольшую полупустую гостиную и обернулась, Эмилия поняла, что это не прислуга, а собственно госпожа Есения.

Красавиц, бескомпромиссно выкупающих у времени свою красоту, отличает то же свойство, что и здешние камни – они будто слегка охлаждают воздух рядом с собой. Почти незаметно, но отчего-то в их присутствии хочется протянуть руки к огню, выпить горячего вина или хотя бы поёжиться. Как-то неловко громко смеяться, флиртовать и сплетничать, лучше бы поправить одежду, выпрямить спину и вежливо уйти, не споткнувшись на пороге.

Эмилия искренне надеялась, что сама замораживающего действия не производит, а вот профессор Уэрет была именно такова. Её лицо казалось неуловимо знакомым, но, видимо, потому, что обладало классическими чертами – большие глаза, прямой нос, чуть приподнятые уголки губ. Оно могло оказаться на старинной гравюре, папирусе, вазе – и мелькнуть в современной толпе любой страны. Взглянешь и не запомнишь, и в то же время не забудешь никогда. Высокая, тонкая и сильная, высушенная южным солнцем до лёгкого коричневого оттенка, не морщинистая лишь потому, что энергия кристаллов вливала в неё жизнь – Эмилия умела отличать настоящую молодость от заёмной. Нет, эта женщина была не стара, но и не настолько молода, как выглядела. Мужчины таких нюансов не различают, но Эмилия чувствовала – прежде всего по лёгкому ознобу, который, конечно, мог быть самовнушением или завистью к хорошо проделанной работе. А здесь работа нешуточная, которую одними деньгами не купишь. Эмилия много думала о природе магии и её воздействии на человека и всё больше склонялась к выводу, что личность объекта имеет значение: чем сильнее и аскетичней дух, тем охотнее энергия с ним взаимодействует. Монахи всех мастей давно это утверждали, но кто же поверит тем, кто аскезой торгует? Для Эмилии стало неприятным сюрпризом, что вся их болтовня о воле и смирении происходит не только от обычного для адептов любых религий желания – загнать людей в рамки, лишить удовольствий, навязать правила и всячески завиноватить тех, кто эти правила не исполняет. Существует ли божество, которое говорит человеку только одно: ты ничего не должен мне изначально? Слушай свой ум, чувство благодарности и сострадание, принимай на себя обязанности, исходя из потребностей души. Эмилия не считала, что личность, воспитанная таким образом, вырастет эгоистичной – люди по сути своей добры и сентиментальны и охотно помогают по зову сердца, а не по обязанности. Неожиданный идеализм для её профессии, но эта идея ей нравилась.

Итак, дама, сидящая перед ней, была сильна. И она как раз говорила:

– Кофе, как я понимаю, вы уже пили, так что перейдём к делу?

Эмилия проследила за её взглядом, стряхнула с груди остатки сахарной пудры и улыбнулась:

– А вот и нет, госпожа сыщица, вы ошиблись, это была только булочка!

– Тогда кофе, – легко согласилась Есения и поднялась. – Пойдёмте, здесь прелестная кухня. Я обхожусь без прислуги, так что сварю сама.

Эмилию тоже забавляло сочетание старых стен и комфорта, ей нравилось, что жаровня с песком для кофе греется на плите, растопленной кристаллами, а не огнём.

Есения поставила перед ней поднос с двумя чашечками и джезвой и разлила кофе.

Эмилия вдохнула аромат.

– А нет ли… – Она беспомощно оглянулась на красивый тёмный буфет.

– Сахара? – удивилась Есения. Подлинные эстеты не признают сладкий кофе.

– Нет, что вы. Чёрного перца. – Попросила бы кардамон, но, судя по запаху, он уже добавлен.

– Должен быть. – Хозяйка раскрыла резную дверцу, и Эмилия сделала быстрое движение к ее чашке. С прочими учёными этого не требовалось, но тут разговор обещал быть интересным.

Есения вернулась к столу, Эмилия слегка поперчила кофе, попробовала и вздохнула. Женщины не слишком её интересовали, большинство из них были слабы, нервны и неумны, о немногих же Эмилия жалела, что они не мужчины. Судя по тому, какой у этой женщины кофе, они бы поладили.

– Итак?

– Мне в руки попала одна штука, и никто не знает, как она оказалась в Мелави. Мне посоветовали обратиться к вам.

– Хорошо, давайте поглядим.

Есения следила за ней, как кошка, не пытаясь продолжать разговор, и к своему кофе пока не прикоснулась. Вот ведь сучка.

Эмилия отставила чашку, потянулась к сумке и выложила хопеш на стол. Теперь наступила её очередь наблюдать.

Есения не впала в экстаз, как её прошлые собеседники, но оружие держала бережно и уверенно. Погладила рукоять почти нежно и посмотрела на Эмилию:

– Что вы хотите знать?

– Происхождение мне более или менее понятно, а вот современная история загадочна. Говорят, его не видели ни в одной коллекции.

– Так и есть, насколько мне известно, подобная редкость не появлялась ни у кого.

– И откуда она могла свалиться на мою голову?

– Если бы она свалилась на вашу голову, – съехидничала Есения, – мы бы сейчас с вами не разговаривали. Полагаю, чёрные археологи раскопали и продали серьёзному человеку. К вам-то она как попала?

Эмилия отметила несколько пренебрежительное «к вам-то»: каким боком ты, тётенька, пристроилась к серьёзным делам?

– Можно сказать, с места преступления.

– А-а, так «госпожа сыщица» здесь не я. Хотя на полицейскую вы не похожи.

– О, я всего лишь когда-то спала со следователем, – отшутилась Эмилия. – Так вышло.

– И, полагаю, вы мне это не продадите? – Есения посмотрела на хопеш примерно как на чужого мужчину, которого внезапно и сильно захотела.

– Приятно поговорить с умной женщиной.

– Взаимно. Что ж, попробую что-нибудь разузнать по своим каналам.

Эмилия нацарапала записочку с телефоном и адресом и откланялась.

Эта женщина неожиданно напомнила ей Мадину, такая же отстранённая и страстная одновременно. Уже после возвращения в Мелави она интересовалась судьбой мачехи и пришла к выводу, что та исчезла по своей воле. Поэтому Эмилия не стала её искать. Даже если она ошиблась и Мадина попала в ловушку тех, кто разыскивал наследниц ночного аптекаря, то Эмилия с ними уже рассчиталась и большего сделать не могла. А если просто уехала, сочтя своё обещание выполненным, то и чёрт с ней, не очень-то и хотелось. Зачем рядом нужны те, кого сама себе не выбирала? Все эти дальние родственники, одноклассники, соседи, с которыми соединил случай, а не твоё собственное желание. Глупо поддерживать десятки бессмысленных связей, лучше сосредоточиться на сохранении тех, кого нашёл и приблизил сам. Орен, например, Эльфрида, кто-нибудь еще… кошки. Не так мало, если подумать.

Впервые Эмилия задумалась о том, что стоило бы завести подруг. Этаких неглупых, неистеричных и нераздражающих женщин, с которыми весело. И способных себя защитить, ведь через них кто-нибудь наверняка захочет подобраться к ней… И чтобы при этом они не пытались её убить. Интересно, а такие вообще существуют?

Эмилия попросила Орена отыскать всё, что касалось раскопок на территории Кемета, особенно за последний год, в частности, храмов Исис, побеседовать с тамошними антикварами и заодно сделать запрос насчёт профессора Уэрет.

Дома её ждали недовольные физиономии: Эльфрида и коты категорически возражали против долгих отлучек хозяйки.

– Мадам, вы шляетесь! – сурово сказала домоправительница. Живя в Мелави с младенчества, она почему-то выражалась причудливо, смешивая современный язык и обороты прошлого века.

– Я прогуливаюсь, Элфи.

Эльфрида ненавидела, когда сокращали её имя без особого дозволения, точно так же, как Эмилия ненавидела попытки контроля. Хотя её скорее смешила искренняя уверенность давней компаньонки в том, что хозяйка шагу не может ступить самостоятельно, не вляпавшись в неприятности. Прекрасно, если существует человек, считающий её беспомощной и бестолковой.

– Вы брали с собой водичку, мадам?

– Эльфрида, сейчас весна и не жарко, о чём ты?

– Хотите свалиться в обморок от обезвоживания? Мучиться головными болями и писать коричневым? Опять начнутся галлюцинации! Мадам! – Эльфрида сделала вид, что не находит слов, хотя слова у неё были на любой случай и всегда больше, чем требовалось, по мнению Эмилии.

– Хорошо, я сейчас выпью целый кувшин ради твоего спокойствия.

Эмилия смиренно отправилась на веранду и уселась в ожидании Эльфриды, которая сердито гремела посудой на кухне. Поразительно, сколько шума нужно произвести, чтобы налить воды и выжать половину лимона.

Кошки проследовали за ней и затанцевали вокруг, даже Гамлет выскользнул из темноты и боднул её круглой серой башкой. Эмилия погладила его, чувствуя под пальцами прохладную шерсть – это ощущение сопровождало её многие годы и всегда успокаивало.

Эльфрида вошла, неодобрительно покосилась на руку хозяйки, повисшую в воздухе, и грохнула подносом.

– Так и есть, началось! Полный стакан, чтобы я видела! – скомандовала она, и Эмилия подчинилась.

Спорить бесполезно, Эльфриду можно прогнать, но нельзя переубедить. Обычно она вела себя прилично, кроме тех случаев, когда беспокоилась о здоровье неразумной хозяйки. «Я знаю своё место», – чопорно говорила она, имея в виду место надзирателя с функциями няньки. По прихотливому устройству рассудка она была уверена, что воспитала Эмилию с детства, держала на коленях ещё русоволосой малышкой и следила за её первыми шагами. Иногда Эмилия всерьёз пыталась вспомнить, не было ли у неё сумасшедшей няньки-солдафона на самом деле, но нет. Её отец никогда бы не допустил к ребёнку человека со странностями, да и возраст домоправительницы не так велик, чтобы она была взрослой в те времена. Точнее, Эмилия не настолько молода.

И как многие люди с психическими особенностями, Эльфрида подозревала в безумии всех, кроме себя. Эмилию она считала склонной к галлюцинациям и сексуальной невоздержанности. Помнится, через пару месяцев после начала работы – ох, и давно это было, – она завела с хозяйкой осторожный разговор. Эмилия только вышла из спальни и прошлёпала на веранду, босая и довольная, когда Эльфрида возникла на пороге. После долгого путаного вступления она сообщила, что её соседка держит несколько кошек и у них бывают проблемы, ну, вы знаете… (Эмилия не знала, но не спешила перебивать, нежась на утреннем солнце.) И у неё есть специальные травки, чтобы кошечки не просили, как бы сказать, не испытывали желания…

– А, ты про течку, – догадалась Эмилия, – но Гамлет самец, и он кастрирован.

– Мадам, я о вас, – выдавила из себя Эльфрида и поджала губы. Разговор был ужасным, но отступать она не собиралась, – Я вижу, вы, как бы сказать, зависимы от похоти. В прошлом месяце от вас утром выходил мужчина, и в этом месяце тоже, и я заметила, они были разные! Я человек широких взглядов, но вы так быстро вступили в новые отношения, что я чувствую потребность вам помочь. Плоть слаба, и не у всех хватает духа усмирить её самостоятельно, одними молитвами и волей, иногда нужны более сильные средства… Ну, ну, не нужно стыдиться, мы не виноваты в болезнях, которые Господь присылает для нашего испытания.

Эмилия сидела, закрыв лицо руками, плечи вздрагивали так, что Эльфриде стало её жаль. Она уже начала притчу о Колесованном и блуднице, когда хозяйка наконец успокоилась и подняла голову.

– Асаф, Люка, какого чёрта? Долго я буду ждать свой кофе?

Через несколько мгновений дверь распахнулась, и на пороге возникли два полуголых парня, они двигались плавно, будто время слегка замедлилось, солнце золотило влажные после душа тела, медный поднос с тремя чашками в руках Асафа сиял, а Люка нёс джезвы.

– У нас гости, – поклонился Асаф, – принести ещё одну?

Темноволосый кудрявый юноша с коровьими глазами выглядел обманчиво кротко, но Эмилия знала, что он значительно опасней Люка, имевшего устрашающую внешность – низкие надбровные дуги над небольшими серыми глазами, многократно перебитый нос с набалдашником на конце и тяжёлый подбородок. Грубо остриженные соломенные пряди смягчали образ и придавали ему вид простака, что также не соответствовало истине. Эти двое были самой опасной парой среди наёмников Мелави и крепко любили друг друга – но не только, у женщин тоже был шанс, которым Эмилия и воспользовалась.

Маленькие голубые глаза Эльфриды опасно увеличились, Эмилия уже испугалась, что они выпадут из орбит, и потому быстро сказала:

– Нет, спасибо, госпожа уходит. Эльфрида, прошу тебя впредь приходить не раньше полудня, а теперь оставь нас, ты свободна до обеда.

Только когда за фраппированной домоправительницей закрылась дверь, Эмилия дала волю хохоту, который разрывал её в последние четверть часа. Но ей хотелось сохранить при себе эту женщину, поэтому сдерживалась из последних сил. Позже пришлось применить чудеса дипломатии, чтобы уговорить её остаться. Кажется, Эмилия так не выкручивалась с тех пор, как пыталась переделить рынок пряностей, никого не убивая. Для контактов с внешними поставщиками понадобилось сохранить несколько ключевых фигур, многие восточные купцы доверяли только мужчинам, с которыми давно вели дела, и отказывались принимать всерьёз Эмилию и новых людей.

Дааа, непростое было время, но с тех пор Эльфрида привыкла, что хозяйка ведёт свободный образ жизни, а насчёт сексуальных утех предпочитала думать, что большинство гостей нужны ей для тайных и незаконных ритуалов – крови слить или ещё зачем. Такое объяснение хотя бы не задевало её скромность и не разрушало картину мира, в которой Эмилия была неприспособленной к жизни заблудшей девочкой, пусть и не без странностей. Особенно укрепилась она в этой мысли, когда любимый кот хозяйки, вредная скотина немыслимого возраста, наконец покинул этот мир. Эмилия уединилась с его агонизирующим телом в подвале, а когда вышла оттуда через много часов, вела себя так, будто кот по-прежнему жив. С тех пор Эльфрида не сомневалась, что бедняжка повредилась от горя окончательно. Эмилия завела ещё четырёх кошек, чтобы заполнить пустоту в сердце, но старого кота не забыла.

Правда же, которую никто не должен был знать – одна из нескольких такого рода правд, что стоили бы ей жизни, даже при всей неуязвимости тайной хозяйки Мелави, – состояла в том, что кот действительно был не вполне мёртв.

Никогда прежде Эмилия не пыталась спорить со смертью, может, потому, что после отца у неё не осталось никого, кого хотелось бы удержать. Нет, лекарствами она тоже занималась, и новые разработки от неё время от времени поступали городским аптекарям, хотя яды и наркотики оставались любимыми игрушками. Но возвращать кого-то с того света в голову не приходило. Ровно до момента, когда Гамлет начал дряхлеть.

Она и без того поддерживала его жизнь с помощью кристаллов, но со временем начала вкладывать огромные деньги в исследования не только продления молодости, но и сохранения сущностей после смерти. Магов, говорящих об этом, считали шарлатанами, и почти все они действительно были жуликами, что собирали деньги с безутешных родственников, желающих удержать любимую душу поблизости. Но некоторые, единицы из многих, действительно работали над перемещением тонких тел, сотнями истребляя белых мышей. И однажды одному из них удалось отделить и ненадолго удержать видимый «отпечаток» собственной домашней крысы. Сущность почти сразу же рассеялась, но опыт дал надежду, Эмилия с потрохами купила мага, его исследования и все будущие результаты. Концепция, на её взгляд, носила научно-романтический характер: автор утверждал, что объект должен иметь хотя бы зачатки интеллекта и эмоциональную связь с экспериментатором, именно поэтому опыты над обычными лабораторными мышами не имели успеха. Кроме того, он допускал, что необходима не только энергия кристаллов и воля призывающего, но и дополнительные жизненные силы сторонних доноров.

Эмилия не собиралась приносить человеческие жертвы, честно – идея из разряда городских страшилок ей не нравилась. Но когда осознала, что жизнь покидает кота на глазах, в ней не то чтобы «что-то сломалось», как часто говорят, а наоборот, окрепло. Свирепая ледяная решимость сделать всё, вообще всё, чтобы сохранить не кота даже, а любовь, которая была в её сердце. Она боялась, что вместе с привязанностью из неё утекут последние остатки человечности. И ради её сбережения совершила ещё один бесчеловечный поступок, не последний в череде многих. Так и вышло, что нелепые выдумки Эльфриды обрели смысл, в городской тюрьме нашлось несколько подходящих молодых убийц и насильников. Понадобились четыре души, чтобы Эмилия не перестала чувствовать под руками прохладную круглую голову своего кота. Кроме неё самой и других кошек, Гамлета никто не замечал, но он был, и поэтому сердце её оставалось живым.

Трудно объяснить, почему она так цеплялась за обычного серого кота, каких на улице Мелави можно наловить целый мешок. Начинать придётся издалека, с первых лет её третьей жизни – когда она стала свободна от мести, взяла город, вышла из темноты и обозначила свою власть, купила и перестроила дом, перестав быть безымянной тенью, которая появляется, убивает и прячется без следа. Она была тогда молода, сильна и лишена привязанностей, чувствуя себя серебряным василиском, а не тёплой женщиной с шёлковыми волосами – яд на устах, смерть в глазах, бронированная шкура, змеиное тело и сильные птичьи крылья. Крайне самодовольная оценка для юного существа, каким она несмотря ни на что оставалась. Только потом она узнала, что зрелость и стойкость формируются не пережитым горем, а лишь временем и любовью, которую удалось сохранить. Потерянная любовь, какой бы сильной она ни была, не делает тебя мудрей. Потери вообще ничего хорошего с тобой не делают. Только медленная долгая жизнь в любви.

Тогда Эмилия об этом не знала и не собиралась заводить близость с кем-либо. Просто однажды явилась на переговоры в дом тогдашнего короля южного порта, самоуверенно решив, что ничего ей не грозит. И жизнь её действительно осталась в безопасности, а вот сердце дрогнуло. Они беседовали в кабинете, Эмилия и немолодой сильный мужчина, тщательно скрывающий страх. Он только недавно понял, что в его незыблемом бизнесе зреет катастрофа: таможня, евшая с руки, начала находить контрабанду, да так шумно, что договориться не оставалось никакой возможности; надёжные партнёры, хранимые как зеница ока, внезапно умирали после дружеского ужина с ним; а в спальне его младшего сына обнаружилась змея – как оказалось, безопасный ужик, но этой породы в окрестностях Мелави не водилось. Нехитрый ребус разгадал бы любой, и он не удивился, когда госпожа Змейка предупредила о визите – в своей манере, запиской, которая ждала его на столе в запертом кабинете. «Буду через пятнадцать минут», – прочитал он и решил, что жизни ему осталось примерно час, если очень не повезёт и придётся помучиться перед смертью. Хотя зачем договариваться с покойником? Может, и обойдётся.

И действительно, обошлось. Эмилия пожелала сохранить его как наёмного работника, но условия предложила настолько жёсткие, что он бы подумал отказаться – кабы не пятилетняя темнокожая девочка на пороге, дочь от последней любимой подруги, кудрявая и глазастая. Она пинком распахнула дверь и вошла, двумя руками прижимая к груди корзинку, а за ней с воплем примчалась тощая инглийская кошка с оттянутыми сосками.

– Пааап, пусть они у тебя побудут! У меня уборка там, Дорина плачет! Ой, здрасьте, тётенька, а у меня малышата! – Она ничуть не смутилась и сунула на колени Эмилии корзину, из которой тут же поползли недовольные взъерошенные котята.

Трое характерного для инглитов лилового окраса и один полосатый – то ли Дорина кроме вязки с породистым самцом умудрилась ухватить любви на стороне, то ли вылезли плебейские корни. Благородная троица брезгливо спрыгнула с колен Эмилии и рассредоточилась, а полосатый ублюдок, напротив, вскарабкался по её груди, неожиданно обхватил лапами за шею и заурчал. Бывший король южного порта с изумлением увидел, как на лице госпожи Змейки промелькнуло смущение. Помнится, эти объятия стоили ей солидной уступки, но в итоге она не пожалела и, кроме порта и весьма дорогого управляющего, приобрела полосатого ублюдка, любовь всей жизни, Гамлета.

Эмилия хотела остаться главной женщиной в жизни кота и потому заботливо его кастрировала и не выпускала за пределы усадьбы. Но в остальном он оставался хозяином дома, и все, включая Эльфриду и мужчин Эмилии, знали, кого она предпочтёт, если придётся выбирать между ними и котом. Он один давал ей полную уверенность в своей любви, даже душечка Орен не был так убедителен. Гамлет начинал мурлыкать, едва видел её, и в круглых зелёных глазах она читала только преданность и восхищение. Кристалл-накопитель на её груди всегда теплел, когда кот был рядом, и она не сомневалась, что его подпитывает любовь их обоих. Гамлет засыпал на её подушке, и каждую ночь на протяжении двух десятилетий она погружалась в сон под мерное тарахтение, слушая звук его сердца и урчание толстого живота. Вряд ли кому-то удалось бы стать ближе, чем тот, кто спал на её волосах и дышал с нею в одном ритме. И потому, если одежда гостя, неосторожно оставленная без присмотра, оказывалась изгажена, претензии не то что не принимались, а даже не возникали: просто в следующий раз ведите себя так, чтобы кот остался вами доволен. Орен в глубине души подозревал, что задержался возле Эмилии только потому, что с порога догадался подкупить тварь (кота, а не женщину) маринованной оливкой.

Когда Гамлет стал угасать, Эмилия испугалась. Она почувствовала, что стремительно стареет, будто последние двадцать лет жизни они делили с котом на двоих, а теперь возраст к ней возвращался. Она боялась, что и любовь, отданная ему, после смерти так же вернётся и, оставшись бездомной, задушит её, не поместившись в маленьком ссохшемся сердце. Эмилия никогда не отличалась альтруизмом, а теперь и вовсе с отвращением смотрела не только на людей, но и на кошек. Злилась, что они живут, а её кот уходит, и не понимала, зачем забирать того, кто до краёв наполнен чужой любовью и сам любит. Столько никчёмных жизней вокруг, столько никому не нужных тел коптит небо, а отнимают зачем-то тех, в кого вложено много смысла и от кого зависят другие души.

Орен раздражал меньше прочих, он вёл себя образцово и даже не поморщился, увидев в её постели полудохлого кота, который уже не мог дойти до туалетного ящика и гадил под себя. Тот, кто жил с тобой столько лет, не должен умирать на полу. Кто это знает, с тем и стоит быть. Человек же брезгливый в любви неполноценен. Орен знал, и Эмилия это ценила. И ещё он сказал, осторожно гладя свалявшуюся шерсть: «Он всё равно очень красивый», – и эта фраза попала ей в самое сердце. Нужно хорошо понимать Эмилию, чтобы сказать о том, что важней всего в её любви. Красота для нее всё покрывала, всё объясняла, всё извиняла и заменяла все смыслы – почти так же, как любовь к ней. Любящим многое дозволялось, с ними Эмилия была слаба – в отличие от ненавидящих, перед которыми оставалась неуязвимой. И красивым можно многое, вот только умирают они зря.

Эмилия, видевшая столько смертей и собственными руками прервавшая столько жизней, отказывалась верить, что он уходит. Врачи говорили, что дня за три животное должно перестать есть, но он же ел! До последних часов он ел – сливочный пломбир. Сладкоежка и на смертном одре сладкоежка, весь в неё. И пахнул он сливочным мороженым.

Поверила, только когда он перестал приходить к ней на руки. Даже оставшись совсем без сил, сползал, если она брала его, зато покорно лежал у Орена. Эмилия слишком цеплялась и мешала ему уходить, но всё равно часа за четыре до смерти последним осознанным движением он протянул лапу и положил ей на руку. Он был очень щедрым котом.

Потом началась агония, и Эмилия могла сказать поминутно, сколько коту было больно. Не так много, но она бы отдала стакан крови, чтобы не случилось и этих минут. Но боли избежать не удалось, её кровь не понадобилась, а вот четыре молодых одурманенных ублюдка отдали жизни, даже не проснувшись. Эмилия, лишённая магического дара и какого-либо мистического начала, могла поклясться, что видела всё: и как густеет воздух внутри пентаграммы, где она стояла в одном из лучей, и как жизненные силы покидают неподвижные тела, и как из её собственного тела вырывается сгусток чего-то – души? Любви? Яростной воли? Она не знала, но видела, как энергии смешиваются и синие молнии бьют в кота, вытянувшегося в последних судорогах, как от него отделяется скорченная от боли, едва видимая сущность, но постепенно становится плотней, распрямляется, и молодой котёнок, немного помедлив, бежит к ней, карабкается на грудь, обхватывает за шею и мурлычет. Эмилия почувствовала, как меркнет сознание, и успела подумать, что в принципе не возражает так уйти – счастливой и в любви.

И всё же она рада была очнуться и выбраться из подвала, неся на руках невидимого кота. Но она-то его видела, и этого достаточно.

Звонок от профессора Уэрет раздался ровно в тот момент, когда Эмилия занесла руку над телефоном, смиряясь с отвратительной необходимостью снять трубку и набрать её номер. Именно поэтому ответила сама, не ожидая, когда Эльфрида подойдёт к дьявольскому аппарату и примет огонь на себя. Услышав голос Есении, испытала такое облегчение, что даже не сразу поняла смысл её слов. А между тем та приглашала выпить сегодня послеобеденный кофе вместе и поговорить о том, что удалось узнать насчёт хопеша. Эмилия, не раздумывая, согласилась и около трёх была в маленьком кафе неподалёку от дома. Место предложила Есения, чем изрядно её удивила – заведение открылось не так давно и знали о нём только местные. Хозяйка претендовала на вычурный вкус и покровительствовала искусствам, поэтому стены украшали плохие картины молодых, подающих надежды талантов. Судя по смазливой внешности и неловкости официантов, достоинства юных художников также лежали в несколько иной плоскости и к живописи отношения не имели. Эмилия ходила туда именно из-за хорошенькой обслуги, фисташкового рулета и особой подачи, когда в стеклянный стакан поверх чёрного крепкого кофе ложечкой укладывают взбитую молочную пену, ни в коем случае не смешивая. Опытным путём Эмилия выяснила, что качество верхнего слоя напрямую зависит от расположения бариста, и в этом заведении пенку для неё делали толще и плотней, чем где-либо.

Есения ждала за столиком у стены, спиной к самой уродливой картине, лицом ко входу, так что Эмилии пришлось сесть сбоку, чтобы краем глаза контролировать дверь. В этом районе не было ни малейшей опасности, но привычка образовалась в давние времена, и менять её она не собиралась. Госпожа профессор надела сегодня широкий пиджак почти мужского кроя и свободные шёлковые брюки, отлично сидящие на худых бёдрах.

– Всё-таки у высоких женщин всегда есть преимущество, – заметила Эмилия. Сама она была среднего роста, и собственная фигура её вполне устраивала, но отчего бы не сделать комплимент.

– Походная жизнь приучила к штанам, – улыбнулась Есения, – на раскопках, знаете ли, в юбках не поскачешь.

– О, так вы полевая исследовательница? – удивилась Эмилия. Она прочитала первую стопку отчётов Орена и уже знала, что профессор не только теоретик, но и самолично сделала несколько важных находок, поэтому наверняка будет рада похвастать.

– Приходилось, – скромно ответила та. – Студентов надо натаскивать, да и собственные работы требовали.

Эмилия выразила вежливое любопытство, и Есения пустилась в долгий рассказ о сокровищах кеметских царей. Это и правда было интересно, но следовало вернуть разговор в нужное русло:

– А храмы вам приходилось раскапывать?

– Да, конечно, на моём счету святилища Исура, его сестры и возлюбленной Исис и сына их, Хоруса. Не говоря о множестве мелких, которые в Кемете прячутся буквально под каждым камнем.

– Причудливые, однако, семейные связи у тамошних богов.

– Ох, вы даже не представляете, насколько! Хорус, например, был зачат от трупа…

Эмилия по случайности неплохо знала мифологию сопредельной страны, но выслушала внимательно и уже готова была повернуть разговор к интересующей её теме, как собеседница заговорила о ней сама:

– Итак, хопеш – что-нибудь удалось узнать?

– Только то, что это ритуальное оружие из храма Исис.

– Совершенно верно, и я попыталась связаться с коллегами в Инглии и музеях Кемета. На Западе молчат, а вот из Кашроми сообщили, что три года назад у них была зафиксирована кража в запасниках. Пропало кое-что ценное, но огласки эта история не получила, имела место халатность сотрудников, которую руководство пожелало скрыть.

– И среди потерь…

– Были предметы из храмов Исис, но перечень их мне неизвестен.

– Благодарю вас, госпожа профессор, мы сделаем запрос и постараемся уточнить. Вы мне очень помогли.

Есения помахала официанту, и Эмилия проследила за её жестом. Рукава пиджака опустились, на смуглых запястьях она заметила белые незагорелые полосы. Есения поймала её взгляд:

– На Востоке я полюбила браслеты. В ваших краях попадаются очаровательные экземпляры, огромным усилием воли стараюсь не скупать их десятками, но, в конце концов, у меня в пятницу день рождения, могу позволить себе немного баловства. Пожалуйста, счёт, – сказала она подошедшему официанту. – Эмилия, позвольте мне заплатить, это же я вас пригласила.

– Спасибо, Есения, но тогда… если вы ещё не обзавелись друзьями в наших краях, может быть, проведём вечер пятницы вместе?

– О, как мило. Я здесь почти ничего не знаю, так что выбор места за вами.

– Договорились, на этот раз я вас приглашаю. Пожалуй, в «Биржу», адрес сейчас напишу.

Разговор поверг Эмилию в глубокую задумчивость, так что она сразу не сообразила, почему это заведение пришло ей в голову первым. Конечно, «Биржа» – старейший клуб с отличной кухней и приватными кабинетами, но почему именно он? Только когда пришла домой и попросила Эльфриду забронировать стол, вспомнила: именно там танцевал Сирилл-младший.

Осмыслить неожиданную игру подсознания она не успела, потому что в прихожей звякнул колокольчик, это явился Алекс, доставивший очередную порцию информации от Орена. И только душевным смятением можно объяснить тот факт, что Эмилия отложила папку с бумагами и пристально посмотрела на секретаря:

– Алекс, мне нужно ваше бесценное мнение. Вы же разбираетесь в женской одежде, Алекс?

Секретарь приподнял одну бровь, но никакой иной демонстрации удивления себе не позволил.

– Вряд ли лучше вас, мадам, но буду рад оказаться полезным.

Перед Эмилией стояла нетривиальная задача: она собиралась одновременно обольстить умную женщину и красивого мальчика. Конечно, именно этому мальчику понравилась бы любая богатая дама, но ей хотелось не потеряться на фоне идеальной собеседницы и ни коим образом её не затмить. Эмилия хорошо помнила уроки Мадины и знала, что способна быть сколь угодно разной, но не могла сообразить, как ей следует выглядеть в этот раз.

Через два часа Алекс вынырнул из её гардеробной, отчасти утратив самообладание и безупречность причёски. Сама Эмилия чувствовала себе измотанной и слегка униженной бесконечными примерками и едкими замечаниями секретаря.

– Мадам, ваш вкус прекрасен, но гардероб несовершенен, завтра нам придётся посетить несколько магазинов…

Следующее утро осталось в памяти как непрерывное кружение и шуршание: Алекс вводил её в очередную лавку, бросал несколько слов, и обслуга принималась виться, принося ворохи одежды, белья и туфель. Большинство вещей Алекс браковал сразу, кое-что приходилось мерить, а куплены были считанные единицы. Эмилия искренне не понимала, почему необходимо какое-то идеальное бельё, отличное от того, что есть у неё дома. Зачем нужен уникальный оттенок синего шёлка, найденный в четвёртом по счёту месте, который, на её взгляд, едва отличается от прочих. Видите ли, сапфировый, полуночный, ультрамариновый и кобальтовый никуда не годились, а вот индиго подходил безупречно – при том, что все они так или иначе были тёмно-синими. Нет, цвета Эмилия различала, но не до такой же степени! И это всего лишь шарф, а будет ещё некое особое платье, которое предстояло отыскать и подогнать по фигуре. К середине дня Эмилия возненавидела магазины на год вперёд, а ведь для новорождённой требовался подарок, не менее безупречный. Но тут она забастовала: во-первых, ещё несколько часов в компании Алекса ей не пережить, а во-вторых, кое-какая идея у неё появилась.

Нет, не браслет, это было бы слишком очевидно. Эмилия внезапно поняла, что хочет и может сделать для этой малознакомой женщины аромат. За кофе она смотрела на неё во все глаза, слушала голос и вдыхала запах – легчайший, который не уловил бы менее чуткий нос, и у неё постепенно складывалась мелодия будущих духов. В запасе несколько дней, уложиться можно, если не потребуется никаких редкостных ингредиентов. У неё была обширная библиотека ароматов – целый шкаф масляных вытяжек из разных душистых источников, от цветов и пряностей до окаменелых экскрементов горного дамана. Готовый аромат должен выстаиваться неделями, но ещё отец разработал технологию быстрой доводки духов с помощью кристаллов. Сутки, чтобы подумать, полдня на сбор запаха и пара часов на созревание – должна успеть.

Эмилия успела, но в самый последний момент. Алекс уже явился, чтобы одеть её, накрасить и единственно правильным образом повязать шарф, а флакон всё ещё покоился в шкатулке в обрамлении пяти кристаллов. Необычайно сложная объёмная схема, по сути, делала противоположное тому, что являлось обычной целью Эмилии, – она ускоряла время. Наверное, если построить её достаточно большой, можно поместить внутрь человека и отнять у него молодость. Эмилия поёжилась, эта идея казалась ей аморальной – ей, которая с лёгкостью забирала жизни. У неё вообще была гибкая нравственная система, запрещавшая, например, убивать животных, но не людей. И требующая никого не истязать без особой нужды, но тут допускались исключения. Всё-таки принципы необходимы, каждому важно чувствовать себя порядочным человеком, пусть и в причудливых, им самим очерченных рамках.

Наконец Алекс закончил колдовать, она поднялась и уже собралась спуститься в лабораторию, но, бросив мимолётный взгляд в зеркало, задержалась. Секретарь Орена оказался не просто обладателем хорошего вкуса, и даже не только художником. Он был поэтом, рассказавшим о ней историю, надо признать, полностью выдуманную и тем особенно любопытную. В зеркале Эмилия увидела нежный бледный цветок с золотисто-русыми волосами – не юный, нет, достаточно взрослый и всё-таки хрупкий цветок, чудом сумевший противостоять времени и жестокостям жизни. Пожалуй, Орен любил её такой, но всё же не закрывал глаза на прочие стороны натуры. Алекс же создал существо, которое каждый мужчина кинется защищать, не раздумывая (и спокойно оставит у себя за спиной, дурачок). А другая женщина, пожалуй, не почувствует в нём опасности и, может быть, даже испытает материнские чувства. Эмилия, знавшая своё лицо до мелочей, удивилась – так лгать о себе ей самой было бы затруднительно.

– Вы настоящий мастер, Алекс, благодарю вас. Я ваша должница, и это не пустой звук. – Она чуть не впервые внимательно посмотрела ему в глаза и различила там улыбку вместо обычного отвращения.

– Звучит пугающе, мадам, я бы предпочёл, чтобы вы не чувствовали себя обязанной. Что ж, – он поклонился, – полагаю, в выборе аромата моя помощь не требуется, позвольте вас покинуть.

Эмилия проводила его несколько озадаченным взглядом и отправилась в лабораторию.

Деактивировала шкатулку, приоткрыла флакон и замерла – полученный результат стал сюрпризом и для неё самой.

Начав собирать духи, она предполагала, что запах будет достаточно сложным, но предсказуемым: прохлада в верхних нотах, металл в сердечных, огонь в самом низу. Увы, у женщин её возраста редко пылает душа, но всё ещё загораются чресла. Эмилия довольно уверенно выбрала основные ноты, но детали были как будто не совсем те. Удалось найти несколько интересных сочетаний, которые она отложила на будущее, но всё это получалась не вполне Есения. Она нащупала и мяту, и ладан, и столь близкий ей самой цветущий апельсин, и бесценные водоросли, и тень хищного цибетина. Озарение снизошло через несколько часов, когда она слепо протянула руку к шкафу и взяла два флакона: с горьким миндалём и вытяжкой опия, чей запах напоминал лакрицу. Именно так: не сама солодка, а опий и лёгкий намёк на цианид. Это неожиданно, ведь Есения на первый взгляд не излучала угрозу, но оказывается, содержала в себе смерть. Может быть, таков секрет археологов, работающих с давно умершими мирами.

Получившийся аромат был странным и всё-таки не вполне завершённым, Эмилия отчётливо поняла, что в нём не хватает ещё одного ингредиента – запаха Есении. Только на ней он раскроется окончательно, а значит, самое интересное впереди. Эмилия положила флакон в серебряную коробочку с чеканной змейкой на крышке и опустила в сумку. Пора выходить, Орен прислал для неё мобиль с водителем – Эмилия предпочитала пешие прогулки, но сегодня был не тот случай и явно не те туфли. Чёртов затейник Алекс не поступился ни четвертью дюйма, выбирая высоту каблуков.

Мобиль лихо затормозил перед тяжёлой дверью, над которой сияла и переливалась яркая вывеска – женский силуэт изгибался, светился фиолетовым и манил гостя зайти. Если, конечно, он сумеет преодолеть суровую охрану на входе. Эмилию пропустили без промедления и провели мимо основного зала в дальние номера. У входа она остановилась, а потом расхохоталась. Неизвестно, о чём думала Эльфрида, когда заказывала столик для двух дам, но выбрала она не просто кабинет для ужина и переговоров, а небольшой зал для приватного танца, с зеркальными стенами, шестом и алой подсветкой.

– Освещение измените, пожалуйста, – сказала Эмилия, – и проводите мою гостью, когда придёт, госпожу Уэрет.

Стол залило неяркое золотистое свечение, а стены ушли в тень, и она углубилась в меню, но ненадолго, Есения была пунктуальна. Эмилия поднялась ей навстречу и застыла, разглядывая и давая себя разглядеть. Ничего не скажешь, хороши, обе вместе и каждая в отдельности. В тёмных зеркалах отразились и размножились два силуэта – облачно-серый и прохладный розовый. Эмилия задумалась, где она видела этот летучий дымный шёлк, не в модных лавках точно, а то бы захотела такое платье и чудовищно просчиталась. К счастью, Алекс выбрал оттенок, который она считала цветом стареющих женщин и никогда бы не купила сама, но надо смотреть правде в глаза, он её освежал и невероятно шёл к синему шарфу, что небрежно прикрывал плечи, не сдвигаясь и не перекручиваясь – вот где магия-то!

– Удивительный цвет, – сказала она и Есения не стала спорить.

– Увидела его на маленькой фабрике в Итлее, не удержалась и скупила все остатки, а мой портной нашил платьев, рубашек, платков, юбок, теперь за всю жизнь не переносить.

– Жизнь длинная, – улыбнулась Эмилия, она могла поклясться, что узнала крой, и этот «портной» – один из самых известных на Западе. В Мелави не было культа вещей, но за модой она следила из антропологических интересов.

– А у вас совершенно фейский вид в этом розовом, цветочная дева…

– …Средних лет, – подхватила Эмилия, и они рассмеялись.

Официант внёс игристое вино в ведёрке со льдом, дамы выпили первый бокал «за новорождённую» и принялись обсуждать меню. Сделав заказ, отпустили юношу, и Эмилия протянула Есении серебряную коробочку:

– Это вам.

Она наблюдала, как та с любопытством открывает флакон и поводит перед носом притёртой пробкой, осторожно принюхиваясь. Как брови её приподнимаются и на лице возникает недоверчивая радость.

– Боже мой, Эмилия, где вы это взяли? Я не могла предположить, что такие духи существуют.

– Папа говорил, лучший подарок – тот, что сделан своими руками. – Эмилия некстати подумала, что могла бы добавить во флакон не только невинные масла, хотя бы капли правды, но во время работы это даже не пришло ей в голову. Мастер не станет портить свой шедевр, чтобы развязать клиенту язык. Впрочем, пока неизвестно, точно ли это шедевр. – Попробуете?

Есения мазнула пробкой запястье и понюхала, прикрыв глаза.

– Знаете, я получала много подарков, но никто не дарил мне меня.

– Позволите? – Эмилия взяла её руку и поднесла к лицу.

Да, всё-таки шедевр. Запах собрался, сложился в совершенный образ, и в нём появилась новая нота. Эмилия отметила также, что сквозь созданный ею аромат пробивается старый след – гуашевая тень масла уд, которое Есения постаралась смыть. Неожиданный выбор для инглийской женщины, но некоторые из них, приехав на Восток, слишком увлекаются экзотическими духами и одеяниями. Это не помешало оценить результат и выделить другую ноту, принадлежащую Есении, которая добавилась к её работе. Эмилия её узнала и на секунду задержала дыхание. «Подумаю об этом позже».

– Очень рада, запах и в самом деле удался.

Официант постучал и вкатил столик с едой, не проявив ни малейшего удивления тем, что одна женщина держит другую за руку – тут и не за такое держались.

Они говорили обо всём подряд, перескакивая с одной темы на другую – духи, рецепты, местные традиции, суеверия, наука. Эмилия смешила собеседницу рассказами о выходках своей домоправительницы:

– Эльфрида – страшная женщина, я не преувеличиваю. Как-то я позабыла обсудить с ней меню на будущую неделю, и через пару дней мне подали блюдо полусырых телячьих мозгов.

– Она решила столь причудливо наказать вас?

– Хуже! Она решила меня вылечить. Услышала на рынке, что слегка обжаренные мозги свежеубиенного телёнка улучшают память.

– Ужасно, – искренне сказала Есения, – с врагами всё-таки проще, чем с безумцами, желающими добра.

– А самое забавное, – закончила Эмилия, – недавно мне попались на глаза новейшие исследования, и они были ровно об этом. Что-то такое действительно там содержится и весьма положительно влияет на нервы, память и сообразительность.

– Прекрасная новость в моём возрасте, кстати сказать. Надо попробовать.

– Хотите, попрошу у своего мясника телячью голову для вас? Если не забуду.

Когда пришло время десерта, дверь снова распахнулась, но с именинным тортом явился не знакомый уже официант, а Сирилл-младший собственной персоной.

– Для вас заказан приватный танец, дамы, и я постараюсь, чтобы вечер получился незабываемым. – Он ничем не выдал, что узнал Эмилию.

Для начала разрезал торт, и она залюбовалась тем, как от легчайшего усилия играют мышцы на его руках. Перевела взгляд на Есению и увидела, что та не смотрит ни на неё, ни на горящие свечки – она не отрывает глаз от Сирилла и только что не облизывается. Тут-то Эмилия и смогла оценить силу этой женщины – она буквально излучала притяжение. Кажется, даже на хопеш она смотрела менее страстно.

«Старая ты шлюха», – подумала Эмилия, сохраняя приветливую улыбку.

Она была несправедлива, Есения не выглядела немолодой возбуждённой самкой, скорее, пылающей богиней, настолько красиво это было. И совершенно неотразимо – маленький Сирилл зацепился за её взгляд и не смог оторваться. Он танцевал возле шеста для них обеих, но казалось, что в кабинете нет другой женщины, кроме Есении.

«Засранец», – констатировала Эмилия, продолжая приятно улыбаться.

– Отпустим юношу или желаете оставить? – спросила она, когда танец закончился, но Есения не угодила бы в столь примитивную ловушку и не поддержала пренебрежительный тон.

– Думаю, я вполне насладилась. Спасибо, молодой человек, хорошего вечера.

Эмилия протянула чаевые и перестала обращать на него внимание. Мелочная месть, но раздражение не уходило, и она заела его воздушным тортом с влажным ромовым бисквитом, карамелью и безе. «Так и толстеют стареющие женщины! Сплошная фрустрация».

Они продолжили болтать, разговор сам собой перешёл на мужчин, и сладкий пряный портвейн тому способствовал.

– Я пока не готова к приключениям, не так давно выбралась из отношений, которые закончились печально, – рассказывала Есения.

– Он оказался дураком?

– Нет, чуть лучше, – она печально улыбнулась, – он умер.

– Сожалею.

– Ничего, я пережила. Это случилось уже после расставания, но мне всё равно его жаль. Он был…

О, как прекрасна эта пауза, придыхание, которое случается, когда женщина начинает оживлять давно утраченную красоту возлюбленного. Он был – и это уже очень много. Он был – запах, глаза, волосы, член, руки, зубы, голос. Он был – интонация, смех, запрокинутая голова. Он был – короткая остановка сердца, долгая сладость. Успеваешь кожей почувствовать всё, что подлежит простому перечислению, а потом она выдыхает и продолжает. Он был, конечно, ужасный тип, но такой красивый.

У него было потрясающее тело, длинные волосы, отливающие золотом, непроницаемые глаза, тонкое лицо и невыразимо нахальная усмешка, с которой он подошёл к ней на раскопках. «Какие будут распоряжения, госпожа профессор?» – спросил он, и она обернулась, чтобы отчитать его за опоздание – его бригада рабочих должна была появиться здесь полчаса назад. Она не собиралась давать спуску восточным лентяям и действительно умела прививать инглийскую пунктуальность за считанные дни. Но волчья улыбка обезоружила, и она поймала себя на том, что непроизвольно облизывает губы, будто героиня дешёвого романа.

Он обладал странной притягательностью одухотворенного животного, обусловленной прихотливой линией жизни: до двадцати лет жил в деревушке под Кашроми, брил голову и обслуживал любопытствующих путешественников, которые приезжали со всех концов света, чтобы увидеть величественные пирамиды; потом вдруг увлёкся историей, отрастил кудри и стал работать в археологических партиях. Начал много читать, поступил в училище и заинтересовался традиционной кеметской мистикой, при всём том сохраняя на редкость здоровый и весёлый нрав. Конечно, Есения потеряла голову от его пластики, силы, бодрости и кубиков на животе, а простодушную блудливость легко извинила, с кем не бывает в его годы – ему всего двадцать четыре. В первую же ночь они танцевали, просто танцевали, дотрагиваясь лишь кончиками пальцев, смеялись и пили тёплый портвейн, а потом едва прожили день, ожидая мгновения, когда можно будет прикоснуться друг к другу по-настоящему. Она навсегда запомнила огонь, который сжигал её тогда при одном взгляде на гибкую широкоплечую фигуру, мелькавшую тут и там среди камней и песка, и желание, и слабость, и облегчение, когда на их лагерь наконец-то упала душистая южная темнота. Их будто притянуло друг к другу – навстречу, вплотную и сразу же внутрь, в тело и душу. Они слились и совпали, и не разлучались долгие недели, месяцы, вечность – а потом он вдруг ей изменил.

– Извините, что я разговорилась, не иначе портвейн напомнил.

– А потом? – спросила Эмилия.

– А потом он умер, и это очень жаль, – легко ответила Есения и улыбнулась. – Что ж, не пора ли нам по домам?

– Конечно. – Эмилия вызвала официанта и расплатилась.

– Спасибо за бесценный подарок и за вечер. Надеюсь, мы ещё повидаемся до моего отъезда, я рассчитываю услышать не менее горячую историю в ответ на мою неприличную откровенность.

– Обещаю, – с готовностью соврала Эмилия. – Сколько вы планируете здесь пробыть?
– Пару недель, не больше. Скоро у нас ночь Сошествия, не так ли? Хочу посмотреть службу в храме Колесованного, потом увидеть празднования макаби, закончить дела и домой.

– Что ж, тогда давайте уже после праздников. И разумеется, если будут новости насчёт моего дела…

– Да, конечно, я сообщу и от вас жду того же, мне очень любопытно.

Они вышли из клуба, и Эмилия предпочла сделать вид, что не заметила, как официант передал Есении записку. «До чего ловок, маленький негодяй». А в мобиле откровенно расхохоталась, потому что обнаружила в сумочке послание от того же адресата: «Вы забыли меня, а я вас нет».

Но едва она открыла калитку и вошла во двор, как улыбка стёрлась сама собой, потому что за порогом её ждал покойник. Точнее, то, что от него осталось – сдувшийся мешок из одежды и плоти, напрочь лишённый энергии и крови. Только одна сила могла сотворить такое, поэтому Эмилия огляделась вокруг и ласково спросила:

– Что случилось, котик, тебя напугали?

Существует теория, что человек, долго и сильно любящий домашнее животное, наделяет его частью своей души. Та часть, которая досталась от Эмилии коту, обладала некоторыми чертами своей хозяйки. Именно поэтому Гамлет, как при жизни, так и после, отличался лёгкой паранойей, тщательно охранял границы и охотился на незваных гостей. В молодости он ловко душил змей, заползавших на его территорию, а в нынешнем своём состоянии умел активировать охранную систему, если что-то его беспокоило. По крайней мере, некоторые необъяснимые срабатывания Эмилия списывала на его счёт. В случае же действительно серьёзной опасности котик мог вытянуть из нарушителя жизненные силы – некоторую часть или все полностью. Сегодня Гамлет явно разнервничался и не сумел вовремя остановиться.

Эмилия вызвала Орена и, пока дожидалась, осмотрела тело. Ничего примечательного, кроме одного колечка, которое она предпочла припрятать.

– Ты знаешь, похоже, меня собрались грабить, – сказала она следователю, который приехал почти мгновенно. – Хоть какое-то разнообразие, а то всё убивааать, убивааать.

– Скукота-скукотища, – согласился Орен. – А что искали?

– Да кто ж теперь угадает, система оказалась чересчур быстрой и фатальной.

– И знали ведь, что тебя нет дома.

– Ну это нетрудно было заметить, я уезжала с шиком. Спасибо за мобиль, я бы шею свернула на этих каблуках.

– Не за что, счастлив повидать тебя в полном параде. Как вечер прошёл?

– Восхитительно! Извини, я спать, немного перебрала. – Эмилия картинно потянулась и кивнула на труп. – Заберёшь это?

– Как всегда, любовь моя.

«Он всё-таки ангел. До чего жаль, что стареет».

Эмилия проснулась и сразу ощутила лёгкую тревогу, какое-то из событий вчерашнего вечера не давало ей покоя, и это точно была не дохлятина во дворе – что-то ещё, действительно важное. Ах да, духи, та нота собственного аромата Есении, которую она вчера узнала, но не осмыслила. Эмилия закрыла глаза, расслабилась и попыталась воссоздать запах и связанные с ним ощущения.

Через четверть часа она рывком села в постели. А вот это уже интересно, чертовски интересно. Потому что эту ноту она слышала совсем недавно у двоих очень разных людей, и что же могло объединить бедняжку Надию и отца Свилана – не считая общего прошлого и общего убийцы?

Эмилия поняла, что единая для этих двоих и профессора Уэрет нота – это отчётливый, тонкий и неотвязный запах, запах безумия.

Она до мелочей помнила момент, когда в неё вошла Исис. Не было постепенного осознания, необъяснимых знаков и предчувствия. Всё свершилось сразу, в единый миг, в ту первую их ночь, когда его смуглое тело накрыло её, жемчужное, будто ночь слилась с бледным лунным светом. Она распахнула глаза и увидела, как небо закручивается в спираль, звёзды падают в воронку, а потом вспыхивают с новой силой. Она выгнулась навстречу ночи, и вместе с наслаждением в неё вонзилась сила Исис. На мгновение провалилась в небытие, а когда вновь открыла глаза, небесные звёзды уже были в них. И этот мальчишка перестал быть человеком и обернулся её божественным братом и возлюбленным. Лёгкость трансформации только подтвердила подлинность происшедшего – не потребовалось никакого самообмана, алхимических превращений и тайных схем призыва, Исис лишь ожидала, когда соединятся две подходящие души. Вот так и вышло, что на песок неподалёку от лагеря падали два человеческих тела, а встали с него два бога. Так вышло, что безымянный смертный парень стал вместилищем Исура, а она, холодная инглийская профессорша, расхитительница храмов и разрушительница гробниц, впустила в себя Исис. Может ли быть, что роль сыграло место их совокупления и проснулось святилище, сокрытое в земле под сплетёнными телами? Она предпочитала думать, что дело именно в ней, в её душе, бывшей обломком божественной сущности и нашедшей в ту ночь свою недостающую часть. Во всём ей виделось предназначение, а не случайное стечение событий.

С тех пор она обрела особое виденье мира, которое приходило не всегда – и это к лучшему, слабый человеческий рассудок не вынес бы постоянного напряжения. Но иногда ей удавалось уловить связи и взаимодействия, о которых она и раньше подозревала, а теперь убедилась воочию. Вся существующая реальность суть единый механизм, поддающийся исчислению и описанию, если приглядеться, можно понять работу сцепляющихся шестерёнок, предсказать дальнейшие движения, а главное, повлиять на них. Потянуть за ниточку здесь, чтобы колокольчик отозвался там. Она замечала незримое свечение в земле, приказывала копать и находила медную шкатулку со свитком. Мимолётный обмен взглядами стал внятен, как пылающие буквы на лбах, и она мгновенно разоблачала хитрости рабочих, замысливших утаить очередную находку. Смотрела на небо и знала, что в бездонной синеве зарождается вихрь, и скоро горячий песок поднимется в воздух и закроет солнце. За некоторые рычаги она уже умела тянуть, меняя ход событий, но пока мир не требовал особого вмешательства – всё шло хорошо и правильно.

Никто не заметил случившихся перемен, для подчинённых она оставалась тем же строгим профессором Уэрет, высокомерным, быстрым на расправу и властным. Знала только она и он. Исур в теле смертного.

Но главное происходило между ними, между их телами и душами. Нужно ли рассказывать, как это было? Непостижимо, как у богов, и точно так же, как происходит с каждой женщиной, которая любит. Сейчас или в прошлом, но ты знаешь – ты, я, она. Даже если дала себе забыть, запретила вспоминать, почти поверила, что всё это глупость и самообман. Но ведь ночь, когда ты сливалась со звёздным небом, – была.

И был день, когда ты – ты, я, она, – узнала, что любовь умерла.

Есения ни минуты не думала, что это произойдёт с ними. Способно ли какое-то короткоживущее ничтожество вмешаться в союз двух божественных сущностей и помешать предначертанному? Невозможно.

Однажды он вернулся из города позже обычного, усталый и отводящий глаза, а вечером она не дождалась его в обычном месте. Она лежала на шёлковом платке, расстеленном на песке, рассматривала яркие мохнатые звёзды, чувствовала, как остывает воздух, и не могла поверить, что он не придёт. Ближе к рассвету её пронзила догадка: что, если он заболел и сейчас лежит в беспамятстве? Ведь только смерть могла бы помешать его желанию. Есения побежала в лагерь, тихо прокралась к его палатке, с минуту послушала ровное, спокойное дыхание и ушла к себе.

Но и тогда не подумала, что в дело может быть замешана какая-то другая женщина. Подозревала неприятности, вроде карточного проигрыша, задетое самолюбие, долги – мало ли вещей, в которых мужчина не может признаться возлюбленной. Но при этом внимательно смотрела, слушала, ловила взгляды и шепотки. В следующую поездку отправилась с ним – стоило бы сказать, «увязалась», настолько внятным было его недовольство. А в ближайшую пятницу отослала его с поручением в банк, отпустила рабочих пораньше и, сказавшись больной, ушла к себе в палатку. В лагере осталась ленивая полусонная охрана, от которой ничего не стоило ускользнуть, и на своём мобиле она оказалась в городе раньше, чем та развалюха, на которой тряслась бригада.

Новое особенное чувство мира позволило ей рассчитать время так, чтобы увидеть, как он легко распахивает двери банка, на секунду задерживается на крыльце, а потом уверенно идёт в сторону рынка. Она двинулась за ним, сливаясь с тенями деревьев на обочине и осознавая себя почти невидимой – и призрак, и кукловод, и зритель в одном лице. Он стремительно пересёк площадь и скрылся в лавочке, торгующей шёлком. Так вот откуда был тот платок, что он подарил ей в прошлом месяце. Милый мальчик, опять готовит ей сюрприз.

Что сюрприз не будет приятным, Есения поняла через несколько минут, когда он снова показался на улице, в обнимку с девицей. Невзрачная молоденькая продавщица цвела и розовела в его объятиях, а он смотрел на неё со знакомой насмешливой страстью и всё норовил прижать к себе её бедра, невзначай скользнуть ладонью по округлому животу. Есения присмотрелась: нет, не беременная, просто распущенное пузо девки, не думающей о диетах и тренировках. А ему, похоже, нравилось, готов был задрать ей юбку прямо здесь, в ближайшем тёмном углу. Его животное нетерпение обычно возбуждало Есению, но сегодня, направленное на другую женщину, оно казалось отвратительным. Гнев оттого, что его страсть изливалась на эту мышь, обжигал.

Есения увидела всё, что хотела, поэтому позволила парочке уйти в сторону дешёвой гостиницы, а сама свернула в переулок, надо было кое-что уладить. Закончив, вернулась в лагерь, так и оставшись незамеченной.

В ночи услышала шорох шин его бицикла и на некоторое время перестала дышать: если он сейчас подойдёт к её палатке и окликнет, если только обнимет её снова – может, и правда ничего не изменилось между ними? Но шаги приблизились и удалились, не задержавшись, и Есении осталось только глубоко, до боли, вздохнуть: что ж, его выбор, он сам всё решил.

Утром оказалось, что боль в груди никуда не делась, но Есения умела не обращать внимания на чувства: уехала в город уже открыто, провела чудесный вечер в театре, красуясь в ложе у всех на виду, поужинала со знакомыми, переночевала в отеле и днём вернулась в лагерь. И спокойно встретила новость о том, что он погиб в пьяной драке в одном из грязных переулков. Девица, что была с ним, пострадала не слишком сильно, а у него, кроме множества синяков и переломов, была аккуратная рана в основании черепа. Как бы низко ни пал он в своей измене, Исис должна была нанести удар милосердия сама. Последний раз запустить пальцы в его кудри, вишнёвые от крови, заглянуть в мутнеющие глаза, дождаться проблеска узнавания и ударить дагой точно в затылочную впадину, а потом прижаться к разбитым губам, вдыхая вместе с поцелуем его глупую душу.

Исполнители занимались девицей и ничего не видели, а потом и вовсе забыли обо всём – госпожу профессора уважали в теневом мире Кашроми. Она умела не только находить бесценные артефакты прошлого и скрывать их от внимания властей, исчезали и люди, которые пытались её обмануть и подставить. Случалось такое редко, но те, кого это касалось, знали, что инглийская дамочка отнюдь не беззащитна. Чем провинился парень, не их дело, их – оплачено, исполнено и забыто.

Это было больно, но необходимо, нельзя ей, сосуду богини, пятнать себя недостойными отношениями. Мало ли женщин расстаётся с любимыми мужчинами, когда понимают, что честь попрана. Неважно, как рвётся твоё сердце, если он разлюбил, изменил, заставил играть жалкую роль. Нельзя так со мной, мне так нельзя, это не для меня. Раскалённый кинжал в груди неизбежно остынет, боль утихнет – и ты останешься победителем, а не чьей-то покорной жертвой.

И если на это способны обычные женщины, ей ли сомневаться? Новое вместилище для Исура обязательно найдётся, она обретёт своего бессмертного возлюбленного в другом обличии.

Она не держала зла и даже оплатила его погребение на тихом полузаброшенном кладбище, куда свозили тех, о ком некому горевать. Рабочие позвали её в трактир, помянуть покойного по их обычаям, Есения и на это согласилась. А там оказалось, что только за похороны платить некому, а вот горевать готовы многие. Столы в большом зале, освещённом тусклыми лампами, сдвинули к стенам, в углу уселись музыканты с глиняными барабанами, и после нескольких слов об ушедшем начались танцы. Сначала мужчины исполнили довольно воинственную пляску, а после вдруг одновременно повернулись лицами к стенам и в круг вышли женщины. Есению тоже подтолкнули к ним, она от неожиданности сделала пару шагов и оказалась впереди всех, видимо, как самая старшая. Первый сухой перестук по натянутой козлиной коже рассыпался, как горох, и тело вдруг вспомнило ритм, который уже знала душа. Есения топнула каблуком, будто пробуя пол на прочность, и другие женщины слаженно ударили за ней, вбивая в доски свои гнев и горечь. Стёкла зазвенели, мигнули лампы, и Есения повела пляску, повинуясь грохоту барабанов. Неожиданно запела приглашённая певица, и Есения уловила несколько слов: «мы, жёны твои, мы, сёстры». Она бросила взгляд на женщин и поняла, что некоторые из них ей знакомы: повариха с раскопок, служащая из банка и даже та продавщица, всё ещё бледная, нетвёрдо стоящая на ногах. Только сейчас до неё дошло, почему среди танцующих не мелькнуло ни одной старухи. Это была знаменитая пляска невест, которой провожали любовников: каждая женщина могла выйти в круг и излить своё горе, и по традиции никого нельзя после этого попрекать ни словом, ни делом – ни девицу, ни замужнюю. Любовь делалась явной на мгновения, а потом снова уходила в темноту, теперь уже навсегда, и когда музыка заканчивалась, все забывали лица тех, кто открыл свою тайну. Казалось, такое невозможно в современном мире – как сделать вид, что ничего не знаешь, если ты муж или жених той, что рискнула сообщить о своей неверности? Но обряд неукоснительно исполнялся, нельзя не выйти на последнюю пляску и нельзя за неё мстить. Иначе не только душа покойного не уйдёт предназначенным путём, но и душа того, кто оскорбил невесту мертвеца, после смерти не обретёт покоя. Танцующие свободно выплёскивали печаль, и сейчас над кругом висела почти зримое облако боли.

Когда музыка закончилась, женщины исчезли из зала, и лишь тогда мужчины смогли повернуться и продолжить поминки.

Есении показалось, что она оставила свою боль в том кругу. Вот только дни шли, а чёртово жжение в лёгких не проходило.

Главу городских воров Эмилия вызвала к себе, её статус позволял это, а кроме того, он порядком перед ней провинился. Достаточно было отправить ему гильдийское кольцо, найденное у взломщика, с короткой запиской, чтобы почтенный господин покрылся ледяным потом и примчался к её порогу.

– Госпожа, не понимаю, как он посмел…

– Возможно, на вашем месте мне нужен более понятливый человек.

Надо отдать должное старому жулику, он не стал каяться и умолять, а лишь склонил голову, принимая её гнев.

– Приведите мне заказчика, а там посмотрим, – сказала Эмилия и отпустила его. Загадала, что, если справится за сутки, останется жив и при должности, если же потратит хоть на час больше – увы.

Заказчика ей доставили тем же вечером. Она изумилась, узнав в трясущемся существе того самого артритного учёного, что пытался выцарапать у неё хопеш. Несколько мгновений брезгливо его разглядывала, а потом обратилась к охранникам:

– Убивать это противно, поэтому просто выкинуть из города, – старикашка заметно приободрился, – а в качестве компенсации я хочу его чашу Исис, буду в ней апельсины держать.

Молчаливые парни уволокли воющую жертву, окончательно потерявшую человеческий облик, а Эмилия в очередной раз удивилась тому, что люди бывают настолько привязаны к вещам. Ну дорогая, ну древняя, но зачем же так орать? Для неё самой существовала лишь одна настоящая ценность – тот кристалл, что она носила на шее с десяти лет. Это была не только память об отце, но и копилка сильных эмоций, и своего рода летопись: всякий раз, когда ей доводилось остро переживать события и чувства, кристалл получал некоторую порцию энергии. Она иногда задумывалась, чем же чаще подкармливает его, любовью или ненавистью? Но главное, накопитель содержал в себе огромную мощь, которую она могла расходовать в случае нужды понемногу или выплеснуть ради одной большой цели. Скорее всего, этот кристалл однажды спасёт ей жизнь, им действительно стоит дорожить.

Город готовился к ночи Сошествия, приходящейся на весеннее полнолуние. Адепты разных религий отмечали этот праздник по-своему, нагружая собственными смыслами и обрядами, но идея была одна: в ночь ночей жизнь побеждала смерть, дух – бренное тело, а воля божья – людской закон. По такому случаю все действовали примерно одинаково, усмиряли плоть и рыдали накануне, потом молились, а затем обменивались подарками, ели и веселились. На улицах в ту ночь и на следующий день гремела музыка, нарядные толпы прогуливались и поздравляли друг друга с Освобождением, Воздаянием или Сошествием. Время от времени велись разговоры, что праздники следует разделить, иначе выходит, что верующие чествуют не только своё божество, но и чужих лжебогов. Но ничего не менялось, во-первых, атмосфера могла стать взрывоопасной, если адепты Безымянного уже радуются, а Колесованного всё ещё оплакивают; а во-вторых, город просто не выдержит трёх праздников подряд, уж лучше совместить. Да и ни одно из религиозных сообществ не желало отказываться от силы полной луны, когда неверный свет ночного светила рассеивает тьму, а соки земли устремляются к небесам. В эти часы из недр изливалась магия, происходили чудеса исцеления и зачинались самые красивые и удачливые дети.

Но пока это время не наступило и весь город плакал, постился и мыл полы, собираясь встретить новую жизнь в чистоте и невинности, насколько это возможно. Закрывались даже бордели и кабаки, с тем чтобы после полуночи распахнуть двери для всех желающих. Хотя, как водится в свободном городе, были и грязные атеисты, готовые продавать скоромное круглый год. Их выручка в эти дни не уменьшалась, но и не слишком росла: с одной стороны, всегда найдутся те, кто плевать хотели на любые традиции; а с другой, как ни странно, жители развратного Мелави с удовольствием играли в аскезу, ненадолго отказываясь от привычных удовольствий, чтобы потом вернуться к ним с новой силой.

Эмилия в общем безумии не участвовала, но наблюдала за ним с некоторой нежностью: легкомысленные горожане внезапно вспоминали о корнях и ритуалах, отдаваясь религиозной лихорадке, и со всей страстью надеялись и мечтали. Предполагалось, что боги в это время спускаются с небес и ходят по земле, исполняя желания. Доселе их никто не встречал, но многие верили. Эмилия даже учредила для граждан Мелави лотерею Сошествия, в которой множество мелких выигрышей и один крупный выпадали не чаще, чем в прочих, но люди считали, что шанс получить по билетику порцию небесной благодати необычайно высок.

Со своей стороны Эмилия делала, что могла, изображая руку бога, и ради развлечения занималась своеобразной благотворительностью. Например, избавляла запуганную женщину от злобного супруга, помогала честному купцу в торговле, попутно разоряя конкурентов, и так наказывала отвратительного типа, избивавшего своего ослика, что бедному животному оставалось отвезти хозяина в последний путь. Добрые чудеса, считала Эмилия, пусть останутся в ведомстве высших сил, а она займётся справедливыми. В этот раз ради разнообразия обошлась без смертоубийства, но вынуждена была иметь дело с его последствиями – она позаботилась о котах Надии. Собственно, временную няньку для них наняла сразу, как узнала о случившемся, но сейчас подошла к вопросу основательно: купила ферму и создала приют имени городской дурочки, нашла работников и оплатила перевозку животных на новое место. Особенно велела заботиться о Мици, любимой кошечке Надии. Затем распустила слух, что кошки эти приносят удачу, которой прежде обладали волосы их хозяйки. По её расчётам, после такой рекламы ни у них, ни у других будущих питомцев приюта проблем с обретением семьи быть не должно.

Домашними делами Эмилия тоже занялась, но осторожно, стараясь не заступать на территорию Эльфриды, которая считала, что это сужденное ей Колесо – тяжкая повинность управлять бытом нерадивой женщины. В руках Эмилии оставалось разве что собственное меню и забота о красивых мелочах. Сейчас она обновила постельное бельё, отказавшись от шёлковых простыней: однажды поддалась приступу гедонизма, а потом чувствовала себя спящей в чьём-то скользком чреве. Да ещё добавила кое-что к заказу у мясника, который доставят прямо перед праздничной ночью, притом, не в её дом, так что это не должно задеть Элфи.

Покончив с хлопотами, Эмилия спустилась в парк Сусаны Даль, чтобы попрощаться с цветущими деревьями. Цитрусовые входили в полную силу незадолго до дня Сошествия и накануне пахли так, что разрывалось сердце – это было как излёт любви, как последняя страсть немолодой женщины, как прощальная песня гибнущей души. Аромат сводил с ума, и наслаждение ощущалось особенно остро оттого, что буквально через несколько дней всё закончится. В разные годы праздник, привязанный к лунному календарю, мог быть ранним или поздним, но одно оставалось неизменным: когда он завершался, апельсиновые деревья отцветали. Начинались пыльные бури, юго-восточный ветер приносил рыжий песок из Эрвии, а юго-западный – золотистый из Кемета. Люди от этого задыхались, а лепестки облетали. Несмотря на то что в собственной оранжерее Эмилии белые соцветия не увядали круглый год – это был её личный вызов времени и смерти, – она всё равно приходила в парк прощаться с ними. Её трогала отчаянная храбрость короткоживущих созданий, которым хватает безумия быть прекрасными, гибнуть и возрождаться. И неважно, флёрдоранж это или юные мужчины.

Когда уровень сентиментальности в ней стал критическим и поднялся примерно до ноздрей, грозя истечь розовым сиропом, Эмилия хмыкнула и засобиралась домой, решив обойтись без десерта – сахара в крови, очевидно, уже достаточно. Подойдя к собственным воротам, увидела худенькую фигуру, отделившуюся от забора. Мальчишка, один из тех, что приносит самые свежие новости, в последнее время всё чаще плохие. «Надеюсь, сегодня никого не расчленили», – подумала она, принимая записку и роняя в подставленную ладонь монетку.

– Не спеши, парень. – В сообщении не было ничего интересного, разве что одна фраза. – Тут написано: «Вечером выходила служанка из бедов».

– И чё?

– Как она выглядела?

– Ну такая, корзина там, покрывало, не разберёшь, воняет маслом ихним, а так вроде ничего…

Мальчишка, хоть и прикидывался тупым, но был из лучших, поэтому перестал кривляться и подробно описал женщину: высокая, в сером платке и браслетах, ушла в шесть, вернулась около девяти. Ходила, кажись, на свиданку, коли завернула в номера возле рынка и там оставалась, а потом домой почапала.

Дело, конечно, девичье, вот только выходов из маленьких гостиниц для свиданий всегда было несколько. А прислуги госпожа Есения Уэрет не держала.

Эмилия вошла в дом и позвонила Орену – кажется, в последние недели она пользовалась проклятущим аппаратом чаще, чем за весь предыдущий год:

– Душа моя, помнишь ту сумку, в которой подрезали «орудие»? Ну, как твой Марк выразился? Воришку-то нашли? Жаль. А вот насчёт ремешков: не сочти за труд, проверь, какой они были длины. Да-да, те самые, которые пояс – на какую примерно талию?

Эмилия дождалась ответа, повесила трубку и скверно ухмыльнулась. С виду это была одна из самых ангельских её улыбок, но люди, имевшие неосторожность хорошо знать госпожу Змейку, отправились бы составлять завещание, улыбнись она им подобным образом, – потому что для всего остального уже поздно.

В канун Сошествия город стал тихим и торжественным. Улицы обезлюдели, но всюду бурлила энергия предвкушения: в храмах молились, в домах готовили вечернюю трапезу, зажигали свечи и начинали ритуалы, более или менее длинные и сложные, но всегда вдохновенные и радостные. Редкие прохожие спешили, явно опаздывая к праздничному застолью, или, как Эмилия, пробирались в места неправедных развлечений. Она уже многие годы отказывала Орену, который не терял надежды завлечь её на семейный ужин, и проводила этот вечер одна, гуляя по городу и наблюдая, как заходит в него Господь – не во плоти, конечно, но в виде мощного потока силы, наполняющей пустые переулки до самых крыш. Она не знала, божество какой религии благословляло Мелави, но подозревала, что власть его древней, чем любое человеческое верование, и если Эмилия чему и поклонялась, то лишь ему. И когда большинство людей пряталось по домам, интуитивно опасаясь концентрированной магии, Эмилия купалась в ней и чувствовала себя рыбой в воде, птицей в небесах и змеёй в длинных подземных норах – то есть дома.

Но сегодня у неё были дела, и уже через полчаса Эмилия стояла перед дверью, на которой сияла фиолетовым фигурка танцующей женщины. Охранник открыл и посторонился, пропуская Эмилию в холл:

– Я к Сириллу, – сказала она метрдотелю, и тот предложил пройти в зал:

– Сейчас заканчивается предыдущий номер, потом у Сирилла выход на полчаса, а дальше он весь к вашим услугам.

Эмилия кивнула и села за дальний столик, отметив про себя, что мальчика пообещали, даже не спрашивая, а готов ли он быть «весь к услугам». О чьём статусе это говорит, её или его? Жаль, если он настолько бесправен.

На сцене между тем пели и плясали крошки Мацот, известные всему Мелави девицы, прославившиеся комическими куплетами. Обычно этот жанр ужасал Эмилию, но девчонки выбрали беспроигрышную тему: любовники-макаби и их властные мамочки, склонные вмешиваться в жизнь сыновей, контролировать каждый шаг и держать свечку над супружеским ложем – на всякий случай. Так что припев «в дупу тебя и твою маму» распевал весь город, а стишки никогда не заканчивались, ведь жизнь подкидывала новые истории день за днём. Недавно одна такая матерь штурмом взяла офицерские казармы, едва её малыш обмолвился, что может остаться на дежурстве в ночь Освобождения. Инцидент усугубился тем, что парень соврал – начальство, наученное горьким опытом, давно не рисковало вставать между макаби и его семейством в праздники. Он хотел провести время с подружкой, но не знал, как сказать об этом маме, вот и выдумал срочную проблему на службе, а в результате – скандал на уровне старшего командного состава, скандал дома и скандал с подругой. На праздничный ужин её, так и быть, пригласят, но наверняка не одобрят – ни одна женщина не может быть достаточно хороша для мальчика макаби. Эмилия поначалу не понимала, как эти люди вообще умудряются размножаться, но потом сообразила, что и у девочек есть родители-монстры, яростно отстаивающие интересы своих принцесс – из которых потом вырастают такие же мамочки. А вот девицам со стороны в эту бойню лучше не соваться.

Зал взорвался свистом и аплодисментами, официанты забегали между столиков с новыми порциями алкоголя, а затем начался следующий номер. В круге света появилась белокожая девица, замотанная в кучу тряпок, символизирующих скромную одежду – насколько это возможно, когда платье состоит из сплошных разрезов. Она немного потанцевала, застенчиво оголяя различные части тела, а затем из темноты сгустился мужчина в чёрном. Он принялся ловко обнажать девицу, и надо признать, на белом нежном теле руки в чёрных перчатках выглядели весьма эффектно. Руки эти ни в чём себе не отказывали, и скоро девица была так распалена, что её запах доносился даже до Эмилии. До акта любви на сцене не дошло, но было ясно, что без клиентов в эту ночь она не останется.

Когда парочка удалилась за кулисы, к Эмилии подошёл метрдотель и проводил её в гримёрку. Там Сирилл, уже переодетый в обычную рубаху и штаны, несколько брезгливо отмывал перчатки.

– Впечатлены? – нисколько не удивившись, спросил он. – Добрый вечер.

– Добрый, – ответила Эмилия. – Необычайно. Настолько, что ангажирую вас на весь вечер и остаток ночи.

– С радостью бы, но я уже обещан, – сказал он церемонно, как жертвенная девственница. – Нет, серьёзно, у меня остался всего час, около полуночи свидание, которое нельзя отменить. Ради вас всё, что угодно, но не в этот раз.

– Что ж, буду довольствоваться малым. Часа мне вполне хватит.

– Так приспичило? – удивился Сирилл.

– Да.

Он недоверчиво покосился на неё:

– Мне казалось, возбуждённые женщины выглядят несколько иначе.

– Вы многого не знаете, дитя моё, но это поправимо. Пойдёмте. Когда захотите уехать, я вызову мобиль, обещаю.

Любопытство – одна из главных движущих сил для юных душ. Сирилл решился, отложил перчатки и вышел вслед за Эмилией, и потому не увидел невыносимо ехидную улыбку на её лице. Впрочем, даже если бы и увидел, это для него уже ничего не изменило бы.

Спустя шесть часов голый Сирилл сидел на краю кровати и тупо смотрел в пол. Не то чтобы он был недоволен или чувствовал себя изнасилованным, но настолько его не выжимали ни разу в жизни. Он смутно помнил горячий шёпот: «Полночь, ты всё ещё хочешь уйти?» – и свое безумное: «Нет, нет, никогда», но в целом события этих часов слились для него в жаркий страстные бред, когда все желания сосредоточились на маленьком гибком теле, скользящем в руках, как змея. Настоящие змеи, впрочем, были сухими и тёплыми, а эта оказалась влажной и то раскалённой, то ледяной. Он сомневался, что сможет ещё раз повторить всё, что проделывал этой ночью, и в то же время не мог представить, что этого больше не повторится никогда. Несмотря на молодость, он был достаточно опытен, поэтому с трудом разлепил губы и спросил:

– Чем ты меня опоила, ведьма?

– Ничем, мой хороший, – необычайно мягко ответила Эмилия. – Но выпей сейчас. – И подала бокал.

– Просто вино?

– Светлое, как твои глаза.

Когда он допил, подошла и обняла, прижав его голову к своему животу, и некоторое время гладила по растрёпанным русым волосам, по плечам и по спине. Когда он перестал вздрагивать, отпустила и мягко толкнула назад. Сирилл почувствовал, что глаза закрываются сами собой.

– А вот теперь опоила. Отдохни, мой хороший. Тебе ведь уже никуда не нужно спешить?

– У меня ещё одно выступление под утро, – ответил он, едва ворочая языком. – Но, если что, Берти меня подменит.

– Берти?

– Братишка. Мы так похожи, что со второго ряда уже не отличить.

– Таааак, – протянула Эмилия, – я должна кое-что проверить, а ты спи. Когда проснёшься, всё уже будет кончено. Даст бог, ещё сваришь мне кофе.

«Ведьма», – хотел сказать он, но уже не смог.

В другое время Эмилия с радостью проскакала бы по пустым улицам на одной ножке, хороший секс всегда её тонизировал. Но сегодня кое-что не давало покоя, и стоило поторопиться, чтобы проверить.

Уже знакомая дверь, обитая железом, оказалась не заперта, да и сам дом открыт, заходи не хочу. Внутри тоже всё было нараспашку, и Эмилия легко нашла лестницу, ведущую в подвал. Вопреки ожиданиям, она привела её не в тёмный склеп, а в чистое помещение с яркими лампами под потолком, белыми шкафами, холодильной камерой и металлическим столом. Это могла быть и лаборатория, и операционная, и, при некоторых усовершенствованиях, пыточная.

Но сейчас место более всего напоминало капище: на полу, расчерченном сложнейшей схемой, лежало не тело даже – куски тел, сложенные в виде человеческой фигуры с раскинутыми руками и ногами. На ней светились семь крупных кристаллов, и воздух вокруг как будто загустел, наполняясь характерным гудением. Есения стояла чуть в стороне, окружённая разгорающимся защитным контуром высочайшей мощности. Эмилия похолодела, опознав древнейший ритуал созидания, который описан в книгах столь запретных, что их считали сказками. В самом деле, кому понадобится такое опереточное злодейство – магу с божественными амбициями? Абсолютному безумцу, поглощённому своей манией? Ведь ещё немного, и эта комната превратится в очаг катастрофы: схема начнёт тянуть энергию отовсюду. Сначала пострадают обитатели дома, затем придёт очередь соседей, жителей квартала, района, всего города… На этом, если повезёт, процесс остановится, голем, напоенный силами сотен и сотен жизней, восстанет и окажется почти бессмертным и навсегда связанным с тем, кто его создал. Но зачем?

Эмилия ощутила, как по её телу распространяется странная, почти приятная вибрация, обещающая слияние и растворение – ещё немного, и станешь частью огромного магического потока, а пока тебя наполняет предвкушение неземного наслаждения…

Эмилия поняла, что у неё остаются считанные мгновения, и сдёрнула с ноги туфлю. Красный лаковый снаряд пролетел половину комнаты и попал точно в цель – невысокий острый каблучок врезался в кристалл, венчающий окровавленную светловолосую голову. Полыхнул так, что фрагмент несчастного Берти превратился в пепел, остальные кристаллы погасли, вибрация прекратилась.

«Интересно, какого цвета были у него глаза», – некстати промелькнула мысль.

Есения, как подкошенная, рухнула на пол и завыла, запрокинув голову. Она заколотила кулаками по каменному полу, и на серых плитах появились кровавые разводы.

– Эй, подруга, чего уж так убиваться, – начала Эмилия, но не договорила, потому что Есения взвилась, как пружина. Движением, которое невозможно было отследить, она оказалась на ногах, а следующее, что увидела Эмилия – кованый мысок изящного ботиночка, несущийся ей в лицо.

«Где-то теперь Мадина», – подумала она, уворачиваясь от удара и пытаясь провести подсечку. Есения вывернулась и оказалась с другой стороны, неуловимая, как призрак, но вполне материальная – Эмилия уже успела почувствовать её кулак своей челюстью.

«По-хорошему, значит, не получится», – несколько запоздало сообразила она, и после нескольких финтов висок Есении наконец-то встретился с металлическим углом стола. Бедняжка упала, заливаясь кровью, а Эмилия, мучительно морщась, принялась стягивать её локти тоненьким и прочным ремнём.

– Как всё это грубо и глупо, – ворчала она, – неужели две женщины не смогут договориться? Просто позор, сначала насвинячила на моей территории, город пыталась изничтожить, а теперь ещё и драться полезла. Хвалёное инглийское образование, ха! Главное, в челюсть сразу, нет бы морду расцарапать, как девочкам положено. Кто тебя только такому научил?

Она не ожидала ответа, но Есения мутно покосилась на неё через плечо и хрипло ответила:

– Бокс, папа всегда хотел мальчика…

– Вечно мужики желают странного, а мы потом отдувайся.

Эмилия осмотрелась, нашла в шкафу стакан, налила из-под крана холодной воды и заботливо напоила Есению.

– Повезло тебе, милая, кабы ты мне попалась сразу после того, как нашу дурочку нашли лысой, убила бы на месте. А теперь можно и поговорить. Только погоди, схему твою посмотрю, не рванёт ли ненароком.

Пока она изучала рисунок на полу, подправляя и стирая некоторые линии, Есения приходила в себя и встретила её уже совершенно ясным и очень злым взглядом.

– Ну, ну, не зверей, может, не всё пропало – ночь ещё не кончилась. Расскажи лучше толком, зачем ты это натворила? – Таким тоном обычно говорят с девчонкой, которая выстригла себе дурацкую чёлку и в ужасе рыдает перед зеркалом.

В одну из ночей она поняла, что больше не может. Парень, который казался не более чем сосудом для бессмертной сущности, не желал уходить в небытие и никуда не девался из её памяти. Засыпая, она чувствовала невесомый поцелуй на влажных ресницах. Просыпаясь, слышала его дыхание, но соседняя подушка оказывалась пустой, хотя и примятой, хранящей отпечаток его щеки. Днём ей то и дело виделся знакомый силуэт, скользящий на границе взгляда, а во снах он властвовал безраздельно. Не было ни одной мысли, ни одного ощущения, которое не свелось бы к воспоминанию о нём и не причинило бы жгучую боль. Она будто дышала иголками, и жжение в груди не проходило.

Раскопки на прежнем объекте закончились, она перебралась в следующий район, который давно планировала исследовать, и призрак последовал за ней. Ничего не помогало, ни новое место, ни новые мужчины, ни время. С ужасом Есения поняла, что совершила ошибку. Его нельзя было убивать, вся эта история – испытание, которое она не прошла.

Она много молилась в те дни и месяцы, почти всё время губы её двигались, призывая Исис и умоляя о прощении, и однажды, когда она отчаялась, богиня ответила.

На очередном объекте рабочие раскопали лаз, ведущий в пещеру. Против обыкновения, он не был завален камнями, но никто не хотел спускаться вниз, в темноту и неизвестность. Все слишком хорошо знали, что подобные места охраняются. Называй как хочешь – ядовитый газ, внезапный обвал или злые духи, но живыми расхитители подземелий уходили редко. Одно дело – отрыть храм, занесённый песком, другое – тайное капище, изначально сокрытое от людских глаз. Есения полдня размышляла (на самом деле – молилась), а потом отпустила бригаду, сполна расплатившись. Раз люди не хотят, она не будет настаивать и оставит древние камни в покое. Рабочие быстренько свернули лагерь и уехали, радуясь, что бешеная профессорша наконец-то взялась за ум.

Спуск в пещеру занял несколько дней. Ходы были порядком повреждены, и в одиночку она продвигалась медленно. Разбирала завалы, рисовала карту, делала пометки – и шла, карабкалась, протискивалась, ползла. Неважно, каких усилий стоит дорога, если в конце обещан ответ и освобождение от боли.

О том, что путь окончен, она поняла по охватившему её покою. Очередная маленькая пещерка не имела других выходов и была выдолблена в скальной породе руками человека. Стены покрывали знаки, большинство из них Есения могла разобрать – это был гимн Исис, оплакивавшей возлюбленного. В центре возвышался каменный саркофаг, покрытый плитой, местами расколотой. Только это и спасло Есению, иначе бы она надорвалась насмерть, пытаясь сдвинуть неподъёмную махину. Но время сделало за неё часть работы, и постепенно крышка подалась, выпуская наружу тысячелетнюю пыль и запах тлена, который для Есении был слаще цветочных ароматов.

Рассыпалось всё – свитки, ткани, кости, но остался цел хопеш, ритуальный меч Исис. В прежние времена Есения потеряла бы голову от его цены, но сейчас сердце её трепетало по другой причине. На плите она разглядела фигуру мужчины, разделённую на несколько частей, и отчётливо поняла, что ей было указано решение, дарованы знак и орудие. Не темнота, разрываемая неверным светом кристаллов, окружала её, то были объятия Исис, которые обещали утешение.

Утром следующего дня на поверхность выбралась совсем другая женщина. Не стало мятущейся и больной души, вместо неё на свет явилась ясная и целеустремлённая натура, твёрдо знающая, как нужно действовать. План развернулся перед глазами, оставалось только выполнять его шаг за шагом.

Именно план Исис привёл её в Мелави и помог найти избранных – тех, кому выпала удача стать частями великолепного тела Исурова. Но в первую очередь она отправилась на старое кладбище, где покоился парень, с которого всё началось. У него Есения взяла основу, грудную клетку. Её пришлось очищать от гниющей плоти, но так было нужно, вокруг этого вместилища духа должно собраться новое тело, которому в ночь Сошествия предстояло силами Исис ожить и ступить на землю. Они оба станут богами, обретут мощь и друг друга, уже навсегда.

А теперь, теперь… Тут Есения опомнилась и наконец-то заплакала, не завыла разъярённым зверем, а заревела, как девчонка.

Эмилия слушала, не перебивая, и задумчиво рассматривала Есению, будто та была сломанной куклой, которую то ли починить, то ли выбросить. Наконец что-то решила для себя и спросила:

– Ладно, а Надию-то зачем?

– Мне понадобилась её удача, – пожала плечами Есения. Она почти успокоилась и выглядела так, будто уже попрощалась с жизнью.

– А цветок на кой подкинула?

– Она успела сказать, что любит запах грейпфрута. Не знаю… Я сказала, что видела её кошку, и она пошла со мной. Я протянула ей цветок, она склонилась над ним, а я… Никто не мучился, поверь, все они получили поцелуй даги, прежде чем отдать свои тела Исуру.

– Ой, не начинай. Убила и убила, какое уж тут милосердие. Лучше скажи, если отпущу тебя, что станешь делать?

– Умру, – ответила Есения безразлично. – Я провалила миссию, смысла больше нет…

– Хорошо, а насчёт города? Ничего не беспокоило, когда затевала ритуал? Ты бы уничтожила тысячи жизней.

– Они бы ушли в свет! Тогда мне показалось, что это благодатная жертва и хороший план. – Есения на глазах обретала равнодушие висельника, у которого не осталось ни малейшей надежды, и было одно желание: чтобы фарс поскорей закончился.

– Дурацкий, как и вся твоя затея. – Эмилия взяла нож и потянулась к ней.

Есения опустила голову, подставляя ей беззащитный затылок. Эмилия с неожиданной неловкостью поцеловала её в макушку и взмахнула ножом, разрезая ремень.

– Чтобы я тебя больше не видела в Мелави. Попадёшься на глаза – лично разберу на семь кусков, притом так, что останешься жива до последнего. Верь мне, я умею.

– Зачем? – Есения разминала кисти, разгоняя застоявшуюся кровь. – Всё пропало, всё было зря.

– Ну почему же…

– Ты спалила голову, а другого мальчишку увела из-под носа.

– Да ладно, тебе от мясника подарок доставили?

– В холодильнике, – растерянно ответила Есения. – Но это же…

– Тебе сгодится. Ночь ночей ещё не завершилась, милая, она может быть очень долгой, если нужно. Заканчивай и уходи. Ну или как хочешь, только сваливай отсюда на рассвете и не возвращайся.

– А энергия? В кристаллах немного осталось, но жертву уже не собрать, время почти ушло…

– Да кто бы тебе позволил! – Эмилия на мгновение задумалась и сняла с шеи накопитель, с которым не расставалась многие годы. – Возьми, на простенького голема должно хватить.

Глаза Есении засветились безумием и надеждой, и только когда Эмилия уже перешагнула через порог, она спросила:

– Почему?

Эмилия постояла немного, собираясь с мыслями, и ответила, не оборачиваясь:

– Наверное, чтобы у любви всегда оставался шанс, дура ты психованная.

И ушла.

Она возвращалась по светлеющим улицам и думала, что нынче ночью опять изменила судьбу города, не в первый и не в последний раз, хотя сейчас цена оказалась слишком высокой. Нет больше прошлого – любви, ненависти и снова любви, – заключённого в отцовский подарок, который согревал её почти всю жизнь. И нет вернейшего из средств в очередной раз обмануть смерть. Ничего, она найдёт другое – она всегда находит.

А ещё совершилась самая сладкая месть и горчайшая из побед: настоящий Сирилл, жестоко ранивший её, уже состарился, а у неё теперь есть прекрасная юная копия, с которой можно сделать что угодно – трахнуть, привязать к себе намертво, разбить сердце, убить или измучить до потери человеческого облика. И всё абсолютно бесполезно, ведь этим не высушить ни единой слезы влюблённой девочки Милли, не искупить боли, не исправить души, сросшейся криво, как сломанная кость.

Она не стала спускаться к морю, а наоборот, поднялась повыше, на холм, с которого открывался вид на просыпающийся Мелави. Эмилия смотрела на небо, всё ещё густо-синее на западе и розовеющее на востоке, смотрела на узкую башню маяка, шпиль Святого Иммануила и плоские кровли жилых домов. Слушала, как оживают тихие улицы и просыпаются голоса, сначала птиц, а потом детей. Ветер приносил ей запахи моря, цветущих деревьев, а чуть позже – первого свежего хлеба из пекарен. Солнце мягко прикоснулось к ней и погладило по щеке, сперва осторожно, а потом всё жарче и горячей.

Эмилия подумала, что она не более чем садовник этого города, сберегающий живое и отсекающий мёртвое и больное. Ничего нельзя искупить, ничего не исправить, а высшей справедливости не существует вовсе. Человеку доступны лишь маленькие повседневные радости и продолжение жизни, пусть и в самых бессмысленных формах. Люди не прекратят умирать, сердца будут разбиваться, а девочки плакать, и только сладкая глупая любовь останется неизменной и бессмертной.

Ей показалось, что зрение обострилось и она на мгновение увидела этот город весь, до последнего человека, различила каждую фигурку на улице и каждого сонного кота на крыше, а вооон там, на юге, совершенно точно заметила двоих: тонкую женщину, укутанную в серый шёлк, а рядом с ней здоровенный мужской силуэт, увенчанный рогатой телячьей головой, на которой болталась неуместная каштановая коса. Он двигался рывками, как механическая кукла, но всё-таки шёл, повинуясь женщине, что держала его руку. Теперь они, ненормальная баба и тупой голем, связаны навсегда, и неизвестно, чего в этом больше, свершившегося чуда или жуткого воздаяния за семь смертей.

– Чёрт с ней, со справедливостью, – пробормотала Эмилия, – девочки должны помогать другим девочкам. Даже совершенно безумным. Да и кто здесь без греха?

Она вздохнула и начала спускаться вниз, к своему городу, к светлоглазому мальчику и к идеальному утреннему кофе.

Примечания

1

Бук – букмекер, тот, кто принимает ставки на играх.

Content

Марта Кетро
Искала я милого моего

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Примечания