Крейг Кеннеди, профессор–детектив

Arthur B. Reeve

Craig Kennedy, Scientific Detective. Vol 1

Артур Рив

Крейг Кеннеди, профессор–детектив. 1 том

Перевод. А.Г. Кузнецов (рассказы 1 – 4, 6, 7 ), 2019

Перевод. М.А. Сизова (рассказы 5, 8 – 10 ), 2019

Иллюстрацияя. У.Фостер, 1910, 1911

Корректура. Сергей Рекун, 2022

Оформление. А.Кузнецов, 2015

от редакции:

Мы занимаемся литературной самодеятельностью - переводим детективы времен Агаты Кристи, и пытаемся краудфандить - собирать средства на их издание. Переводить и даже самостоятельно печатать книжки мы кое-как научились, но не представляем как выйти на широкую общественность, чтобы собрать нужные средства. Тем более в сложные времена, когда многие испытывают финансовые трудности, и просто не смогут нам помочь. Но тем не менее, с миру по нитке — голому рубаха. И если поддерживающих нас читателей станет больше, то новые книжки мы сможем выпускать чаще. Если кто хочет поучаствовать, — загляните в наш блог http://deductionseries.blogspot.com или в нашу группу Вконтакте — vk.com/deductionseries

I. Дело Хелен Бонд

– Мне всегда казалось странным, что ни в одном из наших крупных университетов никогда не было профессора криминалистики.

Крейг Кеннеди отложил газету и набил свою трубку моим табаком. Мы с ним обустроились в аккуратной холостяцкой квартире на Хайтс, поблизости от университета. Крейг был ассистентом профессора химии, а я – репортером «Стар».

– А зачем нужна кафедра криминалистики? – заметил я, откинувшись на спинку стула. – Я бывал в полицейском управлении и могу сказать вам, Крейг, – это не место для университетского преподавателя. Преступление – это преступление, и для борьбы с ним нужен хороший сыщик, с прирожденным чутьем. Университетский профессор хорош в социологическом изучении преступности, это да, но, что касается расследований, лучше пусть ими занимаются Бирнс или Девери.[1]

– Вовсе нет, у науки особое место в раскрытии преступлений, – возразил Крейг. – Европейцы сильно нас в этом обошли. По сравнению с ними мы просто дети, я могу назвать дюжину криминалистов из Парижа. Уолтер, вы должны помнить, что за последнее десятилетие у нас появились профессора, которые могут преуспеть в этом. Сегодня профессора университетов выступают третейскими судьями в трудовых спорах, проводят валютную реформу на Дальнем Востоке, возглавляют комиссию по тарифным ставкам и выступают за сохранность лесов. У нас есть профессора чего угодно. Так почему не может быть профессора криминологии? Университеты преодолели длинный путь от старого идеала чистой науки до решения насущных жизненных проблем. Всех, кроме одной. Они подходят к преступлению с той же меркой, что и раньше, – изучают статистику и причины явления, а также выдвигают теории, как его предотвратить. Но если дело касается того, чтобы изловить преступника при помощи науки, – мы не продвинулись ни на дюйм со времен ваших Бирнса и Девери.

– Полагаю, вы напишете диссертацию на эту интересную тему, – предположил я, – и на этом остановитесь.

– Нет, я вполне серьезно. Я имею в виду именно то, что сказал. Я собираюсь применять науку в расследовании преступлений – теми же методами, которыми отслеживают присутствие химических веществ или выявляют неизвестные виды микробов. Но пока я намереваюсь заручиться поддержкой Уолтера Джеймсона. Думаю, в моем деле понадобится и ваша помощь.

– Но при чем здесь я?

– Ну, например, вы получите «бомбу», сенсацию или как там это называется на вашем газетном жаргоне.

Я скептично улыбнулся – журналисты склонны преуменьшать событие, пока оно не произойдет, а вот потом мы кидаемся в драку за то, чтобы осветить его.

– Готов поспорить на нашу следующую коробку сигар, – продолжил он, – что вы не знаете самую захватывающую историю из вечернего выпуска вашей же газеты.

– Держу пари, что знаю, – ответил я. – Я же был одним из дюжины человек, готовивших выпуск. Это процесс по убийству Шоу. Там больше нет ничего столь же интересного.

– Уолтер, боюсь, следующую коробку покупать вам. На второй полосе, среди банальных новостей, которые уже давно не новости, есть полколонки о внезапной смерти Джона Дж. Флетчера.

– Крейг, – рассмеялся я, – если вы ставите простую смерть от апоплексии на один уровень с судебным процессом по делу об убийстве, причем таком убийстве… Ну, вы просто демонстрируете то, о чем я говорил.

Тем не менее Крейг взял газету и прочел заметку вслух.

ВНЕЗАПНАЯ СМЕРТЬ СТАЛЬНОГО КОРОЛЯ ДЖОНА ДЖ. ФЛЕТЧЕРА

Джон Грэхем Флетчер, пожилой филантроп и стальной магнат, этим утром был найден мертвым в библиотеке собственного дома в Флетчервуде, Грейт-Нек, Лонг-Айленд.

Мистер Флетчер обычно вставал в семь часов. Так что, когда этим утром он не появлялся до девяти часов, его экономка забеспокоилась. Постояв у двери хозяина, она не услышала ни звука. Было не заперто, и, войдя, она обнаружила безжизненное тело магната на полу – между его спальней и прилегающей к ней библиотекой. Личный врач Флетчера, доктор У. С. Брайант, был вызван немедленно.

Тщательный осмотр тела показал, что лицо слегка изменило цвет, и врач назвал причину смерти: апоплексия. Очевидно, что на момент обнаружения тела Флетчер был мертв уже восемь или девять часов. Любопытно, что сейф в библиотеке оказался открыт – магнат хранил в нем документы и большую сумму денег, но, насколько известно, ничего не пропало.

У Флетчера остались племянник – Джон Дж. Флетчер II, профессор бактериологии университета, и внучатая племянница – мисс Хелен Бонд. Профессор Флетчер был извещен о печальном происшествии утром. Он немедленно поспешил в Флетчервуд. Профессор не сделал никаких заявлений, кроме того, что он невыразимо потрясен. Мисс Бонд, много лет прожившая в семье миссис Френсис Грин, сломлена горем.

Затем следовало описание жизни стального магната и список его филантропических деяний.

– Незадолго до того, как вы пришли, мне позвонил Джек Флетчер из Грейт-Нека. Возможно, вы не знаете, но в узких университетских кругах было известно, что старый Флетчер намеревался оставить большую часть своего состояния на создание школы профилактической медицины, и единственное условие состояло в том, что руководить школой должен его племянник. Профессор сообщил мне, что завещание исчезло из сейфа, и это была единственная пропажа. Судя по его волнению, я заключил, что по телефону он не может рассказать мне всего. Джек сообщил, что его машина направляется в город, и спросил, не могу ли я выбраться и помочь ему. Правда, он не сказал, какая нужна помощь. Поскольку я знаю профессора довольно хорошо, хочу попросить вас поехать со мной, но не сообщать ничего в газету, пока мы не докопаемся до сути.

Спустя несколько минут зазвонил телефон, и слуга объявил: «Профессора Кеннеди ждет машина, сэр». Мы быстро и несколько суетливо спустились к ней, водитель спокойно занял свое место, и мы с удивительной скоростью поехали через город, в Грейт-Нек.

Мы обнаружили, что Флетчервуд находится прямо на берегу залива, и длинная дорога ведет к двери поместья. Профессор Флетчер встретил нас у porte-cochère.[2] Я был рад тому, что он не воспринимал меня как вероятного злоумышленника и, кажется, испытывал облегчение от того, что кто-то понимает силу прессы и позаботился пригласить посредника между ним и другими репортерами.

Джек провел нас в библиотеку и закрыл двери. Казалось, что он не может дождаться возможности рассказать кому-нибудь свою историю.

– Кеннеди, – начал он, – посмотрите на дверь сейфа.

Дверь была просверлена так, чтобы взломать замок. Оказывается, и столь надежный современный сейф можно было открыть.

Флетчер распахнул дверь и указал на маленький отсек внутри – стальная дверь в него была взломана. Затем Джек осторожно поднял стальной ящик и поставил его на стол в библиотеке.

– Полагаю, этот ящик трогали все? – тут же спросил Крейг.

– Кеннеди, я подумал об этом, – улыбнулся Флетчер. – Я помню, как вы однажды рассказывали мне об отпечатках пальцев. К нему прикасался только я, причем я был осторожен и брал его только за ребра. Завещание лежало в этом ящике, а ключ от него обычно был в замке. Теперь завещание исчезло. Только оно – больше ничего не пропало. Но на коробке я не могу найти не то что отпечатки пальцев, но и вообще хоть какой-нибудь след. Сейчас жаркий вечер с влажным воздухом, вчерашний вечер был точно таким же. Любой, прикоснувшийся к ящику, должен был оставить отпечатки пальцев. Кеннеди, разве не так?

Кеннеди кивнул и, продолжив изучать взломанный сейф, резко присвистнул. Подойдя к столу, Крейг вырвал лист бумаги из лежавшего на нем блокнота и поместил на него пару мелких соринок.

– Я обнаружил их на зазубренных краях отверстия, – сказал он, а затем вынул из кармана увеличительное стекло. – Не от резиновой перчатки, – добавил он, обращаясь к самому себе. – Господи, с одной стороны на них линии, как у отпечатка пальца, а вторая сторона совершенно чистая. Нет никакого шанса использовать их как улику, кроме как… но я не знаю ни одного американского преступника, который был бы знаком с таким трюком.

– Каким трюком?

– Знаете, насколько современные детективы увлечены дактилоскопией? Так что нынешние преступники в Европе первым делом принялись носить резиновые перчатки. Но работать в них не очень-то удобно. Прошлой осенью в Париже я услышал о парне, который доставил полиции немало хлопот. Он никогда не оставлял отпечатков, по крайней мере таких, с которыми можно что-то сделать. Он обмакивал руки в изобретенный им же раствор жидкого каучука. В результате его руки были словно в перчатках, которые в то же время не мешали легкости движений пальцев. Флетчер, что бы ни лежало в корне вашего происшествия, я уверен – мы имеем дело с необыкновенным преступником.

– Как вы думаете, есть ли здесь еще какие-либо родственники покойного, помимо тех, о которых нам уже известно? – спросил я у Кеннеди, когда Флетчер вышел из комнаты, чтобы позвать слуг.

– Нет, – ответил ученый. – Думаю, нет. Только Флетчер и Хелен Бонд, его троюродная кузина, с которой он помолвлен.

Кеннеди продолжил изучать библиотеку. Он зашел и вышел из дверей, изучил окна и осмотрел сейф со всех сторон.

– Спальня старого джентльмена здесь, – сказал он, указав на дверь. – Шум или даже свет в веерообразном окне над дверью библиотеки могли бы разбудить его. Предположим, что он внезапно проснулся и заглянул в эту дверь. Он мог увидеть, как вор трудится над сейфом. Старик был сильно взволнован, так что злоумышленнику не потребовалось идти на убийство, чтобы избавиться от него. Природа и волнение сделали это сами. Эту часть просто реконструировать. Но вот кто был злоумышленником?

Затем вернулся Флетчер вместе со слугами. Их опрос был долгим и не выявил ничего, кроме того, что дворецкий был не уверен, что окна в библиотеке были заперты. Садовник был довольно бестолков, но, наконец, смог добавить один, вероятно, важный факт. Утром он заметил, что выходящие на заброшенную дорогу к бухте задние ворота были открыты. Ими редко пользовались, и обычно они были заперты только на крючок. Очевидно, что тот, кто открыл их, забыл запереть их за собой. Садовник удивился тому, что ворота открыты. Закрыв их, он заметил следы в грязи на дороге, указывавшие на то, что там стоял автомобиль.

После того как слуги ушли, Флетчер попросил нас извинить его, так как он хотел заглянуть к Гринам, которые жили по ту сторону залива. Он сказал, что мисс Бонд совершенно обескуражена смертью дяди и пребывает в крайне нервном состоянии. А если нам потребуется машина, то мы можем взять автомобиль его дяди и добраться на нем в любое необходимое нам место.

– Уолтер, – сказал Крейг после того, как Флетчер ушел, – я хочу съездить в город, и у меня есть поручение для тебя.

Вскоре мы мчались по роскошным улицам Лонг-Айленда, и он излагал программу на вечер.

– Отправляйтесь в редакцию «Стар» и пересмотрите все вырезки о семье Флетчер. Также составьте полное описание жизни Хелен Бонд – чем она занималась в обществе, с кем ее видели чаще всего, совершала ли она поездки за границу и была ли когда-нибудь помолвлена – все, что может иметь хоть какое-то значение. Я же собираюсь в нашу квартиру за камерой и заеду в лабораторию, где возьму довольно громоздкие принадлежности, которые собираюсь отвезти в Флетчервуд. Встретимся на станции «Колумбус-серкл», скажем, в половине одиннадцатого.

Так мы разделились. Мои поиски показали, что мисс Бонд всегда вращалась в модных кругах, а прошлое лето провела в Европе, большей частью в Швейцарии и Париже, вместе с Гринами. Насколько я мог судить, она никогда не была помолвлена, хотя вокруг подопечной стального магната вертелось множество богатых кавалеров и титулованных иностранцев.

В назначенное время мы встретились с Крейгом. С ним было так много принадлежностей, что возвращаться нам было не очень комфортно, но уже менее чем через полчаса мы снова были в Лонг-Айленде.

Вместо того чтобы направиться прямо в Флетчервуд, Крейг велел водителю остановиться у электроэнергетической компании, там он спросил, можно ли посмотреть записи о количестве энергии, потребленной прошлой ночью.

Кривая на листе бумаги была очень неровна и показывала взлеты и падения потребления электричества, которое резко возрастало после захода солнца и постепенно уменьшалось после девяти вечера, когда тушили свет. Однако между одиннадцатью и двенадцатью часами спуск линии сменился заметным скачком вверх, а в полночь компания прекращала работу, и график обрывался.

Крейг спросил, часто ли такое случается. Служащий был уверен, что обычно кривая постепенно снижалась до полуночи, когда потребление энергии прекращалось.

Но он не видел ничего примечательного:

– Полагаю, в одном из больших домов были гости, – сказал он, – и хозяева просто для того, чтобы похвастаться, могли включить освещение на полную. Сэр, не знаю, что это было, но это не был сильный всплеск, иначе мы заметили бы, да и свет бы горел тускло.

– Ну, пронаблюдайте, не случится ли то же самое и этой ночью, в то же самое время, – распорядился Крейг.

– Хорошо, сэр.

– Когда вы закроетесь на ночь, не принесете ли вы учетную карточку в Флетчервуд? – спросил Крейг, сунув купюру в карман служащего.

– Принесу, спасибо, сэр.

Когда Крейг установил свое оборудование в библиотеке Флетчервуда, была уже половина двенадцатого. Затем он выкрутил из люстры все лампочки и установил на их места коннекторы, от которых шел заизолированный гибкий трос. Потом он подсоединил его к инструменту, который выглядел как дрель, укутал его войлоком и приложил к дверце сейфа.

Я мог слышать монотонное тарахтенье дрели. Пройдя в спальню и закрыв дверь, я обнаружил, что звук все еще слышно, но пожилого человека, склонного к глухоте и уснувшего, такой шум бы не разбудил. Спустя примерно десять минут Крейг продемонстрировал аккуратную маленькую дырочку в дверце сейфа – как раз напротив той, что сделал взломщик.

– Я рад, что вы честный человек, иначе за вас нужно было бы беспокоиться – например, о том, сможете ли вы подтвердить свое алиби на прошедшую ночь!

Крейг проигнорировал мое подтрунивание и сказал таким тоном, словно выступал перед классом студентов, изучающих искусство научного взлома:

– Если теперь электроэнергетическая компания предоставит нам точно такую же кривую, как и прошлой ночью, то мы сможем объяснить, как все произошло. Я хочу увериться в этом, так как я испробовал аппарат, привезенный мной в прошлом году из Парижа. Думаю, пожилой человек проснулся и услышал его.

Затем Крейг сорвал взломанную дверцу.

– Возможно, мы сможем что-нибудь узнать, если осмотрим дверь и изучим следы от фомки – все-таки это новый инструмент для меня, – сказал он.

Он установил на библиотечном столе устройство из двух вертикальных стоек и циферблата – он назвал его «динамометром». Конструкция прибора из циферблата над стойками чем-то напоминала мне миниатюрную гильотину.

– Это мой механический детектив, – гордо объявил Крейг. – Он был разработан самим Бертильоном, и он лично позволил мне сделать копию с его машины. Как видите, он предназначен для измерения давления. Теперь возьмем ломик и посмотрим, какое нужно давление, чтобы сделать такую же вмятину на двери, как та, что уже есть.

Крейг положил кусочек стали на динамометр и плотно закрепил его. Затем он взял ломик и с силой надавил. Стрелка циферблата завращалась и указала давление, производимое сильным мужчиной. Но при сравнении вмятин, полученных в результате эксперимента и оставленных взломщиком, оказалось, что применять настолько большую силу не было необходимости. Стало видно, что замок на двери был пустяковым, а сталь не очень прочной. Производители сейфа полагались на то, что атаку отразит первая линия защиты.

Крейг пробовал снова и снова, каждый раз прикладывая все меньшую силу. И наконец получил отпечаток, близкий к оригинальной вмятине.

– Ну, что вы об этом думаете? – спросил он. – Эту часть работы мог проделать и ребенок.

Сразу после этого электричество отключилось на ночь. Крейг зажег масляную лампу, и тихо сидел, пока не пришел сотрудник электрокомпании с карточкой отчета, кривая на которой в точности соответствовала вчерашней.

Спустя несколько мгновений на подъездной аллее появилась машина профессора Флетчера, и вскоре он присоединился к нам, не в силах скрыть беспокойство и тревожный взгляд.

– Хелен ужасно подавлена внезапностью всего произошедшего, – пробормотал он, садясь в кресло. – Она слишком шокирована. Мне не хватило смелости рассказать ей про ограбление.

Через мгновение он спросил:

– Кеннеди, есть новые улики?

– Ну, ничего первостепенного. Я только пытаюсь реконструировать ограбление, так что могу рассуждать лишь о мотиве и нескольких деталях. Когда у нас появятся настоящие улики, нам останется не так уж много. Взломщик определенно умен. Он использовал электрическую дрель, чтобы взломать замок, воспользовавшись энергией электроосвещения.

– Вот это да! – воскликнул профессор. – Правда? Он должен выделяться из толпы! Это интересно.

– Кстати, Флетчер. Я хочу, чтобы вы завтра представили меня своей невесте. Я мечтаю с ней познакомиться.

– С удовольствием. Только будьте осторожны. Помните, смерть дяди потрясла ее – он был ее единственным родственником, не считая меня.

– Хорошо. Кстати, ей может показаться странным то, что я здесь в такое время. Возможно, вам лучше сказать ей что я – невропатолог или кто-то в этом роде. Это не привяжет меня к ограблению, раз уж вы не сказали ей о нем.

На следующее утро Кеннеди встал с утра пораньше, так как ночью он не мог сделать ничего, кроме как реконструировать ход преступления. Теперь он был у задних ворот со своей камерой, и я заметил, что он фотографирует дорогу. Мы вместе обыскали лес и дорогу у ворот, но ничего не нашли.

После завтрака я затемнил комнату и проявил пленку, а Крейг пошел по дорожке вдоль берега – «искать улики», как он выразился. Около полудня он вернулся, и я увидел на его лице выражение «Только не задавайте вопросов». Так что я ничего не сказал и лишь протянул ему фотографии дороги. Он взял их и разложил на полу библиотеки. Казалось, что на них запечатлены две канавки, с рядами круглых пятен, очень четких по бокам и совершенно смазанных в середине. Время от времени одного из пятен не хватало, хотя оно было необходимо для симметрии. Смотря на эти фотографии, я понял, что это снимки следа от автомобильных шин, и внезапно вспомнил слова садовника.

Затем Крейг продемонстрировал результаты своей утренней работы – несколько десятков листов белой бумаги, разделенных на три пачки. Их он также разложил на полу – каждую пачку в отдельную линию. Тогда я начал понимать, что он делает, и принялся зачарованно наблюдать за тем, как он ползает на четвереньках и сравнивает бумаги с фотографиями. Наконец он решительно собрал два комплекта бумаг и отложил их. Затем переложил третий ряд бумаг, разместив их параллельно с фотографиями.

– Уолтер, посмотрите на них, – сказал он. – Вот на эту особо четкую и глубокую вмятину. Такая же есть и на фотографии. А вот здесь на бумаге не хватает следа. Так же и на фотографии.

Он изучал и сравнивал следы шин, придя чуть ли не в ребяческий восторг. Я снова смотрел на отпечатки шин, сделанные на асфальтированной улице и на грязной дороге. Мне не приходило в голову, какой от них может быть прок. Но на моих глазах Крейг планомерно отслеживал и сравнивал следы на фотографиях со следами на бумаге.

Присоединившись к нему, я внезапно восхитился его гениальности.

– Крейг, – воскликнул я, – да ведь это же «отпечатки пальцев» автомобиля!

– Вы говорите как журналист бульварной прессы. Я уже вижу, как вы представляете заголовок воскресной газеты: «Дактилоскопия применима и к автомобилям». Да, Уолтер, это именно так. Полиция Берлина уже несколько раз использовала данный метод и достигла впечатляющих результатов.

– Но, Крейг, – удивился я. – Откуда вы взяли бумагу с отпечатками? Какая машина оставила их?

– Не очень далеко отсюда, – напыщенно ответил он, и я понял, что он больше не скажет ничего такого, что смогло бы направить мои подозрения в конкретную сторону. Но мое любопытство было так велико, что, будь у меня возможность, я бы попытался проверить все машины из гаража Флетчервуда.

Кеннеди больше ничего не сказал, и мы обедали в тишине. Флетчер решил пообедать вместе с Гринами, и от них он телефонировал Кеннеди о том, что ученый приглашен познакомиться с мисс Бонд.

– Могу ли я принести аппарат для измерения ее нервного состояния? – спросил ученый и, естественно, получил ответ «Да», после чего удовлетворенно повесил трубку.

– Уолтер, я хочу, чтобы сегодня вы исполнили роль моего ассистента. Помните, теперь я – доктор Кеннеди, невропатолог, а вы – доктор Джеймсон, мой коллега. Мы прибыли сюда для консультации по очень важному вопросу.

– Вы думаете, это честно? Сбить девушку с толку, выдав себя за медика, чтобы вытянуть из нее информацию? Не нравится мне такая этика, вернее, всякое отсутствие этики.

– Уолтер, просто немного подумай. Не знаю, может, я иезуит, но я определенно чувствую, что цель оправдывает средства. Мне кажется, что я смогу получить от нее единственный ключ, который приведет нас прямо к преступнику. Кто знает? Подозреваю: то, что я собираюсь сделать, выше так называемой этики. Если сказанное Флетчером – правда, то девушка сходит из-за этого с ума. Почему она так потрясена смертью дяди, при том что она не жила с ним? Скажу вам: она знает что-то об этом деле, и нам тоже необходимо узнать это. Если она ни с кем не поделится, то мысли сгложут ее. Готов поспорить (и добавить к ставке в виде коробки сигар еще и ужин), так будет лучше – лучше для нее.

Я снова уступил, так как стал все сильнее и сильнее уверяться в том, что старик Кеннеди превратился в первоклассного детектива. Мы вместе отправились к Гринам. Крейг что-то нес с собой в одном из тех черных чемоданчиков, с которыми ходят врачи.

Флетчер встретил нас на подъездной дороге. Он выглядел очень взволнованным, его лицо осунулось, и он нервно переминался с ноги на ногу – из этого мы поняли, что мисс Бонд стало хуже. Был уже почти вечер, сгущались сумерки, когда он провел нас через прихожую и благоухающую жимолостью длинную веранду, выходившую на залив.

Когда мы вошли, мисс Бонд полулежала в плетеном кресле. Она начала было подыматься, чтобы поприветствовать нас, но Флетчер мягко удержал ее и, представляя нас, сказал, что доктора простят больной несоблюдение формальностей при знакомстве.

Флетчер был приятным малым, и он понравился мне, но вскоре мне стало интересно, как он смог добиться такой девушки, как Хелен Бонд. Она была, как я это называю, «женщиной нового типа» – высокой и спортивной, но не мужеподобной. В первую очередь меня поразила мысль о том, что девушки такого типа обычно не страдают от расстроенных нервов, и я уверился, что, как и говорил Крейг, должно быть, она скрывает некую сильно поразившую ее тайну. С первого взгляда было не понять, в каком состоянии она пребывает, так как темные волосы, большие карие глаза и обильный загар говорили о чем угодно, только не о неврастении. Но, несмотря на атлетическую грацию, ощущалось, что в первую очередь она – женщина.

Спустившееся к холмам за заливом солнце мягко осветило ее смуглую кожу, что, как я заметил, частично скрыло неестественную для девушки ее типажа нервозность. Когда она улыбнулась, в этом было что-то фальшивое, улыбка вышла натянутой. И то, что искусственность улыбки была так плохо скрыта, произвело на меня впечатление. Для меня было очевидно, что она пребывает в аду противоречивых эмоций, и будь у нее меньше самообладания, они могли бы убить ее. Я почувствовал, что хотел бы оказаться на месте Флетчера – особенно после того, как он удалился по просьбе Кеннеди, а мне пришлось стать свидетелем пыток измученной женщины, которую и так преследовали собственные мысли.

Тем не менее я отдал Кеннеди должное за неожиданную тактичность – вот уж не ожидал ее от него. Он хорошо продумал предварительные вопросы якобы доктора, и, когда он обращался ко мне как к своему ассистенту, то спрашивал у меня что-то малосущественное, что позволило мне сохранить свое реноме. Когда Кеннеди подошел к критическому моменту и открыл свой черный чемоданчик, он отпустил легкую и подходящую фразу о том, что не принес с собой ни острых режущих инструментов, ни противных дегтеобразных препаратов.

– Мисс Бонд, я хочу просто провести ряд тестов для выявления состояния ваших нервов. Один из них на скорость реакции, а второй – о сердечной деятельности. Ни один из них не является слишком серьезным, так что я попрошу вас не волноваться, тем более что главная суть тестов в том, чтобы во время их проведения пациент оставался совершенно спокоен. По окончании тестов, думаю, я смогу определить, прописать вам полный покой либо поездку в санаторий Ньюпорта.

Хелен томно улыбнулась, когда Крейг надел на ее руку длинную, плотно облегающую перчатку, которую впоследствии заключил в большой и плотный кожаный чехол. Из промежутка между перчаткой и чехлом выходила стеклянная трубка с жидкостью, поступавшей в нечто вроде циферблата. Крейг часто объяснял мне, что циферблат показывает давление крови, фиксируя эмоциональную реакцию так же точно, как если бы можно было заглянуть в самую суть вопроса. Думаю, он сказал, что психологи-экспериментаторы называют этот прибор «плетизмографом».

Затем Крейг взял аппарат для измерения «времени ассоциативной реакции». Неотъемлемой частью этого прибора был секундомер, и работать с ним предстояло мне. Нужно было замерять время между его вопросами и ее ответами, а Крейг записывал и вопросы, ответы, и мои результаты. Крейг проводил все так, как если бы он занимался вещами такого рода каждый день, хотя я думаю, что он впервые опробовал оба прибора вместе.

– Теперь, мисс Бонд, – сказал он таким обнадеживающим и убедительным голосом, что я смог заметить: девушка не стала нервничать сильнее из-за наших суетливых приготовлений. – Все просто, это как детская игра. Я буду говорить слово, например «собака». Вы должны немедленно ответить первое, что придет вам на ум, например «кошка». Или я могу сказать: «цепь», а вы ответите «звено», и так далее. Понимаете, о чем я? Конечно, это может смешно выглядеть, но я уверен – еще до того как мы закончим, вы увидите, какой это хороший тест, особенно при таком нервном расстройстве, как ваше.

Не думаю, что она заметила зловещий смысл его слов, а вот я заметил. И если я и хотел когда-нибудь одернуть Крейга, то это было именно тогда, но слова застряли у меня в горле. Он начал. Мне стало ясно, что нужно уступить и не вмешиваться. Я пытался, помимо часов, наблюдать и за другим аппаратом, а мои уши и сердце наполнялись эмоциями от низкого и музыкального голоса девушки.

Я не стану приводить здесь все описание теста, так как слов было много, особенно в самом начале, но в действительности они были бесполезны, так как приводились для подготовки к внезапному переходу. Неожиданно бесцветные вопросы Кеннеди переменились. Все произошло в одно мгновение и застигло мисс Бонд врасплох.

– Ночь, – сказал Кеннеди.

– День, – ответила мисс Бонд.

– Автомобиль.

– Лошадь.

– Залив.

– Пляж.

– Дорога.

– Лес.

– Ворота.

– Забор.

– Дорожка.

– Кусты.

– Крыльцо.

– Дом.

Мне показалось или я заметил запинку?

– Окно.

– Занавеска.

Да, все было просто. Но слова быстро следовали друг за другом. Без остановки. У нее не было времени сосредоточиться. Я записывал разницу во времени реакции на разные вопросы и сочувствовал ей, проклиная эту «науку третьей степени».[3]

– Париж.

– Франция.

– Латинский квартал.

– Студенты.

– Апаш.[4]

– Доктор Кеннеди, я и в самом деле не могу подобрать ассоциацию.

– Хорошо, попробуем еще раз, – с деланным безразличием ответил Крейг. Ни один судебный адвокат не смог бы ставить наводящие вопросы так же безжалостно, как Кеннеди. Слова срывались с его уст резко и быстро.

– Люстра.

– Освещение.

– Электрический свет, – сказал он.

– Бродвей, – ответила она, пытаясь скрыть первое, что пришло ей на ум.

– Сейф.

– Камера.

Боковым зрением я заметил, как подскочила стрелка, измеряющая сердечную деятельность. Что же до времени реакции, то я заметил, что оно значительно возросло. Крейг выжимал ее до отказа. Я мысленно проклинал его.

– Резина.

– Шина.

– Сталь.

– Питтсбург, – наугад сказала она.

– Сейф.

Нет ответа.

– Замок.

Снова нет ответа. Крейг говорил все быстрее. Я подался вперед, напрягшись от волнения и сочувствия.

– Ключ.

Молчание девушки и трепыхание индикатора кровяного давления.

– Завещание.

Последнее слово покончило с ее духом испуганного неповиновения. Хелен с болезненным криком вскочила на ноги.

– Нет, доктор, нет, вы не должны, не должны… – запричитала она, вытянув руки. – Почему вы называете эти слова, а не другие? Может быть…

Если бы я не подхватил ее, думаю, она бы упала в обморок.

Датчик показывал, что ее сердце то подпрыгивает от возбуждения, то падает от страха. Что же Кеннеди будет делать дальше, думал я, решив остановить его, как только смогу. Девушка очаровала меня с того самого момента, как я ее увидел. Я знал, что занял место Флетчера, и не могу не отметить, что испытал определенное удовольствие, поддержав девушку в минуту, когда ей требовалась помощь.

– Может быть, вы догадываетесь о том, что не приходит в голову никому на свете, даже Джеку? Ох, я сойду с ума!

Кеннеди тут же вскочил на ноги, встав прямо перед ней. По его взгляду девушка тут же все поняла. Она увидела, что он знает, и от этого она побледнела и содрогнулась, дернувшись от него ко мне.

– Мисс Бонд, – сказал он, и его голос привлекал внимание – он был низким и взволнованно дрожащим. – Мисс Бонд, вы когда-нибудь лгали, чтобы защитить друга?

– Да, – ответила она, встретившись с ним взглядом.

– Как и я, – продолжил он все тем же возбужденным голосом, – когда я знал о друге правду.

Затем девушка впервые разразилась слезами. Ее дыхание стало быстрым и прерывистым.

– Никто никогда не поймет и не поверит. Скажут, что я убила его, что я погубила его.

Все это заставило меня потерять дар речи. Что бы это значило?

– Нет, – ответил Кеннеди, – нет, потому что об этом никогда не узнают.

– Никогда?

– Никогда, если справедливость восторжествует. Завещание у вас? Или вы его уничтожили?

Это был смелый ход.

– Да. Нет. Оно здесь. Как бы я могла уничтожить его, даже если оно и жгло мне душу?

Она буквально вырвала бумагу из-за пазухи, и в ужасе отбросила ее от себя.

Кеннеди подобрал завещание, развернул его и бегло просмотрел.

– Мисс Бонд, – сказал он, – Джек никогда ничего не узнает. Я скажу ему, что завещание неожиданно нашлось в столе Джона Флетчера, среди других документов. Уолтер, поклянитесь как джентльмен, что это завещание было найдено в столе старого Флетчера.

– Доктор Кеннеди, как мне отблагодарить вас?

– Просто расскажите, как достали это завещание, чтобы, когда вы с Флетчером поженитесь, я мог быть вам хорошим другом, не подозревая ни вас, ни его. Мисс Бонд, я считаю, что полное признание пойдет вам на пользу. Возможно, вы предпочли бы, чтобы доктор Джеймсон не услышал его?

– Нет, он может остаться.

– Мисс Бонд, теперь к тому, что я знаю. Прошлым летом в Париже, где вы были вместе с Гринами, вы могли услышать о Пилларде, апаше, ставшем одним из самых примечательных взломщиков. Вы разыскали его. Он научил вас, как обмакнуть пальцы в резиновую смесь, как пользоваться электродрелью, как работать старым добрым ломиком. Позаимствовав у Гринов автомобиль, вы подъехали к Флетчервуду по задней дороге, примерно в четверть двенадцатого. Войдя в библиотеку через незапертое окно, вы подключили дрель к люстре. Действовать вам было нужно быстро, ведь в полночь электричество отключается, а завершить работу позже вы не могли. Той ночью Джон Флетчер проснулся. Каким-то образом он что-то услышал. Он вошел в библиотеку и, поскольку в его спальне горел свет, увидел, что это были вы. Рассердившись, он, должно быть, обратился к вам, но… болезни и возраст, и все к одному – он внезапно упал на пол от апоплексического удара. Вы склонились над ним, но он уже умер. Но почему вы поступили так глупо? Разве вы не понимали, что другие люди знают о завещании и его условиях, и что вас обязательно выследят – если не друзья, то враги? Какой вам толк уничтожать завещание, положения которого всем известны?

– Позвольте мне рассказать то, что вам еще не известно. Жутко, что вы знаете так много. Не могу себе представить, как вы смогли это выяснить. Чистосердечно признаюсь – я сделала это потому, что люблю Джека. Да, звучит странно, но я сделала это не ради себя. Я была без ума от любви к Джеку. Ни один мужчина никогда не вызывал у меня такого уважения и любви, как он. Его работа в университете… Но, доктор Кеннеди, разве вы не видите, что я отличаюсь от Джека? Что мне даст зарплата мужа – декана университета? Выплаты, которые предоставляются мне этим завещанием, просто ничтожны. А мне требуются миллионы. Я с младенчества была так воспитана. Я всегда ждала богатства. Мне всегда давали то, что я хотела. Но замужем все совсем иначе – нужны свои собственные деньги. Я нуждаюсь в богатстве, тогда у меня будет и городской дом и загородный, яхта, машины, наряды, слуги – я нуждаюсь во всем этом, это часть моей жизни точно так же, как ваша профессия – часть вашей.

А теперь все это ускользает из моих рук. Правда, если бы все пошло согласно последнему завещанию, Джек был бы счастлив работать в новой школе. Я бы согласилась с этим, и у меня хватало богатых ухажеров, но мне нужен Джек, и я знаю, что я нужна Джеку. Но он никогда не смог бы понять, как сильно по мне ударил бы интеллигентский минимализм, и как мое несчастье отразилось бы на нем самом. Вся эта филантропия просто разрушила бы и нашу любовь, и наши жизни.

Что же мне было делать? Стоять и смотреть, как рушатся мои жизнь и любовь? Или отказаться от Джека и ради богатства выйти за человека, которого я не люблю? «Нет, Хелен Бонд совсем не такая женщина», – сказала я себе. Я проконсультировалась с лучшим адвокатом, которого знаю. Я задала ему гипотетический вопрос, спросив его мнение таким образом, что ему показалось, будто я спрашиваю его, как составить надежное, неуязвимое завещание. Он рассказал мне о множестве положений и оговорок, которых следует избегать, особенно при выплате пособий. Я хотела это узнать. Я могла бы вставить в дядино завещание одну из таких оговорок. Я практиковалась, пытаясь писать дядиным почерком до тех пор, пока у меня не стало хорошо получаться. У меня были те же самые слова, написанные дядиным почерком, так что я могла тренироваться.

Потом я отправилась в Париж, где, как вы догадались, я узнала, как вынуть вещи из сейфа наподобие дядиного. Все, что я хотела сделать, это достать завещание, изменить его, вернуть обратно и надеяться, что дядя не заметит изменений. А после его смерти я бы оспорила завещание. Я получила бы свое либо по суду, либо во внесудебному порядке. Понимаете, я все распланировала. Школа была бы основана, но основала бы ее я. Какая разница, потратить на школу тридцать или пятьдесят миллионов? Школа ведь еще не существует. А разница в двадцать миллионов долларов означала для меня жизнь и любовь.

Я планировала украсть из сейфа деньги – это отвлекло бы внимание от завещания и заставило бы все выглядеть как обычное ограбление. Я бы исправила завещание и вернула его в сейф еще до утра. Но получилось совсем не так. Я уже почти открыла сейф, как в комнату вошел дядя. Его гнев выбил меня из колеи, а когда я увидела, что он упал на пол, у меня в голове не осталось ни одной разумной мысли. Я забыла достать деньги из сейфа, я забыла обо всем, кроме завещания. Моя единственная мысль заключалась в том, чтобы достать и уничтожить его. Не думаю, что смогла бы изменить его, когда мои нервы были расстроены. Вот вам вся моя история. Я в вашей власти.

– Нет, поверьте мне, – сказал Кеннеди, – существует моральный закон о сроке давности, и он, по нашему с Джеймсоном мнению, уже снял это дело. Уолтер, найдешь Флетчера?

Я обнаружил, что профессор нетерпеливо ходил взад-вперед по гравийной дорожке.

– Флетчер, – обратился к нему Кеннеди, – все, что требуется мисс Бонд, это спокойная ночь. Это был простой случай из-за переутомления нервов, и болезнь пройдет сама собой. Тем не менее я бы посоветовал как можно скорее сменить обстановку. До свидания, мисс Бонд, и примите мои пожелания доброго здоровья.

– Доктор Кеннеди, до свидания. Доктор Джеймсон, до свидания.

Я был рад сбежать.

Спустя полчаса мы с Кеннеди снова появились у Гринов. Мы буквально ворвались к ним, прервав разговор на веранде.

– Флетчер, Флетчер, – воскликнул Кеннеди, – Смотрите, что мы с Уолтером только что нашли в жестяной коробке за столом вашего дяди!

Флетчер схватил завещание и, приноровившись к тусклому свету из холла, торопливо прочел его.

– Слава Богу, – вырвалось у него. – Здесь, как я и думал, говорится о школе.

– Какая радость! – пробормотала Хелен.

Я же, подчинившись инстинкту газетчика, пробормотал:

– Такой материал для статьи пропал!

II. Бесшумная пуля

– Вымышленные детективы почти всегда совершают большую ошибку, – как-то вечером заметил Крейг Кеннеди. Это было после успешного завершения дела Флетчера. – Они почти всегда противостоят официальному следствию. Но в реальной жизни это невозможно, это фатально.

– Да, – согласился я, подымая глаза от газеты с отчетом о банкротстве крупного брокерского дома «Керр Паркер & Ко» и необычном самоубийстве Керра Паркера. – Да, это невозможно, так же, как невозможно и противостояние полиции и газет. Скотленд-Ярд выяснил это в деле Криппена.

– Джеймсон, мое представление об этом заключается в том, что профессор криминальных наук должен работать вместе с официальным следствием, а не против него, – продолжал Кеннеди. – Оно в полном порядке. Оно, конечно, незаменимо. Сегодня половина успеха заключается в организованности. Профессор криминальных наук должен быть тем, кем зачастую является профессор в техническом колледже – своего рода инженером-консультантом. Например, я верю, что организованность и наука довели бы до развязки дело с Уолл-стрит, о котором, как я вижу, вы читаете.

Я высказал сомнения в том, что полиция достаточно просвещена, чтобы принять такую точку зрения.

– Некоторые из них принимают, – ответил Кеннеди. – Вчера шеф полиции западного Нью-Йорка прислал ко мне человека из восточной части города. По расследованию об убийстве Прайса. Вы знаете это дело?

Конечно, я знал. Богатый банкир был убит по дороге в гольф-клуб, и никто не знал, кем и почему. Все улики оказались бесполезны, и список подозреваемых стал таким длинным и невероятным, что начинал обескураживать.

– Он прислал мне обрывок платка с кровавым пятном, – продолжал Кеннеди. – Он сказал, что кровь точно не принадлежит убитому, и это указывает на то, что сам убийца был ранен в драке. Но пока что эта улика так ни к чему и не привела. Не могу ли я посмотреть, что с ней можно сделать? После того, как его человек обо всем рассказал, я почувствовал, что убийство совершено либо сицилийцем-рабочим на поле для гольфа, либо негром-официантом в клубе. Чтобы упростить задачу, я решил провести анализ кровавого пятна. Возможно, вы этого не знаете, но институт Карнеги только что опубликовал тщательную и сухую работу о крови людей и животных. Фактически, на этой основе они смогли реклассифицировать весь животный мир, что дополнило наши знания об эволюции. Я не собираюсь углубляться в подробности, но один из результатов исследования заключается в том, что кровь некоторых рас сходна с кровью шимпанзе, тогда как кровь других рас сходна с кровью других обезьян – горилл. Конечно, исследование затрагивало намного больше областей, но сейчас нас интересует именно этот аспект. Я провел анализ. Кровь на платке совпадала со вторым вариантом. То есть с кровью гориллы. Но это же не «Убийство на улице Морг», так что этот вариант отпадает. Значит, это был негр-официант.

– Но, – вмешался я, – у негра отличное алиби, и…

– Нет, Уолтер. Вот телеграмма, которую я получил днем:

Поздравляю. Поставил Джексона перед вашими показаниями. Тот признался.

– Ну, Крейг, снимаю шляпу! – воскликнул я. – Вы наверняка решите и дело Керра Паркера.

– Я бы приложил к нему руку, если бы мне позволили, – коротко ответил он.

Тем вечером я, не говоря ни слова, отправился к внушительному новому зданию полиции, возвышавшемуся над убогостью Сентрал-стрит. Очевидно, что штаб-квартира полиции была очень загружена, но будучи сотрудником «Стар», я без проблем прошел внутрь. Инспектор Барни О`Коннор осторожно перекинул сигару в другой угол рта, когда я высказал свое предложение.

– Джеймсон, вы думаете, что тот профессор – это то, что нужно?

Я не стал преуменьшать своего мнения о Кеннеди. Я бы рассказал о деле Флетчера, не будь оно секретным, так что я сообщил лишь о деле Прайса и показал ему копию телеграммы. Она решила вопрос.

– Сможете привести его сюда этим же вечером? – спросил полицейский.

Я поспешил к телефону и наконец разыскал Крейга в его лаборатории, и менее чем через час был с ним в полиции.

– Это очень непонятное расследование, профессор Кеннеди, все это дело Керра Паркера, – сразу же начал инспектор. – Вот брокер, сильно интересовавшийся мексиканским каучуком. Казалось, что он хорош: плантация как раз в том же месте, где и «Рабер-Траст». Также он расширял свои интересы в области прибрежных пароходных линий. Другой связанный с ним человек активно участвовал в железнодорожном проекте линии из США в Мексику. И пароходы, и поезда перевозили резину, масло, медь и невесть что еще в другие регионы. Здесь, в Нью-Йорке, они скупали акции, заняв деньги у контролируемых ими же трастовых компаний. Это распространенная схема, полагаю, вы читали о ней. Также вы должны были читать о том, что они конкурировали с группой капиталистов, известных как «Система».

А затем на рынке началась депрессия. Появились слухи о слабости трастовых компаний; они коснулись их обоих. А «Система» показала, что поддерживает рынок. Но проблемы в компаниях продолжились. Кто знает, что будет после сегодняшних событий: трудности либо усилятся, либо компании все выдержат. Хорошо, что когда все произошло, рынки были уже закрыты.

Керр Паркер был окружен людьми, вовлеченными в его схему. Они проводили «военный совет» в кабинете дирекции. Внезапно Паркер встал, побрел к окну и упал. К тому моменту, когда доктор добрался до него, он был уже мертв. Предпринимались все усилия, лишь бы сохранить спокойствие. Было сказано, что он покончил с собой. Но кажется, что газеты не поверили в самоубийство. Как и мы. Работающий с нами коронер держит рот на замке и ничего не скажет до самого дознания. Профессор Кеннеди, это из-за того, что первый же полицейский, оказавшийся на месте выяснил: Керр Паркер был убит.

Теперь самая удивительная часть рассказа. Двери в офисы по обе стороны все это время были открыты. В каждом из офисов было много людей. Было обычное щелканье пишущих машинок, гудение телеграфного аппарата, печатавшего последние биржевые новости, гул разговора. У нас есть сколько угодно свидетелей, но никто из них не знает о выстреле, не видел дыма, не слышал шума и не находил оружия. Но все же – на моем столе пуля тридцать второго калибра. Сегодня медик вынул ее из шеи и передал нам.

Кеннеди потянулся за пулей и какое-то мгновение задумчиво вертел ее в пальцах. По-видимому, одна из ее сторон столкнулась с костью и была примята. Вторая сторона была идеально гладкой. Кеннеди достал лупу и внимательно осмотрел пулю со всех сторон. Я с тревогой смотрел на его лицо и заметил, что он очень увлечен и очень взволнован.

– Необычно, весьма необычно, – говорил он сам себе, переворачивая пулю то так, то этак. – Куда, вы сказали, попала пуля?

– В мясистую часть шеи, за ухом, чуть выше воротника. Сильного кровотечения не было. Думаю, она поразила основание мозга.

– Не задев ни воротник, ни волосы?

– Не задев, – ответил инспектор.

– Я думаю, что мы сможем взять убийцу; инспектор, я думаю, что мы сможем добиться и его осуждения на основании доказательств, которые я получу, исследовав пулю в моей лаборатории.

– Совсем как в книжке, – недоверчиво протянул инспектор, покачав головой.

– Возможно, – улыбнулся Кеннеди. – Но и для полиции останется достаточно работы. У меня есть лишь ниточка к личности убийцы. Но чтобы следовать по ней, потребуется задействовать целую организацию. Теперь, инспектор, не уделите ли время на то, чтобы пойти со мной в офис Паркера и снова все там пересмотреть? Вне всяких сомнений, там мы сможем найти что-нибудь еще.

– Конечно, – ответил О`Коннор, и мы отправились на место в одном из автомобилей полиции.

Мы обнаружили, что кабинет охраняет один из полицейских, а в это же время за пределами кабинета доверенный клерк Паркера и еще несколько ассистентов продолжали работать, пусть и в благоговейной манере. Той ночью и во многих других офисах на Уолл-стрит кипела паническая работа, но ни в одном из них для нее не было больших оснований, чем здесь. Позже я узнал, что упорство этого доверенного клерка спасло ту небольшую часть его имущества, которая досталась его вдове. Никто никогда и не узнает, что он сумел сохранить для остальных клиентов фирмы. Так или иначе, Джон Дауни понравился мне с того самого момента, когда я был представлен ему. Мне он показался типичным доверенным клерком – из тех, кто может хранить секреты стоимостью в миллионы долларов.

Увидев инспектора, дежурный полицейский коснулся фуражки, а Дауни поспешил предоставить себя к нашим услугам. Было ясно, что убийство озадачило его, и он хотел бы, чтобы мы раскрыли это дело.

– Мистер Дауни, – начал Кеннеди, – насколько я понимаю, вы присутствовали во время печальных событий.

– Да, сэр, я сидел здесь, прямо за столом, – ответил тот, выдвигая стул. – Вот так.

– Вы можете вспомнить, что делал мистер Паркер, когда его застрелили? Вы можете… занять его место и показать нам, что произошло?

– Да, сэр, – ответил Дауни. – Он сидел здесь, во главе стола. Мистер Брюс, его компаньон, сидел справа от него; я сидел слева. У инспектора есть список остальных присутствовавших. Дверь справа была открыта, в том помещении была миссис Паркер и некоторые другие леди…

– Миссис Паркер? – переспросил Кеннеди.

– Да. Как и у многих других брокерских фирм, у нас есть комната для леди. Среди наших клиентов много леди. Мы заботимся об их удобстве. Я помню, что в то время эти двери были открыты – все двери были открыты. Встреча не была секретной. Мистер Брюс как раз пошел к женщинам, думаю, для того, чтобы попросить их оставаться верными фирме – он просто виртуозно смягчает страхи клиентов, особенно женщин. Как раз перед этим я заметил, что группа женщин направилась в дальнюю часть комнаты – посмотреть вниз, на улицу, где стояла очередь вкладчиков, длинная очередь, думаю, доходившая до угла. Я как раз заполнил бланк, который нужно было передать в другой офис, и нажал кнопку под столом – вызвать посыльного. Мистер Паркер только что получил письмо экспресс-доставкой и выглядел сильно озадаченным. Нет, я не знаю, о чем там было написано. Внезапно я увидел, как он вздрогнул, неуверенно поднялся с места, хлопнул ладонью по затылку, пошатнулся – вот так – и упал на пол.

– Что происходило после?

– Ну, я бросился подымать его. Все смешалось. Припоминаю, как кто-то позади меня сказал: «Парень, возьми все эти бумаги со стола и отнеси их в мой кабинет, пока они не затерялись в суматохе». Думаю, это был голос Брюса. Затем кто-то сказал: «Отойдите, миссис Паркер упала в обморок». Но я не обратил особого внимания, поскольку советовал кому-то не вызывать врача по телефону, а спуститься на шестой этаж, где есть приемная врача. Я устроил мистера Паркера настолько удобно, насколько сумел. Я смог сделать не так уж много. Казалось, что он хочет что-то мне сказать, но он так и не смог заговорить. Он был парализован, по крайней мере, его горло было парализовано. Но, наконец, мне удалось разобрать что-то вроде: «Скажи ей, я не верю в скандал, я не верю». Но прежде чем он сообщил, кому именно это передать, он снова потерял сознание, а ко времени прибытия доктора он уже был мертв. Догадываюсь, что об остальном вы знаете не хуже меня.

– Вы не слышали, с какого направления был произведен выстрел?

– Нет, сэр.

– Ну, а как вы думаете, откуда стреляли?

– Это озадачивает меня, сэр. Единственное, что я могу предположить: выстрелили снаружи, из-за пределов офиса – возможно, это был потерявший деньги клиент, который хотел отомстить. Но здесь никто не слышал выстрела, ни в кабинете дирекции, ни в женской комнате.

– Насчет сообщения, – продолжил Кеннеди, проигнорировав то, что мне показалось самым важным в деле, а именно загадку бесшумной пули. – Вы не видели его, когда все окончилось?

– Нет, сэр. На самом деле я и позабыл о нем, и вспомнил лишь сейчас, когда вы попросили точно восстановить события. Нет, сэр, я ничего не знаю о нем. Не могу сказать, что тогда оно произвело на меня особое впечатление.

– Что делала миссис Паркер, когда пришла в себя?

– Ох, она расплакалась. Прежде я никогда не слышал, чтобы женщины так плакали. Конечно, к тому времени мистер Паркер был уже мертв. Мы с мистером Брюсом отвезли ее на лифте вниз – в ее машину. Появившийся к тому времени доктор сказал, что чем быстрее она окажется дома, тем будет лучше для нее же. Она была в истерике.

– Она сказала что-нибудь такое, что вы запомнили?

Дауни замешкал.

– Ну, в чем дело, Дауни? – подтолкнул его инспектор. – О чем она говорила, пока спускалась в лифте?

– Ни о чем.

– Рассказывайте. Я арестую вас, если вы не расскажете.

– Ни о чем, что касается убийства. Клянусь честью! – упорствовал Дауни.

Внезапно Кеннеди склонился над ним и выпалил:

– Значит, о письме.

Дауни был удивлен, но не настолько, как надеялся Кеннеди. Казалось, что он что-то обдумывал, и через мгновение он сказал:

– Не знаю, о чем это было, но чувствую, что обязан вам рассказать. Я слышал, как она сказала: «Удивлена, если он знал».

– И ничего больше.

– Ничего больше.

– Что произошло, когда вы вернулись?

– Мы вошли в женский отдел. Там никого не было. На стуле лежала скомканная дамская автомобильная накидка. Мистер Брюс подобрал ее. «Она принадлежит миссис Паркер», – сказал он. Он быстро сложил ее, а затем вызвал посыльного.

– Куда он ее отправил?

– Полагаю, к миссис Паркер. Адрес я не слышал.

Затем мистер Дауни провел нас по всем офисам. Я заметил, что Кеннеди внимательно заглянул в директорский кабинет через открытую дверь женского отдела. Он стал под таким углом, что, будь он убийцей, его бы смогли увидеть лишь те, кто сидел возле мистера Паркера. Окно на улицу было прямо перед ним, а позади него был тот стул, на котором была найдена автомобильная накидка.

Мы заглянули в личный кабинет Паркера, а затем потратили столько же времени на кабинет Брюса. Кеннеди искал письмо, но в обоих кабинетах он ничего не нашел, хоть и перерыл мусорную корзину Брюса. Даже после того, как он с большим трудом сложил несколько фрагментов порванной бумаги, похоже, они его не заинтересовали, и он снова переворошил мусор, и тут он заметил что-то, прилипшее к стенке корзины. Это было похоже на комок мокрой бумаги, им оно и оказалось.

– Странно, – сказал он, подобрав его. Затем он осторожно развернул его и сунул в карман. – Инспектор, можете одолжить на пару дней одного из полицейских? – спросил он, когда мы собрались уходить. – Этой ночью я хочу отправить его за город, а когда он вернется, мне, вероятно, тоже потребуются его услуги.

– Хорошо. Рили как раз такой человек. Вернемся в полицию, и я отправлю его вам на помощь.

Я снова увидел Кеннеди лишь следующим вечером. У нас в «Стар» был загруженный день. Тем утром, принимаясь за работу, мы ожидали увидеть, как обрушатся небеса финансового мира. Но без пяти десять, то есть перед открытием Фондовой биржи, наш человек на Брод-стрит телеграфировал нам новость:

Система вынудила Джеймса Брюса, партнера покойного Керра Паркера, продать ей железнодорожные, пароходные и каучуковые активы. При соблюдении этого условия, она обещает неограниченную поддержку рынка.

– Давление! – пробормотал редактор, спеша телефонировать в наборный цех, чтобы внесли исправления на первой странице, и таким образом опередить конкурирующие издания. – Ну, работа над этим шла уже две недели. Если «система» не контролирует что-либо, то оно и гроша не стоит. Так что нужно побыстрее отредактировать выпуск, тем более что касается бракоразводного процесса и трагедий... Алло, Дженкинс? Да, специальный выпуск. Измени заголовок. Поспеши, он вот-вот пойдет в печать.

– Думаете, это связано с делом Паркера? – спросил я.

– Я знаю это. «Керр Паркер & Со» играли на бирже средствами крупной группы женщин. Я так понимаю, что их возглавляет одна молодая леди с тициановской прической, хотя сама она редко посещает брокерские конторы. Кстати, у нее есть муж, с которым она до сих пор не развелась. Она из тех рискованных дельцов, и у нее на поясе целая коллекция скальпов руководителей воскресных школ. Говорят, она может заставить Брюса сделать все, что угодно. Он – ее последнее завоевание. У меня надежный источник, но пока я не проверил имена, даты и места, я, конечно, не осмелился бы отправить эту историю в печать. В ней говорится, что ее муж – приспешник «Системы», и сама она также работает в ее интересах. Потому-то все это дело так пошло ему на руку. Его жена завладела Брюсом, а получив влияние на него, она заставила его приударить за миссис Паркер. Это длинная история, и это еще не все. Дело в том, что они таким путем надеялись выудить у миссис Паркер информацию о каучуковом бизнесе, которой ее муж не спешил делиться даже с партнерами по фирме. Заговор был подробно и тщательно спланирован, и, полагаю, некоторые из заговорщиков увязли в нем довольно глубоко. Я бы хотел, чтобы у меня были все факты о личности этой рыжеволосой «мисс Макиавелли» – вот это было бы разоблачение! О, вот по телеграфу приходит и оставшаяся часть этой истории. И достоверный источник сообщает, что Брюс будет принят в Совет директоров. Что вы об этом думаете?

Так вот, откуда ветер дует: Брюс ухлестывал за миссис Паркер, а та выдала ему секреты мужа. Я мысленно увидел всю картину: Паркер получает от кого-то открывающую ему глаза записку, он испытывает скепсис, сидящий рядом Брюс замечает записку. Затем Паркер спешит в женский отдел и получает пулю. Но кто стрелял? Как бы то ни было, у меня появился еще один ключ.

* * *

Во время ужина Кеннеди не было ни в квартире, ни в лаборатории. Поэтому я начал испытывать беспокойство. Вскоре раздался звонок в дверь, и, открыв ее, я увидел мальчишку-посыльного с большим коричневым свертком в руках.

– Мистер Брюс здесь? – спросил он.

– Нет, он не… – начал было я, но спохватился и добавил: – Скоро он будет здесь. Можете оставить посылку.

– Это посылка, о которой он телефонировал. Его слуга просил передать, что им было трудно разыскать ее, но он думает, что все в порядке. Расходы – сорок центов. Распишитесь здесь.

Я расписался, чувствуя себя кем-то, вроде вора, и посыльный ушел. Я так и не смог понять, что все это значит.

Сразу же после этого я услышал шорох ключа в замке, и в квартиру вошел Кеннеди.

– Ваше имя Брюс? – спросил я.

– А? – ответил он. – Что-нибудь произошло?

Я указал на посылку. Кеннеди бросился к ней и развернул ее. Это было женская чесучовая автомобильная накидка. Кеннеди посмотрел сквозь нее на свет. Карман на правой стороне был обожжен, и в нем была дыра. Я ахнул, когда до меня дошло значение увиденного.

– Как вы смогли заполучить ее? – удивленно выдохнул я.

– Здесь на помощь приходит организация, – ответил Кеннеди. – Сегодня по моей просьбе полиция проверила все звонки из офиса Паркера, отследив каждый из них. Наконец, они нашли тот, что вел в квартиру Брюса. Ни один из них не был связан с домом миссис Паркер. Остальные были чисто деловыми и вполне удовлетворительно объяснялись. Я рассудил, что исчезновение автомобильной накидки связано именно со звонком в квартиру Брюса. Этой возможностью стоило воспользоваться, и я поручил Дауни позвонить слуге Брюса. Конечно, этот слуга узнал голос Дауни, так что он ничего не заподозрил. Предполагалось, что Дауни все знает о накидке во вчерашнем пакете. Он попросил прислать его сюда. И, как я вижу, схема сработала.

– Но, Кеннеди, вы думаете, что она… – я запнулся, глядя на прожженный карман.

– Пока не о чем говорить, – лаконично ответил профессор. – Но я буду благодарен, если вы сможете что-нибудь рассказать о записке, которую получил Паркер.

Я пересказал все, о чем утром говорил редактор. Кеннеди лишь приподнял бровь на какую-то долю дюйма.

– Я предполагал что-то в этом роде, – заметил он. – Я рад, что это подтвердилось, пусть даже слухами. Меня заинтересовала эта рыжеволосая юная леди. Не самое исчерпывающее описание, но это лучше, чем ничего. Любопытно, кто она? Прогуляемся по Бродвею, прежде чем я пойду в лабораторию? Хочу подышать свежим воздухом, чтобы привести свой ум в порядок.

Мы дошли до первого театра, когда Кеннеди хлопнул меня по спине.

– Джеймсон, она, конечно, актриса!

– Кто? Кеннеди, что это с вами? Вы с ума сошли?

– Рыжая – она должна быть актрисой. Разве ты не помнишь ту рыжую девушку из «Каприза»? Она еще пела «Мэри, Мэри, все наоборот». Ее сценический псевдоним – Фиби ла Неж. Ну, если в деле участвует именно она, то я не думаю, что она будет выступать этим вечером. Давай узнаем в кассе.

Она не выступала, но я не мог понять, какое это имеет значение, что я и высказал.

– Ах, Уолтер, детектив из тебя никакой. Тебе не хватает интуиции. Хотя иногда я думаю, что мне тоже ее не хватает. Почему я раньше не подумал об этом? Разве ты не знаешь, что она – жена Адольфуса Гессе, самого азартного биржевого игрока в «Системе»? Нужно было лишь сложить два и два, и все тут же стало ясно. Чем плоха гипотеза о том, что инструментом «Системы» стала рыжая девушка, муж которой так сильно связан с делами этой группы? Я должен добавить ее в список подозреваемых.

– Но вы же не думаете, что это она стреляла? – спросил я, в то же время питая надежду, что Кеннеди кивнет в ответ.

– Ну, – сухо ответил он, – никто не должен допускать, чтобы между ним и истиной стояла предвзятая гипотеза. Я сделал предположение. Оно может быть верным, но может и не быть. В любом случае, она подходит к делу. А если это не так, я должен быть готов выдвинуть новую версию, вот и все.

Вернувшись, мы отправились в лабораторию. Там Рили, человек инспектора, уже нетерпеливо дожидался Кеннеди.

– И как, повезло? – спросил Кеннеди.

– У меня есть список покупателей револьверов этой разновидности, – ответил тот. – Мы обошли все оружейные магазины города, которые закупают их на фабрике, и я смог бы в течение суток достать почти любой из этих револьверов, конечно, при условии, что они не спрятаны и не уничтожены.

– Почти любой из них – этого мало, – заметил Кеннеди. – Нужны все, если только…

– То имя в списке, – хрипло шепнул Рили.

– О, тогда все в порядке, – весело ответил Кеннеди. – Рили, вы просто чудесно работаете. Я хочу, чтобы вы сделали еще одно. Мне нужен образец бумаг из столов каждого из этих людей.

Он протянул полицейскому свой «список подозреваемых». В нем были перечислены все, хоть как-нибудь связанные с делом.

Рили неуверенно изучил его и задумчиво почесал подбородок.

– Мистер Кеннеди, это уже сложнее. Сэр, видите ли, для этого потребуется попасть во множество самых разных домов и квартир. И вы не хотите сделать это открыто, не так ли, сэр? Конечно, нет. Но как же тогда мы сможем проникнуть туда?

– Рили, вы выглядите вполне приятным молодым человеком, – сказал Кеннеди. – Думаю, при необходимости вы смогли бы понравиться горничной. Или найти подходящего патрульного, если только он еще не вхож на кухню. Для того, чтобы получить образцы бумаги, есть дюжины методов.

– О, я как раз такой сердцеед, сэр, – ухмыльнулся Рили. – Когда нужно проделать что-то в этом духе, я просто мастак зубы заговаривать. Будьте уверены – утром у меня уже будет несколько образцов.

– С утра первым делом принесите их мне, даже если у вас будет всего несколько листов, – велел Кеннеди, и Рили удалился, поправляя галстук и начищая рукавом шляпу.

– А сейчас, Уолтер, также извини меня, – сказал Кеннеди. – Мне нужно еще многое сделать, и я появлюсь в нашей квартире очень поздно… или очень рано, если дело затянется до утра. Но я чувствую, что держу эту тайну мертвой хваткой. Если завтра я вовремя получу эти бумаги от Рили, то приглашу тебя и еще несколько человек на грандиозное вечернее представление. Не забывай. Не планируй ничего на вечер. Это будет крупная история.

* * *

Когда в начале следующего вечера я вернулся, лаборатория Кеннеди была ярко освещена. Гости прибывали один за одним. Очевидно, что им не особо хотелось наносить этот визит, но поскольку приглашения на него они получили от самого коронера, им ничего не оставалось, кроме как прийти. Профессор вежливо принял каждого из них и рассадил их по местам, словно группу студентов. Инспектор и коронер сели позади. Миссис Паркер, мистер Дауни, мистер Брюс, я и мисс ла Неж сели в вышеприведенном порядке на узкие и неудобные стулья, обычно использовавшиеся студентами на лекциях.

Наконец, Кеннеди был готов начать. Он устроился за длинным столом, которым он обычно пользовался для демонстраций перед классом.

– Леди и джентльмены, я cобираюсь сделать нечто необычное, – начал он. – Но, как вы знаете, эта ужасная тайна совершенно сбила с толку полицию и коронера, так что они попросили меня попытаться прояснить в нем хоть что-нибудь. Начну с того, что я должен отметить: раскрытие преступления вроде этого ничем не отличается от поиска научной истины. Узнать секреты людей – это почти то же, что узнать секреты природы. Все это своего рода детективная работа. Методы распутывания преступлений подобны, вернее, должны быть подобны методам, которые используются для выяснения научной истины. Косвенные улики должны быть рассортированы, а затем нужно найти мотив. Я собрал факты. Но было бы неправильно забывать о мотивах и удовлетворяться простыми фактами. Так никого не убедить и не осудить. Другими словами, косвенные улики должны привести к подозрению, а подозрение должно быть подтверждено фактами. Я надеюсь, что каждый из вас сможет внести вклад в установление истины об этом печальном происшествии.

Даже когда Кеннеди перестал говорить, напряжение не уменьшилось. А профессор тем временем начал устанавливать на конце стола маленькую мишень. Казалось, что мы сидим на пороховой бочке, которая в любой момент может взорваться. По крайней мере, я чувствовал напряжение до того сильно, что лишь после того, как Кеннеди снова заговорил, я смог заметить, что мишень покрыта толстым слоем какого-то вещества вроде замазки.

Сжав в руке пистолет тридцать второго калибра и прицелившись в мишень, Кеннеди поднял со стола большой кусок грубой ткани и поместил ее над дулом пистолета. Затем он выстрелил. Пуля пролетела сквозь ткань и попала в цель. Профессор вытащил ее при помощи перочинного ножа.

– Я сомневаюсь, что даже инспектор знает что когда свинцовая пуля пробивает ткань, в большинстве случаев плетение этой ткани отпечатывается на пуле – иногда отчетливо, иногда слабее.

Кеннеди взял лоскут батиста и прострелил его.

– Как я уже сказал, на каждой свинцовой пуле отпечатываются следы пробитой ткани, их можно увидеть, даже если пуля вошла глубоко в тело. Узор стирается, только когда пуля попадает в кость или другой твердый объект. Но даже в таком случае, если сплющивается только часть пули, то на оставшейся ее поверхности можно увидеть узор ткани. Грубая ткань, такая, как хлопковый бархат, или домотканая, которую использовал я, оставит на пуле хорошо заметный след. Но след оставит даже тонкий батист, на дюйм которого приходится всего сто нитей. Свой след оставляют даже такие предметы, как пальто, рубашка и майка, но в нашем деле нет нужды беспокоиться из-за этого. Здесь у меня кусочек чесучового шелка, отрезанный от женской автомобильной накидки. Я выстрелил через него. Затем я сравнил пулю с другими и с той, что извлечена из шеи мистера Паркера. Я обнаружил, что следы на фатальной пуле точно совпадают со следами на пуле, прошедшей через чесучовую накидку.

Теперь я проведу другой опыт. В деле фигурирует некая записка. Мистер Паркер читал ее в то время, когда был застрелен. Я не смог получить эту записку, по крайней мере в пригодном для чтения виде. Но в некой корзине для бумаг была влажная бумажная масса. Она была изрезана, размочалена и, возможно, пережевана; возможно, она была пропитана водой. В том кабинете была раковина. Чернила стерлись, и, конечно, ее было не прочесть. Это было настолько необычно, что я сразу же предположил, что это остатки искомой записки. В обычных обстоятельствах она была бы бесполезна и не смогла бы стать ключом к чему-либо. Но современная наука не готова позволять ей стать бесполезной.

Исследование под микроскопом показало, что это необычная льняная бумага, и я сделал много фотографий ее волокон. Все они были сходными. Также у меня здесь много фотографий волокон других бумаг – они скопились за время исследования вопроса. Как вы можете увидеть, ни на одной из них не запечатлены подобные волокна, так что мы можем сделать вывод об их уникальности. При помощи полиции я смог достать образцы бумаг всех, связанных с этим делом. Вот фотографии волокон от различных бумаг, и среди них лишь одна соответствует волокнам от влажной бумажной массы, найденной в мусорной корзине.

Чтобы никто не сомневался в точности данного метода, я могу привести в пример случай, когда в Германии был арестован человек, обвиненный в краже государственных облигаций. Его не обыскали сразу же. Не было никаких улик кроме того, что под окном его камеры нашлось много шариков из жеванной бумаги. Был использован данный метод сравнения волокон с волокнами из бумаги для облигаций, и в итоге тот человек был осужден за кражу облигаций. Думаю, нет нужды добавлять – в нашем случае мы знаем, кто…

В этот момент напряжение возросло настолько, что нервы перестали выдерживать. Сидевшая рядом со мной мисс ла Неж невольно подалась вперед. Она хрипло прошептала:

– Они заставили меня сделать это; я не хотела. Но дело зашло слишком далеко. Я не могла видеть, как он теряется у меня на глазах. Я не хотела, чтобы она заполучила его. Кратчайший способ заключался в том, чтобы рассказать обо всем миссис Паркер и остановить все это. Я смогла придумать только этот способ остановить происходящее между женой другого мужчины и человеком, которого я любила сильнее, чем собственного мужа. Профессор Кеннеди, Бог знает, как это все…

– Сударыня, успокойтесь, – мягко прервал ее Кеннеди. – Успокойтесь. Что сделано, то сделано. Правда должна стать известна. Будьте спокойны. Ну, – продолжил он после того, как прошла первая вспышка чувств, и мы снова стали казаться спокойными, – мы еще ничего не сказали о самой таинственной черте этого дела – выстреле. Убийца смог спрятать оружие в кармане или складках этой накидки, – Кеннеди поднял автомобильную накидку, демонстрируя пулевое отверстие, – и у него или у нее получилось незаметно выстрелить. Удалив и спрятав пистолет, после этого он избавился от еще одной важной улики. Этот человек мог использовать патрон с бездымным порохом, как у меня, а накидка скрыла бы вспышку от выстрела. Так что дыма не было бы. Но ни эта накидка, ни даже плотное одеяло не смогли бы заглушить звук выстрела.

Что же думать? Только одно. Я часто задавался вопросом, почему это не было сделано раньше. Фактически, я ждал – когда же это произойдет. Существует изобретение, позволяющее почти безнаказанно убить человека среди бела дня в любом месте, где хватает шума, достаточного, чтобы скрыть небольшой щелчок и свист пули в воздухе.

Я имею в виду небольшое устройство, изобретенное в Хартфорде. Я надеваю его на дуло пистолета тридцать второго калибра – того, которым я пользовался до сих пор. Теперь, мистер Джеймсон, вы сядете за пишущую машинку и напечатаете что-нибудь достаточно длинное – лишь бы клавиши щелкали. Инспектор изобразит шум от биржевого телеграфного аппарата. Итак, мы готовы. Я накрыл пистолет тканью. Я бросаю вызов всем в этой комнате: можете ли вы назвать точный момент, когда именно я выстрелил? Я мог бы застрелить любого из вас, и непосвященный в тайну посторонний человек никогда бы не подумал на меня. В какой-то степени я воспроизвел условия, в которых раздался тот выстрел.

Убедившись в особенностях этого дела, я тут же отправил в Хартфорд человека, который был должен встретиться с тем изобретателем. Он получил от него список всех нью-йоркских дилеров, закупивших эти устройства. Также этот человек проследил каждую продажу у этих дилеров. Он еще не нашел оружие, но сейчас он получил ордер на обыск во всевозможных местах, где подозреваемый мог спрятать оружие. Одно из причастных к этому делу лиц недавно приобрело глушитель для револьвера тридцать второго калибра, и я предполагаю, что во время убийства Керра Паркера у него было и оружие, и глушитель.

Кеннеди триумфально завершил свою речь, его голос стал высоким, а глаза сверкали. Но, судя по всему, ни у кого из присутствующих сердце не дрожало. У кого-то из них был удивительный запас самообладания. У меня даже промелькнула мысль, что на этот раз Кеннеди мог ошибиться.

– Я ожидал подобной кульминации, вернее, ее отсутствия, – спустя мгновение продолжил он. – Я к этому готов.

Он коснулся звонка, и дверь в соседнюю комнату раскрылась. К нам вошел один из студентов Кеннеди.

– Уайтинг, у вас есть запись?

– Да, профессор.

– Я могу сказать, что все ваши стулья снабжены проводкой таким образом, чтобы передавать вспышки любых внезапных и неожиданных эмоций на специальный индикатор в соседней комнате. Хотя эмоции и можно скрыть от глаз, даже таких, как мои, но, тем не менее, они выражаются в увеличении физического давления на подлокотники кресел. Я часто провожу этот тест со студентами на занятиях по психологии. Леди и джентльмены, вам нет нужды снимать руки с подлокотников – тест уже окончен. Уайтинг, что он показал?

Студент зачитал записи, сделанные им в соседней комнате. Во время демонстрации пулевых отверстий на накидке миссис Паркер испытывала сильные эмоции, как и мистер Брюс. Показания индикаторов у остальных из нас не выдавали ничего необычного. Отметки мисс ла Неж показали всплеск эмоций во время отслеживания записки к Паркеру; мистер Брюс волновался почти так же сильно; миссис Паркер и Дауни – незначительно. Все записи выражались в кривых линиях на графике, нарисованном обычной ручкой. Студент просто отмечал на нем, что происходило в комнате в то или иное время.

– При упоминании бесшумного оружия, – отметил Кеннеди, склонившись над записями, в то время как студент на что-то ему указывал, а мы подались вперед, чтобы уловить его слова, – кривые мисс ла Неж, миссис Паркер и мистера Дауни отклонились от нормы, но в пределах естественного. Все они будто впервые о чем-то узнали, так что чувствовали любопытство, но не страх. А кривая мистера Брюса показала высокое волнение и…

Я услышал металлический щелчок и резко оглянулся. Это был инспектор Барни О`Коннор – он шагнул вперед и вынул наручники.

– Джеймс Брюс, вы арестованы, – объявил он.

В моей голове, да и, думаю, не только в моей, промелькнула мысль о совсем другом стуле, также подсоединенном к электрическим проводам.

III. Бактериологический детектив

Кеннеди увлекся написанием лекции о химическом составе бактериальных токсинов и антитоксинов. Для меня эта тема была так же далека, как Камчатка, но для Кеннеди она была так же близка, как Бродвей или Сорок вторая улица.

– И впрямь, чем больше думаешь о том, какие возможности упускают современные преступники, тем удивительнее это выглядит, – заметил он, отложив авторучку. – Почему они прибегают к пистолетам, хлороформу и синильной кислоте, когда вокруг столько всевозможных методов?

– Старина, бросьте, – беспомощно ответил я. – К счастью, им недостает воображения. Надеюсь, они не воспользуются вашей подсказкой. Во что превратится моя работа, если они примутся за все это? Как тогда написать по-настоящему драматичную статью для «Стар»? «Пунктирная линия указывает на маршрут фатального микроба. Крестом отмечено место, в котором его атаковал антитоксин». Ха-ха! Крейг, желтая пресса из этого ничего не выжмет.

– Уолтер, как по мне, так это вершина драматизма – более трагичная, чем выстрел в человека. Палить из пистолета или перерезать горло может любой дурак, а чтобы идти в ногу со временем, нужны мозги.

– Может, и так, – заметил я, возвращаясь к чтению, а Кеннеди продолжил написание своей лекции.

Я упомянул об этом разговоре, посчитав, что он будет хорошим началом рассказа и откроет новую сторону удивительных исследований Кеннеди. Бактериями Крейг интересовался так же сильно, как и химией, а этот рассказ повествует как раз о бактерии.

Вероятно, прошла четверть часа, прежде чем раздался звонок в дверь. Представьте мое удивление, когда, открыв дверь, я увидел крохотную фигурку самой очаровательной молодой леди, скрывавшейся за вуалью. Она была практически на грани истерики, что заметил даже такой тупица, как я.

– Профессор Кеннеди здесь? – спросила она.

– Да, мэм, – ответил я, открывая дверь в наш кабинет.

Она подошла к профессору и повторила вопрос.

– Я профессор Кеннеди. Будьте любезны, садитесь, – ответил он.

Присутствие леди в нашей квартире было чем-то новым, и я вместо того, чтобы исчезнуть, принялся поправлять мебель и открывать окна, выветривая запах застарелого табака.

– Меня зовут Эвелин Бисби, – начала девушка. – Профессор Кеннеди, я слышала, что вы мастер разгадывать сложные загадки.

– Вы мне льстите. Кто сказал вам такую глупость?

– Друг, слышавший о деле Керра Паркера.

– Прошу прощения, – вставил я, – мне не хочется мешать. Думаю, мне лучше уйти. Я вернусь через час-другой.

– Пожалуйста, мистер Джеймсон… вы ведь мистер Джеймсон, разве не так?

Я удивленно поклонился.

– Если это возможно, я бы хотела, чтобы вы остались и выслушали мой рассказ. Мне сказали, что вы с профессором Кеннеди всегда работаете вместе.

Настала моя очередь смутиться от комплимента.

– Со мной говорила миссис Флетчер из Грейт-Нек, – пояснила девушка. – Я считаю, что профессор Кеннеди оказал Флетчерам огромную услугу, хотя и не знаю, в чем она заключалась. Как бы то ни было, я пришла к вам с собственным делом – у меня нет надежды справиться с ним, если только вы не согласитесь помочь. Если профессор Кеннеди не сможет разрешить его… ну, думаю, тогда и никто другой не сможет.

Она сделала небольшую паузу, а затем продолжила:

– Вне всяких сомнений, на днях вы читали о смерти моего опекуна.

Конечно, мы читали. Да и кто мог не знать о том, что Джим Бисби, калифорнийский нефтяной магнат, внезапно умер от брюшного тифа? Это произошло в частной клинике доктора Белла, куда его увезли из его великолепной квартиры на Риверсайд-драйв. В свое время мы с Кеннеди обсуждали это происшествие. Мы обратили внимание на искусственность двадцатого века: у людей больше не было домов, у них были квартиры, заметил я. Даже их болезни протекали по-новому – теперь они умирали не в своей постели, а, по сути, нанимали для этого специальное помещение. А потом еще одно – для проведения похоронных ритуалов. Просто удивительно, что могилы пока еще не берут в аренду. Все это часть традиций, сломленных двадцатым веком. Да, мы знали о смерти Джима Бисби. Но в ней не было ничего загадочного. Это была типичная смерть в начале двадцатого века, в большом, искусственном городе – одинокая смерть старика, окруженного всем, что только можно было купить за деньги.

Читали мы и о его подопечной – прекрасной мисс Эвелин Бисби, приходившейся покойному дальней родственницей. Так как из-за духоты и волнения она наконец подняла вуаль, мы с интересом посмотрели на нее. По крайней мере, я был уверен, что к этому времени даже Кеннеди позабыл о своей лекции о токсинах.

– В смерти моего опекуна было что-то такое, что следует расследовать, – начала она дрожащим голосом. – Возможно, это всего лишь женские страхи, но… но… я пока что не говорила об этом ни с кем, кроме миссис Флетчер. Как вы должно быть знаете, мой опекун провел лето в своем загородном доме – Бисби-холле, в Нью-Джерси. Около недели назад он внезапно вернулся оттуда. Наши друзья подумали, что возвращение в город еще до окончания лета – всего лишь странная прихоть, но это было не так. За день до возвращения опекуна его садовник заболел брюшным тифом. И мистер Бисби решил вернуться в город на следующий день. Представьте его ужас, когда на следующее утро болезнь свалила его камердинера. Конечно, он немедленно приехал в Нью-Йорк, затем телеграфировал мне в Ньюпорт, и мы вместе открыли его квартиру в стиле Людовика XV.

Но на этом ничего не закончилось. Болезнь сражала слуг Бисби-холла одного за другим, пока не слегло пятеро из них. А затем последовал последний удар – мистер Бисби стал следующей жертвой, пусть и в Нью-Йорке. Меня это до сих пор не коснулось. Но кто знает, сколько это будет продолжаться? Я так напугана, что после возвращения не ела в квартире. Если я испытываю голод, то выбираюсь в какой-нибудь отель – всякий раз в другое место. Я не пью никакой воды, пока тайком не вскипячу ее на газовой горелке у себя в комнате. Я трачу галлоны дезинфицирующих и бактерицидных средств, но все равно не чувствую себя в безопасности. Даже врачи не могут избавить меня от страхов. После смерти опекуна я стала чувствовать, что, возможно, все окончилось. Но нет. Этим утром заболел еще один слуга из числа прибывших на прошлой неделе, и врач снова диагностировал тиф. Стану ли я следующей? Или это просто глупый страх? Почему болезнь преследует нас и в Нью-Йорке? Почему она не осталась в Бисби-холле?

Не думаю, что я когда-либо видел кого-то, более охваченного ужасом, невидимым и смертельным страхом. И впечатление усиливалось от того, что страдала такая привлекательная девушка, как Эвелин Бисби. Слушая ее, я чувствовал, как ужасно испытывать подобный страх. Каково это – оказаться преследуемым болезнью? Тифом? Если бы это была какая-то огромная, но осязаемая опасность, я был бы рад противостать ей просто ради улыбки такой женщины, как эта. Но дать отпор этой опасности могли только знания и терпение. Я инстинктивно обернулся к Кеннеди, так как у меня не было ни одной мысли.

– Вы подозреваете, что кто-то мог стать причиной этой эпидемии? – спросил он. – Пока что я могу сказать, что у меня сложились две теории – одна совершенно естественная, а вторая – чудовищная. Расскажите мне обо всем.

– Я ожидала получения наследства в миллион долларов. А этим утром адвокат мистера Бисби, Джеймс Денни, проинформировал меня о том, что было составлено новое завещание. В нем также говорится о миллионе, но остальные средства достанутся не благотворительным организациям, работой которых был заинтересован опекун. Они пойдут на создание фонда «Школы ремесел Бисби», единственным попечителем которого является мистер Денни. Конечно, я не так уж много знала об интересах опекуна, пока он был жив, но мне кажется странным, что все так резко переменилось. Кроме того, новое завещание сформулировано так, что если я умру бездетной, то мой миллион также достанется этой школе. Это не перестает меня удивлять.

– Почему вы удивляетесь, и какие еще у вас есть причины для удивления?

– Ох, я не могу объяснить. Возможно, это всего лишь глупая женская интуиция. Но в течение последних дней я много думала о болезни опекуна. Она была такой странной. Ведь он всегда был так осторожен. Да и, как вы знаете, у богатых не бывает брюшного тифа.

– У вас нет причин предполагать что он умер не от тифа?

– Нет, – помедлив, ответила девушка. – Но если бы вы знали мистера Бисби, то вы тоже подумали бы, что все это странно. Он ужасно боялся инфекции. Его квартира и загородный дом были образцовыми. Ни один санаторий не мог похвастаться такой же чистотой. Как шутили друзья, он вел антисептический образ жизни. Может, я глупа, но этот ужас подступает ко мне ближе и ближе… Мне бы хотелось, чтобы вы занялись этим делом. Пожалуйста, успокойте меня, убедившись, что в этом нет ничего противоестественного.

– Мисс Бисби, я помогу вам. Завтра вечером я хочу съездить в Бисби-холл. Напишете ли вы верительное письмо, снабдив меня полномочиями все там исследовать?

Я никогда не забуду, с какой благодарностью она пожелала нам доброй ночи, после того как получила такое обещание от Кеннеди.

В течение часа после ухода девушки Кеннеди сидел, закрыв глаза. Затем он внезапно вскочил.

– Уолтер, – сказал он, – давай навестим клинику доктора Белла. Я знаком со старшей медсестрой. Возможно, там мы узнаем что-нибудь новое.

* * *

Сидя в приемной с толстыми восточными коврами и мебелью красного дерева, я вспомнил о нашей беседе, с которой и начался этот рассказ.

– Кеннеди, вы были правы! – воскликнул я. – Если в ее мыслях о микробах есть что-то этакое, то это очень драматично! Обычный преступник на такое не способен.

Сразу после этого к нам вышла старшая медсестра в безупречной униформе – крупная женщина, дышавшая свежестью, бодростью и стерильностью.

Нам было оказано полное содействие. В общем-то, скрывать было нечего. Наш визит положил конец моим подозрениям о том, что Джим Бисби мог отравиться лекарствами из больницы. График его температуры и рассказ медсестры были убедительны. У него и в самом деле был брюшной тиф, и дальнейшее расследование ни к чему не привело.

Вернувшись в квартиру, Кеннеди принялся упаковывать чемодан, собирая необходимые для путешествия вещи.

– Уолтер, завтра я собираюсь в Бисби-холл. На несколько дней. Если тебе это будет удобно, то я хотел бы рассчитывать на твою помощь.

– Крейг, сказать по правде, я боюсь туда ехать.

– Не стоит. Сначала я собираюсь к военным на Говернорс,[5] чтобы сделать себе прививку от брюшного тифа. Затем я подожду несколько часов – чтобы она успела подействовать. Насколько я знаю, это единственное место в городе, где можно сделать такую прививку. Было бы лучше сделать три прививки, но хватит и одной.

– Точно?

– Я уверен в этом.

– Хорошо, Крейг. Я еду.

* * *

Следующим утром на армейской базе мы без проблем получили вакцину. В то время продолжалась работа по иммунизации нашей армии, и несколько тысяч солдат в разных частях страны уже были вакцинированы с наилучшими результатами.

– Много ли гражданских проходят вакцинацию? – спросил Кеннеди у военного врача майора Кэррола.

– Немного, так как об этом мало кто слышал.

– Полагаю, вы ведете записи.

– Только их имена – мы не можем проследить за гражданскими, чтобы убедиться, как действует препарат. Но когда люди приходят к нам (как вы и мистер Джеймсон сейчас), мы готовы привить их. Медицинский корпус исходит из того, что если что-то хорошо для армии, то оно хорошо и для гражданских. И пока гражданские к нам обращаются лишь изредка, мы готовы делать вакцинацию за плату, покрывающую себестоимость препарата.

– Позволите ли вы мне взглянуть на список?

– Конечно. Через мгновение вы сможете посмотреть на него.

Кеннеди с любопытством взглянул на список фамилий, вынул блокнот, сделал в нем запись и вернул список Кэрролу.

– Спасибо, майор.

* * *

Бисби-холл был прекрасным местом, располагаясь в центре большого парка, размер которого измерялся даже не акрами, а целыми квадратными милями. Но Крейг не собирался останавливаться там – он уже договорился о проживании в соседнем городке, в нем же мы должны были и столоваться. Когда мы приехали, было уже поздно, и ночь мы провели беспокойно – из-за побочного действия прививки. Оно было не хуже, чем легкий приступ гриппа, и наутро мы снова были в полном порядке – острая фаза прошла. К тому же я чувствовал себя в относительной безопасности.

Городок был обеспокоен из-за эпидемии в Бисби-холле, и если я недоумевал, зачем я здесь нужен Крейгу, то вскоре мое любопытство было удовлетворено. Он заставил меня обойти городок и деревню в поисках любых слухов о брюшном тифе в этой местности. Я сделал центром своей деятельности местную еженедельную газету, редактор которой оказался очень услужлив. Он позволил мне прочесть все поступавшие к нему местные сообщения. В них говорилось о рождении телят и жеребят, о строительстве новых изгородей и амбаров, человеке, напившемся до смерти, а также о заболеваниях в этой местности. Их список был не длинным, но очень разнородным. После того как я, по указанию Кеннеди, отследил заболевания, выяснилось, что они не говорят ни о чем, кроме того, что они никак не связаны с эпидемией в Бисби-холле.

Кеннеди тем временем был очень занят. Он взял микроскоп, стеклянные пластинки, пробирки, химикаты и не знаю что еще – у него не было времени на то, чтобы посвятить меня во все тайны. Он проверил воду из всех источников и водохранилищ, а также молоко от коров; он попытался выяснить, что за еда поступала сюда извне, хотя такой почти не было – Бисби-холл был практически самообеспечивающимся. Ничто не осталось без его внимания.

Когда я вечером вернулся к профессору, он был явно озадачен. И я не думаю, что мой отчет уменьшил его недоумение.

– Насколько я понимаю после целого дня работы, осталось только одно, – сказал он. – Джим Бисби никогда не пил воды из собственного колодца. Он всегда пил бутилированную воду – она поступает сюда из штата Нью-Йорк, где у него есть замечательный горный источник. Я проверил несколько непочатых бутылок из имения, но они безупречны. Ни в одной из них не было ни следа кишечной палочки. Потом мне пришло в голову, что это совсем не то, чем мне нужно было заниматься. Я должен был протестировать пустые бутылки. Но таких там не было. Мне сказали, что вчера их отправили на склад, чтобы сдать их обратно – к источнику. Надеюсь, это еще не произошло. Давай поедем и посмотрим, там ли еще они.

Кладовщик уже уходил, но, узнав, что мы пришли из Бисби-холла, позволил нам осмотреть бутылки. Они были закупорены и хранились в надежно защищавших их деревянных ящиках. Кеннеди осмотрел их при свете станционной лампы через карманную лупу и успокоился, лишь убедившись, что бутылки никто не трогал, после того как их поместили в ящики.

– Вы позволите мне позаимствовать на ночь несколько бутылок? – спросил он. – Даю вам слово, что завтра верну их в целости и сохранности. Если необходимо, я оставлю расписку.

Начальник склада неохотно уступил, после того как Кеннеди вынул небольшую зеленую банкноту. Мы с Крейгом осторожно перенесли бутылки в двуколку и отправились в наш отель. Ротозеи очень позабавились, наблюдая за тем, как мы едем с множеством пятигаллонных бутылок, но, выполняя поручения Крейга, я давно перестал бояться общественного мнения.

В номере отеля мы проработали до глубокой ночи. Крейг осторожно протирал дно и бока каждой бутылки, используя кусочек ватки на длинной проволоке. Затем он выжимал из ватного тампона воду на стекляшку, смазанную агар-агаром, это такие японские водоросли, в которых быстро размножаются микробы. Затем он поместил стекляшки в сушильную печь вместе со спиртовой горелкой и оставил их там на ночь при сильной жаре.

Как я заметил, Кеннеди старался не прикасаться ни к одной из бутылок снаружи. Ну а я не прикоснулся бы к ним ни за что на свете. На самом деле я стал до того нерешителен, что опасался трогать что угодно. Я боялся даже дышать, хоть и понимал, что в этом нет ничего опасного. Тем не менее Крейг стал так осторожен вовсе не из-за страха перед микробами. В тусклом свете складской лампы он успел заметить то, что казалось отпечатками пальцев на бутылках. Они-то и заинтересовали профессора, подтолкнув его к дальнейшему исследованию бутылок.

– Теперь я собираюсь снять эти четкие отпечатки с бутылок, – заметил Крейг, приступая к осмотру в более ярком свете гостиничного номера. – У меня есть то, что химики именуют «серым порошком» – смесь ртути и мела. Им можно посыпать отпечатки и отряхнуть излишки кисточкой из верблюжьего волоса. Так даже слабые отпечатки станут заметнее. Например, если ты прикоснешься к бумаге сухим пальцем, то видимого отпечатка это не оставит. Но если посыпать его «серым порошком», а затем удалить его кистью, то станет виден четкий отпечаток. Если отпечатки пальцев оставлены на чем-то мягком, вроде воска, то лучше использовать типографскую краску – это выделит края и узоры на отпечатках. И так далее – для всякого материала по-своему. О сборе отпечатков пальцев образована целая наука. Хотелось бы мне воспользоваться той мощной камерой, что стоит в моей лаборатории. Однако это может сделать и обычная фотокамера – я хочу лишь сохранить эти отпечатки, а увеличить снимки можно и позже. Утром я сфотографирую отпечатки, и ты сможешь заняться проявлением пленки. За ночь мы соорудим импровизированную темную комнату из ванной и проведем все приготовления, чтобы при свете дня мы смогли начать снимать.

Мы и в самом деле рано проснулись. За городом это несложно, так как становится очень шумно (по крайней мере, для городского человека). Звуки города в пять утра представляют собой гробовое молчание в сравнении с пасторальной жизнью в тот же час.

После того как Крейг использовал всю пленку, мне предстояло проявить множество негативов. Сам он тем временем был занят настройкой микроскопа, пробирок и пластинок с агар-агаром.

Я трудился, закатав рукава, когда услышал крик в соседней комнате, и дверь в ванную распахнулась.

– Проклятье! Кеннеди, вы что хотите испортить пленку?

Профессор громко захлопнул дверь.

– Ура, Уолтер! Думаю, я наконец-то нашел его! На одной из стеклянных пластинок только что обнаружилась многообещающая колония кишечных палочек.

Я едва не уронил лоток, который держал в руках.

– Ну, – скрывая удивление, ответил я, – у меня тоже кое-что нашлось. Все эти отпечатки пальцев принадлежат одному и тому же человеку.

Мы почти не завтракали и вскоре отправились в Бисби-холл. Крейг приобрел в магазине канцтоваров подушечку для чернил – из тех, что используются вместе с печатями и штампами. В поместье он собрал отпечатки пальцев у всех слуг, а также после долгих уговоров у всех медсестер, присматривавших за больными тифом слугами.

Сравнить взятые у них отпечатки со сфотографированными было трудоемко и заняло немало времени, хоть писатели и воспевают легкость, с которой система Гальтона[6] помогает выслеживать преступников. Тем не менее мы, наконец-то, окончили эту работу. Вернее, ее закончил Кеннеди,

С минуту мы сидели, безнадежно смотря друг на друга. Ни один из отпечатков, взятых в поместье, не совпадал со сфотографированными. Затем Крейг вызвал экономку – старую и преданную женщину, которую даже страх перед тифом не заставил покинуть место.

– Вы уверены, что я видел всех людей, служивших в поместье в то время, пока мистер Бисби был здесь? – спросил Крейг.

– Но, сэр, вы об этом и не просили. Вы хотели увидеть тех, кто служит здесь сейчас. А кухарка, Бриджет Фэллон ушла от нас. Это было пару дней назад – она сказала, что собирается в Нью-Йорк, на другую работу. Я рада, что смогла избавиться от нее, – после того как началось все это с брюшным тифом, она большую часть времени была пьяна.

– Тогда, Уолтер, я полагаю что нам следует вернуться в Нью-Йорк, – объявил Кеннеди. – Ох, прошу прощения, что перебил вас. Большое спасибо. Откуда Бриджет к вам пришла?

– У нее были хорошие рекомендации, сэр. Бумаги у меня в столе. Прежде она работала у Касуэлл-Джонсов в Шелтер-Айленде.[7]

– Можно взять эти рекомендательные письма? – спросил Крейг, бегло просмотрев их.

– Да.

– Кстати, где хранились бутылки с родниковой водой?

– На кухне.

– Бриджет отвечала за них?

– Да.

– В течение последней недели, когда мистер Бисби был здесь, у него были гости?

– Только мистер Денни однажды.

– Хм! – вырвалось у Крейга. – Ну, после того как мы вернемся в город, нам будет не так сложно разобраться с этим вопросом. Уолтер, нам нужно успеть на поезд, отходящий в полдень.

Выйдя из метро на Девятой улице, Крейг подтолкнул меня к кэбу, и вскоре мы оказались в полиции.

К счастью, инспектор Барни О`Коннор был на месте и к тому же в хорошем расположении духа, поскольку Кеннеди постарался, чтобы слава за раскрытие дела Керра Паркера досталась полиции. Крейг быстро обрисовал общие черты нового дела. Лицо О`Коннора застыло. Его честные голубые ирландские глаза замерли от удивления, и когда Крейг закончил просьбой о помощи, мне показалось, что О`Коннор предоставит ему что угодно, лишь бы оказаться вовлеченным в расследование.

– Я хочу, чтобы один из ваших людей пошел к судье по делам о наследстве и добыл оригинал завещания. Я верну его в течение двух часов – я хочу всего лишь сделать фотокопию. Другой ваш человек должен разыскать адвоката Джеймса Денни и каким-нибудь образом получить его отпечатки пальцев – вы должны знать, как это сделать. А еще одного человека отправьте в бюро трудоустройства на четвертой авеню, чтобы он нашел ту кухарку, Бриджет Фэллон. Мне нужны и ее отпечатки пальцев. Возможно, ее стоит задержать – я не хочу, чтобы она сбежала. Да, О`Коннор, скажите, вы хотите закончить это дело уже сегодня ночью?

– Я в игре, сэр. Так в чем дело?

– Дайте подумать. Сейчас четыре часа. Если вы сможете вовремя собрать всех этих людей, то, думаю, я буду готов к заключительной сцене, скажем, в девять вечера. Вы знаете, как это устроить. Соберите всех в моей лаборатории к девяти часам, и обещаю: эта история попадет на передовицы утренних газет.

Когда мы вернулись в кэб, Крейг обратился ко мне:

– Теперь, Уолтер, я хочу, чтобы ты пошел в департамент здравоохранения мэрии Нью-Йорка с этой карточкой к комиссару здравоохранения. Полагаю, ты знаешь доктора Лесли. Спроси у него, известно ли ему что-либо о Бриджет Фэллон. Я же отправлюсь в свою городскую лабораторию и подготовлю аппаратуру. Старина, тебе нет необходимости приходить до девяти, так как я до этого времени буду очень загружен, но постарайся принести записи об этой Фэллон, даже если тебе придется выпросить, одолжить или украсть их.

Я не вполне понял его, но взял карточку и безоговорочно подчинился. Излишне говорить, что я был взволнован во время беседы с комиссаром, когда я наконец смог встретиться с ним. Не успел я с ним заговорить как меня осенило, и я понял, к чему клонит Крейг. Но комиссар понял это первым.

– Мистер Джеймсон, – сказал он, выслушав меня, – если вы не возражаете, то позвоните профессору Кеннеди и доложите, что мне бы очень хотелось и самому присутствовать на вечерней встрече.

– Конечно, – ответил я, обрадовавшись, что моя задача оказалась решена настолько быстро.

Должно быть, все шло своим чередом, и я сидел в нашей квартире, терпеливо дожидаясь половины девятого – времени, когда комиссар здравоохранения обещал зайти за мной по пути в лабораторию. И тут зазвонил телефон. Это был Крейг.

– Уолтер, я могу попросить тебя об одолжении? – спросил он. – Попроси комиссара остановиться у той квартиры в стиле Людовика XV и подобрать мисс Бисби. Сказать ей, что это важно. Но не говорить ничего больше. Все идет по плану.

К девяти все мы собрались там неоднородной толпой. Комиссар и инспектор полиции были членами одной и той же партии – они поздоровались, обращаясь друг другу по имени. Мисс Бисби нервничала, Бриджет вела себя грубо, Денни был замкнут. Что же касается Кеннеди, то он был хладнокровен, как кусок льда. А я… ну, я сдерживался, стараясь не заговорить.

В дальнем конце комнаты Кеннеди разместил большой белый лист, использовавшийся им на стереоскопических лекциях, в то время как стулья были расположены небольшим амфитеатром.

– Будем смотреть вечернее кино? – спросил инспектор О`Коннор.

– Не вполне, – ответил Крейг. – Хотя… да, посмотреть будет на что. Ну, если все готовы, то я выключу электрическое освещение.

Вспыхнула карбидная лампа проектора, и квадрат света упал на экран. Кеннеди заговорил дикторским голосом, как на лекции:

– Позвольте мне обратить ваше внимание на эти увеличенные отпечатки пальцев, – начал он, когда на экране появился огромный отпечаток большого пальца. – У нас есть набор отпечатков, и я поочередно продемонстрирую их вам. Все они оставлены одним и тем же человеком, и они были найдены на пустых бутылках из-под родниковой воды, использовавшейся в Бисби-холле на протяжении двух недель до отъезда мистера Бисби в Нью-Йорк.

Немного изменив тон, Крейг добавил:

– А вот отпечатки пальцев, взятые у слуг, работавших в доме, а также у гостя. Они заметно отличаются от отпечатков пальцев с бутылки, – продолжил он, в то время как на экране появлялись новые слайды, – за исключением последнего. Он идентичен. Инспектор, это здесь мы видим совпадение двух признаков – «петель» и «завитков».

Ничто, кроме потрескивания аппаратуры, не нарушило тишины в зале.

– Человек, оставивший эти отпечатки, находится в этой комнате. Именно этими пальцами бактерии брюшного тифа были добавлены в питьевую воду Бисби-холла.

Кеннеди сделал красноречивую паузу, а затем продолжил:

– А теперь я попрошу доктора Лесли рассказать о недавнем открытии, касающемся брюшного тифа. Комиссар, полагаю, вы понимаете, о чем я?

– Вполне. Называть имена?

– Нет. Пока нет.

– Ну, – прочищая горло, начал доктор Лесли, – за последние пару лет мы сделали поразительное открытие. Мы обнаружили то, что теперь называем «переносчиками тифа» – тех, кто не болеют сами, но сами тем не менее являются буквально живыми пробирками, переполненными бактериями. Это очень странно. Куда бы они не пошли, они несут с собой болезнь. У нас в департаменте хранятся записи о многих таких случаях, и наши сотрудники в исследовательских лабораториях пришли к выводу, что эти случаи не так уж редки и даже распространены. Я помню дело служанки, которая за последние пять-шесть лет служила в нескольких семьях. В каждой из них появился брюшной тиф. Эксперты отследили, что из-за нее вспыхнуло три десятка заболеваний и несколько смертей. В другом случае мы выяснили, что эпидемия в Гарлеме началась с заболевания тифом на далекой ферме в Коннектикуте. Переносчик непредумышленно заразил молоко, поступавшее с фермы. А результатом этого стало свыше пятидесяти случаев брюшного тифа в нашем городе.

Но вернемся к вышеупомянутому делу служанки. Прошлой весной мы взяли ее под наблюдение, но, поскольку у нас не было оснований, чтобы изолировать ее, она все еще на свободе. Думаю, в одной из воскресных газет уже есть сообщение о ней – они назвали ее «Тифоидной Бриджет», и она обрисована в красных красках – на карикатуре она поджаривает черепа своих жертв над пылающим огнем. Как я понимаю, эта особа – переносчик тифа…

– Простите что прерываю, но думаю, что эта часть программы зашла достаточно далеко, чтобы мы почувствовали уверенность, – сказал Крейг. – Большое спасибо за то, что вы прояснили ситуацию.

Крейг нажал кнопку, и на экране появилось письмо. Он ничего не сказал, дав нам прочесть его:

К сведению заинтересованных лиц!

Настоящим свидетельствую, что в течение прошедшего сезона Бриджет Фэллон работала в моей семье на Шелтер-Айленде и показала себя надежной служанкой и превосходной поварихой.

А.Сент-Джон Касуэлл-Джонс

– Мистер Кеннеди, я невиновна перед Богом, – взвизгнула Бриджет. – Не арестовывайте меня! Я невиновна. Я невиновна.

Крейг мягко, но решительно заставил ее снова сесть на стул. После чего снова щелкнул переключателем. Теперь на экране появилась последняя страница завещания мистера Бисби – концовка и подписи – его и свидетелей.

– Теперь я собираюсь показать вам эти два почерка в сильно увеличенном виде, – сказал он. – Автор многих научных трудов, доктор Линдси Джонсон из Лондона, недавно выдвинул новую теорию об индивидуальности почерка. Он утверждает, что при определенных заболеваниях пульс становится особенным, и что никто, страдающий от этих заболеваний, не может контролировать биение сердца даже в течение короткого времени, и оно отразится на графике, который может записать специальный прибор – сфигмограф. Он крепится на предплечье пациента и записывает иглой на специальной бумаге силу и частоту пульса. Также можно наблюдать за пульсом, отслеживая взлеты и падения жидкости, перемещающейся в вертикально расположенной стеклянной трубке. Доктор Джонсон полагает, что ручка в руке пишущего человека служит аналогом иглы сфигмографа, и если увеличить почерк этого человека, то в едва заметных неровностях линий почерка можно увидеть последствия его необычного пульса.

Чтобы доказать это, доктор провел эксперимент в госпитале Чаринг-Кросса. По его просьбе пациенты, страдающие заболеваниями сердца и почек, записали молитву «Отче наш». Рукописи были исследованы под микроскопом. При сильном увеличении были отчетливо видны рывки и непроизвольные движения, вызванные специфическим пульсом пациентов. В то же время, по словам доктора Джонсона, у людей с нормальным здоровьем не было видно такого подрагивания пульса. Однако, если почерк содержит признаки подрагивания пульса, тогда как прочие бумаги, написанные тем же человеком, не содержат их, то это показывает, что документ пытались подделать.

Итак, два увеличенных образца почерка на экране показывают что писавшие страдали от заболевания сердца. Более того, я могу доказать, что удары пульса, отразившиеся в одном из этих почерков, проявляются и в аналогичных строках другого документа. Из показаний семейного врача я узнал, что мистер Бисби не страдал ни от этого, ни от какого-либо другого заболевания сердца. Вдобавок мистер Касуэлл-Джонс телеграфировал мне, что после того, как в его загородном доме была вспышка тифа, он не стал писать рекомендательное письмо для Бриджет Фэллон. А также он сказал, что не страдает ни одним кардиологическим заболеванием. Исходя из того, что в обоих документах почерк немного дрожит (это видно лишь если его увеличить), я заключаю, что они подделаны, а также пойду немного дальше и заявлю: они сделаны одной и той же рукой.

Обычно для того, чтобы инфекция развилась, требуется пара недель. Этого времени вполне достаточно, чтобы отвести от себя подозрения – ведь если бы что-то произошло непосредственно перед проявлением болезни, то оно было бы более тщательно изучено. Также могу добавить хорошо известный факт: тучные люди плохо переносят заболевание тифом, особенно в пожилом возрасте. Мистер Бисби был одновременно и полным, и пожилым. Заболевание тифом было для него смертным приговором. Зная все эти факты, некто намеренно постарался найти способ заразить его семью тифом. К тому же за месяц до того, как болезнь пришла в Бисби-холл, сам этот человек трижды сделал себе вакцину от брюшного тифа – чтобы защитить себя, если вдруг потребуется посетить Бисби-холл. Я считаю, что этот человек, страдающий от аневризмы сердца, был автором, или скорее, фальсификатором, двух показанных вам документов – с помощью одного из них он (или она) собирается извлечь огромную выгоду из смерти мистера Бисби, основав школу в отдаленной части страны. Как вы помните, такая уловка уже использовалась в одном известном деле, но ныне тот преступник приговорен к отбыванию пожизненного наказания в стенах Синг-Синга.[8]

Я попрошу доктора Лесли взять стетоскоп, обследовать сердца всех, находящихся в этой комнате, и сказать, страдает ли аневризмой кто-либо из присутствующих здесь.

Проектор перестал издавать вспышки света. Комиссар поочередно обследовал собравшихся. Было ли это моим воображением или я на самом деле слышал, как бьется сердце? Оно дико подпрыгивало, словно пытаясь вырваться из заключения и сбежать при первой возможности. Но, возможно, это был всего лишь шум мотора в машине на парковке. Не знаю. Во всяком случае, доктор безмолвно переходил от одного человека к другому, ничем не показывая, что ему удалось обнаружить. Ожидание было мучительным. Я почувствовал, как мисс Бисби непроизвольно и судорожно схватила меня за руку. Не нарушая тишины, я взял стакан воды со стола Крейга и протянул его мисс Бисби.

Комиссар склонился над адвокатом, пытаясь получше приспособить стетоскоп. Голова юриста лежала на его руке, и он неудобно скрючился среди тесных стульев лекционного зала. Казалась, прошла вечность, прежде чем доктор Лесли настроил стетоскоп. В волнение пришел даже Крейг. Пока комиссар мешкал, Кеннеди протянул руку к выключателю, нетерпеливо зажигая электрическое освещение во всю силу.

Когда свет, на мгновение ослепив нас, залил комнату, между нами и адвокатом стояла массивная фигура доктора Лесли.

– Доктор, что сказал вам стетоскоп? – выжидающе подавшись вперед, спросил Крейг. Он так же, как и все мы, не знал ответа.

– Он говорит мне о том, что приговор нашему преступнику вынес Суд поважнее нью-йоркского. Аневризма лопнула.

Я почувствовал, как на мое плечо свалилось обмякшее тело. В итоге утренняя «Стар» так и не получила моего отчета об этой истории. Я пропустил самую крупную сенсацию в своей жизни, отвечая за то, чтобы Эвелин Бисби благополучно добралась домой после шока от разоблачения и наказания Денни.

IV. Смертельная колба

– Грегори, что стряслось? – спросил Крейг Кеннеди, когда в нашу квартиру вошел высокий и нервный человек. – Джеймсон, познакомься с доктором Грегори. Доктор, что случилось? Неужто ваша работа с рентгеном так изматывает?

Доктор механически пожал мне руку.

– Это просто удар! – объявил он, безвольно свалившись в кресло и протягивая Кеннеди вечернюю газету.

Красными чернилами была подчеркнута статья на передовице. «Светская дама покалечена рентгеном», – прочитал Кеннеди.

Сегодня был выдвинут иск, вскрывший ужасную трагедию. Миссис Хатчингтон Клоуз обвиняет доктора Грегори, рентгенолога с кабинетом на Мэдисон-авеню. Она требует возместить ущерб, который она понесла вследствие его неосторожности. Несколько месяцев назад она начала проходить курс процедур рентгенотерапии с целью вывести родимое пятно на щеке. В своем заявлении миссис Клоуз утверждает, что небрежность доктора Грегори вызвала у нее лучевой дерматит – кожное заболевание канцерогенного характера, а также нервное расстройство – все это в результате воздействия излучения. Подав иск, она покинула свой дом и поступила на лечение в частный госпиталь. Миссис Клоуз – одна из самых известных светских львиц, и высший свет заметит ее потерю.

– Кеннеди, что же мне делать? – умоляюще спросил доктор. – Помнишь, на днях я рассказывал тебе об этом деле – в нем было что-то странное, так что после нескольких процедур я побоялся продолжать и отказался от проведения терапии. У нее и в самом деле есть и дерматит, и нервный срыв – все точно так, как она указывает в иске. Но я не представляю, как она могла так пострадать от моих процедур. А сегодня, как раз когда я уже собирался домой, поступил звонок от адвоката ее мужа, Лоуренса. Он очень мягко известил меня, что дело будет доведено до конца. Ох, для меня это плохо кончится.

– Что они могут сделать?

– Что? Ты думаешь, что в глазах присяжных показания эксперта смогут перевесить трагедию прекрасной женщины? Они могут уничтожить меня, даже если я добьюсь оправдательного вердикта. У меня все равно останется репутация преступно-беспечного врача, и никакое решение суда ничего не исправит.

– Грегори, можешь положиться на меня, – ответил Крейг. – Я с радостью сделаю все, что смогу. Мы с Джеймсоном как раз собирались ужинать. Присоединяйся к нам, а потом мы пойдем в твой кабинет и все обсудим.

– Ты так добр, – пробормотал доктор. На его лице проступило облегчение.

– А теперь ни слова о деле, пока мы не поужинаем, – распорядился Крейг. – Я хорошо вижу, что это потрясение уже долго беспокоит тебя. Ну, что случилось, то случилось. Теперь нужно взглянуть на ситуацию и определить, где мы находимся.

Ужин окончился, и мы спустились в метро и отправились в центр города. Грегори провел нас в здание на Мэдисон-авеню, где у него был кабинет, состоявший из нескольких помещений. Мы сели в приемной, чтобы обсудить дело.

– Это настоящая трагедия, – начал Кеннеди, – почти столь же сильная, как если бы жертва была убита. Миссис Хатчингтон Клоуз является… или, скорее, являлась одной из самых известных красавиц в городе. Судя по написанному в газетах, ее красота безнадежно испорчена дерматитом, который, насколько я понимаю, практически неизлечим.

Доктор Грегори кивнул, и я не смог не заметить, как его взгляд скользнул на его собственные руки – они были покрыты шрамами.

– Также, – продолжал Крейг, прикрыв глаза и сложив кончики пальцев, словно проводя умственный учет фактов, – ее нервы так расшатаны, что на их восстановление уйдут годы, если только она вообще сможет когда-либо восстановить их.

– Да, – коротко ответил доктор. – Я и сам подвержен приступам неврита. Но, конечно, я подвергаюсь излучению по полсотни раз в день, тогда как она прошла всего несколько процедур с интервалом в много дней.

– Теперь рассмотрим другую сторону, – продолжал Крейг. – Грегори, я очень хорошо знаю тебя. Когда-то, еще до того, как об этом деле стало известно общественности, ты рассказал мне о своих страхах перед результатом. Я знаю, что адвокат Клоуза уже давно держит это, как меч, над твоей головой. Также я знаю, что ты – один из самых аккуратных рентгенологов города. Если этот иск против тебя пойдет в ход, то наука потеряет одного из самых блестящих ученых Америки. Но моих слов хватит, теперь позволь попросить тебя как можно точнее описать процедуры, которые проходила миссис Клоуз.

Доктор провел нас в соседнее помещение – собственно, рентгеновский кабинет. Рентгеновские трубки[9] аккуратно хранились в стеклянном шкафу, а в противоположном конце комнаты находился операционный стол с нависавшим над ним рентгеновским аппаратом.

– Сколько сеансов терапии прошла миссис Клоуз? – поинтересовался Крейг.

– Не более дюжины, – ответил Грегори. – В моих записях указаны даты. Определенно, ни их количества, ни частоты недостаточно, чтобы вызвать такой дерматит, как у нее. Кроме того, смотрите. Моя аппаратура – лучшая в стране по части безопасности для пациентов. При использовании рентгеновской трубки на нее надевается большая чаша из освинцованного стекла – она не пропускает излучения никуда, кроме нужной точки.

Доктор включил аппарат, и тот зашипел. Воздух заполнил едкий запах озона. Через освинцованное стекло я видел, как рентгеновская трубка засветилась. Но я знал, что это был всего лишь электрический свет, а не само рентгеновское излучение, так как оно невидимо для человеческих глаз. Доктор выдал нам пару флюороскопов – приспособлений, с помощью которых можно заметить рентгеновские лучи. Это такие коробки с прорезью для глаз. А на другом конце находится пластина, покрытая солями платино-бариевого цианида. Когда рентгеновские лучи попадают на эти соли, они заставляют их светиться или флюоресцировать, а находящийся между рентгеновской трубкой и флюороскопом предмет отбрасывает тень, зависящую от плотности материи, через которую не проникает рентген. Если освинцованный купол был снят, то рентгеновская трубка излучала невидимые рентгеновские лучи, заставляя заднюю часть флюороскопа светиться. Я смог увидеть кости собственных пальцев, когда поместил руку между рентгеновской трубкой и флюороскопом. Но когда освинцованный купол был опущен на трубку, флюороскоп превратился в черный ящик, и я не мог больше ничего увидеть. Из-под этого купола проходило так мало излучения, что его можно было не принимать в расчет. Естественно, за исключением одной точки под куполом – лучи попадали как раз в то место на пациенте, куда их нужно было направить.

– Говорят, что дерматит появился у нее по всему телу, а особенно на голове и плечах, – добавил доктор Грегори. – Теперь, когда я продемонстрировал вам свою аппаратуру, вы понимаете, что здесь она никак не могла получить заболевание. Я провел тысячи сеансов, и ни у кого не было ожогов, кроме как у меня самого. Но что касается меня, то я осторожен, но, как видите, я подвергаюсь облучению очень часто, тогда как пациенты – лишь изредка.

Чтобы проиллюстрировать это, он указал нам на обшитую толстыми свинцовыми листами кабину позади операционного стола. Из этой кабины он и проводил большую часть процедур. Маленький глазок позволял ему наблюдать за пациентом и рентгеновским аппаратом, а ряд зеркал и флуоресцентный экран давали ему, не покидая освинцованной кабины, видеть, что показывает рентген.

– Я не могу представить более совершенную защиту как для пациента, так и для врача, – с восхищением отметил Кеннеди. – Кстати, миссис Клоуз приходила одна?

– Нет, сначала вместе с ней приходил и ее муж. А затем она стала приходить со служанкой-француженкой.

* * *

На следующий день мы нанесли визит к самой миссис Клоуз – в частную клинику. Кеннеди думал над тем, под каким предлогом мы сможем прийти к ней, и я сказал, что мы можем назваться репортерами «Стар». Позвонив редактору, я получил разрешение воспользоваться названием газеты. К счастью, нас провели в палату больной вскоре после того, как мы передали ей мою визитку, на которой я дописал и имя Крейга.

Мы застали пациентку полулежащей в кресле, она была обмотана бинтами – ее прежняя личность была разрушена. Я остро прочувствовал трагедию. Социальное положение и красота так много значили для нее, и вот – все это было утеряно.

– Миссис Клоуз, простите мое вторжение, – начал Крейг, – но уверяю вас: я действую из лучших побуждений. Мы представляем нью-йоркскую «Стар» …

– Мало того, что я так страдаю, так еще и газеты преследуют меня. Разве это не ужасно? – перебила она его.

– Прошу прощения, миссис Клоуз, – сказал Крейг, – но вы должны знать: новости о вашем иске против доктора Грегори стали достоянием общественности. Я не могу остановить «Стар», как не могу запретить и всем остальным газетам писать об этом. Но, миссис Клоуз, я могу и намереваюсь сделать кое-что другое. Я прослежу за тем, чтобы справедливость воссияла как для вас, так и для остальных заинтересованных лиц. Поверьте мне, я здесь не как журналист желтой прессы, пытающийся состряпать статью о вашем несчастье. Я здесь для того, чтобы докопаться до истины. Помимо прочего, я смогу послужить и вам.

– Вы не можете оказать мне никакой услуги, кроме как посодействовать иску против того неосторожного доктора – я ненавижу его.

– Допустим, – сказал Крейг. – Но предположим, что кто-то сможет доказать совершенную невозможность вины доктора. Станете ли вы настаивать на своем иске, позволяя настоящему виновнику уйти от наказания?

– Чего вы от меня хотите? – прикусив губу, спросила миссис Клоуз.

– Я всего лишь прошу разрешения посетить вашу комнату и поговорить с вашей служанкой. Я вовсе не собираюсь шпионить за вами, вовсе нет; но, миссис Клоуз, подумайте: возможно, я смогу разобраться в причине вашего несчастья и выяснить, что вы стали жертвой чего-то более жестокого, чем простая небрежность. Неужели вы не позволите мне действовать? Я честно рассказал вам о своих подозрениях, что дело сложнее, чем вам кажется.

– Нет, мистер Кеннеди, вы ошибаетесь. Я знаю, в чем причина. Все из-за моей любви к красоте. Я не смогла противостоять искушению избавиться от небольшого дефекта. Если бы я оставила все, как есть, то не оказалась бы здесь. Друзья порекомендовали моему мужу доктора Грегори, и он отвез меня к нему. Сейчас мой муж хотел бы, чтобы я оставалась дома, но я сказала ему, что мне будет комфортнее в клинике. Я больше никогда не вернусь в тот дом – воспоминания о бессонных ночах там, о том, как я чувствовала, что моя красота уходит… – женщина содрогнулась, – я никогда этого не забуду. Муж сказал, что дома мне было бы лучше, но нет – я не могу. Хотя если вы поговорите с моей служанкой, вреда от этого не будет, – вяло добавила она.

Кеннеди внимательно ее слушал.

– Миссис Клоуз, спасибо, – ответил он. – Я уверен, что вы не пожалеете о том, что разрешили мне действовать. Не будете ли добры написать записку к вашей служанке?

Миссис Клоуз позвонила, продиктовала медсестре короткое послание, подписала его и отпустила нас.

Не знаю, чувствовал ли я когда-либо такую же подавленность, как после того разговора с женщиной, все амбиции которой были уничтожены. Пока Кеннеди говорил с ней, я все сильнее погружался в депрессию. Я поклялся себе, что если Грегори или кто-то другой ответственен за произошедшее, то я приложу все силы, чтобы его постигло возмездие.

Клоузы жили в роскошном большом доме на Марри-Хилл.[10] После того, как мы показали записку, к нам быстро вышла служанка миссис Клоуз. Она не отправилась с хозяйкой в клинику только потому, что миссис Клоуз посчитала, что ей будет вполне достаточно обслуживания медсестер.

Да, служанка заметила, как ее хозяйка ослабла, причем заметила это давно – примерно в то же время, когда та начала проходить курс рентгеновских процедур. Однажды, когда она на несколько дней уехала из города, ей полегчало, но едва она вернулась, как ей тут же снова стало хуже.

– А доктор Грегори, рентгенолог, когда-нибудь посещал миссис Клоуз у нее дома? – спросил Крейг.

– Да, один или два раза, но пользы из этого не вышло, – с ответила служанка. Она говорила с французским акцентом.

– У миссис Клоуз были другие посетители?

– Месье, у всех в высшем свете бывает много гостей. Что вы имеете в виду?

– Тех, кто приходил часто. Мистер Лоуренс, например?

– О, да. Мистер Лоуренс часто приходил.

– А мистер Клоуз в это время был дома?

– Да, он же приходил по делам. Но дела у него появлялись и тогда, когда хозяина не было дома. Он же адвокат, месье.

– И как миссис Клоуз принимала его?

– Ну, он же адвокат, месье.

– И он всегда приходил по делам?

– О, да, по делам, всегда по делам… но мадам была такой красивой женщиной. Возможно, ему нравятся красивые женщины, eh bien?[11] Это было до того, как доктор Грегори врачевал мадам. После того, как доктор обработал мадам, месье Лоуренс стал приходить не так часто.

– Вы всецело преданы миссис Клоуз? Не могли бы вы оказать ей услугу? – спросил Крейг.

– Сэр, я бы и жизнь за мадам отдала. Она всегда была так добра ко мне.

– Я не прошу вас пожертвовать жизнью, Мари. Но вы можете оказать ей услугу, очень большую услугу.

– Хорошо.

– Я хочу, чтобы этой ночью вы спали в комнате миссис Клоуз, – сказал Крейг. – Вы можете это устроить, ведь, как я знаю, до возвращения жены мистер Клоуз перебрался на проживание в клуб Св. Франциска. Завтра утром приходите ко мне в лабораторию, – Крейг протянул служанке визитку, – и я скажу вам, что делать дальше. Кстати, никому не говорите об этом и внимательно наблюдайте за действиями всех слуг, которые могут входить в комнату миссис Клоуз.

* * *

– Ну, прямо сейчас мы ничего больше сделать не сможем, – сказал Крейг, когда мы вышли на улицу.

Так молча прошли несколько кварталов.

– Да, – пробормотал Крейг. – Уолтер, ты сможешь сделать кое-что. Я бы хотел, чтобы ты разузнал о Грегори, Клоузе и Лоуренсе. Я уже знаю кое-что о них. Но ты, с твоими связями в газетном деле, сможешь это быстро выяснить. Мне бы хотелось узнать все, что возможно, о любом скандале, связанном с ними или с миссис Клоуз. Или со связывающим их с любой другой женщиной. Нет нужды говорить о том, что не должно быть опубликовано ни слова.

Собирать сплетни оказалось легко, хотя, по моему мнению, очень немногие из них могли иметь хоть какое-то значение. Заглянув в клуб Св. Френсиса, я встретил нескольких товарищей и невзначай упомянул о проблемах Хатчингтона Клоуза. К своему удивлению, я узнал, что он почти не бывал ни в клубе, ни дома, и лишь изредка заглядывал в клинику чтобы справиться о состоянии жены. Потом мне пришло в голову заглянуть в редакцию «Светских остряков» – я уже давно был знаком с их редактором. Тот, приняв безучастный вид циничного сплетника, поведал мне, что если я хочу узнать что-то о Хатчингтоне Клоузе, то мне следует обратить внимание на миссис Френсис Тулкингтон – очень богатую женщину с запада; она в разводе, и высший свет сходит по ней с ума – особенно, та его часть, благосостояние которой более не соответствует принятому в обществе.

– А перед трагедией, – добавил редактор, бросив еще один хитрый взгляд, словно он сообщал самую интересную часть сплетни, – в городе ходили слухи о том, что адвокат Клоуза уделяет миссис Клоуз слишком много внимания. Но, к ее чести, позвольте заметить, что сама они никогда не давала нам ни малейшего повода подозревать что-то такое. И, ну, вы знаете нас: чтобы сделать острую новость нам многого и не нужно.

Затем редактор стал говорить еще более доверительным тоном. Я давно выяснил: если сидеть и просто внимательно слушать, то часто удается выяснить намного больше, чем задавая настойчивые вопросы.

– Настоящий позор – этот Лоуренс играет собственную игру, – продолжал редактор. – Как я понимаю, это он познакомил Клоуза с миссис Т. И он, и она – его клиенты. Лоуренс вел ее дело, когда она подала на развод со стариком Тулкингтоном, и добился хороших выплат для нее. Говорят, его гонорар достигает сотен тысяч. Не знаю, в чем заключается его игра, – редактор понизил голос до шепота, – но говорят, что Клоуз задолжал ему немало денег. Я уверен, вы сможете допытаться, что к чему. Ну, а я сказал вам лишь то, что знаю. Джеймсон, заходи, если захочешь узнать еще что-нибудь остренькое, и не забудь упомянуть обо мне ребятам из «Стар».

* * *

На следующий день в лабораторию Кеннеди пришла служанка миссис Клоуз, а я как раз в это время отчитывался о своем расследовании.

Француженка выглядела осунувшейся и изможденной. Она провела практически бессонную ночь и просила Кеннеди больше не повторять этот эксперимент.

– Мари, могу пообещать вам: следующей ночью вы будете спать намного лучше. Но вы должны будете провести в комнате миссис Клоуз еще одну ночь. Кстати, не могли бы вы устроить так, чтобы я прошел через комнату сегодня утром, когда вы вернетесь?

Мари ответила, что сможет, и спустя час или около того мы с Крейгом под ее руководством проскользнули в резиденцию Клоузов. Крейг нес нечто, напоминавшее миниатюрный бочонок, а я – тщательно упакованный сверток. Дворецкий с подозрением оглядел нас, но Мари сказала ему несколько слов и, как я думаю, показала ему записку от миссис Клоуз. Как бы то ни было, но он ничего не сказал.

В комнате, которую занимала несчастная женщина, Кеннеди развернул то, что мы принесли. В упаковке был всего лишь портативный электрический пылесос. Кеннеди быстро собрал и включил его. Профессор водил его взад-вперед вокруг кровати и под ней. Для чистки штор, стен и даже мебели он использовал различные насадки. Особое внимание он обратил на плинтус за кроватью. Затем он осторожно извлек пыль из пылесоса и переложил ее в свинцовый коробок.

Когда он уже собирался разобрать и сложить пылесос, ему в голову пришла еще одна мысль.

– Уолтер, надо поработать и над этим, – сказал он, вновь запуская аппарат. – Я пропылесосил все, кроме матраса и латуной основы под ним. Теперь я займусь ими. Думаю, нам следует открыть бизнес по уборке – он приносит больше денег, чем работа детективом.

Пылесос прошелся над и под матрасом, а также по всем щелям латунной кровати. Сделав это и тщательно собрав полученную пыль, мы удалились. Это немало озадачило Мари и остальных слуг, которые, как я подозреваю, подглядывали в замочные скважины и дверные щели.

– В любом случае, – ликующе заявил Кеннеди, – думаю, мы перехватили инициативу! Я не верю, что они готовы к этому, по крайней мере, на данном этапе. Уолтер, не задавай мне вопросов. Тогда у тебя не будет секретов, и никто не сможет их у тебя выпытать. Помни лишь, что этот Лоуренс – хитрый тип.

На следующий день Мари снова к нам пришла, и теперь она выглядела даже более измученной, чем прежде.

– В чем дело, мадемуазель? – спросил Крейг. – Разве эта ночь прошла не лучше?

– Ох, mon Dieu, я хорошо отдохнула. Но этим утром, когда я завтракала, меня вызвал мистер Клоуз. Он сказал, что я уволена. Слуги говорят, что ваш визит привел его в ярость. И что теперь со мной будет? Даст ли теперь его жена мне рекомендацию?

– Уолтер, нас обнаружили! – с досадой воскликнул Крейг. Затем он вспомнил о бедной девушке, которая оказалась невольной жертвой нашего расследования. Обратившись к ней, он сказал: – Мари, я знаю несколько очень хороших семей, и я уверен, что вы не пострадаете в результате ваших действий. Но потерпите несколько дней. Отправляйтесь к родным. А я присмотрю за тем, чтобы для вас нашлось место.

Девушка рассыпалась в благодарностях.

– Я не ожидал, что придется форсировать события, – сказал Крейг после того, как служанка оставила нам адрес и ушла. – Но мы на верном пути. Уолтер, о чем ты говорил, когда пришла Мари?

– Крейг, я собирался рассказать то, что может оказаться очень важным, – ответил я, – хотя сам я всего не понимаю. На «Стар» оказывается давление с целью не пускать эту историю в печать, или хотя бы свести статью к минимуму.

– Я не удивлен, – заметил Крейг. – Но что ты имел в виду, говоря о «давлении»?

– Сегодня утром Лоуренс, адвокат Клоуза, позвонил редактору (не думаю, что вы об этом знаете, но у него есть связи с владельцами газеты). И он сказал, что деятельность одного из репортеров, некоего Джеймсона, была весьма неприятна мистеру Клоузу, и что этот репортер работает на человека по фамилии Кеннеди. Я не понимаю этого, Крейг, – признался я. – Сначала они сообщают обо всем газетам, но спустя пару дней угрожают нам, чтобы мы больше не публиковали ничего на эту тему.

– Это озадачивает, – сказал Крейг, но выглядел он при этом не озадаченно, а напротив – как человек, для которого все стало яснее.

Он трижды нажал на кнопку вызова посыльного, и какое-то время мы сидели молча.

– Тем не менее уже к вечеру я должен быть подготовлен, – в конце концов заключил Кеннеди.

Я ничего не сказал. Прошло несколько минут. Затем в дверь постучал посыльный.

– Я хочу немедленно отправить эти две телеграммы, – сказал Крейг пареньку. – Вот тебе четвертак – чтобы ты доставил сообщения, а не ушел с головой в чтение детектива. Если ты быстро доставишь мне квитанцию, то получишь еще один четвертак. А теперь – беги.

Затем, когда паренек-посыльный ушел, Крейг обратился ко мне:

– Сообщения для Клоуза и Грегори с просьбой присутствовать вечером с их адвокатами. Клоуз возьмет Лоуренса, а Грегори придет с молодым адвокатом Эшем – очень умным парнем. Приглашения сформулированы так, что они навряд ли захотят отказаться.

Я же тем временем принялся выполнять собственное задание для «Стар» – чтобы быть уверенным, что к вечеру я освобожусь и в решающий момент буду с Крейгом. Мне было очень интересно, каким же станет его ход в этой игре. Вечером я застал его в лаборатории: он прикреплял две катушки тонкого провода к разъемам на внешней стороне причудливого черного коробка.

– Что это? – спросил я, подозрительно присматриваясь к зловещей коробочке. – Адская машина? Я надеюсь, что ты не собираешься покарать виновного, отправив его в небытие?

– Уолтер, не беспокойся о том, что это. В свое время узнаешь. Это может быть «адской машиной», а может и не быть ей – но только в совсем другом смысле. Чем меньше ты знаешь, тем меньше вероятность, что ты сможешь невольно выдать тайну неосторожным взглядом или действием. Ну, примемся за дело. Возьми эти провода и помести их в трещины на полу – так, чтобы их не было видно. Если присыпать их пылью, это поможет замаскировать их.

Теперь Крейг переставил черный ящик с одного из стульев на пол, где на него никто не обратит внимания, если только ничего не заподозрит. Я тем временем провел провода к стенам, а потом вдоль них – к двери.

– Теперь я завершу работу, выведя их в соседнюю комнату, – сказал Крейг. – А пока я занимаюсь этим, снова пройдись вдоль проводов и убедись, что они надежно скрыты.

Тем вечером в лаборатории Кеннеди собралось шестеро мужчин. Совершенно не зная, что должно произойти, и я оставался так же спокоен, как и все остальные, помимо Грегори. Он был самым нервным, хотя его адвокат, Эш, неоднократно пытался успокоить его.

– Мистер Клоуз, – начал Кеннеди, – я думаю, мы лучше всего разместимся, если вы и мистер Лоуренс сядете с этой стороны комнаты, в то время как доктор Грегори и мистер Эш сядут напротив, а мистер Джеймсон – посередине. Полагаю, что, выслушивая меня, вы оба захотите проконсультироваться со своими адвокатами. Конечно, это будет очень неудобно, а то и невозможно, если вы сядете рядом друг с другом. Итак, если вы готовы, то я начну.

На стол в лекционном зале Кеннеди поместил свинцовый ящик.

– В этом контейнере, – прокомментировал он, – содержится некое вещество, собранное пылесосом в комнате миссис Клоуз.

Кто угодно мог заметить: атмосфера в комнате напряжена. Крейг вынул пару перчаток и осторожно открыл коробку. С помощью большого и указательного пальцев он извлек из нее стеклянную колбу – ее он держал на расстоянии вытянутой руки. Мой взгляд был прикован к ней, ведь донышко колбы светилось.

И Грегори с его адвокатом, и Клоуз с Лоуренсом зашептались между собой. Впрочем, они занимались этим на протяжении всего «представления», которое устроил Кеннеди.

– Никакая адская машина не может быть более изощренной, чем колба, которую я держу в руке, – заявил Крейг. – Любой из писателей, специализирующихся на сенсационных историях, пришел бы в восторг от загадок этой смертоносной колбы и ее способностей вершить страшные дела. Будь в этой колбе больше вещества, я получил бы неизлечимые ожоги – как это произошло с его первооткрывателем перед тем, как он умер. Меньшее количество, конечно, действует не столь быстро. То количество вещества, которое находится в колбе, может вызвать ожоги, если оставаться неподалеку от него достаточное время.

Крейг сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои слова.

– Джентльмены, в руке я держу цену женской красоты.

Он снова сделал паузу, а затем продолжил:

– Теперь, продемонстрировав ее вам, я ради собственной безопасности уберу ее обратно в свинцовый контейнер.

Снимая перчатки, он продолжал:

– Сегодня я получил каблограмму, в которой говорилось, что корпорация, производящая это вещество, получила заказ на сто миллиграммов бромида радия по тридцать пять долларов за миллиграмм. Определенный человек заказал его семь недель назад.

Крейг говорил, обдумывая каждое слово, и я почувствовал, как меня охватило волнение.

– В то же самое время миссис Клоуз начала проходить серию процедур у нью-йоркского рентгенолога, – продолжал Крейг. – За пределами научного сообщества это малоизвестно, но физиологическое действие радия и рентгеновских лучей совершенно одинаково. Но у радия есть «преимущество»: для того, чтобы им воспользоваться, сложная аппаратура не нужна. К тому же излучение радия является постоянным, в то время как рентгеновское излучение может меняться в зависимости от силы тока и вакуума в рентгеновской трубке. Но воздействие на тело остается точно таким же. Как я смог вспомнить, за несколько дней до того заказа в нью-йоркских газетах появилось сообщение. Я прочитаю его:

Льеж, Бельгия, октябрь 1910. Внимание публики этого университетского городка привлекло первое уголовное дело, в котором радий фигурирует в качестве смертоносного вещества. Богатый старый холостяк по имени Пайлин был найден мертвым в собственной квартире. Сначала причиной смерти посчитали апоплексический удар, но при внимательном обследовании стало заметно странное изменение цвета его кожи. Осматривавший тело специалист высказал мнение, что пожилой человек долгое время подвергался излучению рентгена или радия. Полиция выдвинула версию что М. Пайлин скончался из-за того, что систематически получал облучение рентгеном либо радием – в соседней с ним комнате проживал студент университета. В настоящее время студент пропал без вести.

Тогда я предположил, что какой-нибудь американский преступник последует этому примеру, поэтому я вырезал и сохранил данную заметку. Я тщательно осмотрел комнату миссис Клоуз. Сама она сказала мне, что не собирается возвращаться в нее, так как ее беспокоят воспоминания о бессонных ночах. Это укрепило мои подозрения, появившиеся после чтения той статьи. Причиной ее дерматита и невроза были рентгеновские лучи либо радий. Но что именно? Я хотел убедиться, что не совершаю ошибки. Конечно, я знал, что было бы бесполезно искать рентгеновскую машину поблизости от комнаты миссис Клоуз. Такую вещь не спрятать. Другой вариант? Радий! О, это другое дело! Я сделал эксперимент. Служанка миссис Клоуз провела ночь в комнате хозяйки. Конечно, непродолжительное излучение не смогло бы причинить ей непоправимого вреда, но тем не менее какой-то эффект оно произвело. За одну ночь девушка стала очень нервной. Если бы она оставалась там несколько ночей, то вне сомнений и у нее появился бы дерматит, если не что-то худшее. А систематическое облучение на протяжении недель и месяцев в конечном итоге могло бы привести к смерти.

На следующий день мне удалось пройтись по всей комнате с пылесосом. Но исследование пыли, собранной с пола, штор и мебели, ничего не выявило. Но напоследок я пропылесосил матрас, а также детали кровати. Анализ этой пыли показал запредельный уровень радиации. При помощи химика, который разбирается в подобных вопросах, я растворил пыль, рекристаллизировал ее, и в результате из нее были извлечены соли радия. Таким образом был восстановлен почти весь радий, купленный в Лондоне – за исключением нескольких миллиграммов. Он находится здесь – в смертельной колбе, хранящейся внутри свинцового контейнера.

Нет необходимости добавлять, что после того, как я очистил комнату от этого смертельного элемента, горничная спала в ней сном праведника – и когда я в следующий раз увидел ее, с ней все было в порядке, за исключением того, что ей навредили люди, которым я перешел дорогу.

Крейг сделал паузу, а юристы снова стали что-то шептать своим клиентам. Затем профессор продолжил:

– В этой комнате находятся три человека, у которых была возможность поместить содержимое смертельной колбы в щели латунной кровати миссис Клоуз. Один из них, должно быть, заказал радий через посредника в Лондоне. У него должен быть мотив: использовав этот смертоносный элемент, он хотел чего-то добиться.

Как я уже говорил, радий из этой колбы был тайно спрятан в постели миссис Клоуз, его количество было не настолько велико, чтобы вызвать немедленную смерть – он был смешан с пылью, чтобы замедлить результат воздействия, которое, тем не менее, оставалось все тем же, но так можно было избежать подозрений. В то же самое время кто-то (пока не говорю, кто) убедил миссис Клоуз пройти курс рентгеновских процедур для устранения небольшого дефекта. Это также должно было отвести подозрения в другую сторону. Вряд ли можно было спланировать и реализовать более ужасный замысел. Чтобы добиться своей эгоистичной и подлой цели, этот человек был готов пожертвовать ее красотой.

Крейг снова сделал паузу, чтобы его слова лучше отпечатались в наших умах.

– Теперь, джентльмены, я хочу заявить, что все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Именно поэтому я попросил вас прийти с адвокатами. Конечно, вы можете проконсультироваться с ними, пока я готовлюсь к следующему действию.

По мере того, как Кеннеди все сильнее развивал свою речь, я удивлялся все больше и больше. Но я не мог не заметить, как пристально Лоуренс следит за профессором. Криво усмехнувшись, Лоуренс протянул:

– Не представляю, чтобы, вызвав нас в лабораторию, вы смогли бы добиться чего-либо. Все улики свидетельствуют против доктора Грегори – так же, как и прежде. Кеннеди, вы можете считать себя умным, но в ваших фактах содержится множество косвенных улик против доктора Грегори – их стало еще больше, чем было. Что же касается неназванного человека, присутствующего в комнате – я не думаю, что у вас есть что-то против нас, если только эти новые улики не говорят против Эша или Джеймсона, – добавил он, театрально взмахнув рукой в мою сторону – так, словно он выступал перед присяжными. – По моему мнению, двенадцать наших соотечественников могут вынести обвинительный вердикт против них с такой же вероятностью, как и против кого-либо еще из связанных с этим делом. Конечно, за исключением доктора Грегори. Нет, в вашем следующем расследовании вам придется постараться как следует, если только вы хотите сохранить репутацию профессора криминальных наук.

Что же касается Клоуза, то, выслушав своего адвоката, он презрительно заметил:

– Я пришел сюда в поисках новых улик против негодяя, погубившего красоту моей жены. А получил лишь скучную лекцию о рентгеновских лучах и радии. Полагаю, сказанное вами – правда. Ну, это лишь подтверждает то, о чем я думал и раньше. Увидев, какой ущерб причинили процедуры в его кабинете, Грегори стал лечить мою жену на дому. Полагаю, он хотел довести работу до конца: избавиться от женщины, которая служила доказательством его профнепригодности.

Пока Крейг выслушивал эту тираду, по его лицу не пробежало ни тени.

– Простите, я на секунду, – сказал он, открывая дверь, чтобы выйти из комнаты. – Мне нужно прояснить еще один момент. Я сразу же вернусь.

Кеннеди отсутствовал несколько минут. Тем временем Клоуз и Лоуренс перешептывались, излучая уверенность, что таким образом Кеннеди признал поражение. Грегори и Эш подобным образом обменялись несколькими словами – все выглядело так, словно Эш пытается дать происходящему лучшее объяснение, чем то, которое мог придумать Грегори.

Когда Кеннеди вернулся, Клоуз уже застегивал пальто, собираясь уходить, а Лоуренс закуривал новую сигару. Кеннеди сжимал в руке блокнот.

– Моя стенографистка пишет очень разборчиво, по крайней мере мне так кажется, но я долго практиковался. Просматривая ее записи, я нашел много фактов, которые заинтересуют вас позже – на суде. Но позвольте мне зачитать:

– Ну, он очень умен, но у него же нет ничего против меня, не так ли?

– Нет, пока он не разыщет посредника, купившего для вас радий.

– Он не сможет этого сделать. Никто не сможет узнать в вас человека, отправившегося в Лондон под видом ювелира, узнавшего, что радий может применяться для окраски бриллиантов, и пожелавшего приобрести хороший запас радия.

– Тем не менее нам придется отказаться от иска против Грегори. Эта часть безнадежно испорчена.

– Да, полагаю, это так. Как бы то ни было, я – свободен. Она вряд ли сможет что-то сделать, так что она согласится на развод и мирное соглашение. Сама виновата – мы пытались добиться этого любым путем, но она с жиру бесилась. Она вынудила нас пойти на это.

– Да, теперь вы сможете выгодно развестись. Но как нам заткнуть этого Кеннеди? Даже если он не может ничего доказать, то все равно будет очень неприятно, если всего лишь слухи об этом достигнут ушей миссис Тулкингтон.

– Лоуренс, можешь зайти так далеко, как пожелаешь. Ты знаешь, какое значение для меня имеет брак. Он позволит мне погасить долги как перед вами, так и перед всеми остальными.

– Клоуз, посмотрим, что я смогу сделать. Он скоро вернется.

Лицо Клоуза побагровело.

– Это сплошная ложь! – выпалил он, обращаясь к Кеннеди. – Вранье! Вы – фигляр и шантажист! За это я отправлю вас в тюрьму, и вас, Грегори, туда же!

– Пожалуйста, один момент, – спокойно сказал Кеннеди. – Мистер Лоуренс, не будете ли так добры, потянитесь за ваш стул. Что вы нашли?

Лоуренс достал черную коробочку с тянущимся от нее проводом – тем самым, который я укладывал в трещины на полу.

– Это небольшой прибор, изобретенный Томасом Эдисоном. Он называется «акустифоном». В основном он позволяет усилить звук в полторы тысячи раз и перенести его в любое место, где вы сможете разместить приемник. Первоначально мистер Эдисон изобрел это устройство для помощи глухим, но я не вижу причин, по которым его нельзя было бы использовать для помощи закону. С этим прибором больше нет нужды подслушивать у замочной скважины. Внутри этой коробочки нет ничего, кроме серии катушек, на которые туго натянуты тоненькие провода. Простой шум шагов превращается в топот копыт ломовой лошади. Если разместить акустифон в любой части комнаты, а лучше всего – возле говорящих людей, то даже если они будут перешептываться, то их шепот – такой же, как ваш этим вечером, особенно в тот момент, когда я вышел за стенограммой… так вот, этот шепот прозвучал так же громко, как если бы вы кричали о своей вине. Клоуз и Лоуренс, вы оба можете считать себя арестованными – за сговор и попытку ложного обвинения другого человека. Полиция скоро будет здесь. Нет, Клоуз, силой вы не пробьетесь. Двери заперты, и, как вы видите, здесь нас четверо против вас двоих.

V. Приключения сейсмографа

«Доктор Джеймс Хэнсон, врач при коронере. Уголовный суд», – прочитал Крейг Кеннеди, держа в руках визитку посетителя. Затем добавил, обращаясь к гостю:

– Садитесь, доктор.

Доктор поблагодарил его и сел.

– Профессор Кеннеди, – начал он, – меня к вам направил инспектор О`Коннор из Детективного бюро. Может показаться неуместным, что городской чиновник просит вас о помощи, но, понимаете, я полностью сбит с толку. Вдобавок мне кажется, что дело вас заинтересует. Дело Вэндама.

Если бы доктор Хэнсон вдруг пустил ток по индукционной катушке, а я держался за её спирали, то не думаю, что полученные ощущения могли бы сравниться по внезапности с теми, что я почувствовал сейчас. Дело Вэндама было сенсацией, тройной загадкой, с чем мы с Кеннеди согласились. Что это было – самоубийство, убийство или внезапная смерть?

– Я читал только то, что было опубликовано в газетах, – ответил Крейг на слова доктора. – Видите ли, мой друг Джеймсон работает в газете «Стар», и у нас вошло в привычку обсуждать подобные дела.

– Я очень рад познакомиться с вами, мистер Джеймсон, – воскликнул доктор Хэнсон, усмотрев в этих словах наше представление. – Отношения между судом, где я работаю, и вашей газетой всегда были весьма удовлетворительными, в этом я могу вас заверить.

– Спасибо, доктор. Поддержание этих отношений зависит от меня, – ответил я, пожимая протянутую им руку.

– Теперь к делу, – медленно продолжил доктор. – Есть прекрасная женщина в самом расцвете лет, жена очень состоятельного банкира на пенсии, который значительно старше её, ему практически семьдесят, из весьма достойной семьи. Конечно, вы всё это знаете, но позвольте я коротко обрисую картину так, как вижу её. Эта женщина, явно здоровая, обладающая всеми предметами роскоши, которые можно приобрести за деньги, через пару лет вошла бы в список самых богатых женщин Америки. И вот горничная обнаруживает её посреди ночи, сидящей за столом в библиотеке, без чувств. Так и не придя в сознание, она умирает на следующее утро. Коронер с доктором были вызваны, и я должен был вынести своё заключение. Семейный врач объяснил смерть естественными причинами, уремической комой в связи со скрытым заболеванием почек. Некоторые газеты, в том числе и «Стар», как я полагаю, заподозрили самоубийство. А есть и другие, которые категорично заявили об убийстве.

Доктор сделал паузу, чтобы посмотреть, следим ли мы за его речью. Само собой разумеется, Кеннеди был весь внимание.

– У вас есть какие-либо факты, ещё не известные общественности? – спросил Крейг.

– Я как раз подхожу к этому, – ответил доктор Хэнсон. – Позвольте мне сперва обрисовать дело. Генри Вэндам стал, скажем так, очень эксцентричным к старости. Среди всех проявлений его эксцентричности газеты больше всего были впечатлены его привязанностью к одному медиуму и её ассистенту, миссис Мэй Поппер и мистеру Говарду Фаррингтону. Сейчас, конечно, дело не в том, является ли спиритизм истиной или обманом, как вы понимаете. У вас есть своё мнение, у меня – своё. Всё, чего требует эта сторона дела – изучение личности медиума и её ассистента. Вы, конечно, знаете, что Генри Вэндам находится под её полным контролем.

Он снова сделал паузу, чтобы подчеркнуть свою мысль.

– Вы спросили, есть ли у меня какие-либо факты, неизвестные общественности. Да, есть. И именно тут возникают проблемы. Как мне кажется, эти факты настолько противоречивы, что кажутся бесполезными. Рядом с женщиной мы нашли маленькую коробочку для пилюль с тремя таблетками внутри. На коробочке было написано «По одной перед сном» и стояли инициалы определённого аптекаря, «Доктор К.В.Х.». И я уверен, что эти инициалы ничего не значат и не дают никакой подсказки. Аптекарь сказал, что горничная из дома Вэндама приносила рецепт, по которому он, естественно, дал лекарство. Это был достаточно безвредный препарат, который помимо прочего содержал четыре с половиной доли хинина и одну шестую доли морфина. Всего было шесть пилюль.

Первое, о чём я подумал, она могла выпить сразу несколько пилюль, что привело к отравлению морфином, это даже могло быть самоубийство. Но потом я пришёл к выводу, что ни один из вариантов не подходит, поскольку в коробке не хватало всего трёх пилюль. Вы, несомненно, знаете тот факт, что одним из неотъемлемых симптомов передозировки морфина являются суженные до предела зрачки, иногда их совсем не видно. Более того, оба зрачка сужаются в одинаковой степени, этот симптом всегда наблюдается в коме при отравлении морфином и является характерным только для этой формы смерти.

С другой стороны, при коме, вызванной заболеванием почек, один зрачок расширен, второй сужен, они не симметричны. Но в нашем случае оба зрачка нормальных размеров, может, чуть расширены, но симметричны. До настоящего момента мы не смогли обнаружить никакого другого отравляющего вещества, кроме незначительного количества морфина, оставшегося после стольких часов в желудке. Я полагаю, что вы достаточно хорошо знаете химию, чтобы понимать – ни один врач не станет ручаться, что причиной смерти стал морфин, особенно если учитывать факты, свидетельствующие против такого утверждения. Даже начинающий эксперт-токсиколог не стал бы заявлять подобное.

Кеннеди согласно кивнул.

– У вас осталась коробка для пилюль и рецепт?

– Да, вот они, – ответил доктор Хэнсон, кладя предметы на стол.

Кеннеди внимательно осмотрел их.

– Они могут мне понадобиться, – сказал он. – Вы, конечно, понимаете, что я верну всё в целости и сохранности. Есть ещё что-то важное?

– На самом деле, я не знаю, – с сомнением произнёс доктор. – Это не в моей компетенции, но, возможно, для вас это будет важно. Во всяком случае, это странно. Генри Вэндам, как вы знаете, интересовался деятельностью своего медиума гораздо больше, чем его жена. Возможно, миссис Вэндам немного ревновала – я точно не знаю. Но она тоже интересовалась спиритизмом, хотя миссис Поппер оказывала на неё не такое сильное влияние, как на её мужа. И вот в чём странность. Старик так сильно верит в постукивания на спиритических сеансах и в материализацию, что постоянно записывает все материализации, которые, как ему кажется, он видит, и постукивания, которые он слышит, в особую тетрадь, и везде носит с собой эту тетрадь. Случилось так, что в ночь, когда миссис Вэндам заболела, он отдыхал, полагаю, в другой части дома, где располагается комната для сеансов. По его словам, он проснулся от нескольких постукиваний. По своей привычке, он отметил время. Что-то его беспокоило, и он спросил «духа», по крайней мере, именно так записано в его тетради:

«Джон, это о Мэри?»

Три постукивания означали согласие, обычный код.

«Что случилось? Она больна?»

Три последовавших постукивания прозвучали настолько громко, что он вскочил с кровати и позвал горничную своей жены. Горничная сказала, что миссис Вэндам ещё не ложилась, в библиотеке горел свет, и она немедленно пошла к своей хозяйке. В следующее мгновение по всему дому разнёсся крик горничной, звавшей на помощь к умирающей миссис Вэндам.

Это произошло три дня назад. И вот уже вторую ночь подряд Генри Вэндам, как он говорит, просыпается в одно и то же время от постукиваний, и каждую ночь «дух» передаёт ему сообщения от мёртвой жены. Как человек науки, я приписываю всё это разыгравшемуся воображению. Первые постукивания, появившиеся во время смерти миссис Вэндам, могли быть простым совпадением. Как бы то ни было, я вам всё рассказал, а имеет ли это какое-то значение или нет – решайте сами.

Крейг ничего не сказал, но, как и обычно, прикрыл глаза кончиками пальцев, поставив локти на подлокотники своего кресла.

– Полагаю, – наконец произнёс он, – вы можете предоставить мне необходимые полномочия, чтобы я мог войти в дом Вэндама и осмотреть место, где всё произошло?

– Конечно, – подтвердил доктор, – но место покажется вам странным. В каждой комнате изображения и фотографии духов, а часть дома, где находятся личные комнаты Вэндама, вызывает у меня мурашки, иначе не могу сказать.

– Я также полагаю, что вы произвели вскрытие тела, и завтра утром я смогу пройти в вашу лабораторию и составить личное заключение о наличии морфина?

– Безусловно, вы можете прийти в любое время.

– Тогда я буду там ровно в десять, – сказал Крейг. – Сейчас половина девятого. Как думаете, я смогу встретиться с Вэндамом? В какое время обычно возникают эти постукивания?

– Вы наверняка застанете его дома. Он не выходит с той ночи, когда его жена умерла. Вэндам говорил мне, что теперь он постоянно ожидает от неё сообщений, когда она пребывает в своём новом мире. Думаю, у них был какой-то уговор на этот счёт. Постукивания появляются в половину первого.

– В таком случае, у меня есть достаточно времени для того, чтобы зайти в свою лабораторию перед встречей с мистером Вэндамом и приготовить некоторые аппараты. Нет-нет, доктор, вам не обязательно идти со мной. Просто дайте мне визитку, чтобы я мог представиться. Увидимся завтра в десять. Доброй ночи. Ах, да – не рассказывайте больше никому об этих странных фактах.

* * *

– Джеймсон, – произнёс Крейг, когда мы быстрым шагом направлялись к университету, – это дело обещает стать необычайно трудным.

– Как мне кажется, – сказал я, – у меня есть основания подозревать всех. И это может объяснить даже статья в «Стар», заявляющая о самоубийстве из-за переутомления и расшатанных нервов.

– Это вполне могла бы быть естественная смерть, – добавил Крейг. – И тогда дело стало бы ещё загадочнее – дело, требующее психического исследования. Но одна вещь, которой я собираюсь сегодня заняться, точно расскажет мне о многом.

В лаборатории Крейг открыл застеклённый шкаф и достал маленький инструмент с двумя маятниками, подвешенными горизонтально на тонких проволоках. Рядом с каждым маятником находился большой магнит, а на концах маятников была прикреплена игла, касающаяся круглого барабана, приводимого в движение часовым механизмом. Крейг возился с механизмом, настраивая его, а я молчал, так как давно запомнил, что во время работы с инструментами Крейг был нем, как рыба, пока не заканчивал свою работу.

У нас не возникло никаких проблем с тем, чтобы войти в дом и встретиться с мистером Вэндамом в его кабинете. Его лицо было мне знакомо, поскольку я несколько раз видел его на публике, но теперь он выглядел очень странно. Он нервничал, и сейчас его возраст был особенно заметен.

Всё было так, как и сказал врач при коронере. Дом был завален оккультными предметами, книгами, бумагами, любопытными картинами с мазками краски, помещёнными в раму, и фотографиями, я бы сказал, мутными и нечёткими, но мистер Вэндам гордился ими, и Кеннеди завоевал его расположение, восхитившись ими.

Они поговорили о постукиваниях, и хозяин дома объяснил, где и когда их слышал. Постукивания исходили из маленького застеклённого шкафа или из стенного шкафа в одном из углов комнаты. Было совершенно очевидно, что он искренне верил в эти знаки и в сообщения, которые передавались таким способом.

Крейг детально отметил всё, что находилось в комнате, а затем начал любоваться одной из фотографий духов, если это можно так назвать.

– Самые лучшие я не показываю, – сказал старик, – они слишком драгоценны. Хотите на них посмотреть?

Крейг выразил нетерпение увидеть их, и Вэндам ненадолго покинул нас, чтобы принести эти фотографии. Крейг в одно мгновение открыл шкаф и поставил в темный угол свой аппарат, принесённый из лаборатории. После этого он вернулся на своё прежнее место и закрыл коробку, в которой принёс аппарат, чтобы никто не заметил, что он оставил что-то в комнате.

Он искусно вёл беседу в том направлении, в котором старику было интересно разговаривать, и, казалось, совсем забыл о времени. Но Крейг знал, что делает. Он знал, что приближается половина первого. Чем больше они говорили, тем более странным мне казался дом и комната. На самом деле я быстро дошёл до того, что мог поклясться, один или два раза меня что-то коснулось. Сейчас я знаю, что это был всего лишь плод моего воображения, но это только ещё раз показывает, какие шутки оно может сыграть с нами.

Тук! тук! тук! тук! тук!

Глухой странный стук прозвучал из шкафа пять раз. Если бы я только мог, я бы бросился бежать оттуда, так внезапно и неожиданно это прозвучало. Часы в коридоре пробили половину первого перезвоном, написанным Генделем для собора Святого Павла.

Крейг наклонился ко мне и хрипло прошептал:

– Не шевелись, не двигай ни руками, ни ногами.

Старик, казалось, совершенно забыл про нас.

– Это ты, Джон? – спросил он с надеждой.

Тук! тук! тук! – послышался ответ.

– Мэри достаточно сильна, чтобы поговорить со мной сегодня?

Тук! тук!

– Она счастлива?

Тук! тук!

– Что делает её несчастной? Чего она хочет? Ты объяснишь мне?

Тук! тук! тук!

Затем, после паузы, постукивание начало медленно и отчётливо произносить слова. Это было так странно и жутко, что я едва дышал. Буква за буквой складывалось сообщение: шестнадцать постукиваний – «о», пятнадцать – «н», одно – «а», в соответствии с порядковым номером букв в алфавите. Наконец, сообщение было передано:

«Она считает, что у тебя не всё хорошо. Она просит снова выписать лекарства по рецепту».

– Скажи ей, что я сделаю это завтра утром. Её беспокоит ещё что-то?

Тук! тук! – послышалось слабее.

– Джон, не уходи, – искренне умолял старик. Было видно, что он глубоко верил в существование «Джона», возможно, так же глубоко, как верил после предупреждения о смерти своей жены три дня назад. – Ты не ответишь на ещё один вопрос?

Слабо, почти неслышно послышалось – тук! тук!

Несколько минут старик просидел, погружённый в свои мысли, как в трансе. Затем он постепенно начал осознавать, что всё это время мы были с ним в комнате. Он с трудом вспомнил, о чём говорил, когда его прервали постукивания.

– Мы говорили о фотографиях, – медленно произнёс он. – Я надеюсь скоро получить фотографию своей жены, как она выглядит сейчас, когда она преобразилась. Джон пообещал, что я скоро получу эту фотографию.

Он собрал свои сокровища, готовясь положить их туда, где они хранились. В тот момент, когда он вышел из комнаты, Крейг кинулся к шкафу и осторожно положил свой аппарат обратно в коробку. Затем он начал тихо постукивать по стенкам. Наконец, он нашёл место, где постукивания звучали похоже на те, что мы слышали. Мне показалось, что он обрадовался, найдя это место, и поспешно набросал на клочке бумаги план этой части дома, отметив на ней, где стоял шкаф.

* * *

Кеннеди чуть ли не впихнул меня в нашу квартиру, так он спешил осмотреть свой аппарат. Он зажёг весь свет, достал механизм из коробки и снял два листа рулонной бумаги, намотанных на два вращающихся барабана. Кеннеди разложил их на столе и несколько минут изучал с явно растущим удовлетворением. Наконец он повернулся ко мне.

– Уолтер, мы поймали призрака с поличным.

Я с сомнением посмотрел на хаотичные зигзаги на бумаге, а Крейг уже звонил в Бюро по расследованию убийств Центрального офиса, где оставил сообщение для О`Коннора, чтобы тот позвонил ему утром.

С тем же удовлетворением посмотрев на листы бумаги, он закурил сигарету и добавил:

– Этот «Джон» состоит из плоти и крови. Он дошёл до стены, к которой приставлена задняя стенка шкафа, постучал, выслушал старого Вэндама, ещё раз постучал, получил желаемый ответ и ушёл прочь. Шкаф, как ты мог заметить, стоит в углу комнаты, со стороны коридора. Призрак, должно быть, находился в зале.

– Но кто это был?

– Не так быстро, Уолтер, – засмеялся Крейг. – Разве одной ночи достаточно, чтобы узнать так много?

К счастью, я был достаточно уставшим, иначе мне всю ночь снились бы постукивания и «Джон». Рано утром меня разбудил Кеннеди, разговаривавший с кем-то по телефону. Звонил инспектор О`Коннор.

Естественно, я слышал только слова Кеннеди, но, насколько я понял, он просил инспектора достать для него несколько образцов чернил. Я не слышал первой части разговора, но был очень удивлён, когда Кеннеди повесил трубку со словами:

– Вэндаму сегодня ещё раз выписали по рецепту лекарство, которое скоро попадёт к О`Коннору. Я надеюсь, что не нарушил ход событий, вмешавшись слишком рано, но я не хочу рисковать и допустить ещё одну трагедию.

– Для меня тут ничего не ясно, – сказал я. – Сначала я думал, что это самоубийство. Затем подумал, что убийство. Теперь я подозреваю, что это и убийство, и самоубийство. На самом деле, я не знаю, что и подозревать. Я, как и доктор Хэнсон, в замешательстве. Интересно, примет ли Вэндам сразу все пилюли, чтобы воссоединиться со своей женой?

– Хватило бы и одной, если бы «призрак» вздумал появиться днём, что, как мне кажется, он и сделает, – загадочно ответил Крейг. – Я уже сказал, что не хочу рисковать. Я могу ошибаться в своих теориях относительно этого дела, Уолтер, поэтому давай не будем обсуждать этот момент, пока я не продвинусь дальше и не буду уверен в своей правоте. Человек О`Коннора получит пилюли раньше, чем Вэндам сможет проглотить хоть одну из них. У «призрака» была особая цель, потому как О`Коннор сказал, что у Вэндама вчера был его адвокат, и, по всей видимости, составляется новое завещание, если оно ещё не составлено окончательно.

Мы позавтракали в тишине, а потом поехали к доктору Хэнсону, который был несказанно рад нас видеть.

– Я наконец-то разобрался, – воскликнул он, – тут всё просто.

Кеннеди серьёзно просмотрел анализ, который доктор Хэнсон сунул ему в руку, и, казалось, очень заинтересовался предполагаемым количеством морфина, которое должно было быть взято для проведения этого анализа. У доктора на столе лежало открытое учебное пособие.

– Наши старые представления о безошибочном тесте отравления морфином подорваны, – сказал он, и с волнением прочитал отрывок, который пометил в книге.

Я полагал, что разница в размере зрачков в тех ситуациях, когда они сужены не симметрично, является доказательством того, что дело не связано с наркотиками или отравлением морфином. Но профессор Тейлор зафиксировал случай отравления морфином, когда сокращение зрачков было несимметричным.

– Пока мне не довелось столкнуться с этим у одного из признанных авторитетов, я считал, что симметричное сокращение зрачков является отличительным симптомом отравления морфином. Профессор Кеннеди, мне кажется, что мы, наконец, можем признать наше дело одним из случаев отравления морфином.

– То, что здесь написано, является единственным основанием вашего вывода? – крайне учтиво спросил Крейг.

– Да, сэр, – неохотно ответил доктор.

– В таком случае, – тихо ответил Кеннеди, – если вы подробнее изучите случай, описанный профессором Тейлором, то обнаружите, что у пациента, как было выяснено позже, один глаз был стеклянным.

– Тогда мой вывод – вздор, и женщина не была отравлена?

– Этого я не говорил. Всё, что я говорю – заявления экспертов завели нас туда, где мы сейчас пытаемся что-то распутать. Но если вы позволите мне провести несколько собственных исследований, я с готовностью проясню положение дел, теперь я в этом уверен. Вы позволите мне забрать эти образцы в свою лабораторию?

* * *

Я был удивлён, когда в коридоре здания уголовного суда мы столкнулись с инспектором О`Коннором, поджидавшим нас. Он поспешил навстречу Кеннеди и сунул ему в руку коробочку, в которой перекатывались все шесть пилюль. Кеннеди внимательно осмотрел коробку, открыл её и задумчиво посмотрел на шесть белых капсул, невинно лежащих внутри.

– Одна такая капсула принесла бы «Джону» несколько сотен тысяч долларов, – задумчиво сказал Крейг, закрывая коробку и убирая её во внутренний карман жилета. – Мне кажется, что я даже не пожелал вам доброго утра, О`Коннор, – продолжил он. – Надеюсь, я не заставил вас долго ждать. Вы получили образцы чернил?

– Да, профессор. Вот они. Как только мы закончили утром наш разговор, я специально отправил своих людей, чтобы достать их. Вот чернила аптекаря, эти из библиотеки Вэндама, эти из комнаты Фаррингтона, а эти их апартаментов миссис Поппер.

– Спасибо, инспектор. Не знаю, что бы я делал без вашей помощи, – сказал Кеннеди, охотно забирая у него четыре маленьких флакона. – Наука – штука хорошая, но организация позволяет науке работать быстро. А скорость – самое необходимое в этом деле.

После полудня Кеннеди был занят в своей лаборатории, где я и нашёл его тем вечером после поспешного обеда, на котором его не было.

– Что, время обеда уже прошло? – воскликнул он, держа в руках стеклянную мензурку и наблюдая за какой-то реакцией с веществом, добавленным из пробирки.

– Крейг, я верю, что ты абстрагируешься от всего, когда занят чем-то важным, и предпочитаешь работу еде. Но ты хоть перекусил после того, как мы с тобой разошлись?

– Кажется, нет, – ответил он, больше обращая внимание на мензурку, нежели на свои слова. – Уолтер, дружище, я не хочу, чтобы ты обижался, но, в самом деле, я буду работать лучше, если ты не будешь мне постоянно напоминать о таких вещах, как еда и сон. Скажи, ты действительно хочешь мне помочь, верно?

– Конечно. Я заинтересован в этом деле так же, как и ты, но толку от меня мало, – ответил я.

– Тогда я бы хотел, чтобы ты встретился сегодня с миссис Поппер и провёл с ней личный сеанс. В особенности я хочу, чтобы ты узнал, как выглядит комната, в которой она работает. Я хочу продублировать её здесь, в этой лаборатории, как можно точнее. Затем я хочу, чтобы ты договорился с ней о частном сеансе на завтрашний вечер. Скажи, что будут присутствовать несколько профессоров университета, которые заинтересованы в парапсихологических исследованиях, и что будет присутствовать мистер Вэндам. Я бы предпочёл, чтобы она пришла добровольно, не хочу заставлять её. Кстати, обрати внимание на её ассистента Фаррингтона. Он должен сопровождать её во что бы то ни стало.

* * *

В тот вечер я мимоходом заглянул к миссис Поппер. Это была женщина с великолепным талантом и обладала деликатностью как физической, так и умственной, исключительно бодрая и сообразительная. Должно быть, она изучила меня более внимательно, чем я её, потому что она полагалась исключительно на то, чтобы отвлечь моё внимание всякий раз, когда хотела продемонстрировать мне один из своих действительно замечательных трюков. Само собой разумеется, я был совершенно озадачен её представлением. Она заставляла духа писать, что принесло бы честь даже бессмертному Генри Слейду, знаменитому медиуму, рассказывала мне много вещей, которые были правдой, и многое другое, что не поддаётся проверке или звучит слишком туманно и размыто. Это действительно многого стоило, и мне не нужно было симулировать интерес, чтобы она согласилась прийти на сеанс в лабораторию.

Конечно, я должен был договориться с Фаррингтоном. С первого взгляда на него у меня зародились подозрения. У него были зоркие глаза, лицо же было суровым, и выглядел он корыстным. Несмотря на моё отвращение к нему, а может и благодаря этому, мы быстро договорились, и когда я покидал его, про себя решил не спускать с него глаз.

Крейг пришёл поздно, потому что весь вечер занимался химическими анализами. По его поведению я сделал вывод, что они были удовлетворительными, и сам Кеннеди выглядел очень довольным, когда я сказал ему, что договорился о проведении сеанса.

Когда мы это обсуждали, пришёл человек с запиской от О`Коннора. Она была написана с его обычной краткостью:

Только что узнал от слуг, что у Фаррингтона и миссис Поппер есть ключи от дома Вэндама. Хотел бы я знать это раньше. В доме свет потушен. Этой ночью никто не входил и не выходил.

Крейг посмотрел на часы. Была четверть первого.

– Сегодня ночью призрак не придёт, Уолтер, – сказал он, уходя в спальню. – Думаю, я не ошибся, заполучив пилюли как можно скорее. Призрак, должно быть, ускользнул сегодня утром, как только горничная вернулась от аптекаря.

* * *

На следующее утро Кеннеди снова разбудил меня рано. Когда мы свернули с Шестой авеню, он завёл меня в своеобразный магазинчик. Он вошёл так, будто хорошо знал это место. Такая уверенность была свойственна Кеннеди.

Думаю, мало кто хоть раз видел этот магазинчик магии и обмана. Маленький закуток Марино являлся штаб-квартирой магов всей страны. Аппараты для левитации и растворяющиеся в воздухе руки виднелись со всех сторон. В задней части магазина полки были набиты никелевыми, латунными, проволочными, деревянными изделиями и изделиями из папье-маше, выглядевшими странно и непривычно для непосвященных. Тем не менее, всё было разложено так же систематично, как в магазине с обычным оборудованием.

– Синьор Марино у себя? – спросил Крейг девушку, раскладывавшую в передней комнате открытки с картинками. Комната была такой же обманчивой, как и весь магазинчик, поскольку это была лишь прихожая перед кладовкой, которую я описал чуть раньше. Кладовка одновременно была и мастерской, и в ней работало около шести мастеров.

Да, синьор был у себя, как сказала девушка, и она провела нас в заднюю часть мастерской. Он оказался невысоким человеком с вежливым, открытым лицом и проникновенными глазами, полная противоположность его профессии.

– Я договорился о сеансе с миссис Мэй Поппер, – начал Кеннеди, вручая синьору свою карточку. – Полагаю, вы знаете её?

– Конечно, знаю, – ответил он. – Я обставлял её комнату для сеансов.

– Я хочу арендовать на вечер такие же столы, шкафы, ковры и всё, что есть у неё в комнате, только арендовать, но я хорошо заплачу за это. Думаю, что это будет лучшая идея для проведения сеанса. Вы поможете это сделать?

Мужчина немного подумал и ответил:

– Си, синьор, да, могу всё сделать с максимальной точностью. Я всё сделаю для миссис Поппер. Она очень хороший человек. Вот только её помощник...

– Мой друг, мистер Джеймсон, был на сеансе в её апартаментах, – добавил Крейг. – Возможно, он поможет вам собрать всё, что необходимо.

– Я очень хорошо знаю, что будет нужно. У меня есть копия счёта, который был оплачен этим Фаррингтоном по чеку Вэндама. Оставьте это дело мне.

– Вы сможете собрать всю мебель этим утром и доставите её ко мне днём?

– Да, профессор. Договорились. Для миссис Поппер я сделаю всё, она замечательная женщина.

* * *

Позже днём я присоединился к Крейгу в его лаборатории. Синьор Марино уже приехал с полным грузовиком и разбирал все принадлежности в лаборатории. Сначала он постелил толстый чёрный ковёр. Миссис Поппер очень любила черные ковры, и я заметил, что комната Вэндама тоже была устлана черным ковром. Думаю, чёрные ковры скрывают всё, что не должно быть замечено во время сеанса.

В комнате были расставлены шкаф с чёрной ширмой, несколько стульев, лёгкий стол из соснового дерева, несколько банджо, рога и другие приспособления. По моему предложению мы повесили занавески на стены. Кеннеди не терпелось закончить с этим, и, наконец, дело было сделано.

После того, как Марино ушёл, Кеннеди натянул занавеску в дальнем от шкафа конце комнаты. За ней он поставил на полку аппарат, состоящий из двух маятников и магнитов. На этой же полке стояли мензурки и пробирки.

Он устроил всё так, чтобы шкаф располагался у стены, смежной с коридором, проходящим рядом с его лабораторией.

– Я хочу, Джеймсон, – сказал он, указывая на место в стене коридора, прямо за шкафом, – чтобы сегодня вечером ты привел сюда моих гостей и устроил спиритический сеанс, чтобы дух отвечал постукиваниями. Я скажу, что делать, когда придёт время.

* * *

Когда тем вечером мы собрались в преобразившейся лаборатории, присутствовали Генри Вэндам, доктор Хэнсон, инспектор О`Коннор, Кеннеди и я. Наконец раздался звук колёс, и появилась миссис Поппер в сопровождении Фаррингтона. Они осмотрели комнату, и, казалось, остались довольны. Как я уже говорил, Фаррингтон мне не нравился, и я внимательно наблюдал за ним. Мне не нравилась его спокойная уверенность.

Весь свет был выключен, за исключением одной лампы на шестнадцать лампочек, висящей в дальнем углу и завешенной тёмно-красным круглым абажуром. Света было достаточно, чтобы всё видеть, но прочитать даже написанное крупными буквами можно было с трудом.

Миссис Поппер сразу села за стол. Мы с Кеннеди сидели справа и слева от неё, держали её за руки и прикасались ногами к её ногам. Могу признаться, я испытал настоящий восторг, когда почувствовал, как стол поднимается сначала на двух ножках, потом остаётся на одной, и, наконец, полностью поднимается от пола, а потом со стуком падает, будто кто-то внезапно высосал из него силу.

Медиум сидела спиной к ширме на шкафу, и несколько раз я готов был поклясться, что чья-то рука проходила совсем близко к моей голове. По крайней мере, так казалось. Иногда ширма вздувалась, и из шкафа, казалось, дул лёгкий ветерок.

После некоторого времени, проведённого таким образом, Крейг начал просить о материализации, но миссис Поппер отказала. Она сказала, что не чувствует в себе достаточно силы, и Фаррингтон спешно добавил, что будто «что-то мешает им здесь работать». Но Кеннеди не отступал, и, в конце концов, она согласилась проверить, будет ли «Джон» отвечать постукиваниями, даже если он не сможет материализоваться.

Кеннеди попросил разрешения задавать вопросы.

– Вы и есть «Джон», который является мистеру Вэндаму каждую ночь в половину первого?

Тук! тук! тук! – послышался слабый ответ из шкафа. Хотя мне больше показалось, что стучали по полу рядом со шкафом, было трудно понять, так как звук приглушался чёрным ковром.

– Вы общаетесь с миссис Вэндам?

Тук! тук! тук!

– Она может ответить нам постукиваниями?

Тук! тук!

– Вы можете задать ей вопрос и передать её ответ?

Тук! тук! тук!

Крейг на мгновение задумался, чтобы сформулировать вопрос, а потом будто выстрелил в упор.

– Знает ли миссис Вэндам теперь, когда она в другом мире, заменял ли кто-то из здесь присутствующих одну из заказанных за три дня до её смерти пилюль на пилюлю с морфином? Знает ли она, сделал ли этот человек то же самое с теми пилюлями, которые позже были заказаны мистером Вэндамом?

«Джон», казалось, был озадачен таким вопросом и упоминанием пилюль. Прошло много времени, прежде чем послышался ответ. Кеннеди уже собирался повторить вопрос, когда раздался слабый звук.

Тук! …

Внезапно раздался дикий крик. Такого крика я ещё никогда не слышал. Казалось, будто в сердце миссис Поппер воткнули кинжал. Все лампы зажглись, когда Кеннеди повернул выключатель.

На полу лежал мужчина – это был инспектор О`Коннор. Ему удалось бесшумно, по-змеиному проскользнуть за ширму шкафа – Крейг попросил его высматривать провода или нити, которые могли быть натянуты от одежды миссис Поппер до вздымающейся ширмы. Вообразите его удивление, когда он увидел, что она просто вытащила свою ногу из туфли, к которой я осторожно прикасался своей ногой, и протянула её под стулом к шкафу, по которому постукивала пальцами ног.

Лёжа на полу, он держал её за ногу, ухватив за пятку. Она ответила диким воплем, свидетельствовавшим о том, что она знала, что попалась. Её магия была разоблачена.

Миссис Поппер начала было истерически что-то выговаривать инспектору, когда тот поднялся на ноги, но тут быстро вмешался Фаррингтон.

– Что-то было настроено против нас, господа. Тем не менее, вы потребовали ответов. А когда дух не приходит, что ей остаётся делать? Она забывается в трансе и сама производит звуки, которые вы могли бы принять за нечто сверхъестественное, была бы у вас хоть капля сочувствия.

Голос Фаррингтона, казалось, пробудил во мне всю неприязнь моей натуры. Я чувствовал, что человек, который может приводить такое оправдание в момент, когда он был пойман с поличным, способен на всё.

– Хватит этого сеанса надувательства, – воскликнул Крейг. – Я позволил провести данное мероприятие с единственной целью – открыть глаза одному обманутому джентльмену, находящемуся в этой комнате. Теперь, если вы сядете, я скажу кое-что, что установит окончательно, стала ли Мэри Вэндам жертвой несчастного случая, или это было убийство или самоубийство.

С участившимся пульсом мы сели. Больше ничего не оставалось.

Крейг достал мензурки и пробирки с полки, скрытой за занавеской, и поставил их на стол, который ранее так беспечно зависал в воздухе.

– Участившиеся случаи появления в газетах историй об убийствах при помощи отравлений, – начал он, – является доказательством того, как быстро наша новая цивилизация перенимает точки зрения старших цивилизаций по ту сторону океана. Человеческая жизнь в этой стране ценится не высоко, но способы, которыми она отбирается, всегда были прямыми и открытыми, соответствующими нашим демократическим и первопроходческим традициям. Пистолет и охотничий нож для одного человека, верёвка и факел для толпы людей были обычными орудиями непредвиденной смерти. Но когда мы начинаем использовать яды, созданные наиболее искусно для того, чтобы устранить препятствия на своём пути, мы практикуем искусство, вызывающее в памяти воспоминания об Италии шестнадцатого века. В этой мензурке, – продолжал он, – содержатся некоторые сведения о несчастной женщине. Доктор при коронере обнаружил следы морфина. Достаточное ли это количество морфина для того, чтобы стать причиной смерти? Несомненно. Но анализ не смог обнаружить и доказать этот факт из-за одного несоответствия. Обычный анализ, свидетельствующий об отравлении морфином, не преуспел в данном случае. Зрачки глаз женщины были сужены симметрично. И они были нормальных размеров. Убийца знал об этом анализе. Этот умный преступник также знал, что для успешного использования этого отравляющего вещества его нужно было смешать с чем-то ещё. В этой коробке было шесть пилюль. Аптекарь собрал их правильно, согласно рецепту. Но между тем временем, когда пилюли пришли от аптекаря, и временем, когда миссис Вэндам приняла первую пилюлю, кто-то, кто легко мог войти в дом, высыпал безвредное содержимое из одной капсулы и наполнил её смертельной дозой морфина – белого порошка, который выглядит точно так же, как и порошок в других капсулах. Почему же тогда зрачки глаз нормального размера? – продолжал Крейг, наклонившись к доктору Хэнсону. – Просто потому, что преступник добавил немного атропина или белладонны к морфину. Мои анализы совершенно точно показали присутствие атропина. Но самое весомое доказательство ещё впереди. Вторая коробка с шестью пилюлями была вчера обнаружена в комнате Генри Вэндама. Я провёл анализы со всеми пилюлями. В одной нет ни грамма хинина – только морфин и атропин. Без сомнения, это очень похоже на состав пилюли, которая убила миссис Вэндам. Ещё пара дней, и Генри Вэндам бы погиб той же смертью.

Старик издал стон. Два разоблачения потрясли его. Он переводил взгляд с одного на другого из всех присутствовавших в комнате, словно не зная, кому верить. Кеннеди поспешил перейти к следующему этапу.

– Кто выписал первый рецепт миссис Вэндам? Она мертва и не может сказать. Никто другой не скажет, потому что человек, давший ей этот рецепт, позже заменил содержимое одной из капсул на отравляющее вещество. Вот оригинал этого рецепта. Изучив почерк, я не узнал ничего. Текстура бумаги тоже ни о чём не говорит. Но чернила! Может показаться, что большинство чернил очень похожи, но для того, кто изучал химический состав чернил, они все очень разные. Чернила состоят из танната железа, который при контакте с воздухом окрашивается в чёрный цвет. Натуральный пигмент, синий или сине-чёрный, помещается в чернила, чтобы изначально сделать надпись видимой, и он постепенно исчезает, уступая место чёрному образовавшемуся таннату. Красители, используемые в современных промышленных чернилах, различаются по цвету от бледно-зеленовато-голубого до индиго и тёмно-фиолетового. Нет двух красителей, которые давали бы идентичные реакции, во всяком случае, когда они смешаны с таннатом железа для образования чернил. Именно из-за разницы в этих временных окрасах возможно различать письма, написанные разными типами чернил. Мне не доставило особого труда получить образцы чернил, используемых в доме Вэндама, миссис Поппер, мистера Фаррингтона и аптекаря. Я сравнил письмо оригинала рецепта с составленной мною цветовой шкалой и провёл химические реакции. Чернила аптекаря точно соответствуют надписям на двух коробках для пилюль, но не рецепту. Один из трёх других образцов чернил, согласно анализу, полностью соответствует чернилам, которыми был написан рецепт с подписью «Доктор К.В.Х.» для отвода глаз. Через несколько минут моя цепочка доказательств приведёт нас к владельцу этого образца чернил.

Я не мог не подумать о приборе, стоявшем на полке за занавеской, но Крейг ничего не сказал о нём и не ссылался на него. Мы сидели ошеломлённые его словами. Фаррингтон нервничал и был словно не в своей тарелке. Миссис Поппер, которая не оправилась ещё от своего поражения, с трудом контролировала свои эмоции. Вэндам был подавлен.

– Я обставил эту лабораторию именно так не только для того, чтобы спроектировать комнату для сеансов миссис Поппер, – снова начал Крейг. – Я расположил шкаф примерно так же, как стоит похожий шкаф в кабинете мистера Вэндама в его особняке. Как-то мы с мистером Джеймсоном зашли к мистеру Вэндаму. Ровно в половину первого мы услышали те самые необъяснимые постукивания из шкафа. Я особо отметил расположение этого шкафа. Задняя стенка этого шкафа стоит у стены, смежной с коридором. В этой комнате расположение идентично. За лабораторией проходит коридор. Я слышал о подобных постукиваниях ещё до этого, но опасался, что не смогу поймать призрака. Нельзя сделать всё и сразу, как только вы впервые попадаете в дом, и, помимо этого, нужно было улучить подходящее время, чтобы не вызвать ни у кого подозрений. Но у науки есть решение для любой дилеммы. Я решил узнать, что было источником этих постукиваний.

Крейг остановился и посмотрел сначала на Фаррингтона, затем на миссис Поппер и на мистера Вэндама.

– Мистер Джеймсон, – продолжил он, – проводит доктора, инспектора, мистера Фаррингтона, миссис Поппер и мистера Вэндама в мой воссозданный особняк Вэндамов. Я хочу, чтобы каждый из вас по очереди на цыпочках подошёл к месту, обозначенному на стене и примыкающему к шкафу, и несколько раз постучал по этому месту костяшками пальцев.

Я всё сделал так, как сказал Крейг, и первый подошёл на цыпочках к отмеченному месту, чтобы никто не ошибся. Остальные повторили всё это друг за другом, и через некоторое время мы молча вернулись в некотором волнении в лабораторию.

Крейг всё ещё стоял у стола, но теперь перед ним стоял аппарат с маятниками и магнитами, с иголками на концах, а также с барабанами, работающими на часовых механизмах.

– У некоего человека, не из семьи Вэндамов, был ключ от особняка, – серьёзно начал он. – Этот человек, между прочим, ждал день за днём, когда миссис Вэндам примет роковую капсулу, и, когда она приняла её, поставил в известность старого Вэндама и укрепил и без того слепую веру в мир духов.

Тишина стояла такая, что можно было бы услышать, как падает пылинка. Вы даже могли бы почувствовать это.

– Этот человек, у которого были ключи и свободный вход в дом, – продолжал Крейг, – находится сейчас в этой комнате.

Он посмотрел на О`Коннора, словно ожидая подтверждения своим словам. О`Коннор кивнул.

– Да, дворецкий сообщил кое-что, – буркнул он.

– Я не знал этого до вчерашнего дня, – снова заговорил Кеннеди, – но я подозревал нечто подобное, когда доктор Хэнсон впервые рассказал мне о постукиваниях. Я решил послушать эти постукивания и сделать запись. Итак, в тот вечер, когда мы зашли к мистеру Вэндаму, я захватил с собой этот маленький инструмент.

Почти с любовью он коснулся маятников на инструменте, стоявшем на столе. Теперь они находились в состоянии покоя и удерживались с помощью рычага, который не допускал никаких движений.

– Видите, я отпускаю этот рычаг, и теперь пусть никто в комнате не двигается. Следите за иголками и за линиями на бумаге при вращении барабана. Я делаю шаг – очень тихо. Маятники вибрируют и на каждом барабане выводят ломаную линию. Вот я остановился. Линии стали практически прямыми. Я делаю ещё один шаг, и ещё один. Видите, какие чувствительные маятники? Видите эти ломаные линии, которые они вырисовывают?

Он снял бумагу с барабанов и положил её на стол вместе с двумя другими листами бумаги.

– Прямо перед тем, как зазвучали эти постукивания, я поместил этот аппарат в один из углов шкафа в кабинете Вэндама, так же, как и сейчас, когда мистер Джеймсон вывел вас из комнаты. Ни в том, ни в другом случае, никто не знал об этом. В обоих случаях всё происходило так же, как обычно – я имею в виду то, что «призрак» не знал о присутствии, и даже о существовании этого аппарата.

Это усовершенствованный сейсмограф, – пояснил он. – Одна из последних моделей князя Голицына из Петербургской Академии наук. Сейсмограф, как вы знаете, был разработан для определения землетрясений на расстоянии. Эта модель измеряет не только силу отдалённого землетрясения, но и направление, где находится его источник. Вот почему тут два маятника и два барабана. Магнитное устройство предназначено для того, чтобы ограничивать вибрации, возникающие в самих маятниках, чтобы они не продолжали вибрировать после первой волны. Таким образом, они готовы зафиксировать ещё одну волну. Другие сейсмографы продолжают вибрировать в течение длительного времени из-за первой волны. Кроме того, они указывают направление, откуда исходят подземные толчки. Я думаю, что вы все должны ясно понимать, что ваши передвижения на цыпочках по коридору вызывают большие колебания в этом чувствительном сейсмографе, даже в сравнении с сильными землетрясениями за тысячи миль от него, для фиксирования которого он и был предназначен.

Крейг прервался и резко посмотрел на бумаги.

– Это запись перемещений призрака, сделанная прошлым вечером, – сказал он, держа один из листов бумаги в левой руке. – Здесь, на столе, на двух других длинных листах, записаны вибрации, создаваемые теми, кто только что ходил на цыпочках за этой стеной. Вот мистер Джеймсон, он совсем не похож на призрака. И это не мистер Вэндам. Меньше всего похожи доктор Хэнсон и инспектор О`Коннор, они слишком грузные.

Он наклонился.

– Теперь мистер Фаррингтон. Он лёгкий человек, и призрак тоже достаточно лёгок.

Крейг играл со своей жертвой, как кошка с мышкой.

Внезапно я почувствовал, как что-то коснулось меня, и услышал шум воздуха и одежды – миссис Поппер с диким видом бросилась к столу, на котором были разложены записи с доказательствами. В следующее мгновение Фаррингтон поднялся со своего места и совершил безумный прыжок в том же направлении.

Я среагировал так быстро, что, должно быть, сначала начал действовать, и только потом задумался. Я оказался в самой гуще происходящего, моя рука сдавливала горло Фаррингтона, его рука сдавливала моё горло. О`Коннор, используя приём джиу-джитсу, выворачивал другую руку Фаррингтона, пока тот, с криком боли, не отпустил меня.

Прямо перед собой я увидел Крейга, держащего миссис Поппер за запястья, как в тисках. Она смотрела на него тигриным взглядом.

– И вы считаете, что эта игрушка убедит всех в том, что Генри Вэндам был обманут, и что дух, посещавший его, был обманом? Вот для чего вы заманили меня сюда, используя ложные предлоги – чтобы сыграть на моих чувствах, оскорбить меня, воспользоваться положением одинокой и беззащитной женщины, окружённой враждебно настроенными мужчинами! Позор вам, – добавила она. – Вы называете себя джентльменом, но я называю вас трусом!

Кеннеди, спокойный и собранный, как всегда, проигнорировал эту тираду. Его голос был холодным, как сталь.

– Миссис Поппер, вам бы не принесло никакой пользы уничтожение этого малого звена в целой цепочке доказательств, что у меня есть против вас. Другие доказательства слишком вески. Не забывайте про чернила. Это ваши чернила. Не забывайте, что Генри Вэндам больше не будет скрывать тот факт, что изменил своё завещание в вашу пользу. Он сегодня же пойдёт к своему адвокату и составит новое завещание. Не забывайте, что вы заставили Вэндамов выписать лекарство по рецепту, и теперь на вас лежит ответственность за двойное убийство. Не забывайте, что у вас были ключи от особняка Вэндамов, и что вы заменили безвредное содержимое одной из капсул на смертельную дозу морфина. Не забывайте, что ваши постукивания объявили о смерти одной из ваших жертв, и убедили другого, жестоко обманутого доверчивого старого человека завещать вам миллионы, и что вы убили бы и его.

Нет, запись шагов призрака на сейсмографе принадлежала не мистеру Фаррингтону, как я говорил ранее, до того, как вы любезно продемонстрировали мне доказательства своей виновности, попытавшись уничтожить улики. Вы были призраком, миссис Поппер, и вы можете сколько угодно рассматривать эти отметки, но вы не сможете их уничтожить. Вы проницательный преступник, миссис Поппер, но сегодня вы арестованы за убийство Мэри Вэндам и за покушение на убийство Генри Вэндама.

VI. Производитель бриллиантов

– Профессор Кеннеди, я пришел, чтобы посмотреть, справитесь ли вы с делом, которое, как я думаю, не по силам даже вам. Лишь небеса знают, кому оно по силам!

Посетитель был крупным мужчиной. Шляпу он положил на стол, а перчатки даже не стал снимать. Он присел на кресло, тут же заполнив его собой.

– Меня зовут Эндрюс, я третий вице-президент крупнейшей страховой компании восточного побережья. У нашей фирмы есть свои детективы, и, хотя среди них хватает толковых людей, никто из них не смог разобраться в этом деле. Мне необходима ваша консультация.

Кеннеди быстро согласился, и, когда формальности были улажены, мистер Эндрюс продолжил:

– Полагаю, вам известно, что во всех крупных страховых компаниях есть свои сыщики, которые очень внимательно отслеживают подозрительные происшествия со своими клиентами. Дело, которое я хочу передать в ваши руки, это дело Соломона Моровича, ювелира с Мейден-лейн. Полагаю, вы читали газеты, в которых рассказывалось о его смерти и странном ограблении его сейфа?

– Очень мало, – ответил Крейг. – Там читать было особо нечего.

– Разумеется, – удовлетворенно заметил мистер Эндрюс. – Смею полагать, что мы приложили все усилия, чтобы в газеты попало как можно меньше информации. Не хотим вспугнуть врага, пока сети не расставлены. То есть пока мы хотя бы не выясним, кто же этот враг. Это сбивает нас с толку.

– Я к вашим услугам, – вставил Крейг, – но вы должны просветить меня насчет обстоятельств дела. Ведь я знаю не более того, о чем говорилось в газетах.

– О, конечно-конечно. Но поскольку вы ничего не знаете, то можете подойти к вопросу без предвзятости. – Эндрюс сделал паузу, а затем, словно заметив что-то в поведении Крейга, поспешно добавил: – Скажу вам напрямую. Это нерасторжимый полис на сто тысяч долларов. Бенефициар – жена покойного. Компания готова заплатить, но сначала мы должны удостовериться, что все чисто. Есть довольно подозрительные обстоятельства, и мы считаем, что было бы справедливо прояснить их. Вот и все – поверьте мне. Мы не стремимся увильнуть от исполнения обязанностей.

– И в чем же заключаются эти, как вы их называете, подозрительные обстоятельства? – спросил Крейг, по-видимому, удовлетворившись оправданиями Эндрюса.

– Это строго конфиденциально. Нам стало известно, что в один из вечеров на прошлой неделе мистер Морович вернулся домой поздно, очень слабым и в полубессознательном состоянии. Вскоре, хоть и не сразу, вызвали его семейного врача, доктора Торнтона. Тот объявил, что мистер Морович страдает от закупорки легких, что напоминает внезапный приступ пневмонии. Мистер Морович сразу же отправился в постель, а может, он и так был в ней, когда прибыл доктор. Но его состояние быстро ухудшалось, так что доктор спешно применил кислород, от которого мистер Морович пришел в себя. Торнтон вышел, чтобы осмотреть другого пациента, но вскоре его снова спешно вызвали, сообщив, что мистер Морович быстро угасает. Ювелир умер еще до возвращения доктора. Тот больше ничего не сказал о причинах внезапного заболевания мистера Моровича и выписал свидетельство о смерти (у меня есть его копия). В нем говорится, что причиной смерти была пневмония. Один из наших людей встречался с доктором Торнтоном, но не смог ничего узнать от него. Перед смертью с мистером Моровичем была только его жена.

В голосе Эндрюса было что-то такое, что заставило меня обратить особое внимание на этот факт.

– Возможно, во всем этом не было ничего настолько удивительного, но на следующее утро мистер Коэн (младший партнер мистера Моровича) обнаружил, что ночью кто-то наведался в их контору. Замок на огромном сейфе, в котором хранились бриллианты ценой в тысячи долларов, был цел и невредим, но в верхней части сейфа зияла дыра – неровное и круглое отверстие, в которое могла бы пролезть нога. Профессор Кеннеди, только представьте себе: огромная дыра в сейфе из хромированной стали, подобные сейфы являются самыми защищенными местами в мире, за исключением разве что банковских хранилищ. О такую сталь затупится даже алмазное сверло! Сверлить ее было бы слишком долго. Даже если бы у преступника была возможность создать искусственное давление, для того, чтобы просверлить такую дыру, ему потребовалось бы восемнадцать или двадцать часов. Что касается полиции, то у них все еще нет никакой теории.

– А что с бриллиантами?

– Они пропали, как и все, что имело какую-либо ценность. Даже папки с бумагами были уничтожены! Письменный стол был взломан, и из него были вынуты все бумаги. Тщательной такую работу не назвать. Разве это не достаточное основание для подозрений?

– Мне бы хотелось осмотреть сейф, – сказал Кеннеди.

– Будь по-вашему, – ответил мистер Эндрюс. – Значит, вы беретесь за наше дело? Моя машина ждет внизу. Если хотите, мы можем сразу же отправиться на Мэйден-лейн.

– Я берусь при одном условии, – не двигаясь, заявил Крейг. – Я должен иметь возможность добираться до истины независимо от того, принесет это компании пользу или вред, – расследование должно быть полностью в моих руках.

– По рукам, – согласился мистер Эндрюс. – Мой шофер отлично водит. Он домчит быстрее, чем метро.

– Но сначала в мою лабораторию, – вставил Крейг. – Это займет всего минуту.

Мы подъехали к университету и остановились у кампуса, а Крейг сбегал забрать что-то из химического отделения.

– Мне нравится ваш профессор криминальных наук, – сказал мне Эндрюс.

Мне же понравился вице-президент. Казалось, что он всецело наслаждается жизнью и способностью выжимать все возможное из того, что имел. Выглядело так, будто он получал удовольствие от расследования дела Моровича.

– Профессор разгадал несколько запутанных дел, – ответил я. – Думаю, его сметливости нет предела.

– Надеюсь, что так. Но с этим делом ему придется нелегко, мой мальчик.

Я даже не обиделся на такую фамильярность. Эндрюс был одним из тех, кому мы, газетчики, инстинктивно доверяем. Я понимал, что это дело будет «не для печати» только до тех пор, пока оно не будет завершено. А когда подходит должное время, такие, как он, предоставляют нам наилучший материал для публикации.

Вскоре Кеннеди вернулся к нам, принеся с собой пару стеклянных пузырьков.

* * *

Когда мы приехали, «Морович & Co», естественно, были закрыты, но нас без проблем пропустил внутрь полицейский, ведь приказ сторожить стойло поступил уже после того, как лошадь украли. Все было точно так, как и говорил мистер Эндрюс. Мистер Коэн показал нам сейф. Наверху была проделана дыра. Я говорю «проделана», потому что не знал на тот момент, каким именно образом она образовалась – была ли она прорезана, просверлена, прожжена или еще что.

Кеннеди внимательно осмотрел края дыры, и на его лице промелькнула слабая улыбка удовлетворения. Не говоря ни слова, он вынул стеклянную пробку из принесенного им пузырька и высыпал его содержимое на сейф, возле дыры. Кеннеди добавил к горке красноватого порошка содержимое второго пузырька и поджег смесь спичкой. Зажигая ее, он скомандовал:

– Все назад – к стене!

Бросая спичку в красную смесь, он и сам отскочил назад и в два-три прыжка присоединился к нам в дальней части комнаты.

Практически сразу же вспыхнуло ослепительное пламя. Мы наблюдали, затаив дыхание. Почти невероятно, но пылающий порошок буквально на глазах погружался прямо в недра стали. Мы ждали в напряженном молчании. На потолке мы могли наблюдать отблески от расплавленной массы, которая погрузилась в углубление, которое она прожгла в крышке сейфа.

Наконец она прожгла крышку и провалилась внутрь – провалилась так, как падает крыша горящего дома. Никто не произнес ни слова. Осторожно заглянув в сейф, мы инстинктивно обернулись к Кеннеди, ожидая объяснений. Глаза полицейского округлились, как пятидесятицентовики, а вел он себя так, словно ему очень хотелось надеть на Кеннеди наручники. Теперь в крышке сейфа появилась еще одна дыра, поменьше, но во всем остальном точно такая же, как и первая.

– Термит, – вот и все, что сказал Кеннеди.

– Термит? – переспросил Эндрюс, жуя погасшую сигару.

– Да, изобретение химика по имени Гольдшмидт. Он из Эссена, это в Германии. Это смесь из оксида железа (то есть окалины, остатки которой слетают с наковальни кузнеца) и алюминиевого порошка. Можете ткнуть в нее раскаленным прутом, и ничего не произойдет, но если вы подожжете порошок магния и поместите его в термитную смесь, то она воспламенится, причем температура горения вскоре достигнет 5 400 градусов по Фаренгейту.[12] Но тепло сконцентрируется непосредственно в той точке, где находилась смесь. Это один из самых мощных известных нам окислителей, но остальную часть стальной поверхности он даже не оплавил. Вы видите, как он разъел сталь. Хоть красная, хоть черная термитная смесь работают одинаково хорошо.

Никто ничего не сказал. Говорить было нечего.

– Эту работу должен был сделать кто-то очень умный (или проинструктированный кем-то очень умным), – добавил Крейг. – Ну, здесь больше ничего нельзя сделать, – сказал он, бегло осмотрев офис. – Мистер Эндрюс, можно вас на пару слов? Джеймсон, пошли. Доброго дня, мистер Коэн. Доброго дня, офицер.[13]

Снаружи мы на какое-то время задержались у дверей машины Эндрюса.

– Мне нужно увидеть бумаги в доме мистера Моровича, – сказал Крейг, – а также навестить доктора Торнтона. Думаете, у меня возникнут какие-либо трудности?

– Никаких, – ответил Эндрюс. – Я отправлюсь с вами и прослежу за тем, чтобы у вас не возникло проблем. Профессор Кеннеди, а это было удивительно. Я и не думал, что такое возможно. Но разве вы не думаете, что в конторе можно было осмотреться и узнать что-нибудь еще?

– А я уже узнал что-то еще, – ответил Крейг. – Замок в двери был цел, а значит, тот, кто все это проделал, вошел внутрь при помощи ключа. Другой возможности войти не было.

Эндрюс присвистнул и невольно взглянул вверх – на окно конторы с позолоченной вывеской «Морович & Co».

– Не смотрите вверх, – сказал он. – Думаю, Коэн наблюдает за нами. Интересно, сказал ли он все, что знает? Знаете, он и есть то самое «Co» из названия фирмы, но на самом деле его участие в бизнесе было совсем небольшим. Чесслово…

– Мистер Эндрюс, не так быстро, – прервал его Кеннеди. – Прежде чем составлять теории, нам нужно увидеться с миссис Морович и доктором.

– Она очень милая женщина, – сказал Эндрюс, когда мы уселись в машину. – Намного моложе мужа. Ха, а ведь Коэн весьма недурно выглядит, разве нет? Я слышал, что он часто заходил в дом партнера. Ну, куда сначала: к миссис М. или к доктору?

– В дом, – ответил Крейг.

* * *

Мистер Эндрюс представил нас миссис Морович. Она была в полном трауре, но это отнюдь не уменьшало ее красоту, а лишь усиливало ее. Траур подчеркивал насыщенный природный цвет ее лица и изящество ее фигуры. Она была очень привлекательной молодой вдовой.

Казалось, что она испытывает перед Эндрюсом страх – то ли оттого, что тот представляет страховую компанию, от которой столько зависит, то ли у ее страхов были другие причины. Эндрюс был очень учтив, но я задумался о том, что это может быть профессиональной, а не личной вежливостью. Вспомнив, как он подчеркивал то, что она была наедине с мужем перед смертью последнего, я вдруг вспомнил, что читал рассказ о детективе, который становился все более вежлив по отношению к преступнику по мере того, как его сеть все плотнее оплетала того. Я знал, что Эндрюс подозревает ее в связи с преступлением. А что касается меня самого, то на тот момент я не знал, кого подозревать.

Наша просьба осмотреть личные вещи мистера Моровича не встретила сопротивления, и Крейг тщательно обыскал его письменный стол и папку с письмами. Но там практически ничего не нашлось.

– Получал ли мистер Морович угрозы ограбления? – спросил Крейг.

– Насколько мне известно, нет, – ответила миссис Морович. – Конечно, каждый ювелир должен быть осторожен, когда работает с большим количеством бриллиантов. Но я не думаю, что у мужа были особые причины опасаться ограбления. Он никогда не говорил ни о чем подобном. А почему вы спросили?

– О, ничего особенного. Я лишь подумал, что в этом мог бы быть ключ, – ответил Крейг. Он перебирал один из тех настольных календарей, где у каждого дня есть своя страница с чистым местом для записей.

– «Заключить сделку с Пуассоном», – прочел он одну из них. – Странно. Вся корреспонденция на букву «П» в конторе была уничтожена, здесь я тоже не нашел ничего на эту букву. Кто такой Пуассон?

Миссис Морович замешкалась, то ли она не знала, то ли не желала отвечать.

– Думаю, химик, – сказала она. – У мужа были с ним какие-то дела – он хотел купить какое-то изобретение. Я об этом ничего не знаю. Я думала, что сделка сорвалась.

– Сделка?

– Мистер Кеннеди, вам лучше спросить об этом у мистера Коэна. О делах муж почти не говорил со мной.

– А что за изобретение?

– Не имею понятия. Я лишь слышала, как Морович и Коэн упоминали какое-то изобретение, связанное с бриллиантами.

– Значит, мистер Коэн знает о нем?

– Полагаю, да.

– Миссис Морович, благодарю вас, – сказал Кеннеди, когда стало ясно, что миссис Морович то ли не может, то ли не хочет ничего добавить к сказанному. – Извините за беспокойство.

– Ничего страшного, – вежливо ответила она, хотя я видел, что каждое слово или движение Кеннеди и Эндрюса страшно беспокоили ее.

Кеннеди остановил машину у аптеки через несколько кварталов и попросил телефонный справочник. Вскоре он нашел раздел «Химики», и его палец застыл напротив одного имени – «Генри Пуассон, электротермические установки, Уильямс-стрит».

– Завтра утром я поговорю с ним. А сейчас – к доктору.

* * *

Доктор Торнтон был превосходным примером врача для богатых – изысканный, спокойный и обходительный. Как я говорил, с ним уже увиделся один из подчиненных Эндрюса, но их разговор ни к чему не привел. Однако с тех пор доктор явно прокрутил ситуацию в голове еще раз и теперь переменил мнение. Сейчас его манеры стали подчеркнуто любезны. Закрыв двери, он стал расхаживать по своему кабинету.

– Мистер Эндрюс, я сомневаюсь, кому лучше рассказать – вам или коронеру. Это профессиональный секрет, врачебная тайна, которую доктора обязаны соблюдать. Такова профессиональная этика. Но в подобных случаях, когда дело затрагивает интересы общественного правопорядка, врач должен заговорить.

Он сделал паузу и взглянул на нас.

– Не скрою – мне не нравится публичность, которая появилась бы, если бы я что-либо рассказал коронеру.

– Точно, – заявил Эндрюс. – Я отлично понимаю вашу позицию. Остальным вашим пациентам было бы неприятно увидеть, что вы оказались вмешаны в скандал, да и вам самим не хотелось бы, чтобы они увидели, что вы вовлечены в него, ведь все это попадет в газеты.

Доктор Торнтон бросил на Эндрюса быстрый взгляд, словно желая узнать, насколько много знает или подозревает его посетитель.

Эндрюс вынул из кармана бумагу.

– Это копия свидетельства о смерти, – ее нам предоставил Департамент здравоохранения. Врачи из нашей страховой компании говорят, что такая неопределенность диагноза довольно необычна. Мне кажется, что одного только нашего слова будет достаточно для того, чтобы привлечь к этому внимание определенных людей. Но, доктор, в том-то и дело. Мы так же, как и вы, вовсе не желаем огласки. Мы смогли бы добиться эксгумации тела мистера Моровича, но я предпочитаю получить необходимые факты, не прибегая к столь крайним мерам.

– Из этого не выйдет ничего хорошего, – торопливо вставил доктор. – И если вы защитите меня от огласки, я расскажу почему.

Эндрюс кивнул, но свидетельство он продолжал держать на виду, постоянно напоминая доктору о нем.

– В этом документе причиной смерти я указал отек легких вследствие острого приступа пневмонии. В значительной степени это верно. Когда меня вызвали к мистеру Моровичу, я застал его в полубессознательном состоянии, он едва дышал. Миссис Морович сказала мне, что какой-то человек подобрал его на Уильямс-стрит и привез домой на такси. Честно говоря, сначала я подумал, что он стал жертвой алкоголя, так как иногда, заключая выгодную сделку, мистер Морович позволял себе вольности. Я присмотрелся к его дыханию – оно было очень слабым. От него исходил тошнотворно-сладкий запах, но в то время я не придал этому значения. Я послушал его легкие при помощи стетоскопа. Конгестия была очень заметна, и в качестве рабочего диагноза я поставил пневмонию. Действовать нужно было быстро и смело. Я тут же послал за баллоном кислорода из госпиталя.

За это время я успел подумать о запахе, и мне пришло в голову, что это могло быть отравлением. Как только прибыл кислород, я тут же применил его. Институт Рокфеллера как раз недавно опубликовал отчет об экспериментах с новым противоядием от различных ядов – его суть заключалась в новом методе проведения принудительного искусственного дыхания, яд таким образом окислялся и выводился из организма. В любом случае, будь это пневмония или отравление, данная стратегия лечения была в тот момент наилучшей. Я дал ему немного стрихнина, чтобы тонизировать работу его сердца. Послали за сиделкой, но она еще не успела прийти, как ко мне прибежал посыльный с сообщением о внезапной болезни миссис Морей, жены сталелитейного магната. Поскольку до дома Мореев всего полквартала, я покинул мистера Моровича, оставив его жене ясные инструкции о том, что делать.

Я собирался тут же вернуться, но не успел – к моему приходу мистер Морович был уже мертв. Теперь я думаю, что рассказал вам все. Понимаете, это было всего лишь подозрение, и едва ли стоило подымать из-за него шум. Как видите, я выписал свидетельство о смерти. Наверное, на том бы все и закончилось, если бы не известия о том странном ограблении. Они заставили меня думать об этом снова. А теперь я рад, что смог избавиться от этого гнетущего чувства. Я много думал об этом с тех пор, как ваш человек приходил ко мне.

– А какую же причину запаха вы подозревали? – спросил Кеннеди.

– Ну, это всего лишь подозрения, – замешкал доктор. – Цианид калия или цианистый газ, и тот и другой могли дать такой запах.

– Будь вы уверены в этом, лечение было бы точно таким же?

– Точно таким же – в соответствии с рокфеллеровской статьей.

– Это мог быть суицид? – спросил Эндрюс.

– Думаю, для него не было мотива, – ответил доктор.

– Но в доме Моровичей был такой яд?

– Я знаю, что они очень интересовались фотографией. Цианид калия используется в фотографировании.

– Кто интересовался фотографией, мистер или миссис Морович?

– Оба.

– Она тоже?

– Как он, так и она. Вместе, – торопливо повторил доктор. Было ясно, к чему клонит Эндрюс, но точно так же было ясно, что врач боялся сказать лишнее или быть неправильно понятым.

Кеннеди несколько минут молча сидел и обдумывал услышанное. Полностью проигнорировав Эндрюса, он спросил:

– Доктор, допустим, причиной закупорки легких был цианистый газ, и допустим, что его количества было недостаточно, чтобы убить сразу. Вы считаете, что мистер Морович был достаточно слаб, чтобы умереть от скопления газа даже после того, как от газа и следа не осталось?

– Именно это я и хотел сказать.

– Могу ли я спросить, говорил ли он в своем полубессознательном состоянии что-либо такое, что могло стать ключом к разгадке случившегося?

– Говорил он бессвязно и сбивчиво. Насколько я помню, он считал себя миллионером и даже миллиардером. Он говорил о бриллиантах, бриллиантах и еще раз о бриллиантах. Он словно ощупывал их, гладил их, а один раз мне показалось, что он хочет послать за мистером Коэном, чтобы что-то сообщить ему. «Я могу производить их, Коэн, самые прекрасные, самые крупные, самые чистые, я могу производить их!»

Кеннеди заинтересованно слушал.

– Знаете, – продолжал доктор, – отравление цианидом может вызывать самые странные галлюцинации. Но бред, вызванный пневмонией, способен на то же самое.

Судя по поведению Кеннеди, я понял, что впервые с начала расследования перед ним забрезжил лучик света. Мы собрались уходить, и доктор пожал нам руки. Последние слова он сказал с облегчением:

– Джентльмены, у меня словно груз с души упал.

Прощаясь, Кеннеди обратился к Эндрюсу:

– Помните, что вы пообещали, когда я взялся за дело?

Эндрюс кивнул.

– Тогда ничего не предпринимайте, пока я не скажу вам. Наблюдайте за миссис Морович и мистером Коэном, но так, чтобы они не заметили, что вы в чем-то их подозреваете. Позвольте мне разобраться с уликой о Пуассоне. Другими словами, передайте это дело полностью в мои руки. Давайте мне знать обо всех новых фактах, которые могут выясниться, а завтра я позвоню вам, и мы определимся с нашим следующим шагом. Доброй ночи. Хочу поблагодарить вас за это дело. Думаю, мы все удивимся тому, как оно завершится.

* * *

Моя очередная встреча с Кеннеди состоялась только под вечер следующего дня. Он был в своей лаборатории и аккуратно наматывал две платиновые проволоки на фарфоровую деталь, а также намазывал на нее черное, стеклообразное зернистое вещество. Я заметил, что он старался поддерживать равное расстояние между двумя проводами по всей длине фарфоровой детали, так что я ничего не сказал, дабы не отвлечь его, хотя у меня на языке вертелось множество вопросов о ходе расследования.

Но вместо того, чтобы задавать их, я внимательно наблюдал за ученым. Черная субстанция служила своего рода мостом, соединявшим и накрывавшим провода. Закончив, Крейг сказал:

– Теперь можешь спрашивать, а я тем временем прогрею и обожгу это приспособление. Я вижу, что тебя просто распирает от любопытства.

– Ты увиделся с Пуассоном? – спросил я.

– Да, сегодня вечером он собирается продемонстрировать мне свое изобретение, – отвечая, Кеннеди нагревал увитый проводами фарфор.

– Его изобретение?

– Помнишь «галлюцинацию» Моровича? Врач называл ее так, но это не галлюцинация, это реальность. Этот Пуассон говорит, что он нашел способ искусственного изготовления бриллиантов из чистого углерода посредством электропечи. Полагаю, Морович купил его секрет. Его мечты о миллионах были реальностью – по крайней мере для него.

– А Коэн и миссис Морович знают это?

– Пока что об этом мне не известно, – ответил Крейг, завершая обжиг.

Черная субстанция стала тускло-серой.

– А что это за штука на проводах? – спросил я.

– А, это всего лишь отходы, получаемые при производстве серной кислоты, – ответил Кеннеди, добавив, словно меняя тему разговора: – Я хочу, чтобы вечером ты пошел со мной. Пуассону я сказал, что был профессором университета и что мне бы хотелось привести с собой одного из наших молодых попечителей, Т. Пьерпонта Спенсера, сына банкира, который может вложить в его схему капитал. Теперь, Джеймсон, пока я заканчиваю работу здесь, сбегай в нашу квартиру и возьми мой автоматический револьвер. Вечером он может понадобиться. Я связался с Эндрюсом, и он будет готов. Демонстрация начнется в половину девятого, в лаборатории Пуассона. Я пытался заманить его сюда, но он наотрез отказался.

* * *

Спустя полчаса я вновь присоединился к Крейгу в его лаборатории, и мы направились к зданию страховой компании.

Эндрюс ждал нас в своем богато меблированном офисе. В коридоре я заметил пару крепких парней, которые, похоже, ожидали приказаний.

По манере, с какой вице-президент поприветствовал нас, было видно – он глубоко заинтересован в том, что же Кеннеди собирается предпринять.

– Так вы считаете, что сделка Моровича была связана с приобретением секрета производства бриллиантов? – пробормотал он.

– Я уверен в этом, – ответил Крейг. – Убежденность пришла в тот момент, когда, наводя справки о Пуассоне, я обнаружил, что он является изготовителем электрических печей. Помните то громкое дело Лемуана в Лондоне и Париже?

– Да, но Лемуан был жуликом чистой воды, – ответил Эндрюс. – Думаете, что и этот тоже?

– Сегодня вечером это я и собираюсь выяснить, прежде чем делать следующий ход, – заявил Крейг. – Нет никаких сомнений, что при должном использовании электропечи можно получить крохотные, почти микроскопические бриллианты. Нет ничего необычного в предположении, что кто-то когда-то найдет способ получать крупные искусственные бриллианты подобным образом.

– Может быть, это как раз наш человек, – вставил Эндрюс. – Кто знает? Держу пари, что если он добился этого, а мистер Морович купил его изобретение, то Коэн узнал об этом. Ему палец в рот не клади. А миссис Морович не станет терять времени, если речь идет о деньгах. Теперь только предположим, что мистер Морович купил подобный секрет, а Коэн влюблен в его жену – и тогда они…

– Мистер Эндрюс, давайте не будем ничего предполагать, – перебил его Кеннеди. – По крайней мере пока. Сейчас десять минут девятого. До Пуассона идти всего несколько кварталов. Я бы хотел оказаться там на пару минут раньше назначенного. Пошли.

Когда мы вышли из офиса, Эндрюс дал знак двум парням в коридоре, и они последовали за нами, но на некотором расстоянии – притворяясь, что они никак не связаны с нами.

* * *

Лаборатория Пуассона находилась на чердаке здания с дюжиной этажей. Это было необычное здание с несколькими входами, помимо грузового лифта в задней части дома и пожарных лестниц, выходивших на крыши соседних, более низких, зданий.

В тени возле угла мы остановились, и Кеннеди с Эндрюсом стали обсуждать план действий. Насколько я понял, Кеннеди настаивал на том, что Эндрюсу и его людям лучше не заходить в здание, а подождать внизу, пока мы с ним сходим наверх. Наконец, они договорились.

– Вот маленький электрический звонок с парой новых батареек, – сказал Кеннеди, разворачивая свой сверток. – А провода хватит по крайней мере на четыреста футов. Вы с вашими людьми подождите в тени у этого бокового входа. Ждите пять минут, начиная с того момента, когда мы с Джеймсоном поднимемся наверх. Затем вам нужно каким-то образом отвлечь ночного сторожа. Пока он будет отсутствовать, вы найдете в шахте лифта два свисающих провода. Присоедините их к проводкам от звонка и батарейки (вот к этим двум), вы знаете, как это сделать. Провода будут свисать в третьей шахте – по ночам работает только один лифт, первый. Как только вы услышите звонок, бросайтесь в лифт и отправляйтесь на двенадцатый этаж – это будет означать, что нам потребовалась ваша помощь.

Пока мы с Кеннеди поднимались в лифте наверх, я не мог не думать о том, что офисное здание в центре города является идеальным местом для совершения преступления, даже в самом начале вечера. Если на улицах было просто пусто, то мрачно-темная тишина офисного здания казалась просто жуткой, ведь свет горел только в редких помещениях.

Лифт в первой шахте снова отправился вниз, и, когда он исчез из виду, Кеннеди вынул из кармана две катушки провода и быстро протолкнул их в решетку шахты третьего лифта. Те быстро размотались, и я услышал стук от их падения на крышу пустующей кабинки в подвале. Это означало, что Эндрюс сможет достать провода и подсоединить их к звонку.

Кеннеди быстро присоединил их концы к той любопытной катушке, над которой он работал в лаборатории, и мы прошли по коридору к помещениям, занимаемым Пуассоном. Кеннеди протянул провод из шахты лифта по коридору, укладывая его возле стены таким образом, чтобы ни у кого не было возможности заметить или же споткнуться об него.

В коридоре я заметил окно из матового стекла, через которое пробивался свет. Кеннеди остановился у окна и положил свою катушку на выступ у стекла. После этого мы вошли в помещение.

– Минута в минуту, профессор, – прокомментировал Пуассон, захлопывая свои часы, – а это, полагаю, тот банкир, что заинтересовался моим великим изобретением, позволяющим производить искусственные бриллианты любого цвета и размера? – добавил он, указывая на меня.

– Да, – ответил Крейг, – как я говорил вам, это сын мистера Пьерпонта Спенсера. Профессор Пуассон, мистер Спенсер, – представил он нас друг другу.

Я пожал Пуассону руку, попытавшись напустить на себя максимально важный вид – играть чью-то роль для меня было в новинку.

Кеннеди небрежно положил пальто и шляпу на подоконник окна из матового стекла – того самого, что выходило в коридор, и на которое он положил катушку. В дневное время это окно должно было пропускать свет из коридора в помещение.

В нем все мне казалось жутким, тем более что ассистент Пуассона был крупным парнем и выглядел, как злобный обитатель парижских трущоб, куда опасно заходить без надежного проводника. Я был рад, что Кеннеди захватил револьвер, но жаль, что он не попросил меня поступить так же. Тем не менее я надеялся, что мой друг знает, что делает.

Мы сели на некотором расстоянии от стола, на котором находилось огромное продолговатое приспособление, напоминавшее мне параллелепипеды, которые было так нудно изучать на уроках геометрии в колледже.

– Это электропечь, сэр, – сказал мне Крейг, принимая почтительный вид профессора, поясняющего происходящее сыну крупного финансиста. – Видите электроды на концах? Если включить ток и пропустить его через них, то вы получите на удивление высокую температуру внутри печи. От такой жары могут разрушиться даже самые огнеупорные химические соединения. Профессор, какова самая высокая из достигнутых вами температур?

– Более трех тысяч градусов по Цельсию, – ответил Пуассон, что-то делая у печи вместе с ассистентом.

Мы молча наблюдали за ними.

– Джентльмены, теперь я готов, – объявил он, когда они завершили. – Вот кусок углерода, чистого аморфного углерода. Бриллианты, как вы знаете, состоят из углерода, кристаллизованного огромным давлением. Моя теория состоит в том, что если мы сможем скомбинировать огромное давление и огромную температуру, то сможем создавать искусственные бриллианты. Проблема заключается в давлении, так как электропечь решает только температурный вопрос. И мне вдруг пришло в голову, что при остывании расплавленного чугуна образуется огромное внутреннее давление. Это давление я и намереваюсь использовать.

– Спенсер, – пояснил мне Крейг, – твердый чугун плавает в расплавленном чугуне подобно тому, как лед плавает в воде.

Пуассон кивнул.

– Я помещу этот углерод в чугунную чашу и закрою крышкой, прикрутив ее. А теперь я помещу этот металл в горнило печи и включу ее.

Он повернул выключатель, и из электродов по обе стороны печи вырвались длинные желто-голубые полосы пламени. Выглядело это странно и ужасно. Можно было почувствовать жар от колоссального электрического разряда.

Пока я смотрел на желто-голубые языки пламени, они постепенно стали пурпурными, а помещение заполнилось тошнотворно-сладким запахом. Поначалу печь грохотала, но, когда пара стало больше, она стала лучше проводить электричество, и шум прекратился.

Железо расплавилось в мгновение ока. Внезапно Пуассон погрузил чугунную чашу в бурлящую массу. Сначала она плавала в ней, но быстро начала плавиться. Пуассон при этом выжидал нужный момент. Затем он при помощи длинных щипцов ловко выхватил ее и погрузил в чан с водой. Помещение буквально утонуло в огромном облаке пара.

Тошнотворно-сладкий запах из печи усилился, и я почувствовал, что меня одолевает сонливость. Схватившись за спинку стула, я встрепенулся, внимательно наблюдая за Пуассоном. Тот действовал быстро. Когда расплавленная масса остыла и затвердела, он вынул ее из воды и положил на наковальню.

Его ассистент начал осторожными, но резкими движениями отбивать от нее кусочки.

– Понимаете, нам нужно осторожно добраться до сердцевины, – пояснил Пуассон, подбирая и отбрасывая кусочки железа в мусорное ведро. – Сначала идет хрупкий чугун, потом твердый чугун, затем железо и углерод, потом каменный уголь и только в самом центре будут бриллианты. Ах! Вот и они. Вот маленький бриллиант. Мистер Спенсер, смотрите (Франсуа, осторожнее), – скоро начнутся крупные.

– Профессор Пуассон, один момент, – прервал его Крейг. – Позвольте вашему помощнику добыть их, а я стану у него за спиной.

– Это невозможно! Вы просто не узнаете, даже когда увидите их. На вид они – просто грубые камни.

– Я узнаю.

– Нет, стойте на месте. Если я не займусь этим, то бриллианты могут быть испорчены.

В его упрямстве было что-то странное, и после того как Пуассон подобрал очередной бриллиант, я навряд ли был готов услышать следующие слова Кеннеди:

– Дайте взглянуть на ваши ладони!

Пуассон бросил на Крейга злобный взгляд, но рук не раскрыл.

– Мистер Спенсер, – Кеннеди обратился ко мне, – я просто хочу продемонстрировать вам, что это не ловкий трюк, и что профессор не скрывает в руках несколько необработанных бриллиантов, как это делают фокусники.

Француз взглянул на нас, его лицо побледнело от ярости:

– Вы обозвали меня фокусником, и вы поплатитесь за это! Sacrebleu! Ventre de Saint Gris![14] Никто не смеет оскорблять честь Пуассона! Франсуа, воду на электроды!

Ассистент брызнул несколько капель воды на электроды. Тошнотворный запах невероятно усилился. Меня едва не вырубило, но я собрал все силы в кулак и выстоял. Я недоумевал – как же Крейг переносит эти испарения, ведь я так страдал от головной боли и тошноты.

– Стоп! – приказал Крейг. – В этом помещении теперь достаточно цианида. Я знаю вашу игру – в результате химической реакции выделяется цианистый водород. Нас вы тоже хотите отравить? Когда я потеряю сознание, вы выставите меня на улицу и попросите врача диагностировать у меня пневмонию? Или вы думаете, что мы должны тихо умереть в каком-нибудь госпитале, как это произошло в прошлом году с одним банкиром после того, как тот наблюдал за алхимиком, производившим серебро?

Это ужасно повлияло на Пуассона. Вены на его лице вздулись, и он ринулся на Кеннеди. Потрясая указательным пальцем, он прорычал:

– Так вы знаете это, так? Никакой вы не профессор, а это – не банкир. Оба вы – шпионы! Пришли сюда от друзей Моровича, так? Но вы зашли слишком далеко.

Кеннеди ничего не ответил и отступил назад, стащив с подоконника пальто и шляпу. Матовое стекло озарилось светом ужасного пламени из печи.

Пуассон глухо рассмеялся.

– Мистер Кеннеди, положите пальто и шляпу на место. После того как вы вошли сюда, дверь была заперта. Это окно зарешечено, телефонный провод перерезан, и мы находимся на высоте в триста футов от тротуара. Когда испарения одолеют вас, мы оставим вас здесь. Мы с Франсуа можем до какой-то степени выдерживать их, и как только мы достигнем этой степени, мы уйдем.

Но вместо того, чтобы испугаться, Кеннеди осмелел еще больше, тогда как я чувствовал себя настолько слабым, что опасался исхода схватки с Пуассоном или Франсуа, ведь они казались бодрыми и сильными, словно ничего не происходило.

– Никакой пользы это вам не принесет, – возразил Кеннеди, – у нас ведь нет сейфа, наполненного драгоценностями, который вы смогли бы обчистить. Как нет и ключей от офиса, которые можно было бы изъять из наших карманов. Позвольте мне сказать – вы не единственный человек в Нью-Йорке, которому известен секрет термита. Я сообщил о нем полиции, и теперь для поимки грабителя им осталось лишь найти того, кто уничтожил корреспонденцию Моровича под буквой «П». Ваш секрет раскрыт.

– Месть! Месть! – выкрикнул Пуассон. – Я отомщу. Франсуа, принеси сюда драгоценности… ха! ха! ха! В этой сумке лежат драгоценности мистера Моровича. Этой ночью мы с Франсуа спустимся на лифте к секретному выходу. А через два часа вся полиция Нью-Йорка не сможет отыскать нас. Но за эти два часа вы, двое самозванцев, задохнетесь, а может, вы умрете от цианида – так же, как и Морович, чьи драгоценности, наконец-то, у меня.

Он прошел к двери в коридор и разразился издевательским смехом. Я было дернулся к бандитам, но Кеннеди жестом остановил меня.

– Вы задохнетесь, – снова прошипел Пуассон.

Затем мы услышали щелчок дверей лифта и быстрые шаги в холле.

Крейг выхватил свой револьвер и начал безостановочную стрельбу. Когда дым от нее рассеялся, я ожидал увидеть Пуассона и Франсуа лежащими на полу. Но оказалось, что Крейг стрелял в замок на двери. Тот не выдержал, и в помещение ворвались Эндрюс с его людьми.

– Будь ты проклят! – пробормотал Пуассон, стукнув по теперь уже бесполезному замку. – Кто вызвал этих парней? Вы что, волшебник?

Крейг спокойно улыбнулся, а смертоносный цианид выветрился из комнаты.

– На подоконнике со стороны коридора лежит селеновый фотоэлемент. В темноте селен плохо проводит электричество, но при свете это отличный проводник. Я всего лишь взял с подоконника пальто и шляпу, позволив свету из печи пробиться через стекло на фотоэлемент. Электроцепь замкнулась, а вы даже не заподозрили, что я связался с внешним миром – на улице раздался звонок, и вот – мои товарищи здесь. Эндрюс, это – убийца Моровича, и он завладел драгоценностями…

Пуассон бросился к печи. Он быстро схватил длинные щипцы. Облако удушливого пара вырвалось из печи. Кеннеди прыгнул к выключателю и обесточил печь. Щипцами он вытащил бесформенный кусок графита.

– Вот и все, что осталось от бесценных сокровищ Моровича, – промолвил он. – Но убийцу мы задержали.

– А завтра миссис Морович получит чек на сто тысяч долларов, а также мои извинения и соболезнования, – добавил Эндрюс. – Профессор Кеннеди, вы заслужили свой гонорар.

VII. Кольцо с лазуритом

Подшивки газет и многочисленные вырезки из оных обильно покрывали стол Кеннеди. Сам же профессор был до того поглощен ими, что я лишь сказал ему «добрый вечер» и принялся распечатывать собственную почту. Однако он нетерпеливым жестом отправил всю груду газет в корзину под столом.

– Уолтер, мне кажется, что эта загадка кажется неразрешимой из-за того, что напротив упростит разгадку – из-за ее необычности, – с отвращением сказал он.

Поскольку Кеннеди самостоятельно начал разговор, я отложил письмо, которое начал было читать.

– Держу пари, что знаю, о чем ты говоришь, Крейг, – вставил я. – Ты читаешь о деле Уэйнрайта-Темплтона.

– Уолтер, да ты на пути к тому, чтобы стать сыщиком, – не без сарказма заметил Кеннеди. – Твоя способность сложить два и два, получив четыре, ставит тебя наравне с инспектором О`Коннором. Ты прав, и через четверть часа здесь появится окружной прокурор Уэстчестера. Днем он звонил мне и прислал своего помощника с ворохом бумаг. Думаю, он захочет получить их обратно, – добавил он, вынимая газеты из мусорной корзины. – Но со всем уважением к твоей профессии должен сказать: только лишь читая газеты, никто и никогда не сможет решить это дело.

– Да? – спросил я, немного уязвленный его тоном.

– Да! Одна из самый популярных девушек в фешенебельном пригороде Уиллистона и один из видных начинающих адвокатов Нью-Йорка собрались заключить брак, но были найдены мертвыми в библиотеке дома девушки накануне церемонии. А теперь, неделю спустя, никто не знает, было ли это несчастным случаем из-за угарного газа от старинной жаровни, или это было двойное самоубийство, а может, убийство и самоубийство, или же двойное убийство, или… Эксперты даже не смогли прийти к единому мнению о том, был ли обнаружен яд или нет, – продолжил Кеннеди. – Они даже не определились ни с чем, за исключением того, что известная молодая пара была найдена мертвой накануне дня, который должен был стать самым счастливым днем их жизни. Причем, насколько известно, рядом с ними не было никого. Неудивительно, что коронер говорит, что это случай простой асфиксии. Неудивительно, что окружной прокурор озадачен. Твои коллеги довели их своими гипотезами до того состояния, когда они не могут воспринимать факты. Они предлагают решение, но до того, как…

Раздался настойчивый звонок в дверь, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошел высокий, худощавый и спортивный человек. Он положил на стол адвокатский портфель.

– Профессор Кеннеди, добрый вечер, – бесцеремонно начал он. – Я – окружной прокурор Уитни из Уэстчестера. Как я вижу, вы читали материалы по делу. Очень хорошо.

– Очень плохо, – ответил Крейг. – Позвольте представить моего друга, мистера Джеймсона из «Стар». Присаживайтесь. Джеймсон знает, что я думаю насчет газетчиков и этого дела. Когда вы пришли, я как раз говорил ему, что хочу проигнорировать все, напечатанное на эту тему, и подождать вашего прихода, чтобы расспросить вас с чистого листа и получить факты из первых рук. Давайте немедленно перейдем к делу. Сначала расскажите, кто и как обнаружил тела мисс Уэйнрайт и мистера Темплтона?

Окружной прокурор раскрыл портфель и вынул из него пачку бумаг.

– Я зачитаю вам показания служанки, которая нашла их, – сказал он, нервно перебирая документы. – Понимаете, в тот день Джон Темплтон вышел из своей конторы, сказав отцу, что собирается посетить мисс Уэйнрайт. Он сел на поезд в 3:20, благополучно добрался до Уиллистона, затем дошел до дома Уэйнрайтов, и, несмотря на суету, связанную с подготовкой к грядущей свадьбе, провел остаток дня с мисс Уэйнрайт. Здесь начинается загадка. Посетителей у них не было. По крайней мере служанка, отвечающая на звонки, говорит, что их не было. Но она была занята обслуживанием остальной семьи, а дверь не была заперта – мы в Уиллистоне запираем двери только на ночь.

Он наконец-то нашел нужную бумагу и сделал паузу, чтобы создать нужное впечатление.

– Миссис Уэйнрайт и мисс Мэриан Уэйнрайт (сестра покойной) хлопотали по дому. Миссис Уэйнрайт хотела о чем-то поговорить с Лорой. Она позвала служанку и спросила, дома ли мистер Темплтон и мисс Уэйнрайт. Служанка ответила, что посмотрит, вот ее показания, данные под присягой. Хм! Формальности я опускаю:

Я два раза постучала в дверь библиотеки, но ответа не получила. Тогда я решила, что они вышли прогуляться, как они часто делали. Я приоткрыла дверь и заглянула внутрь. В комнате было тихо, и это была странная тишина. Я распахнула дверь, и, взглянув на диван в углу, я увидела мисс Лору и мистера Темплтона, причем выглядели они неестественно. Как если бы они заснули. Голова мистера Темплтона была запрокинута на спинку дивана, а на его лице застыло ужасное выражение. Оно побледнело. Голова мисс Лоры упала на плечо мистера Темплтона, а на ее лице были все тот же ужасный взгляд и та же бледность. Они крепко держались за руки. Я позвала их. Они не ответили. Тогда я поняла ужасающую правду – они были мертвы. У меня закружилась голова, но вскоре я пришла в себя и с криком о помощи вбежала в комнату миссис Уэйнрайт. Я вопила, что они мертвы. Миссис Уэйнрайт упала в обморок. Мисс Мэриан позвонила доктору и помогла нам привести мать в чувство. Она казалась совершенно спокойной, и я не знаю, что бы мы, слуги, делали, если бы она не руководила нами. Дом охватило безумие, а мистера Уэйнрайта не было на месте.

Открыв дверь в библиотеку, я не заметила никакого запаха. Ни я, ни кто-либо еще не находили и не уносили ни стаканов, ни бутылок, ни пузырьков, в которых мог бы содержаться яд.

– Что происходило дальше? – нетерпеливо спросил Крейг.

– Прибыл семейный врач, он немедленно вызвал коронера, а чуть позже и меня. Видите ли, он сразу же подумал об убийстве.

– Но мнение коронера, как я понимаю, отличалось, – вставил Кеннеди.

– Да, коронер объявил все несчастным случаем. По его словам, множество улик говорят об асфиксии. Но как же это может быть асфиксией, то есть удушьем? Они ведь могли в любое время выйти из комнаты, дверь была не заперта. Несмотря на то, что анализы ртов, желудков и крови не выявили следов яда, я все еще уверен: Джон Темплтон и Лора Уэйнрайт были убиты.

– Вы сказали мне достаточно, чтобы у меня появилось желание встретиться с коронером, – сказал Кеннеди, задумчиво глядя на часы. – Мистер Уитни, если мы сядем на следующий поезд в Уиллистон, сможете ли вы организовать для нас получасовую беседу с ним?

– Конечно. Но нужно начать прямо сейчас. Все свои прочие дела в Нью-Йорке я уже завершил. Инспектор О`Коннор (как я понял, вы знакомы с ним) пообещал уделить внимание всем, кого я приведу как важного свидетеля по этому делу. Господа, пойдем – если у вас остались вопросы, я отвечу на них в поезде.

Как только мы устроились в поезде, Уитни тихо заметил:

– Знаете, кто-то когда-то сказал, как тяжело расследовать преступление, к которому прилагается уйма улик – сложнее этого только расследование преступления, в котором нет вообще никаких улик.

– И вы уверены, что в нашем преступлении их нет?

– Профессор, в этом деле я уже ни в чем не уверен. В ином случае я не обратился бы к вам за помощью. Хотел бы я самостоятельно расследовать его, но оно выше моего понимания. Только подумайте: до сих пор у нас нет ни единой улики, по крайней мере такой, на которую можно было бы хоть немного надеяться, хотя мы вот уже неделю денно и нощно работаем над делом. Все покрыто тьмой. Факты дела до того просты, что нам не над чем работать. Это как чистый лист бумаги.

Кеннеди ничего не сказал, и окружной прокурор продолжил:

– Я не виню мистера Нотта, коронера, за то, что он считает произошедшее несчастным случаем. Но, на мой взгляд, вся эта простота – дело рук некоего мастерского преступника. Вспомните, что входная дверь не была заперта. Этот человек вошел в дом незамеченным, что было нетрудно, ведь дом Уэйнрайтов расположен довольно изолированно. Возможно, этот злодей принес некий яд в виде напитка и уговорил двух жертв выпить его. Затем наш преступник быстро удалил все улики, унеся их через все ту же дверь. Думаю, это единственное решение.

– Это не единственное решение. Это одно из решений, – перебил его Крейг.

– Ты думаешь, это сделал кто-то из домашних? – спросил я.

– Думаю, если им дали яд, то это сделал кто-то, кого они хорошо знали, – ответил Кеннеди, тщательно подбирая слова.

На это никто ничего не сказал, и, в конце концов, я нарушил тишину:

– Из сплетен в редакции «Стар» я знаю, что в Уиллистоне многие полагают, что Мэриан очень завидовала сестре, которая получила столь видного жениха. Уиллистонцы не сомневаются в этом.

Уитни вынул из своего вместительного портфеля еще один документ. Это снова были письменные показания. Он протянул нам бумагу. Она была подписана миссис Уэйнрайт, и в ней говорилось:

Моя дочь Мэриан не виновна перед Богом. Если вы хотите выяснить все, то сперва узнайте побольше о прошлом мистера Темплтона. Лора никогда бы не совершила самоубийства. Даже если бы мистер Темплтон разорвал помолвку, Лора была слишком светлой и слишком жизнелюбивой для этого. Мы с мужем всегда воспитывали Лору и Мэриан именно так. Конечно, между ними бывали ссоры, как между любыми другими сестрами, но, насколько я знаю, между ними никогда не было серьезных разногласий, а я всегда была достаточно близка к девочкам, чтобы все знать. Нет, Лора была убита кем-то со стороны.

Кажется, Кеннеди не придал этому заявлению особого значения.

– Посмотрим, – пробормотал он. – Во-первых, у нас есть молодая женщина, привлекательная как внешне, так и характером. Она собиралась выйти замуж, и, если верить сообщениям, ничто не омрачало ее счастье. Во-вторых, у нас есть молодой человек, касательно которого все соглашаются: у него был пылкий, энергичный и оптимистичный характер. По всей видимости, у него было все, ради чего стоит жить. Чем дальше, тем лучше. Насколько я понимаю, все кто расследовал это дело, пытались отработать теории о двойном самоубийстве или о самоубийстве и убийстве. Если факты таковы, как говорится, то эти версии отброшены. После того, как поговорим с коронером, посмотрим. Ну, мистер Уитни, вкратце расскажите нам, что вам удалось узнать о прошлом несчастных влюбленных.

– Уэйнрайты – старая уэстчестерская семья, не самая богатая, зато из аристократии. У них только двое детей – Лора и Мэриан. Темплтоны – семья такого же вида. Все дети учились в частной школе в Уайт-Плейнс, где они познакомились с Шайлером Вандердайком. Вчетвером они образовывали маленький аристократический круг школы. Я упоминаю об этом, поскольку Вандердайк впоследствии стал первым мужем Лоры. Брак с Темплтоном должен был стать вторым.

– Давно ли она развелась? – с интересом спросил Крейг.

– Около трех лет назад. Сейчас я расскажу об этом. Сестры вместе поступили в колледж, Темплтон – в юридический университет, а Вандердайк изучал строительное дело. Так что их близкой дружбе подошел конец. За исключением Лоры и Вандердайка. Вскоре после окончания учебы тот начал работать в железнодорожном строительном управлении – его дядя был там вице-президентом. Они с Лорой поженились. Как я узнал, в колледже у него была склонность к веселым пирушкам, и спустя два года после заключения брака его жена осознала то, что в Уиллистоне было хорошо известно – что Вандердайк уделял избыточное внимание некой мисс Лапорт из Нью-Йорка. Едва узнав об этом, Лора Вандердайк наняла частных детективов для слежки за мужем. При помощи их показаний она получила развод и вернулась к своей девичьей фамилии. Насколько мне удалось выяснить, Вандердайк исчез из ее жизни. Он ушел с работы на железную дорогу и присоединился к группе инженеров, исследующих верховья Амазонки. Позже он отправился в Венесуэлу. Мисс Лапорт в то же самое время также переехала в Южную Америку – сначала в Венесуэлу, а затем в Перу. Вандердайк, как кажется, полностью прекратил былые знакомства, хотя сейчас он находится в Нью-Йорке, собирая капитал для компании по разработке новой концессии асфальта в Венесуэле. Мисс Лапорт также появилась в Нью-Йорке – под именем миссис Ролстон, которой принадлежит участок для разработки недр в горах Перу.

– А Темплтон? – спросил Крейг. – У него был опыт предыдущего брака?

– Нет. Конечно, у него были романы, обычно в светских кругах. Также он довольно хорошо знал мисс Лапорт – с тех времен, как он учился на юриста в Нью-Йорке. Но устроившись на работу, он на пару лет забыл о девушках. Он жаждал пробиться повыше, и ничто не должно было ему мешать. Он был принят в коллегию адвокатов, став младшим партером «Темплтона, Миллса энд Темплтона» – туда его принял отец. Недавно он стал участвовать в деле против финансовой пирамиды, и, насколько я знаю, он делал успехи.

– А каков он был сам по себе? – спросил Кеннеди.

– Очень популярен как в загородном клубе, так и среди коллег в Нью-Йорке. У него был ярко выраженный властный темперамент – Темплтоны всегда были такими. Сомневаюсь, что среди молодежи найдется много таких, кто смог бы завоевать подобную репутацию к тридцати пяти годам, даже будь у них те же возможности, что и у него. В обществе он также был популярен – прекрасная цель для хитрых мамаш с дочерями на выданье. Ему нравились автомобили и спорт на свежем воздухе, да и в политике он был силен. Потому-то он и продвигался так быстро. В двух словах, он снова встретил сестер Уэйнрайт прошлым летом – на курорте в Лонг-Айленде.

Они только вернулись из заграничного путешествия на Дальний Восток, куда ездили вместе с отцом – у его фирмы были интересы в Китае. Девушки были очень привлекательны. Они катались верхом, играли в гольф и теннис лучше, чем большинство юношей, и к осени Темплтон стал частым гостем в уиллистонском доме Уэйнрайтов. Люди, которые хорошо их знают, сообщили: сначала он уделял особое внимание Мэриан – энергичной и амбициозной леди. Почти каждый день машина Темплтона останавливалась у дома девушек, и они вместе с кем-нибудь из приятелей Темплтона по клубу отправлялись покататься. Мне сказали, что в то время Мэриан садилась на переднее сиденье – как и Темплтон. Но спустя пару недель, согласно сплетням (без них в Уиллистоне не обходится), переднее место стала занимать Лора. Она и сама часто вела машину, и делала это неплохо. Как бы то ни было, вскоре объявили о помолвке.

Пока мы шли от маленькой уиллистонской станции, Кеннеди спросил:

– Мистер Уитни, еще один вопрос. Как Мэриан восприняла помолвку?

– Мистер Кеннеди, скажу прямо: несмотря на свои слова, окружной прокурор, тем не менее, мешкал. Люди из загородного клуба сообщили, что девушки относились друг к другу довольно прохладно. Именно поэтому я и получил то заявление от миссис Уэйнрайт. Я хочу быть справедлив ко всем, кого затрагивает это дело.

Придя к коронеру, мы обнаружили, что он готов к разговору, несмотря на довольно поздний час.

– Мой коллега, мистер Уитни, все еще придерживается теории отравления, – начал коронер, – несмотря на то, что все указывает на асфиксию. Если бы мне удалось найти в комнате хотя бы след бытового газа, я бы немедленно диагностировал асфиксию. С ней согласуются все симптомы. Но асфиксия не была вызвана утечкой газа. В комнате была антикварная угольная жаровня, и я убедился, что она использовалась. А при отсутствии надлежащей вентиляции такой предмет, как жаровня, выделяет углекислый либо угарный газ – он всегда присутствует в продукте сгорания и составляет от пяти до десяти процентов объема. Очень малого количества газа (настолько малого, что его даже не заметить по запаху) достаточно для того, чтобы вызвать сильную головную боль. Был известен случай, когда в Глазго целая семья отравилась этим газом, при этом даже не подозревая об этом. Всего одного процента газа в атмосфере хватит, чтобы вызвать смерть. Это продукт горения, и он очень смертоносен – например, эта ужасная газовая смесь образуется после взрывов в шахтах. Поделюсь с вами секретом, о котором я еще не говорил прессе. Сегодня я провел эксперимент и разжег жаровню в закрытой комнате. На некоторой дистанции от жаровни я поместил клетку с кошкой. Через полтора часа кошка была мертва.

Коронер закончил свою речь со столь триумфальным видом, что окружной прокурор оказался совсем подавлен. Кеннеди слушал со всем вниманием.

– У вас сохранились образцы крови мистера Темплтона и мисс Уэйнрайт? – спросил он.

– Конечно. Они в моем кабинете.

Коронер, бывший также и местным доктором, провел нас в свой кабинет.

– А кошка? – спросил Крейг.

Доктор Нотт предъявил нам закрытую корзину.

Кеннеди быстро взял немного крови у кошки и поднес ее к свету – вместе с образцами человеческой крови. Разница была очевидна.

– Дело в том, что окись углерода, смешиваясь с кровью, разрушает красные кровяные тельца – от этого и меняется цвет крови. Нет, доктор, боюсь, что влюбленных убил вовсе не угарный газ. Хотя кошку, конечно, убил именно он.

Доктор Нотт был удручен, но не поражен.

– На кону моя репутация медика, – повторил он. – Я все равно присягну, что была асфиксия. Я видел ее слишком часто, чтобы ошибиться. Угарный газ или нет, но Темплтон и мисс Уэйнрайт умерли от асфиксии.

Уитни воспользовался возможностью выдвинуть свою версию:

– Я всегда думал о цианистом калии: его либо ввели в питье, а может, и уколом. Один из химиков сообщил о возможности наличия малейших следов цианида во рту.

– Будь это цианид, – ответил Крейг, задумчиво осматривая две склянки на столе перед собой, – образцы крови посинели бы и стали комковатыми. Но этого не произошло. Помимо этого, в слюне присутствует участвующее в пищеварительном процессе вещество. Оно вызывает химическую реакцию, которую легко принять за слабый след цианида. Думаю, находка химиков объясняется именно этим. Не более и не менее. Теория о цианиде не подходит.

– Один из химиков упомянул рвотный камень, – вставил коронер. – По его словам, это не рвотный камень, но анализ крови говорит о чем-то подобном. Ох, мы искали морфин, хлороформ и прочие распространенные яды. Профессор Кеннеди, поверьте, это асфиксия.

По выражению лица Кеннеди я понял: тьму наконец-то пронзил лучик света.

– Есть ли в вашем кабинете скипидар? – спросил Крейг.

Коронер покачал головой и шагнул к телефону, словно собираясь позвонить в аптеку.

– А эфир? Подойдет и эфир.

– О, конечно, его у меня много.

Крейг взял немного крови из склянки в пробирку и добавил в нее несколько капель эфира. В ней быстро образовались темные пятна. Профессор улыбнулся и сказал, словно обращаясь к самому себе:

– Я так и думал.

– Так в чем дело? – нетерпеливо спросил коронер. – В рвотном камне?

Глядя на темный осадок, Крейг покачал головой.

– Доктор, вы были правы на счет асфиксии, – торжественно заметил он. – Но ошиблись относительно причины. Это не окись углерода и не бытовой газ. А вы, мистер Уитни, были правы насчет отравления. Но это яд, о котором вы оба еще не слышали.

– Так что это? – хором спросили мы.

– Позвольте взять эти образцы и произвести еще один анализ. Я уверен, но и для меня это в новинку. Подождите до завтрашнего вечера – к этому времени моя цепочка улик полностью сложится. Приглашаю вас посетить мою университетскую лабораторию. Мистер Уитни, вас я попрошу получить ордер на арест Джона или Джейн Доу.[15] Пожалуйста, проследите за тем, чтобы присутствовали Уэйнрайты, особенно Мэриан. Можете сообщить инспектору О`Коннору, что требуется присутствие мистера Вандердайка и миссис Ролстон – как важных свидетелей. Необходима уверенность в присутствии этих пятерых. Джентльмены, доброй ночи.

* * *

По пути обратно в город мы не говорили, но возле станции Кеннеди заметил:

– Уолтер, как видишь, эти люди похожи на газетчиков. Они барахтаются в море разрозненных фактов. Но за этим преступлением стоит что-то большее, чем то, о чем они думают. Я все прокручивал в голове, как бы получить представление о делах Вандердайка, шахте миссис Ролстон и путешествии Уэйнрайтов на Дальний Восток. Сможешь разузнать об этом для меня? Думаю, у меня весь завтрашний день уйдет на возню с ядом и приведение всего к убедительной форме. Если тем временем ты увидишься с Вандердайком и миссис Ролстон, то очень поможешь мне. Уверен, ты найдешь их очень интересными людьми.

– Я слышал, что она – дама-финансист, – ответил я, принимая просьбу Крейга. – Она претендует на участок, находящийся около шахты группы крупных американских капиталистов, настроенных против любых конкурентов. Это помогает ей разжиться деньгами. А о Вандердайке я ничего не знаю, так как ранее никогда не слышал о нем, но, вне всяких сомнений, он ведет не менее интересную игру.

– Но не дай ему заподозрить, что усматриваешь его связь с нашим делом, – предупредил Крейг.

* * *

Рано утром я начал поиски информации, а Кеннеди еще раньше отправился работать в своей лаборатории. Вызвать миссис Ролстон на разговор о ее проблемах с властями оказалось совсем не сложно. Фактически мне даже не пришлось упоминать смерть Темплтона. Она добровольно сообщила, что, ведя ее дело, он был очень несправедлив к ней, несмотря на то, что в старые времена они очень хорошо знали друг друга. Миссис Ролстон даже намекнула, что ей показалось, будто он представляет интересы капиталистов, отстаивающих свою монополию и пытающихся предотвратить разработку ее шахты. Я так и не смог понять, было ли это ее навязчивой мыслью или частью ее хитроумного плана. Однако я заметил, что говоря о Темплтоне, она старалась быть подчеркнуто беспристрастной и обвиняла в проблемах с шахтой в первую очередь своих конкурентов.

Я удивился, узнав из справочника, что офис Вандердайка находится в том же самом здании, этажом ниже. Как и кабинет миссис Ролстон, он был открыт, но в нем не велась никакая работа, так как все ждали разбирательства из-за иска почтовой компании.

Вандердайк принадлежал к тому типажу, с которым я уже часто сталкивался. Крайне хорошо одет, он излучал видимость процветания, являющегося признаком успешности бизнеса. Когда я сказал ему, что представляю интересы почтовиков, он ухватил меня за руку, словно знал меня всю жизнь. Он не обращался ко мне по имени только из-за того, что никогда прежде не видел меня. Я мысленно запечатлел, как много на нем было драгоценностей: булавка в галстуке была размером с алмаз Хоупа,[16] часы на груди были с очень массивной цепочкой, а на сжимавшей меня руке красовалось блестящее кольцо с печаткой из лазурита. Он улыбнулся, заметив, что я осматриваю его драгоценности.

– Дружище, мы обладаем месторождением этих камней, и будь у нас техника для его разработки, мы просто разбогатели бы. Ляпис лазури на нашем участке столько, что мы смогли бы обеспечить ультрамарином всех художников в мире до самого конца света, сэр. Мы могли бы позволить себе просто перемалывать его и продавать под видом краски. А ведь это не единственное ископаемое в нашей разработке. Асфальт – вот ее основа. На нем мы сделаем по-настоящему большие деньги. Сэр, как только мы начнем, старый асфальтовый траст просто испарится. Как пар!

Он выдохнул облачко табачного дыма и позволил ему рассеяться в воздухе.

Но когда речь зашла о деле, Вандердайк оказался не столь общителен, как миссис Ролстон, но не выказал и ожесточения ни против почты, ни против Темплтона.

– Бедняга Темплтон, – сказал он, – когда-то я знал его – тогда мы были еще мальчишками. Я ходил с ним в школу и все такое… Давно это было: пока я не перебежал ему дорогу в этом деле, вернее, пока он не перебежал мне дорогу, я почти не слышал о нем. А он был довольно умным парнем. Обвинение будет скучать по нему, но, по словам моего адвоката, мы все равно выиграли бы это дело, даже если бы с ним не случилась та трагедия. Непостижимо, не так ли? Я читал о нем в газетах, но так и не усек, что к чему.

Я ничего не ответил, но подивился тому, что он так легко пережил смерть женщины, которая когда-то была его женой. Тем не менее я ничего не сказал. В результате Вандердайк вновь пустился в рассуждения о богатстве своей венесуэльской концессии, нагрузив меня «документацией», которую я спрятал в карман, пообещав изучить ее.

Моим следующим шагом было посещение редакции испаноязычной газеты, редактор которой хорошо разбирался в южноамериканских делах.

– Знаю ли я миссис Ролстон? – задумчиво повторил он. – Да. Коротко расскажу о ней. Три или четыре года назад она появилась в Каракасе. Не знаю, кем был мистер Ролстон – может, такого никогда и не было. Так или иначе, но она вошла в круги вокруг правительства Кастро[17] и успешно проворачивала авантюры. Обладая деловыми способностями, она представляла некую группу американцев. Но если вы помните, после отстранения Кастро от власти все его окружение также было смещено. Концессионеры поддерживали разные стороны в политической игре. А Вандердайк из американской группы выступал против Кастро. И после ухода миссис Ролстон (она просто отправилась через Панаму на другую сторону континента – в Перу) Вандердайк принял на себя роль лидера. Да, миссис Ролстон и Вандердайк были близкими, очень близкими друзьями. Думаю, они познакомились еще в Штатах. В те времена они хорошо справлялись со своими задачами. Но когда в Венесуэле все успокоилось, концессионеры решили, что Вандердайк им также больше не нужен. Итак, сейчас и Вандердайк, и миссис Ролстон оказались в Нью-Йорке с двумя самыми рискованными схемами финансирования, которые только появлялись на Брод-стрит. Их офисы находятся в одном здании, и они проводят вместе много времени. Насколько я знаю, генеральный прокурор имеет претензии к ним обоим.

С этой информацией, а также с очень скудным отчетом о путешествии Уэйнрайтов на Дальний Восток (очевидно, они посещали какие-то отдаленные страны), я поспешил к Кеннеди. Он стоял в окружении пузырьков, склянок, реторт, бунзеновских горелок и прочих атрибутов химического искусства.

Мне не понравилось, как выглядел Крейг. Его рука дрожала, а глаза выглядели уставшими, и я предположил, что он слишком усердно трудится над этим делом. Я волновался о нем, но испугавшись обидеть его, сказав что-то не то, я оставил его до конца дня, заглянув к нему лишь перед ужином, чтобы убедиться, что он что-нибудь съест. К этому времени он уже заканчивал свои приготовления к вечеру. Они были самыми простыми. По сути я увидел лишь устройство, состоявшее из резиновой воронки, прикрепленной к резиновой трубке, которая, в свою очередь, вела в банку, на четверть наполненную водой. Из крышки банки выходила и еще одна трубка – она вела к баллону с кислородом.

На столе стояло несколько банок с различными жидкостями и химическими веществами. Среди прочего там было и что-то вроде тыквы, покрытой черной субстанцией, а в углу стоял ящик, из которого доносились звуки, словно в нем была какая-то живность.

Я не стал беспокоить Кеннеди вопросами и был только рад, когда он согласился на короткую прогулку в пивную.

В тот вечер в лаборатории Кеннеди собралась большая компания – одна из самых больших, что бывали там. Пришли мистер и миссис Уэйнрайт с мисс Мэриан (дамы в густых вуалях). Доктор Нотт и мистер Уитни прибыли одними из первых. Чуть позже подошел мистер Вандердайк, а последними были миссис Ролстон с инспектором О`Коннором. Причем почти все они пришли недобровольно.

– Я начну с краткого изложения фактов по делу, – начал Кеннеди.

Он быстро пересказал их, причем, к моему удивлению, акцентировав внимание на доказательствах асфиксии.

– Но это была не обыкновенная асфиксия, – продолжил он. – В этом деле мы столкнулись с самым трудноуловимым ядом, который только известен. Его частицы настолько малы, что невооруженным глазом их трудно различить, и они могли быть введены посредством почти неощутимого укола, оставшегося незамеченным, и если жертва ничего не заподозрила, то ее уже не спасти.

Крейг сделал паузу, но никто не выказал ничего большего, чем обычное внимание.

– Яд, который я обнаружил, действует на концевые пластинки двигательных нервов. Результатом является полный паралич, но не потеря сознания и восприятия мира, так как не останавливаются ни кровообращение, ни дыхание – конечно, пока человек не умрет. Это один из самых сильных седативных препаратов, о которых я только слышал. Даже от самого незначительного количества этого вещества наступает смерть – от паралича дыхательных мышц. Эта асфиксия и озадачила коронера. Сейчас я введу мыши немного сыворотки из крови жертв.

Из коробки, о которой я упоминал ранее, он вынул белую мышь и при помощи шприца ввел ей сыворотку. Мышь даже не вздрогнула, настолько незначителен был укол, но, как мы заметили, ее жизнь начала угасать, причем мягко – без судорог и признаков боли. Ее дыхание просто остановилось.

Затем Кеннеди взял тыкву и соскоблил с нее ножом немного черной лакрицеподобной субстанции. Он растворил ее в чем-то вроде спирта и повторил свой эксперимент со второй мышью. Эффект был тем же самым, что и в первый раз.

Как мне показалось, никаких эмоций не проявил никто, за исключением разве что мисс Мэриан Уэйнрайт, которая негромко вскрикнула. Я принялся размышлять, была ли причиной ее мягкосердечность, или же нечистая совесть?

Все мы сосредоточенно наблюдали за действиями Крейга, а особенно доктор Нотт – он даже перебил его вопросом:

– Профессор Кеннеди, можно спросить? То, что первая мышь умерла точно так же, как и вторая, должно доказать, что в обоих случаях был использован один и тот же яд? И если это так, то сможете ли вы доказать, что на людей он влияет так же, как и на мышей, и что в крови жертв яда было достаточно, чтобы вызвать их смерть? Другими словами, я хочу развеять последние сомнения. Откуда вам известно, что яд, который вы обнаружили вчера вечером, добавив в кровь немного эфира, откуда вы знаете, что он вызвал асфиксию у жертв?

– Я экструдировал его из крови, стерилизовал и опробовал на себе!

Короткий ответ Крейга поразил меня. Мы слушали, затаив дыхание и глядя на него во все глаза.

– Из образцов крови обоих жертв мне удалось извлечь в общей сложности шесть сантиграммов яда. Начав с двух сантиграммов как с малой дозы, я ввел его себе подкожно в правую руку. Затем я медленно увеличил дозу до трех и четырех сантиграммов. Они не дали заметных результатов, кроме разве что головокружения, усталости и чрезвычайно сильной головной боли, которая к тому же была и очень продолжительной. Но пять сантиграммов дали совсем иной эффект – они вызвали самое ужасное головокружение и усталость, а шесть сантиграммов (то количество, которое я извлек из образцов крови) заставили меня испугаться за свою жизнь.

Возможно, было неразумно делать себе настолько крупную инъекцию, к тому же в день, когда я так устал из-за напряжения, вызванного этим расследованием. Как бы то ни было, последний сантиграмм произвел больший эффект, чем предыдущие пять, и какое-то время я опасался, что из-за этого дополнительного сантиграмма мои эксперименты окончатся навсегда. В течение трех минут после инъекции головокружение возросло настолько, что я больше не мог толком ходить. А еще через минуту на меня навалилась такая усталость, и дышать стало так тяжело, что стало ясно – мне нужно ходить, размахивать руками, проявлять какую угодно активность. Легкие словно слиплись, а грудные мышцы ни в какую не хотели работать. Перед глазами все плыло, и вскоре я, спотыкаясь, ходил взад-вперед по лаборатории, держась за край этого стола, чтобы не упасть. Мне казалось, что я часами ловил воздух ртом. Все это напомнило мне о путешествии на Ниагару, там, в Пещере Ветров, воды в атмосфере было больше, чем воздуха. Судя по моим часам, в таком состоянии я пробыл всего лишь двадцать минут, но я никогда не забуду эти двадцать минут ужаса. Так что могу посоветовать вам: если у вас хватит глупости повторить мой эксперимент, то ограничьтесь пятью сантиграммами.

Доктор Нотт, я не могу сказать, сколько яда получили жертвы, но, должно быть, его было намного больше, чем принял я. Те, шесть сантиграмм, что я извлек из образцов крови, составляют всего девять десятых грана.[18] И вы видите, какой эффект они оказали. Полагаю, это отвечает на ваш вопрос?

Доктор Нотт был слишком ошеломлен, чтобы что-то сказать.

– Что же это за смертельный яд? – продолжил Кеннеди, предвосхитив любые вопросы. – Мне посчастливилось получить его образец в «Музее естественной истории». Он хранится в небольших тыквах-калабасах. Вот такая тыква. Обратите внимание на черное и хрупкое вещество, покрывающее стенки тыквы, как будто бы ее облили чем-то жидким и оставили сушиться. Впрочем, это, и правда, дело рук тех, кто производит этот яд посредством долгого и секретного процесса.

Крейг поместил тыкву на край стола, чтобы мы смогли увидеть ее. Но я почти боялся даже просто смотреть на нее.

– Известный путешественник, сэр Роберт Шомбург, первым привез ее в Европу, а Дарвин описал ее. Сейчас они продаются в фармакопее как лекарство, хотя, конечно, используется оно в очень малых дозах – как сердечный стимулятор.

Крейг раскрыл книгу на заранее помеченном месте.

– Лишь один человек в этой комнате поймет колорит одного происшествия, о котором я собираюсь прочитать – как пример смерти от подобного яда. В той части света, откуда этот яд появился, два туземца однажды отправились на охоту. Они были вооружены духовыми трубками, а их колчаны были наполнены бамбуковыми дротиками, наконечники которых были смазаны этим веществом. Один из туземцев прицелился и выстрелил, но промахнулся, и дротик, отскочив от дерева, упал на самого стрелка. Его спутник описал результат вот так:

Квакка вынул дротик из плеча. Не говоря ни слова, он вернул его в колчан и сбросил его в ручей. Отдал мне трубку, чтобы я передал ее его младшему сыну. Велел мне попрощаться за него с женой и жителями деревни. Затем он лег и больше не говорил. В его глазах не было никакого выражения. Руки он сложил на груди и медленно свернулся. Его рот беззвучно зашевелился. Я слышал, как бьется его сердце – сначала быстро, а затем медленно. Потом оно остановилось. Тот дротик с вурали был для Квакки последним.

Мы смотрели друг на друга, и наши мысли были охвачены ужасом. Вурали. Что это было? Среди нас было много путешественников, побывавших и на Востоке – родине ядов, и в Южной Америке. Кто же из них привез яд?

– Вурали или кураре хорошо известен как яд, которым южноамериканские индейцы с верховьев Ориноко смазывают кончики стрел. Основной ингредиент этого яда получают из коры растения Strychnos toxifera, на котором также произрастают рвотные орехи.

Меня словно озарило. Я быстро обернулся к Вандердайку, сидевшему возле миссис Ролстон. Его каменный взгляд и тяжелое дыхание говорили мне, что он понимал смысл действий Кеннеди.

– Крейг, во имя всего святого! – вырвалось у меня. – Вандердайку срочно требуется рвотное!

На лице Вандердайка проскользнула слабая улыбка, показывающая, что он уже находится вне нашей власти.

– Вандердайк, так это вы были последним человеком, который видел Лору Уэйнрайт и Джона Темплтона живыми, – произнес Крейг с каким-то ледяным спокойствием. – Стреляли ли вы в них дротиком или нет, мне неизвестно. Но вы – убийца.

Вандердайк поднял руку, словно соглашаясь с ним. Обратно она упала безвольно, и я заметил кольцо с лазуритом. Миссис Ролстон бросилась к нему.

– Вы ничего не сделаете? Есть ли противоядие? Не дайте ему умереть! – кричала она.

– Вы – убийца, – повторил Кеннеди, словно отвечая на последний вопрос.

Рука снова шевельнулась в знак признания, и на ней сверкнуло кольцо. Наше внимание было приковано к Вандердайку. Миссис Ролстон, на которую никто не обращал внимания, метнулась к столу и взяла тыкву. Прежде чем О`Коннор успел остановить ее, она успела лизнуть черную субстанцию. Совсем немного – О`Коннор быстро выхватил у нее тыкву и швырнул ее в окно, разбив при этом стекло.

– Кеннеди! – отчаянно выкрикнул он. – Миссис Ролстон проглотила немного яда.

Крейг казался настолько сосредоточенным на Вандердайке, что я повторил фразу О`Коннора. Не поднимая взгляда, Кеннеди ответил:

– О, кто угодно может глотать его – странно, но яд никак не действует, даже если глотать его в больших количествах. Сомневаюсь, слышала ли об этом миссис Ролстон. Будь это так, то она бы скорее попыталась поцарапать или уколоть себя, но не глотать его.

Если прежде Крейг был равнодушен к состоянию Вандердайка, то теперь, получив признание, он начал действовать. Вскоре Вандердайк был уложен на пол, и Крейг взялся за аппарат, который я видел днем.

– Я подготовился к этому, – объявил он. – Это аппарат для искусственного дыхания. Нотт, держите этот резиновый раструб у его носа и запустите кислород из баллона. Вытащите его язык – чтобы тот не провалился в горло и не задушил его. А я буду работать с его руками. Уолтер, сделай жгут из носового платка и перетяни мышцы его правой руки. Это удержит яд от распространения по остальному организму. Единственное известное противоядие – искусственное дыхание.

Кеннеди лихорадочно выполнял те же движения, которыми оказывают первую помощь утопленнику. Миссис Ролстон стояла на коленях подле Вандердайка, тихо плача и целуя тому руки и лоб, если Кеннеди хоть на мгновение останавливался.

– Шайлер, бедняга, как ты мог сделать это?.. В тот день я была с ним. Мы катались на его машине, и когда мы проезжали через Уиллистон, он сказал, что хотел бы на минутку остановиться – чтобы пожелать удачи Темплтону. Я не подумала, что в этом есть что-то неестественное – ведь он говорил, что больше не имеет ничего против Лоры Уэйнрайт, а Темплтон, если и работает против нас, то лишь выполняет свой долг. Я и позабыла, что против нас выступал Джон, а вот Шайлер не забыл. Ох, бедняжка… зачем ты это сделал? Мы могли бы отправиться куда-нибудь еще и начать сначала – не впервой ведь.

Наконец, веки Вандердайка встрепенулись, и он самостоятельно вздохнул один или два раза. Очнувшись, он осознал, где находится. Приложив усилие, он поднял руку и провел по лицу. Затем он снова упал, утомившись от приложенных усилий.

Но в конечном итоге он все-таки оказался вне досягаемости закона. Не существует такого жгута, посредством которого можно удержать яд в царапине на лице. Сознание было при нем, он мог видеть и слышать, но не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Жизнь покинула его конечности, лицо, грудь, и в самом конце – глаза. Не знаю, можно ли представить более ужасную пытку, чем эта: понимать, что твое тело, орган за органом, постепенно умирает, тогда как твой разум теплится внутри будущего трупа.

Я в недоумении разглядывал царапину на лице Вандердайка.

– Как он поцарапался? – спросил я.

Крейг осторожно снял и обследовал кольцо с лазуритом. Возле ляпис-лазури он нашел полую точку, скрытую от постороннего глаза. При помощи пружины, иглы и небольшой емкости внутри кольца убийца мог поцарапать жертву, пожимая ей руку.

Я содрогнулся, ведь однажды и мою руку пожимал тот, кто носил это ядовитое кольцо, убившее Темплтона, его невесту, а теперь и самого Вандердайка.

VIII. Случайное возгорание

Мы с Кеннеди встали рано, поскольку торопились отправиться на выходные в Атлантик-Сити. Кеннеди затягивал ремни на своей дорожной сумке и что-то бормотал себе под нос, когда открылась дверь и показалась голова посыльного.

– Здесь живёт мистер Кеннеди?

Крейг раздражённо схватил карандаш, написал своё имя на квитанции и разорвал конверт. После его долгого молчания у меня появились дурные предчувствия. Моё сердце билось в ожидании прогулки по Атлантик-Сити, но с появлением посыльного я интуитивно почувствовал, что дощатая набережная не увидит нас на этих выходных.

– Боюсь, Уолтер, поездка в Атлантик-Сити отменяется, – серьёзно произнёс Крейг. – Ты помнишь Тома Лэнгли, он учился вместе с нами в университете? Вот, прочти.

Я отложил свою безопасную бритву и взял письмо. Том не расщедрился на слова, и я сразу понял, что случилось что-то серьёзное. Отправлено оно было из Кэмп Хэнг-Аута на горном хребте Адирондак.

Дорогой старина К., – Том сразу писал по делу, – не мог бы ты приехать сюда на первом же поезде, после того как получишь это письмо? Дядя Льюис умер. Очень загадочным образом. Вчера вечером, вернувшись домой, мы почувствовали странный запах. Не обратили на это особого внимания. Этим утром мы нашли его лежащим на полу в гостиной, голова и грудь в буквальном смысле сгорели дотла, но нижняя часть тела и руки остались целы. В комнате нет никаких следов пожара, только большое количество маслянистой копоти. Кроме этого ничего необычного. На столе около тела стоял сифон для сельтерской воды, бутылка импортного джина, лаймы и стакан из-под коктейля Рикки. Мы убрали тело, но я никого не пускаю в комнату до твоего приезда, чтобы ничего не трогали. Пригласи с собой Джеймсона. Дай знать, если вы не сможете приехать, но постарайтесь и не жалейте сил.

С беспокойством, Том Лэнгли.

Пока я торопливо читал письмо, Крейг с нетерпением смотрел на часы.

– Поспеши, Уолтер, – воскликнул он. – Мы ещё можем успеть на пассажирский Эмпайр Стейт Экспресс. Даже не думай идти бриться сейчас, у нас будет остановка в городе Ютика, там придётся подождать Монреальский экспресс. Вот, сложи остальные вещи в свою сумку и хорошенько закрой. Надеюсь, мы сможем что-нибудь поесть в поезде. Я отправлю телеграмму, что мы едем. Не забудь закрыть дверь.

Кеннеди был уже на полпути к лифту, и я с грустью последовал за ним, всё ещё думая об океане, причале, музыке и развлечениях.

Мы отправились в приятную десятичасовую поездку до небольшой станции, самой близкой к нашей конечной цели, и ещё около двух часов добирались до самого городка. У нас было достаточно времени для того, чтобы обдумать, чем могла обернуться смерть дяди Льюиса для Тома и его сестры, а также поговорить о том, как это могло случиться. Том и Грейс Лэнгли стали родственниками после брака Льюиса Лэнгли, который сделал их своими протеже. Насколько я помнил, Льюис Лэнгли был в основном известен тем, что являлся членом нескольких наиболее сплочённых клубов как в Нью-Йорке, так и в Лондоне. Ни я, ни Кеннеди не разделяли такого всеобщего мнения о нём, но мы точно знали, как хорошо он относился к Тому, пока последний учился в колледже, и уже от Тома знали, что он также хорошо относился и к Грейс. На самом деле, именно Льюис уговорил Тома взять фамилию Лэнгли и воспринимал его и Грейс так, словно они были его родными детьми.

Том встретил нас на станции в просторной двуколке – четкий признак труднопроходимой местности, в которой располагался роскошный адирондакский Кэмп Хэнг-Аут. Он был искренне рад нас видеть, но на его лице легко читалось беспокойство по поводу свершившегося.

– Том, мне ужасно жаль... – начал Крейг, но поймав предостерегающий взгляд Лэнгли, относящийся к любопытной толпе, которая всегда собирается около поездов на станции, оборвал себя на полуслове. Пока Том подготавливал для нас двуколку, мы стояли молча.

Как только мы миновали поворот, который скрыл нас от маленькой железнодорожной станции и толпящихся на ней людей, Кеннеди вновь заговорил.

– Том, прежде всего, давай договоримся, что в городке мы будем просто бывшими однокурсниками, которых ты пригласил за пару дней до того, как произошло несчастье. Это нас полностью устроит. Твои очевидные подозрения могут быть необоснованными, но также могут иметь большое значение. В любом случае, нужно обеспечить себе защищённость – не позволяй возникать чувствам, которые могут вызвать неловкость в дальнейшем, если окажется, что ты был не прав.

– Полностью с тобой соглашусь, – ответил Том. – Ты телеграфировал из Олбани, я думаю, для того, чтобы случившееся как можно дольше не попадало в газеты. Боюсь, слишком поздно что-то предпринимать. Случившееся каким-то образом стало известно в Саранаке, хотя сотрудники округа относились ко всему очень тактично. Сегодня утром к нам приехал корреспондент из Нью-Йоркской газеты «Рекорд» и взял у нас интервью. Не могу отрицать того, что теперь всё будет представлено в самом дурном свете.

– В очень дурном свете! – вырвалось у меня. – Я надеялся, что первые новости, пусть даже всего пара строк, появятся сначала в «Стар». Теперь же в «Рекорде» выйдет такая желтая статья, что мне придётся поднапрячься, чтобы донести до читателей истинное положение дел.

– Это точно, – согласился Крейг. Но пока отложим это. Сперва посмотрим, что опубликует «Рекорд». В редакции не знают, что ты здесь. Можешь пока не сообщать ничего в «Стар», и у нас будет время на то, чтобы осмотреться, понять, что произошло на самом деле и поправить ситуацию. В любом случае, новости разлетелись. Это точно. Мы должны работать быстро. Том, скажи, есть ли в городке ещё кто-то за исключением родственников?

– Нет, – ответил он, тщательно подбирая слова. – Дядя Льюис пригласил своего брата Джеймса вместе с племянницей и племянником – Изабель и Джеймс-младший, мы зовём его просто младший. Здесь живём также мы с Грейс и дальние родственники, Харрингтон Браун, и, конечно же, врач дяди, доктор Патнэм.

– Кто такой Харрингтон Браун? – спросил Крейг.

– Он родственник по другой линии семьи Лэнгли, со стороны матери дяди Льюиса. Мне кажется (да и Грейс так думает), что он влюблён в Изабель. Харрингтон Браун станет настоящей удачей. Конечно, он не богат, но у него хорошие семейные связи. Ох, Крейг, – вздохнул Лэнгли, – если бы дядя Льюис не приглашал его сейчас. Почему он именно сейчас пригласил сюда своего брата, когда ему нужно было оправиться после прошлогодних событий в Нью-Йорке? Вы знаете, или, может, не знаете, но когда они с дядей Джимом были вместе, то не занимались ничем, кроме выпивки. Доктор Патнэм был крайне недоволен этим, и он это открыто высказал, но Крейг, – он понизил голос до шёпота, как будто у леса тоже были уши, – все они, похоже, просто ждали, пока дядя Льюис сопьётся и умрёт. Из-за этого, – с горечью добавил он, – между мной и родственниками нет большой любви, могу вас в этом заверить.

– Как вы нашли его тем утром? – спросил Кеннеди, как будто выключил передачу с раскрытием семейных секретов незнакомцам.

– Это самое худшее во всём этом деле, – ответил Том, и даже в сумерках я увидел, как мышцы на его лице напряглись. – Вы знаете, дядя Льюис был алкоголиком, но он никогда не показывал этого. Мы провели на озере на моторной лодке весь день, ловя рыбу, и я должен признать, что оба дяди достаточно часто прикладывались к своим «карманным пистолетам», и помню, что каждый раз они называли это «приманкой». Затем, после ужина, было несколько коктейлей Физз и Рикки. Для меня это было отвратительно, я немного почитал и лёг спать. Харрингтон с двумя дядями и доктором Патнэмом сидели, как сказал дядя Джим, ещё пару часов. Затем они все пошли спать, оставив дядю Льюиса с выпивкой. Я помню, как проснулся ночью, и мне показалось, что в доме стоит какой-то своеобразный запах. Я никогда не встречал такого запаха. Поэтому я встал, завернулся в халат и вышел из комнаты. В холле я встретил Грейс, она принюхивалась.

«Чувствуешь, как будто что-то горит?» – спросила она. Я ответил, что чувствую, и спустился вниз, чтобы проверить. Огня нигде не было, но запах распространился по всему дому. Я осмотрел каждую комнату на первом этаже, но ничего не заметил. Кухня и столовая были в порядке. Я заглянул в гостиную, но хотя запах там чувствовался сильнее, я не увидел никаких признаков возгорания, кроме тлеющих углей в камине. Той ночью было прохладно, и мы зажигали камин. Я не осматривал комнату, для этого не было видимых причин. Мы вернулись в наши комнаты, а утром было обнаружено то, что я пропустил в темноте в гостиной.

Кеннеди внимательно слушал.

– Кто его нашёл?

– Харрингтон, – ответил Том. – Он нас и разбудил. Теория Харрингтона заключается в том, что дядя поджёг сам себя искрой от сигареты – на полу был найден окурок сигары.

* * *

Родственники Тома сидели вместе, опечаленные жестокой трагедией. Мы с Кеннеди извинялись за наше вторжение, но Том нас быстро прервал, и, как мы договорились, объяснил, что он настоял на нашем приезде, поскольку мы были старыми друзьями, на которых он мог положиться, к тому же мы могли поправить положение дел с газетами.

Думаю, Крейг отчётливо заметил сдержанность членов семьи по отношению к произошедшему, я бы даже назвал это подозрительностью. Было похоже, что они не знали, как относиться к произошедшему, считать это несчастным случаем или чем-то худшим. Казалось, что каждый из них относится с осторожностью ко всем остальным, и это создавало чувство неудобства.

Адвокат мистера Лэнгли в Нью-Йорке был уведомлён о случившемся, но, очевидно, его не было в городе, поскольку от него не было вестей. Казалось, члены семьи очень хотели получить от него хоть что-то.

Ужин закончился, семья разошлась, и у Тома появилась возможность отвести нас в гостиную. Конечно, труп вынесли, но в остальном комната выглядела так же, как и в момент обнаружения тела. Я не стал задерживаться у покойника, лежавшего в передней, но Кеннеди провёл у него какое-то время.

После того, как Кеннеди присоединился к нам, он осмотрел камин. В нём было полно пепла от дров, горевших той роковой ночью. Он внимательно отмерил расстояние от стула Льюиса Лэнгли до камина и заметил, что лак на стуле даже не вздулся.

Перед стулом, на полу, где было найдено тело, он указал нам на своеобразные следы пепла вокруг, но мне казалось, что его интересует что-то большее, чем эти следы пепла.

Мы были заняты осмотром комнаты около получаса. Наконец Крейг внезапно остановился.

– Том, – сказал он, – думаю, я подожду до рассвета, прежде чем смотреть дальше. Не могу с уверенностью ничего сказать при таком освещении, хотя, возможно, я увидел то, чего не рассмотрел бы при дневном свете. Нам лучше оставить всё как есть до утра.

Поэтому мы снова заперли комнату и через холл прошли в комнату вроде библиотеки.

Мы сидели в тишине, каждый был занят своими мыслями о таинственной смерти, когда зазвонил телефон. Это оказался междугородний звонок из Нью-Йорка Тому. Адвокат его дяди получил известие в своем доме на Лонг-Айленде и поспешил в город, чтобы заняться вопросом об имуществе. Но это были не те новости, из-за которых лицо Тома приняло серьёзное и беспокойное выражение, когда он вернулся к нам.

– Это был адвокат дяди, мистер Кларк, из компании «Кларк и Бардик», – сказал он. – Он сообщил, что открыл личный сейф дяди, хранившийся в офисе в поместья Лэнгли, – Крейг, ты помнишь это поместье, там всё имущество наследников Лэнгли хранится в ведении опекунов. Адвокат говорит, что не может найти завещание, хотя он знает, что оно есть, и что оно было в этом сейфе. Дубликатов завещания не было.

Весь смысл сказанного сразу же обрушился на меня, и я уже был готов выразить своё сожаление, когда увидел, как Крейг и Том обменялись взглядами и всё поняли без слов. Без завещания кровные родственники Лэнгли унаследуют всё имущество Льюиса Лэнгли в старом поместье, и Том с сестрой останутся без гроша.

Было уже достаточно поздно, но мы сидели ещё почти час, и я не думаю, что за это время мы обменялись и десятком предложений. Крейг казался погруженным в свои мысли. В конце концов, когда в полночь пробили часы в холле, мы разом поднялись, как по команде.

– Том, – произнёс Крейг, и я почувствовал, как его голос наполнился сочувствием, – Том, дружище, я разгадаю эту загадку, если это под силу человеческому разуму.

– Я знаю, Крейг, – ответил Том, пожимая руки каждому из нас. – Именно поэтому я так хотел, чтобы вы приехали сюда.

* * *

Кеннеди разбудил меня рано утром.

– Теперь, Уолтер, я попрошу тебя пройти со мной в гостиную и посмотреть на всё при свете дня.

Я быстро оделся, и мы вместе тихо спустились вниз. Начав точно с того места, где был обнаружен несчастный, Кеннеди осмотрел пол через карманную лупу. Каждые несколько минут он замирал, чтобы более пристально осмотреть пятно на ковре или деревянном полу. Несколько раз я замечал, как он что-то соскребает своим ножом и осторожно ссыпает соскобы на отдельный лист бумаги.

Я сидел без дела и не мог понять, ради чего я должен был пойти с Кеннеди, что я и высказал вслух, на что Кеннеди тихо рассмеялся.

– Ты свидетель, Уолтер. Возможно, однажды мне понадобится, чтобы ты засвидетельствовал, что я действительно обнаружил эти пятна именно в этой комнате.

В этот момент в дверь просунулась голова Тома.

– Я могу чем-то помочь? Почему вы не сказали, что собираетесь приступить к осмотру так рано?

– Спасибо за предложение, Том, но я уже закончил. Просто решил тщательно осмотреть комнату, пока никто не встал, чтобы члены семьи не подумали, что я слишком сильно заинтересован в этом деле. Хотя кое с чем ты мне очень поможешь. Мог бы ты описать, кто и во что был одет в тот вечер?

– Могу попробовать. Дай-ка подумать. Начну с того, что на дяде была куртка для охоты, она была, как вы знаете, практически полностью сожжена. Хотя мы все были в куртках. Дамы были в белом.

Крейг ненадолго задумался, но, казалось, не был склонен продолжать эту тему, пока Том не сказал, что со времени трагедии никто из них не надевал куртки.

– Мы все носили городскую одежду, – заметил он.

– Ты мог бы попросить дядю Джеймса и двоюродного брата пройтись с вами на час или два этим утром на озеро или в лес? – спросил Крейг после минутного раздумья.

– На самом деле, – с сомнением ответил Том, – мне нужно поехать в Саранак и подготовить всё для отправки тела дяди Льюиса в Нью-Йорк.

– Замечательно, убеди их отправиться с тобой. Всё, что угодно, только чтобы час или два мне никто не мешал.

Том согласился, и так как большинство членов семьи уже встало, мы отправились завтракать в молчании и подозрительности.

После завтрака мы с Кеннеди тактично оставили семейство и отправились к конюшне посмотреть на лошадей. Конюх, показавшийся нам смышлёным и приятным парнем, был не против поболтать, и вскоре они с Крейгом обсуждали забавы северного края.

– А много здесь кроликов? – спросил Кеннеди, когда большая часть развлечений была обсуждена.

– Да, сэр. Одного я видел сегодня утром.

– Правда? А вы могли бы поймать мне парочку?

– Думаю, да, сэр. Вы имеете в виду, живых?

– Конечно. Я не хочу, чтобы вы нарушали закон об охоте. Сейчас ведь сезон уже закрыт?

– Да, сэр, но здесь он не действует, мы же в поместье.

– Тогда принесите мне их сегодня днём, или... Нет, держите их здесь, в клетке, и сообщите, когда поймаете их. Если кто-то спросит, скажите, что это кролики мистера Тома.

Крейг дал конюху чек на небольшую сумму, тот с улыбкой взял её и коснулся рукой шляпы.

– Спасибо. Я дам вам знать, когда поймаю кроликов.

Когда мы не торопясь шли назад от конюшен, то увидели в лодочном домике Тома, собиравшегося отплывать на моторной лодке с дядей и двоюродным братом. Крейг помахал ему, и он подошёл к нам.

– Когда будешь в Саранаке, – сказал Крейг, – купи мне с десяток пробирок. Только пусть никто из домашних не знает, что ты их купил. Они могут начать задавать вопросы.

Пока их троих не было, Кеннеди проник в комнату Джеймса Лэнгли и через несколько минут вернулся в нашу комнату с охотничьей курткой. Он внимательно осмотрел её при помощи карманной лупы. Затем наполнил стакан тёплой кипяченой водой и добавил несколько столовых ложек поваренной соли. С кусочком стерилизованной марли из медицинских запасов доктора Патнэма он тщательно протёр несколько участков пальто и отложил в сторону стакан и марлю. Затем он вернул куртку в шкаф, откуда взял её.

Затем, так же тихо, он пробрался в комнату Джеймса-младшего и повторил все действия с его охотничьей курткой.

– Пока меня не будет в комнате, Уолтер, я хочу, чтобы ты взял эти два стакана, и пронумеровал их на листке бумаги. Сохрани этот листок бумаги и напиши туда имена владельцев курток. Не люблю эту часть, ненавижу играть в шпиона и предпочёл бы действовать напрямую. Но ничего не поделаешь, для всех заинтересованных сторон будет гораздо лучше, чтобы сейчас я делал всё тайно. Может, здесь и нет никаких оснований для подозрений. В таком случае я никогда не прощу себя за то, что разжёг семейный скандал. А дальше – посмотрим, как всё обернётся.

После того, как я пронумеровал и подписал стаканы, Кеннеди вернулся, и мы снова спустились вниз.

– Интересно получилось с завещанием, правда? – заметил я, пока мы задержались на широкой веранде.

– Да, – ответил Кеннеди. – Может быть, стоит вернуться в Нью-Йорк, чтобы разобраться, но я надеюсь, что это подождёт. И мы подождём.

В этот момент нас прервал конюх, сказавший, что он поймал кроликов. Кеннеди тут же отравился в конюшню. Там он засучил рукава, при помощи шприца взял у себя небольшое количество крови и ввёл его одному из кроликов. Второго он не трогал.

Был поздний вечер, когда Том вернулся из города со своим дядей и двоюродным братом. Он казался еще более взволнованным, чем обычно. Не говоря ни слова, он поспешил с пристани к нам.

– Что вы думаете об этом? – воскликнул он, открыв выпуск «Рекорд» и разложив его на столе в библиотеке.

На первой полосе было изображение огромной испуганной головы Льюиса Лэнгли и заголовок: «Загадочный случай самовозгорания».

– Всё кончено, что за история! – простонал Том, пока мы, склонившись над газетой, читали содержание статьи.

Вчерашняя Саранакская газета сообщала:

Льюис Лэнгли, хорошо известный как человек, связанный со спортом, член Нью-Йоркского клуба и старший сын покойного Льюиса Лэнгли, банкира, этим утром был обнаружен мёртвым при самых загадочных обстоятельствах в Кэмп Хэнг-Аут, расположенном в двенадцати милях от города.

Смерть «Старого Крука» в «Холодном доме» Диккенса или жертв в самых захватывающих рассказах Марриета была не настолько ужасной. Этот случай без сомнения является случайным возгоранием человека, таким, как оно записано в медицинских и медико-правовых учебниках последних двух столетий. Опрошенные «Рекорд» ученые этого города согласны с тем что, самовозгорание людей редко является установленным фактом, но всё в этом любопытном случае свидетельствует о том, что оно должно пополнить список уже подтвержденных случаев самовозгорания в Америке и Европе. Семья отказывается от интервью, что, по-видимому, указывает на то, что слухи в медицинских кругах в Саранаке имеют веские основания.

Далее следовало подробное описание жизни Лэнгли и событий, приведших к обнаружению тела – довольно точного, но сильно приукрашенного.

– Корреспондент «Рекорд», должно быть, хорошо использовал проведённое здесь время, – прокомментировал я, закончив читать статью. – И, должно быть, они проделали тяжелую работу в Нью-Йорке, чтобы полностью раскрыть эту историю – смотрите, после статьи следует большое количество интервью, и вот небольшая статья о самовозгорании.

Харрингтон и остальные члены семьи только что вошли.

– И что там пишут в «Рекорд»? – спросил Харрингтон. – Прочтите нам вслух, профессор, чтобы мы все знали.

Самовозгорание человека, или catacausis ebriosus, – это одна из научных загадок человечества. В самом деле, в этом не может быть никаких сомнений, но люди каким-то странным и необъяснимым образом загорались и были частично или почти полностью сожжены. Некоторые приписывают это наличию газов в организме человека, таких как карбюраторный водород. Однажды в парижском отеле Hotel Dieu было замечено, что при вскрытии тела выделялся огнеопасный газ, который горел голубоватым пламенем. Другие приписывают самовозгорание алкоголю. Несколько лет назад в Бруклине и Нью-Йорке один алкоголик зарабатывал деньги, дыша через проволочную сетку и поджигая её. Какова бы ни была причина, в медицинской литературе зарегистрировано 76 случаев catacausis за два с половиной года.

Самовозгорание, по всей видимости, случается внезапно и ограничивается брюшной полостью, грудной клеткой и головой. Жертвы обычных пожаров в панике кидаются в разные стороны, падают от истощения, их конечности сгорают, а одежда превращается в пепел. Но при catacausis они без каких-либо предпосылок падают, конечности сгорают редко, и затрагивается только одежда, контактирующая с головой и грудью. Останки похожи на дистилляцию тканей животного, серого и темного цвета с сильным зловонным запахом. Говорят, что они горят мерцающим синим пламенем, и вода, похоже, не останавливает горение. В джине особенно много легковоспламеняющихся, гарных масел, как их обычно называют, и в большинстве случаев отмечается, что catacausis имел место среди пьющих джин, старых и грузных людей.

В последние несколько лет регистрируются случаи, которые, по-видимому, ставят catacausis выше всяких сомнений. В одном случае температура была настолько велика, что в кармане жертвы взорвался пистолет. В другом женщина, жертва своего мужа, задохнулась от дыма. Женщина, весившая сто восемьдесят фунтов обратилась в пепел весом всего двенадцать фунтов. Во всех этих случаях доказательство самовозгорания кажется убедительным.

Когда Крейг закончил читать, мы с ужасом посмотрели друг на друга. Прозвучавшее было слишком ужасно для понимания.

– Что вы думаете об этом, профессор? – спросил, наконец, Джеймс Лэнгли. – Я где-то читал о таких случаях, и понял, что это действительно случилось, и случилось с моим собственным братом. Вы действительно думаете, что Льюис мог умереть таким ужасным образом?

Кеннеди не ответил. Харрингтон, казалось, погрузился в свои мысли. По нашим телам проходила дрожь, когда мы думали об этом. Но, как бы ужасен не был этот факт, очевидно, что публикация данной статьи в «Рекорд» ослабила подозрения членов семьи, и казалось, что статья предложила достаточное объяснение трагической смерти. Было заметно, что подозрения, питаемые в семье, в значительной степени утихли.

Том молчал, пока все не ушли.

– Кеннеди, ты веришь, что такое возгорание абсолютно спонтанно? Ты не думаешь, что должно было быть что-то ещё?

– Я бы пока не высказывал своё мнение, Том, – осторожно ответил Крейг. – А теперь, если ты сможешь на некоторое время вывести Харрингтона и доктора Патнэма из дома, как сделал это сегодня утром со своим дядей и двоюродным братом, я смогу вскоре рассказать кое-что об этом деле.

* * *

Кеннеди снова пробрался в чужую комнату и вернулся в нашу с охотничьей курткой. Как и прежде, он тщательно протёр небольшой кусок марлей, смоченной в солевом растворе, и быстро вернул куртку, повторив те же действия с курткой доктора Патнэма, и, наконец, с курткой самого Тома. После он отвернулся, а я пронумеровал стаканы и вписал цифры и имена в свой блокнот.

Следующий день был проведён главным образом в подготовке к отправке в Нью-Йорк тела Льюиса Лэнгли. Кеннеди был очень поглощен, как мне казалось, каким-то таинственным химическим экспериментом. Я оказался полностью занят сдерживанием специальных корреспондентов со всей страны.

В тот вечер после обеда мы все сидели в открытой беседке над лодочным домиком. Том и его сестра сидели с Кеннеди и со мной на одной стороне, в то время как на некотором расстоянии от нас Харрингтон вел серьёзную беседу с Изабель. Другие члены семьи были удалены ещё больше. Мне показалось типичным то, как распалась семейная группа.

– Мистер Кеннеди, – задумчиво и тихо произнесла Грейс, – что вы думаете об этой статье в «Рекорд»?

– Написана со знанием дела, без сомнения, – ответил Крейг.

– А вы не думаете, что с завещанием получилось довольно странно?

– Тише, – прошептал Том, поскольку Изабель и Харрингтон перестали говорить, и, возможно, прислушивались.

В этот момент прислуга принесла телеграмму.

Том торопливо открыл её и с нетерпением прочитал сообщение в углу открытой беседки, где было больше света. Я инстинктивно почувствовал, что телеграмма от его адвоката. Том повернулся и жестом подозвал нас с Кеннеди.

– Что вы на это скажете? – хрипло прошептал он.

Мы наклонились и прочитали сообщение:

Нью-йоркские газеты полны историй о самовозгораниях. Во вчерашнем выпуске «Рекорд» была эксклюзивная история, но сегодня во всех газетах информации больше. Это правда? Пожалуйста, сообщайте дополнительную информацию сразу. Также непосредственные инструкции относительно потери завещания. Оно было изъято из сейфа. Мог ли Льюис Лэнгли сам его забрать? Если не появятся новые факты, нужно будет заявить об утере завещания Льюиса Лэнгли.

Даниэль Кларк

Том беспомощно посмотрел на Кеннеди, а затем на свою сестру, которая сидела в одиночестве. Мне казалось, что я мог прочитать его мысли. При всех своих недостатках Льюис Лэнгли был хорошим отчимом для своих приёмных детей. Но теперь всё было кончено, если завещание было потеряно.

– Что я могу сделать? – безнадёжно спросил Том. – Мне нечего ему ответить.

– У меня есть что ответить, – тихо произнёс Кеннеди, намеренно сложив телеграмму и вручив её Тому. – Сообщите всем, чтобы они пришли через пятнадцать минут в библиотеку. Эта телеграмма меня поторапливает, но я готов. После этого у вас будет о чём написать мистеру Кларку.

Сказав это, Кеннеди пошёл к дому, оставив нас в недоумении собирать всех членов семьи.

Четверть часа спустя мы собрались в библиотеке, расположенной через холл от комнаты, в которой был найден Льюис Лэнгли. Как обычно, Кеннеди начал с самой сути.

– В начале восемнадцатого века, – медленно произнёс он, – женщина была найдена сожженной до смерти. Не было никаких подсказок, и ученые того времени предложили самовозгорание. Это объяснение было принято. Теория всегда состояла в том, что процесс дыхания, дает организму температуру, и казалось, что, предотвратив выход этого тепла, становится возможным поджечь тело.

Мы в ожидании подались вперёд, испугавшись мысли, что написанное в «Рекорд» могло, всё же, оказаться правдой.

– Сейчас, – продолжил Кеннеди, и тон его изменился, – предлагаю провести небольшой эксперимент – тот, который очень убедительно продемонстрировал бессмертный Лейбиг. Вот губка. Я собираюсь пропитать ее джином из этой бутылки, той самой, из которой мистер Лэнгли пил той ночью, когда произошла трагедия.

Кеннеди взял влажную губку и положил ее на кухонную сковороду. Затем он поджег ее. Голубоватое пламя взметнулось вверх, и в напряженной тишине мы наблюдали, как оно горит все ниже и ниже, пока весь алкоголь не был израсходован. Затем он взял губку и передал её по кругу. Губка была сухой, но не повреждённой огнём.

– Теперь мы знаем, – продолжил он, – что из-за природы горения человеческий организм не может самопроизвольно воспламениться или сгореть так, как полагали ученые прошлого века. Если обмотать тело самым толстым непроводником тепла, что произойдёт? Начнёт обильно выделяться пот, и прежде чем такое возгорание станет возможным, вся влага должна испариться. Поскольку семьдесят пять процентов или более от всего тела составляет вода, очевидно, что потребуется огромное количество тепла, влага – это большая гарантия. Эксперимент, который я вам продемонстрировал, может быть продублирован с образцами человеческих органов, которые годами хранятся заспиртованными в музеях. Они будут гореть точно так же, как эта губка – сам образец будет почти не поврежден.

– Тогда, профессор Кеннеди, вы утверждаете, что мой брат умер не в результате несчастного случая? – спросил Джеймс Лэнгли.

– Именно так, сэр, – ответил Крейг. – Одним из наиболее важных аспектов исторической веры в это явление является его умелое использование для объяснения того, что в противном случае может показаться убедительным косвенным доказательством обвинения в убийстве.

– Тогда как вы объясните смерть мистера Лэнгли? – потребовал ответа Харрингтон. – В конце концов, моя теория воспламенения от искры сигары может быть правдой.

– Я подойду к этому чуть позднее, – тихо ответил Кеннеди. – Мое первое подозрение было вызвано тем, чего даже доктор Патнэм, похоже, не заметил. Череп мистера Лэнгли, обгоревший и обугленный, казалось, демонстрировал признаки насилия. Это могло быть следствием перелома черепа или это могло быть случайностью, произошедшей с его останками, когда их убирали в переднюю. И ещё, его язык, казалось, выглядел высовывающимся. Это могло быть естественным удушьем или насильственным удушением. До сих пор у меня не было ничего, кроме предположения, чтобы продолжить работу. Но, осматривая гостиную, я обнаружил возле стола, на деревянном полу, место, где было только одно маленькое круглое пятно. Делать вывод на основании пятна, даже если мы знаем, что это пятно крови, нужно очень осторожно. Я не знал, кровь ли это, поэтому поначалу был очень осторожен.

Допустим, это было пятно крови. Что это даёт? Это было обычное круглое пятно, довольно густое. Капли крови, падающие всего с высоты нескольких дюймов, обычно образуют круглое пятно с гладкой каймой. Тем не менее, поверхность, на которую падает капля, является таким же значимым фактором, как и высота, с которой она падает. Если поверхность шероховатая, граница может быть неровной. Но это была гладкая поверхность. Толщина высохшего пятна крови на невпитывающей поверхности тем меньше, чем больше высота, с которой она капнула. Это было толстое пятно. Теперь, если бы оно упало, скажем, с высоты в шесть футов (то есть, роста мистера Лэнгли), пятно было бы тонким – могли быть видны некоторые вторичные брызги или, по крайней мере, неровный край вокруг пятна. Поэтому, если это было пятно крови, оно упало только с высоты одного или двух футов. Затем я убедился, что в нижней части тела не было никаких ран или ушибов.

Следы крови, такие как у кровоточащего тела, очень сильно отличаются от следов артериальной крови, которые остаются, когда у жертвы есть силы, чтобы двигаться самому. Продолжая мои размышления и предполагая, что это пятно крови, на что это указывало? Очевидно, что мистера Лэнгли кто-то ударил по голове тяжелым инструментом, возможно, в другой части комнаты, что он задохнулся, что когда его тащили по полу в направлении камина, капли крови сочились из раны на его голове...

– Но, профессор Кеннеди, – прервал доктор Патнэм, – вы доказали, что это пятно крови? Разве это не было пятном от краски или чего-то в этом роде?

Кеннеди явно ждал именно такого вопроса.

– Обычно вода не влияет на краску, – ответил он. – Я обнаружил, что пятно можно смыть водой. Это еще не все. Я могу провести анализ крови, который настолько чувствителен, что может распознать кровь египетской мумии, которой тысячи лет. Он был изобретён немецким учёным, доктором Уленгутом, и не позднее, чем прошлой зимой, применялся в Англии в связи с убийством Клэпхэма. Подозреваемый убийца заявил, что пятна на его одежде были только брызгами краски, но тест показал, что это были брызги крови. Уолтер, принеси клетку с кроликами.

Я открыл дверь и взял клетку у конюха, который притащил её из конюшни и стоял с ней, ожидая, на некотором расстоянии.

– Этот тест очень прост, доктор Патнэм, – продолжил Крейг, когда я поставил клетку на стол, и развернул стерилизованные пробирки. – Кролика прививают человеческой кровью, и через некоторое время сыворотка, взятая у кролика, служит материалом для теста. При помощи шприца я возьму часть сыворотки у кролика, который был привит, и помещу ее в эту пробирку справа. Другой кролик не был привит. Я заберу часть его сыворотки и помещу в эту пробирку слева – мы назовем это нашей «контрольной пробиркой». Она проверит наши результаты. На этом листе бумаги у меня соскобы пятна, которое я нашел на полу – всего лишь несколько зёрен темного сухого порошка. Чтобы показать, насколько чувствительным является тест, я возьму только одно из самых маленьких зёрен соскоба. Я растворяю его в третьей пробирке с дистиллированной водой. Я даже разделю его пополам, а другую половину положу в четвертую пробирку. Сейчас я добавляю немного сыворотки не привитого кролика к половине в этой пробирке. Вы видите, ничего не происходит. Я добавляю немного сыворотки привитого кролика к другой половине в другой пробирке. Посмотрите, насколько чувствительным является тест…

Кеннеди наклонился вперёд, почти не обращая внимания на остальных в комнате, разговаривая почти так, как будто говорил сам с собой. Наши взгляды были прикованы к пробиркам.

Когда он добавил сыворотку от привитого кролика, почти сразу образовалось мутное, молочного цвета кольцо, в до сих пор бесцветном, сильно разбавленном растворе крови.

– Это, – заключил Крейг, торжествующе поднимая вверх пробирку, – убедительно доказывает, что маленькое круглое пятно на деревянном полу было не краской, а кровью.

Никто в комнате не сказал ни слова, но я знал, что, должно быть, был кто-то, кто обдумывал произошедшее в течение нескольких минут.

– Найдя одно пятно крови, я начал искать дальше, но смог найти только два или три следа там, где, казалось, были пятна. Дело в том, что пятна крови, по-видимому, были тщательно вытерты. Это легко сделать. Горячая вода и соль, или одна только горячая вода, или даже холодная вода, довольно быстро удаляют свежие пятна крови – по крайней мере, внешне. Но самая тщательная очистка, не может скрыть их от теста Уленгута, даже когда они, казалось бы, уничтожены. Это тот момент, когда леди Макбет снова и снова кричит перед лицом современной науки: «Уберись, уберись, чёртово пятно». Я смог с достаточной точностью проследить вереницу кровавых пятен от камина до пятна около двери гостиной. Но за дверью, в холле ничего нет.

– Тем не менее, – прервал Харрингтон, – нужно вернуться к фактам по делу. Они полностью согласуются либо с моей теорией сигары, либо с записями о самовозгорании. Вы учитываете факты?

–Я полагаю, вы имеете в виду обугленную голову, обожженную шею и верхнюю полость грудной клетки, в то время как руки и ноги были нетронуты?

– Да, и затем тело было найдено среди легко воспламеняющейся мебели, которая не была повреждена. Мне кажется, что даже теория спонтанного самовозгорания имеет значительную поддержку, несмотря на это очень интересное косвенное свидетельство о пятнах крови. Наряду с моей собственной теорией версия самовозгорания кажется наиболее соответствующей фактам.

– Если вы рассмотрите все факты, которые были обнаружены, а не те, что были описаны в «Рекорд», я думаю, вы согласитесь со мной, что моя интерпретация более логична, чем самовозгорание, – рассуждал Крейг. – Выслушайте меня, и вы поймёте, что факты больше соответствуют моему причудливому объяснению. Кто-то ударил Льюиса Лэнгли или в порыве чувств, или хладнокровно, а затем, осознав, что он натворил, предпринял отчаянную попытку уничтожить свидетельства насилия. Посмотрите на моё следующее открытие.

Кеннеди достал пять стаканов, которые я тщательно пронумеровал, и поставил их на стол перед нами.

– Следующим шагом, – сказал он, – было выяснить, есть ли на предметах одежды в доме следы, которые могут быть рассмотрены как пятна крови. И здесь я должен попросить прощения у всех в комнате за вторжение в их частные шкафы. Но в данной ситуации это было абсолютно необходимо, и при таких обстоятельствах я никогда не позволяю манерам препятствовать правосудию. В этих пяти стаканах на столе у меня есть образцы с одежды Тома, мистера Джеймса Лэнгли, мистера Джеймса-младшего, Харрингтона Брауна и доктора Патнэма. Я не собираюсь говорить вам, в каком стакане чей образец – на самом деле, я просто провожу тест и сам не знаю, где что. Но у мистера Джеймсона есть номера стаканов с именами на листке бумаги в его кармане. Я же просто собираюсь приступить к исследованию, чтобы проверить, не было ли каких-либо пятен крови на куртках.

В этот момент вмешался доктор Патнэм.

– Один вопрос, профессор Кеннеди. Распознать кровяное пятно сравнительно легко, но трудно, как правило, даже невозможно определить, человеческая это кровь или кровь животного. Я помню, что мы все были в наших охотничьих куртках в тот день. Утром на конюшне была сделана операция одной из лошадей, и я помогал ветеринару из города. Возможно, у меня было пятно или два крови на моей куртке. Я полагаю, что этот тест покажет это?

– Нет, – ответил Крейг, – этот тест не покажет это. Другие тесты могут, но не этот. Но даже если пятно человеческой крови будет меньше булавочной головки, он покажет – покажет, даже если бы пятно содержало хотя бы одну двадцатитысячную грамма альбумина. Можно было получить кровь от лошади, оленя, овцы, свиньи, собаки, но при проведении теста жидкость, в которой они были разведены, оставалась чистой. Белый осадок, как его называют, не образуется. Но если человеческая кровь, даже разбавленная, будет добавлена в сыворотку привитого кролика, результат теста будет абсолютным.

Казалось, мертвая тишина пронизывала комнату. Кеннеди медленно и сознательно начал проверять содержимое стаканов. В каждый из стаканов он добавлял часть сыворотки и ждал несколько секунд, чтобы посмотреть, есть ли какие-нибудь изменения.

Вид проводимого исследования пронизывал до костей. Я думаю, что никто не мог прожить эти пятнадцать минут, не сохранив неизгладимого впечатления в памяти. Я вспоминаю, как Кеннеди брал каждый стакан: «Что это, вина или невинность, жизнь или смерть?» Возможно ли, чтобы жизнь человека висела на такой тонкой нити? Я знал, что Кеннеди был слишком точен и серьёзен, чтобы обмануть нас. Это было невозможно, неоспоримый факт.

Первый стакан не показал реакции. Кто-то был оправдан.

Второй тоже был нейтральным – второй человек в комнате оказался невиновным.

Третий – без изменений. Наука оправдала третьего.

Четвертый…

Казалось, что листок в моем кармане вспыхнул – спонтанно – настолько горячо, что я почувствовал это. Там, в стакане, был тот смертельный, контрольный белый осадок.

– Боже мой, это молочное кольцо! – прошептал Том близко к моему уху.

Наскоро Кеннеди добавил сыворотку в пятый стакан. Реакции не было, жидкость была чиста, как кристалл.

Моя рука дрожала, когда я доставал сложенный листок со списком имён.

– Человек, который носил куртку с этим кровавым пятном на нем, – решительно заявил Кеннеди, – был человеком, который ударил Льюиса Лэнгли, задушил его, а затем протащил его едва живое тело по полу и уничтожил следы насилия в пылающем огне. Джеймсон, чье имя напротив номера на этом стакане?

Я едва мог развернуть листок, чтобы посмотреть на список. Наконец я развернул его, и мой взгляд упал на имя, стоящее напротив роковой цифры. Но во рту у меня было сухо, и мой язык отказывался двигаться. Это было слишком похоже на чтение смертного приговора. Держа палец на имени, я тут же запнулся.

Том наклонился через мое плечо и прочитал имя про себя.

– Ради всего святого, Джеймсон, – вскричал он, – позвольте дамам выйти, прежде чем вы прочитаете имя.

– В этом нет необходимости, – произнёс густой голос. – Мы с Льюисом поссорились из-за усадьбы. Моя доля заложена до предела, и Льюис отказался одолжить мне ещё, пока я не смогу обеспечить Изабель счастливое замужество. Теперь имущество Льюиса будет принадлежать постороннему человеку. Харрингтон, позаботься об Изабель. Хорошо…

Кто-то схватил Джеймса Лэнгли за руку, когда тот прижал автоматический револьвер к виску. Он пошатнулся, как пьяный, и бросил пистолет на пол с проклятиями.

– Снова повержен, – пробормотал он. – Забыл снять с предохранителя.

Как сумасшедший, он выкрутился от нас, метнулся к двери и бросился наверх.

– Я покажу вам возгорание! – яростно кричал он.

Кеннеди молниеносно бросился за ним.

– Завещание! – крикнул он.

Мы буквально сорвали дверь с петель и ворвались в комнату Джеймса Лэнгли. Он нетерпеливо склонился над камином, Кеннеди бросился на него. Большая часть завещания осталась нетронутой, чтобы его можно было предоставить для рассмотрения.

IX. Ужас в воздухе

– Есть что-то странное в этих несчастных случаях в Белмор-парке с аэропланами, – размышлял как-то вечером Кеннеди, после того, как его внимание привлёк крупный заголовок в последнем выпуске «Стар», который я принёс с собой.

– Странное? – отозвался я, – это несчастье, нечто ужасное, но вряд ли странное. Среди пилотов поговаривают, что если так пойдёт и дальше, то они все распрощаются с жизнями.

– Да, знаю, – ответил Кеннеди, – но Уолтер, ты заметил, что все эти несчастные случаи произошли с новыми гироскопами Нортона?

– Ну и что с того? – спросил я. – Разве не может быть такого, что Нортон совершил ошибку, установив гироскоп на аэроплан? Не могу сказать, что много знаю о гироскопах и аэропланах, но мои коллеги говорят, что гироскоп – хорошая штука, чтобы держать всех нас подальше от аэропланов, чтобы мы не пользовались ими.

– Почему? – вежливо спросил Кеннеди.

– Судя по тому, что говорят эксперты, всё, что может удерживать судно в одном положении – это то, чего не должно быть в аэроплане. Что их удивляет, так это то, что механизм работает до определённого момента – несчастные случаи происходят ни раньше, ни позже. Наш коллега, который работает на авиационном поле, рассказывал что бедняга Браун погиб, когда ему практически удалось удерживать судно в неподвижном положении. Другими словами, он бы получил премию Брукса за абсолютную неподвижность в воздухе. И потом, днём ранее, Херрик летел со скоростью около семидесяти миль в час, когда аэроплан рухнул. Сказали, что причиной стала остановка сердца. Но сегодня вечером другой эксперт заявил в «Стар», вот, я даже зачитаю:

В действительности, причиной стало отравление углекислым газом из-за давления, возникшего в ротовой полости от быстрого перемещения по воздуху, и невозможность вытеснить отравляющий воздух, который уже был выдохнут. Воздух, выдохнутый один раз, уже практически является углекислым газом. Когда человек быстро проходит через этот воздух, углекислый газ оказывается втиснут обратно в лёгкие, и только небольшое его количество может вырваться наружу из-за постоянного давления потока воздуха. При следующем вдохе в лёгкие попадает уже выдохнутый воздух, происходит постепенное отправление углекислым газом, что в конечном итоге погружает человека в наркотический сон.

– Но тогда получается, что в этом случае причиной крушения стал не гироскоп? – заметил Кеннеди, повысив тон.

– Не гироскоп, – неохотно признал я.

Я уже понял, что поступил опрометчиво, так долго говоря на эту тему. Кеннеди разговорил меня только чтобы узнать, что пишут в газетах. Слова, прозвучавшие следом, всё объясняли.

– Нортон попросил меня разобраться, – тихо произнёс Кеннеди. – Если его изобретение окажется неудачным, он всё потеряет. Все его деньги вложены в этот проект, он сейчас подаёт иск за нарушение его патента, и он одновременно несёт ответственность за ущерб перед родственниками Брауна и Херрика по заключённому с ними договору. Мы с Нортоном когда-то были знакомы, он работал над своими идеями в физической лаборатории в университете. Я летал на его изобретении, биплане, и это был самый чудесный биплан, который я когда-либо видел. Уолтер, я хочу, чтобы ты получил командировку от «Стар» в Белмор-парк и встретился со мной на авиационном поле. Пройдёшься со мной, посмотришь на летательные аппараты. Ты найдёшь там достаточно красочного материала для десятка публикаций в газете. Ещё могу добавить, что создание летательного аппарата, способного зависать в воздухе, является предвестником революции, которая превратит все остальные аппараты в груду металлолома. С военной точки зрения, это та самая вещь, которая может дать аэроплану преимущество над дирижаблем во всех отношениях.

Запланированные соревнования начинались после полудня, но мы с Кеннеди решили погрузиться в это дело с самого утра. Поэтому на следующий день мы отправились в парк, где проходили полёты.

Самого изобретателя, Чарльза Нортона, и его механиков мы застали за беспокойной работой в большом сборном сарае, который был им отведён, и который гордо назывался ангаром.

– Я знал, что вы придёте, профессор, – воскликнул Нортон, спеша нам навстречу.

– Что вы, я не мог отказать, – ответил Кеннеди, – я слишком заинтересован вашим изобретением, Нортон, чтобы оставаться в стороне. Вы же знаете, каковым было и остаётся моё мнение – я часто говорил вам, что это самое важное достижение со времён открытия братьев Райт, и что аэроплан может быть сбалансирован путём изменения формы крыльев.

– Я сейчас ремонтирую свой третий аппарат, – сказал Нортон. – Если и с ним что-то случится, я не получу награды, если соревнование вообще состоится. И я не уверен, что смогу вовремя получить от конструкторов свою четвёртую, новейшую модель. А даже если и получу её, то не смогу заплатить – я разорён, если не выиграю эти двадцать пять тысяч долларов, составляющие премию Брукса. Несколько военных собираются осмотреть мой аэроплан и сделать о нём доклад в Военном министерстве. У меня был бы хороший шанс продать его, если бы испытания проходили как раньше. Но Кеннеди, я бы бросил всё это, если бы не был уверен в своей правоте. Погибли двое, подумайте только. Даже газеты начинают называть меня холодным учёным, бессердечно продолжающим свою работу. Но сегодня я им покажу – сегодня я полечу сам. Я не боюсь того, на что готовы пойти мои люди. Я умру, но не признаю поражения.

Было понятно, почему Кеннеди был зачарован таким человеком, как Нортон. Любой испытывал бы то же восхищение. Это было не безрассудство. Это была упорная решимость, вера в себя и в свою способность преодолеть любое препятствие.

Мы неспешно вошли в сарай, где двое мужчин работали над бипланом Нортона. Одного звали Жорет, он был французом, работавшим у Фармана, молчаливым, темнобровым парнем с обветренным лицом, выражавшим какую-то угрюмую вежливость. Другой мужчина был американцем, высоким, гибким и весьма подвижным молодым человеком с заострённым, морщинистым лицом. Его звали Рой Синклер. Своей беспокойной проворностью он напоминал птенца. Третий летчик, работавший у Нортона, Хамфрис, читал газету в дальнем углу сарая. Ему сегодня не нужно было садиться в аэроплан, чему он был несказанно рад.

Мы с Кеннеди были представлены ему, и он вёл себя вполне дружелюбно, хотя был не особо склонен к разговорам.

– Мистер Нортон, – сказал он после знакомства с нами, – тут в статье довольно подробно рассказывается о введении вами судебного запрета в отношении Деланна. Напечатано не в самом миролюбивом стиле.

Нортон прочитал статью и нахмурился.

– Ну что же, я докажу, что моё применение гироскопа запатентовано. Деланн постарается надавить на то, что юристы называют установлением приоритета на изобретение при одновременном поступлении нескольких заявок. Ну да, полтора года назад я подал ходатайство о невыдаче патента другому лицу. Если я не прав, то и он не прав, и все патенты на гироскопы недействительны. А если я прав, то ради всего святого, я первый занял эту нишу. Так ведь? – он обратился к Кеннеди.

Кеннеди беспристрастно пожал плечами, как будто никогда в жизни не слышал о патентном ведомстве или о гироскопе. Механики, работавшие над бипланом, прислушивались, но поддерживали они Нортона или нет, не могу сказать.

– Давайте посмотрим на этот ваш гироплан, или аэроскоп, как вы это называете, – сказал Кеннеди.

Нортон позволил себе пойти у него на поводу.

– Итак, вы первые люди из прессы, которым я позволил сюда войти. Могу ли я взять с вас обещание, что вы не опубликуете ни строчки без моего одобрения?

Мы пообещали.

По указанию Нортона механики вывели аэроплан из сарая. На поле никого не было.

– Это и есть гироскоп, – начал Нортон, указывая на предмет, находящийся под алюминиевой оболочкой, который весил, со слов изобретателя, всего фунтов четырнадцать или пятнадцать. – Как вы видите, гироскоп – это маховик, установленный на универсальных шарнирах, и любую из своих осей он может поворачивать в соответствии с углом в пространстве. Пока он в состоянии покоя, оси можно с легкостью вращать. Но в действии прибор сохраняет то положение, в котором он начал передвигать свои оси.

Я осмотрел прибор поближе и потрогал его. Оси легко вращались в любом направлении, и я чувствовал маленький маховик внутри аппарата. Нортон тем временем продолжал:

– Внутри алюминиевого корпуса находится вакуум. Благодаря этому трение сводится до минимума. Энергия для вращения осей поступает из небольшого генератора, питаемого газовым двигателем, который также вращает винты аэроплана.

– А если двигатель заглохнет? – скептически спросил я.

– Гироскоп будет работать ещё несколько минут. Так же как и монорельс Луи Бреннана будет сохранять равновесие через какое-то время после остановки двигателя. Я установил ещё и небольшую аккумуляторную батарею, она будет питать двигатель ещё некоторое время. Всё предусмотрено.

Жорет завёл двигатель с семнадцатью цилиндрами, торчащими, как спицы колеса без обода. Пропеллеры вращались так быстро, что я не мог различить лопасти – они двигались с таким громким, яростно гудящим звуком, который слышишь издалека, и который захватывает дух. Нортон подошёл к биплану и присоединил небольшой генератор, одновременно установив гироскоп под определённым углом и запустив его.

– Это механический мозг моего нового летательного аппарата, – Нортон с любовью провёл рукой по алюминиевому корпусу. Из-за гула ему приходилось кричать, – если заглянете вот в это окошко в корпусе, увидите внутри маховик. Он вращается со скоростью десять тысяч оборотов в минуту. Помните, как вы буквально минуту назад легко вращали его оси? Попробуйте теперь надавить на гироскоп.

Я положил обе руки на маленький аппарат, казавшийся очень хрупким. Затем надавил на него изо всех сил. Я практически поднялся на руках, перенеся весь свой вес на гироскоп. Казалось, что маленький аппарат возмущается, именно возмущается от того, что я к нему прикасаюсь. Это возмущение было почти как человеческое. Он и не собирался мне уступать, напротив, ось приподнималась там, где я давил на неё.

Наблюдавшие за мной механики смеялись над озадаченным выражением моего лица.

Я убрал руки с гироскопа, и его оси неторопливо и осторожно вернулись в исходное положение. Нортон продолжил рассказывать.

– Именно это свойство мы используем по отношению к рулю и элеронам (подвижным поверхностям крыльев аэроплана), укреплённым на шарнирах. Таким способом обеспечивается автоматическая устойчивость летательного аппарата. Не буду вдаваться в подробности, какие именно комбинации элеронов я использую, пока суд не решит дело с патентом. Но я уверен, моя правота будет доказана, и все поймут, что Деланн – мошенник, заявляющий, что моё изобретение не запатентовано и вообще практически не применимо! А правда в том, что это его изобретение не способно летать в своём нынешнем виде, но он ведь ещё и ущемляет мой биплан. Хотите полететь со мной?

Я посмотрел на Кеннеди, а в голове у меня вспыхнули фотографии обломков от двух предыдущих падений, сделанные фотографом «Стар». Но Кеннеди опередил меня с ответом.

– Хотим. Только без трюков, просто поднимемся в воздух.

Мы заняли места рядом с Нортоном. У меня всё же оставались некоторые опасения по поводу этой затеи. Биплан легко поднялся в воздух. Ощущение полёта захватывало дух. Свежий утренний воздух обжигал лицо. Под нами, словно в кинофильме, проносилась земля. Сквозь непрерывный грохот двигателя и пропеллеров Нортон рассказывал Кеннеди об автоматической балансировке гироскопа при изменении угла элеронов.

– А возможно летать на биплане без гироскопа? – прокричал Кеннеди. Гул был настолько оглушительным, что разговаривать было невозможно. Кеннеди пришлось дважды повторить свой вопрос, прежде чем Нортон смог его услышать.

– Да, – прокричал Нортон в ответ. Подавшись назад, он показал способ, которым можно было отсоединить гироскоп и запустить что-то вроде тормоза, который почти мгновенно останавливал вращение маховика. – Это слишком деликатная работа, чтобы проделывать её в воздухе. Будет безопаснее снять гироскоп на земле.

Вскоре мы приземлились и восхищались летательным аппаратом уже стоя на твёрдой поверхности, в то время как Нортон вслух размышлял о компактности своего маленького генератора.

– А что стало с обломками двух других бипланов? – спросил наконец Кеннеди.

– Они лежат в сарае возле железнодорожной станции. Это просто груда металла, хотя там есть некоторые детали, которые я смогу использовать ещё раз. Позже отправлю всё обратно на завод.

– Можно на них посмотреть?

– Конечно. Я дам вам ключ, но сам поехать не смогу. Хочу удостовериться перед полётом, что всё работает должным образом.

Дорога до сарая возле станции заняла достаточно долгое время, и вместе с осмотром самих бипланов мы потратили на это оставшееся утро. Кеннеди осторожно перевернул и осмотрел каждый обломок. Мне казалось, что поиски ни к чему не приведут, но для Крейга это была ещё одна задачка на дедукцию и научное решение проблемы.

– Эти гироскопы вышли из строя, – отметил он, глядя на помятые и побитые алюминиевые корпуса приборов, – но в них нет никаких неисправностей, за исключением повреждений, полученных во время аварии.

Я, со своей стороны, испытывал страх, глядя на обломки, среди которых погибли Браун и Херрик. Для меня всё это было чем-то большим, чем просто перемешанная груда проводов и обломков. С этими обломками были связаны две человеческие жизни.

– Двигатели полностью неисправны. Посмотри, как выгнуты и покорёжены цилиндры, – с большим интересом отметил Кеннеди. – Бензобак не повреждён, но покорёжен. Никакого взрыва не было. И посмотри на генератор. Провода в нём как бы переплавлены в одну массу. Изоляция полностью сгорела.

Кеннеди ещё какое-то время продолжал в задумчивости разглядывать эту массу, потом он закрыл сарай, и мы вернулись на поле, где уже начала собираться толпа. По другую сторону поля можно было увидеть разные летательные аппараты, выгнанные перед своими ангарами, и людей, работающих около них. Лёгкий летний ветерок разносил гул двигателей, похожий на гомон тысячи цикад, предвещающих хорошую погоду.

Два летательных аппарата были уже в воздухе – маленький желтый Демуазель, кружащий над землёй, как перепуганная курица, и Блерио, парящий высоко в небе и поворачивающийся плавно и грациозно, как огромная птица.

Мы с Кеннеди остановились около маленькой беспроводной телеграфной станции сигнального корпуса, находящейся рядом с трибунами, и наблюдали за работой оператора над его панелью с аппаратами.

– Ну вот, опять началось, – пробормотал оператор.

– В чём дело? Любители перебивают линию?

Оператор в ответ яростно закивал головой, потрясая трубкой, похожей на телефонную. Он продолжал настраивать телеграф.

– Будь оно всё проклято! – вскрикнул он, – Да, какой-то парень последние два дня перебивает линию каждый раз, когда я собираюсь отправить или получить сообщение. Уильям через минуту сядет в аэроплан Райта, не оборудованный беспроводной связью, а этот парень так и не пускает меня в эфир. Клянусь Юпитером, это из-за него. Слышите потрескивание? Такими мощными импульсами меня ещё никогда не перебивали. Приставьте к дверце нож.

Кеннеди так и сделал, вызвав при этом крупные искры, появлявшиеся с лёгким потрескиванием.

– Вчера и позавчера соединение было настолько плохим, что нам пришлось отказаться от попыток связаться с Уильямом, – продолжил оператор. – Это было ещё хуже, чем работать во время грозы. Обычно в такую погоду у нас возникают проблемы из-за того, что воздух наэлектризован, прямо как сейчас.

– Очень интересно, – отметил Кеннеди.

– Интересно? – откликнулся оператор, яростно записывая положение дел в журнале, – может и интересно, но я считаю это откровенной подлостью. Я будто работаю на электростанции.

– Правда? Извините, я смотрел на это чисто с научной точки зрения. Вы не знаете, кто может вас глушить? – спросил Кеннеди.

– Понятия не имею. Скорее всего, какой-то любитель. Ни один профессионал не станет таким заниматься.

Кеннеди вырвал листок из своей записной книжки и написал короткое сообщение Нортону: «Отключи свой гироскоп и генератор. Оставь их в ангаре. Лети сегодня без них, посмотрим, что получится. Сегодня нет смысла пытаться выиграть приз».

Мы неторопливо вышли на открытую часть поля за оградой и в стороне от трибун, какое-то время понаблюдали за пилотами. Трое были в воздухе, и я видел, как Нортон со своими ребятами готовились к полёту.

Мальчик-посыльный с запиской быстро пересёк поле. Кеннеди наблюдал за ним с нетерпением. Мы находились слишком далеко друг от друга, чтобы можно было увидеть, что именно там происходит, но казалось, что Нортон уже был готов занять своё место, когда получил записку, но аэроплан откатили обратно в сарай. Я предположил, что Нортон отсоединяет гироскоп и собирается лететь без него, как и просил Кеннеди.

Через несколько минут аэроплан снова выкатили. Толпа, с особым нетерпением ждавшая вылета Нортона, начала аплодировать.

– Пойдём, Уолтер, – воскликнул Кеннеди, – пойдём туда, на крышу трибуны, оттуда мы сможем лучше всё разглядеть. Я вижу там площадку с ограждением.

Пропуск Кеннеди позволял проходить куда угодно на поле, и через несколько минут мы уже были на крыше трибуны.

С вершины открывался захватывающий вид, и я так глубоко погрузился в наблюдение за толпой внизу, пилотами в воздухе и аэропланами, ожидающими своего полёта на поле, что совершенно забыл про Кеннеди. Когда я всё же обернулся посмотреть, что он делает, то увидел, что он намеренно отвернулся от авиационного поля и беспокойно оглядывал окрестности.

– Что ты высматриваешь? Мне кажется, скоро Нортон взлетит.

– Тогда смотри на поле. Скажешь, как он поднимется в воздух, – ответил Крейг.

В этот момент аэроплан Нортона медленно поднялся с поля. Под нами раздались громкие аплодисменты, адресованные героизму человека, решившегося полететь на этой новой, обречённой на крушение машине. После оваций наступила мёртвая тишина, как будто после всплеска энтузиазма толпа внезапно осознала всю опасность, которая нависла над неустрашимым авиатором. Станет ли Нортон третьим погибшим?

Внезапно Кеннеди дёрнул меня за руку.

– Уолтер, посмотри, через дорогу от нас стоит старый и обветшалый сарай. Вон тот, рядом с жёлтым домом. Что ты там видишь?

– Ничего, кроме столба на крыше, который похож на огрызок маленькой антенны. Должен сказать, что там сидит мальчик, смотрящий за сараем, он читает книгу по радиосвязи для начинающих.

– Может быть, – сказал Кеннеди. – Это всё, что ты видишь? Посмотри на маленькое слуховое окошко, с закрытыми ставнями.

Я внимательно присмотрелся.

– Кажется, я видел блеск чего-то яркого над ставнями, Крейг. Искру или какую-то вспышку.

– Это должна быть яркая искра, раз её заметно при таком ярком солнце, – размышлял вслух Крейг.

– А может, это маленький мальчик играет с зеркалом? Помню, когда я был маленьким, прятался за ставнями и запускал к соседям через дорогу солнечных зайчиков в их тёмную комнату.

Я, на самом деле, сказал это в шутку, потому что не мог объяснить вспышку света никаким другим образом, но я удивился, увидев, как горячо Крейг воспринял мой ответ.

– Возможно, ты в некотором смысле прав, – согласился он. – Думаю, всё же, это не искра. Да, должно быть, это отблеск солнца на куске стекла – угол как раз подходит. В любом случае, это привлекло моё внимание. Нужно будет посмотреть, что это за сарай.

Какие бы у Крейга ни были подозрения, он особо не распространялся на эту тему, а мы тем временем спустились. В это же время Нортон осторожно приземлился перед своим ангаром, не дальше десяти футов от места взлёта. Пока аэроплан загоняли целым и невредимым в сарай, публика оглушительно аплодировала.

Мы с Кеннеди протолкнулись сквозь толпу к оператору беспроводной связи.

– Ну как, работает? – спросил Крейг.

– Погано, – угрюмо ответил оператор, – всего пять минут назад работало хуже, чем когда-либо. Сейчас уже лучше, почти как обычно.

Как раз в этот момент мальчик-посыльный, пробиравшийся к нам через толпу, вручил Кеннеди записку. Это было сообщение от Нортона: «Кажется, всё хорошо. Попробую теперь с гироскопом. Нортон».

– Парень, – воскликнул Крейг, – у мистера Нортона есть телефон?

– Нет, сэр, телефон есть только в самом дальнем ангаре.

– Тогда беги со всех ног так быстро, как только можешь, и скажи мистеру Нортону, что если он дорожит своей жизнью, пусть не пробует.

– Что не пробует, сэр?

– Чего ты стоишь, парень, беги! Скажи ему, чтобы не летел с гироскопом. Получишь пять долларов, если добежишь до того, как он взлетит.

Пока Кеннеди говорил, аэроплан Нортона снова выкатили на поле. Через минуту Нортон занял своё место и начал проверять рычаги.

Успеет ли мальчик добежать? Он был еще только на середине поля, бежал и размахивал руками, как сумасшедший. Но Нортон со своими механиками был слишком поглощён своим бипланом, чтобы обратить внимание на то, что происходит на поле.

– Господи, он собирается лететь. Беги, беги, парень! – кричал Крейг, хотя мальчик уже не мог его услышать.

По всему полю теперь разносилось отрывистое пыхтение двигателя. Аэроплан Нортона, на этот раз, действительно оснащённый гироскопом, медленно поднялся в воздух и полетел в нашу сторону. Крейг отчаянно подавал ему сигналы спускаться, но Нортон, конечно, не мог видеть его в толпе. Что касается самой толпы, люди смотрели на Кеннеди косо, будто он лишился рассудка.

Я услышал, как оператор беспроводной связи снова ругался из-за неисправной работы приёмника.

Нортон поднимался всё выше и выше по спирали, которая сделала его гироскоп знаменитым.

Человек с мегафоном перед трибуной судей в полный голос объявил, что мистер Нортон предупредил, что попытается получить премию Брукса за стационарное равновесие.

Мы с Кеннеди стояли безмолвные, беспомощные и потрясённые.

Аэроплан двигался всё медленнее и медленнее. Казалось, он парил как огромная механическая птица.

Кеннеди с тревогой наблюдал одним глазом за судьями, другим за Нортоном. Некоторые люди в толпе больше не могли сдерживать свои аплодисменты. Я помню, как сзади нас безумно, как сумасшедший, потрескивал приёмник беспроводной связи.

Внезапно по толпе прокатился стон. У Нортона что-то пошло не так. Самолёт полетел вниз с невероятной скоростью. Сможет ли он взять ситуацию под контроль? У меня перехватило дыхание, и я схватил Кеннеди за руку. Нортон падал всё ниже и ниже, и мне показалось, что он прикладывал все усилия, отчаянно сражаясь, чтобы изменить положение крыльев, поймать воздушный поток и предотвратить жёсткое падение.

– Он пытается отсоединить гироскоп, – хрипло прошептал Крейг.

Футбольный шлем, который был на Нортоне, слетел с его головы и теперь падал быстрее, чем аэроплан. Я закрыл глаза. Но следующее восклицание Кеннеди заставило меня их открыть.

– Он всё же сделал это!

Каким-то образом Нортону удалось частично вернуть контроль над своим летательным аппаратом, но он всё ещё продолжал стремительно падать прямо в центр поля.

Когда аэроплан ударился о землю, раздался грохот, и поднялось облако пыли.

Одним прыжком Кеннеди перемахнул через ограждение и побежал к Нортону. Нас опережали только двое мужчин с трибуны судей, и, не считая их, мы первыми добрались до места падения. Мужчины начали с остервенением сдвигать перекошенный каркас, пытаясь приподнять его и освободить Нортона, бледного и неподвижного, прижатого своим бипланом. Летательный аппарат был не так уж сильно повреждён, и, в конце концов, нам удалось сдвинуть его с тела Нортона.

Сквозь собравшуюся толпу пробрался врач, спешно приложил ухо к груди Нортона. Никто не произнёс ни слова, все с тревогой смотрели на врача.

– У него всего-навсего шок, придёт в себя через какое-то время, – наконец заключил он. – Принесите воды.

Кеннеди потянул меня за руку и прошептал:

– Посмотри на генератор гироскопа.

Я посмотрел. Как и два других, что мы уже видели, этот гироскоп пришёл в негодность. Изоляция на проводах сгорела, сами провода переплавились в одну массу, аккумуляторная батарея выглядела так, будто она сгорела.

Веки на глазах Нортона задёргались, и казалось, что он начал потихоньку приходить в себя. Теперь он снова переживал момент своего ужасающего падения.

– Почему они не прекращаются? Искры, искры! Я не могу отключить... Искры так и не...

Слышать его бормотание было невыносимо.

Теперь, когда Кеннеди удостоверился в том, что Нортон в безопасности и в хороших руках, он поспешил обратно к трибунам. Я последовал за ним. Полёты на этот день были закончены, и люди медленно шли в сторону железнодорожной станции, где стояли специальные поезда. На мгновение мы остановились около станции беспроводной связи.

– Правда, что Нортон поправится? – поинтересовался оператор.

– Да. К счастью, у него просто шок! Вы вели записи о работе вашего приёмника с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– Да, сэр. Я сделал для вас копию. Кстати, сейчас всё работает великолепно, только теперь это уже не нужно. Если бы Уильям сейчас поднимался в воздух, я бы вам продемонстрировал превосходный процесс сообщения с аэропланом.

Кеннеди поблагодарил оператора за копию записей и аккуратно сложил её. Присоединившись к толпе, мы вышли с поля, но вместо того, чтобы идти на станцию, Кеннеди повернул к сараю и к жёлтому дому. Какое-то время мы просто стояли рядом и ждали, но ничего не происходило. Наконец Кеннеди подошёл к сараю. Дверь была закрыта и заперта на замок. Он постучал, но никто не ответил.

В этот момент на крыльцо жёлтого дома вышел мужчина. Увидев нас, он жестом подозвал нас. Когда мы подошли, он крикнул:

– Он уехал на весь день!

– Есть какой-нибудь адрес в городе, место, где я мог бы застать его сегодня вечером? – спросил Крейг.

– Не знаю. Он арендовал у меня сарай на две недели и заплатил вперёд. Сказал, что если мне нужно будет с ним связаться, писать на имя доктора К. Ламара, до востребования, Нью-Йорк.

– Ага, в таком случае, думаю, мне лучше написать ему, – сказал Кеннеди, очень довольный тем, что узнал имя нужного нам человека. – Полагаю, он скоро заберёт свой аппарат?

– Не могу сказать. Достаточно и того, что я уже назвал. Сай Смит работает в электрической кампании в деревне недалеко отсюда. Говорит, этот доктор расходует много электроэнергии. Он хорошо заплатил, но этот Ламар ужасно неразговорчивый. На сегодня с полётами закончили, да? Тот малый сильно повредился?

– Нет, завтра он будет в порядке. Думаю, он снова полетит. Аэроплан в довольно хорошем состоянии. Он обязан выиграть этот приз. До свидания.

Когда мы отошли, я спросил:

– Откуда ты знаешь, что Нортон снова полетит?

– Я не знаю, но думаю, что полетит либо он, либо Хамфрис. Я хотел удостовериться, что этот Ламар поверит в это. Кстати, Уолтер, как думаешь, ты можешь отправить в «Стар» телеграмму с сообщением о том, что Нортон не поранился и, вероятно, полетит завтра? Я бы попросил оповестить и Ассоциацию городских новостных агентств, чтобы эта новость была напечатана во всех газетах. Не думаю, что стоит писать до востребования, вполне вероятно, что Ламар не станет заходить на почту, но он обязательно прочтёт хоть одну из газет. Оформи это как интервью с Нортоном – думаю, в этом не будет ничего страшного, и мы больше не будем прибегать к такому. Нортон не будет против, особенно когда я расскажу ему о своём плане.

Я связался с редакцией как раз к выходу вечернего выпуска, и ещё пара газет, публиковавшихся в такое позднее время, тоже напечатала этот материал. Все утренние газеты, конечно, перепечатали интервью на следующий день.

Нортон провёл ночь в госпитале Минеола. На самом деле, ему не было нужды оставаться там, но врач настоял, объяснив это возможными внутренними травмами, которые могли не заметить при первичном осмотре. Кеннеди тем временем занялся ангаром, в который отвезли повреждённый биплан. Хамфриса нигде не могли найти, механики были в своего рода панике, и единственной причиной, почему они до сих пор не ушли, как мне казалось, было то, что им ещё не заплатили за работу.

Кеннеди выписал им личные чеки на соответствующие суммы, но указал дату двумя днями позже, чтобы быть уверенным, что они не уйдут раньше. Он снял с себя маску человека, не разбирающегося в бипланах, и с разрешения Нортона руководил ремонтом повреждённого летательного аппарата. К счастью, биплан был в довольно хорошем состоянии. Шасси были повреждены, но основной корпус остался цел. Что касается гироскопа, их у Нортона было достаточно, так же как и генераторов, и заменить вышедший из строя гироскоп не составило большого труда.

Синклер работал с воодушевлением, и даже оставался после окончания своего рабочего дня. Жорет тоже работал, но делал это без особой охоты. Фактически, большая часть работы была проделана Синклером и Кеннеди. Жорет в основном угрюмо ворчал, по большей части на французском. Мне не нравился этот парень, и я относился к нему с подозрением. Я заметил, что Кеннеди не позволял ему делать слишком много, может, по этой же причине, а может и потому, что он вообще не любил просить помощи у тех, кто не выражал особого желания трудиться.

– Всё! – воскликнул Крейг где-то около десяти вечера. – Если мы хотим вернуться в город сегодня, то лучше поторопиться. Синклер, думаю, вы можете закончить ремонт шасси завтра утром.

Мы закрыли ангар и поспешили к вокзалу. Было довольно поздно, когда мы прибыли в Нью-Йорк, но Кеннеди настоял на том, что ему нужно попасть в свою лабораторию, а мне стоило поспешить в офис «Стар», чтобы удостовериться, что завтра интервью выйдет в утренних газетах в должном виде.

Мы больше не видели друг друга до утра, пока к моему дому не подъехал большой туристический двухдверный автомобиль. В глубине кузова лежал огромный, тщательно завёрнутый пакет.

– Это то, над чем я несколько часов работал этой ночью, – объяснил Крейг. – Если это не поможет, то я опущу руки.

Я сгорал от любопытства, но вместо того, чтобы поинтересоваться объектом работы Кеннеди, я упрекнул его в том, что ночью он толком не отдохнул.

– О, – улыбнулся он, – если бы я не работал этой ночью, Уолтер, я бы не смог отдохнуть и думал бы о нашем деле.

Когда мы приехали на поле, Нортон с перевязанной головой уже был там. Я подумал, что он немного бледен, но в целом всё было в порядке. Жорет был всё так же угрюм, а Синклер закончил с ремонтом шасси и был готов проверить каждый винт и провод. Хамфрис отправил записку, что ему сделали очень выгодное предложение в другом месте, и не появлялся.

– Мы должны найти его, – воскликнул Кеннеди. – Я хочу, чтобы он полетел сегодня. Его обязывает контракт.

– Я могу полететь, Кеннеди, – заявил Нортон. – Со мной всё в порядке.

Он взял два конца провода и на вытянутых руках сводил и разводил их, показывая, насколько хорошо он владеет собой.

– К полудню я буду чувствовать себя ещё лучше, – добавил он, – и смогу сделать этот трюк с зависанием в воздухе.

Кеннеди с серьёзным видом покачал головой, но Нортон настоял на своём, и Кеннеди согласился отбросить бесполезные попытки найти Хамфриса. После этого они долгое время переговаривались шёпотом, и было похоже, что Кеннеди рассказывал свой план.

– Понял, – наконец сказал Нортон, – вы хотите, чтобы я сначала положил на генератор и батарею этот свинцовый лист. Потом мне нужно убрать его и лететь без этой защиты. Всё верно?

– Да, – согласился Крейг. – Я буду стоять на крыше главной трибуны. В качестве сигнала я три раза помашу своей шляпой, и буду махать до тех пор, пока не удостоверюсь, что вы меня увидели.

После быстрого завтрака мы пошли на нашу позицию, которая была невероятно выгодной. По пути Кеннеди поговорил с начальником агентства Пинкертона, приглашённого руководством мероприятия, а также зашёл к оператору беспроводной связи, которого он попросил сообщить ему, если возникнут те же неполадки, что и днём ранее.

На крыше Кеннеди достал из кармана маленький прибор со стрелкой, которая ходила взад-вперёд по циферблату. Приближалось время начала полётов, аэропланы готовили к вылетам. Кеннеди спокойно покусывал сигару, время от времени бросая взгляд на стрелку и её колебания. Внезапно, как только Уильям поднялся в воздух на аэроплане Райта, стрелка резко изменила своё положение и при небольшом колебании указала прямо на авиационное поле.

– Оператор готовит свой аппарат для связи с Уильямом, – заметил Крейг. – Этот прибор называется волномером. Он указывает на источник и показывает магнитуду волн Герца, используемых в радиосвязи.

Прошло минут пять или десять. Нортон готовился к взлёту. Через бинокль я видел, что он что-то прикрепил поверх гироскопа и генератора, но не мог разглядеть, что это было. Его биплан будто подпрыгнул в воздухе, словно стараясь оправдать своё доброе имя. С белой повязкой на голове, Нортон был героем этого дня. Но как только он поднялся чуть выше деревьев, я услышал, как Крейг вскрикнул.

– Уолтер, посмотри на стрелку! Как только Нортон поднялся в воздух, она метнулась в противоположном от беспроводной станции направлении, и теперь показывает на...

Мы посмотрели в том направлении, куда смотрела стрелка. Она показывала на обшарпанный сарай.

Я ахнул. Что это могло значить? Предвещало ли это ещё один несчастный случай для Нортона, в этот раз уже с летальным исходом? Почему Кеннеди позволил ему лететь сегодня, если у него было подозрение об угрозе, распространявшейся по воздуху? Я быстро обернулся, чтобы посмотреть, в порядке ли Нортон. Всё было хорошо, он кружил над нами по широкой спирали, поднимаясь всё выше и выше. Теперь казалось, что он остановился, практически завис в воздухе. Мотор был выключен, и я видел, что пропеллер не работал. Он как будто не летел, а плыл на корабле по просторам океана.

Вверх по лестнице взбежал мальчик-посыльный. Кеннеди развернул принесённую им записку и сунул её мне в руки. Она была от оператора: «Связь опять не работает. Уверен, это из-за того парня, который вмешивается в эфир. Веду записи».

Я бросил взгляд на Кеннеди, но он больше не обращал внимания ни на кого, кроме Нортона. В руке он держал часы.

– Уолтер, – воскликнул он, захлопнув крышку часов, – с того момента, как Нортон заглушил мотор, прошло уже семь с половиной минут. Для получения премии Брукса нужно продержаться только пять минут. Он перевыполнил это требование на пятьдесят процентов. Пора.

Он взял шляпу в руку и помахал ею три раза. Потом повторил сигнал.

На третий раз аэроплан как бы вздрогнул. Лопасти пропеллера начали движение, Нортон успешно возобновил работу мотора. Медленно, по спирали, он начал снижение. Приближаясь в земле, он спланировал, или, другими словами, аккуратно пришвартовался перед своим ангаром.

Толпа под нами разразилась бурными аплодисментами. Все взгляды были прикованы к Нортону и его биплану. Механики что-то делали с летательным аппаратом. Чем бы они ни занимались, через минуту всё было закончено, и они отошли от пропеллеров на достаточное расстояние. Нортон снова взлетел. Как только он поднялся над полем, Кеннеди в последний раз взглянул на свой волномер и бросился вниз по лестнице. Я старался не отставать от него. Обогнув толпу, он поспешил к выходу со стороны железнодорожной станции. У ворот стоял человек из агентства Пинкертона с ещё двумя мужчинами. Очевидно, они ждали нас.

– За мной! – крикнул Крейг.

Мы вчетвером побежали за ним так быстро, как только могли. Он свернул с дороги и побежал к жёлтому дому, чтобы подойти к сараю незамеченным, сзади.

– Теперь тихо, – предупредил он.

Мы были у двери сарая. За ней раздавался странный и резкий потрескивающий звук. Крейг попытался осторожно открыть дверь. Она была заперта с внутренней стороны. Нас пятерых было достаточно, чтобы соорудить что-то вроде человеческой катапульты. Дверь поддалась.

Внутри я увидел яркое сияние длиной в пятнадцать или двадцать футов – это был настоящий заряд молнии, полученной искусственным путём. У окна стоял человек, смотревший в телескоп. Когда мы ворвались, он с удивлением уставился на нас.

– Ламар, – крикнул Кеннеди, доставая пистолет, – малейшее движение ваших рук, и вы мертвец. Стойте, где стоите. Вас поймали с поличным.

Мы же вчетвером отшатнулись в молниеносном порыве страха перед невероятнейшей силой природы, которая, казалось, распространялась по всему помещению. Мысль, по крайней мере, у меня, была такая – что если эта чертовщина обратит свою смертоносную силу против нас? Кеннеди не отводил глаз от Ламара.

– Не бойтесь. Я видел эту штуку раньше. Она не повредит вам. Это высокочастотный ток. Человек перед вами просто присвоил себе изобретение Николы Тесла. Схватите его. Он не будет сопротивляться. Я держу его на прицеле.

Двое мужчин агентства Пинкертона осторожно, но быстро прыгнули прямо через электрическую молнию, и Ламар был схвачен и выведен из сарая с руками за спиной за такое быстрое время, что я дольше описывал произошедшее.

Пока мы стояли, ошеломлённые таким внезапным поворотом событий, Кеннеди поспешно объяснял.

– Теория Тесла состоит в том, что при определённых условиях атмосфера, которая обычно является хорошим изолятором, приобретает свойства проводника, и, таким образом, с её помощью становится возможна передача любого количества электрической энергии. Я сам видел подобные электрические колебания, как здесь, такой интенсивности, что они расплавляли провода на большом расстоянии, но при этом проходили через руки и грудь, не причиняя никакого вреда человеку. И человек не чувствует никакого дискомфорта при этом. Я наблюдал за петлёй, сделанной из тяжелого медного провода, по которому проходили такие колебания, и металлическое тело, помещаемое внутрь этой петли, нагревалось до температуры плавления. И при этом я помещал в это пространство свою руку и даже голову, и не чувствовал на себе этого разрушительного действия. В такой форме энергия от всех гидроэлектростанций на Ниагарском водопаде может пройти по человеческому телу и не причинить ему никакого вреда. Но в дьявольском стремлении этого человека это огромное количество энергии было направлено на то, чтобы расплавить провода в маленьком генераторе, питающем гироскоп в аэроплане Нортона. С этим покончено. А теперь идём на поле. Мне нужно рассказать вам ещё кое-что.

Мы шли по улице так быстро, как только могли, и пошли прямо по полю к ангару Нортона под изумлёнными взглядами толпы. Кеннеди оживлённо махал Нортону, находившемуся в нескольких сотнях фунтов воздухе, и он, казалось, всё понял.

Пока мы в нетерпении стояли перед ангаром, Кеннеди не смог больше сдерживать своё нетерпение.

– Я подозревал, что здесь был замешан какой-то фокус с беспроводной связью, когда обнаружил, что телеграф на поле не работал каждый раз, как Нортон поднимался в воздух, – говорил он, приближаясь к Ламару. – Мне посчастливилось увидеть вашу странную антенну. Моё внимание сначала привлекла небольшая вспышка света. Я думал, что это электрическая искра, но для этого вы слишком умны. Тем не менее, вы забыли учесть гораздо более простую вещь. Вас выдал солнечный блик от телескопа, через который вы наблюдали за Нортоном.

Ламар ничего не ответил.

– Я рад заявить, что здесь у вас не было сообщников, – продолжал Крейг. – Сначала я подозревал, что здесь замешаны несколько человек. В любом случае, вы и в одиночку постарались на славу. Два человека мертвы, два летательных аппарата превращены в металлический мусор. Полёт Нортона прошёл хорошо, когда он снял свой гироскоп и генератор, но когда он снова присоединил их, вы смогли переплавить провода в генераторе – вам почти удалось добавить к некрологам Брауна и Херрика ещё один.

Шум биплана Нортона говорил о его снижении. Мы быстро разошлись, чтобы освободить достаточно места для его приземления. Как только механики подошли к биплану, чтобы окончательно остановить его движение, Нортон легко спрыгнул на землю.

– Где Кеннеди – спросил он, и, не дожидаясь ответа, воскликнул: – Я сейчас наблюдал самое странное явление, с каким когда-либо сталкивался! Генератор не был защищён свинцовым листом, как во время первого сегодняшнего полёта. Я поднялся футов на сто, и услышал шум в генераторе. Ребята, изоляция сгорела полностью, и почти все провода переплавились в одну большую массу.

– Так было и в двух других аппаратах, которые разбились, – спокойно сказал Кеннеди, выходя вперёд. – Если бы у вас не было этой защиты, которую я попросил установить перед первым полётом, то полёт закончился бы так же, как и вчера, но, возможно, уже с летальным исходом. Этот человек направлял на вас энергию своего беспроводного электрического прибора всё время, пока вы были в воздухе.

– Какой человек? – требовательно спросил Нортон.

Двое мужчин агентства Пинкертона вытолкнули Ламара вперёд. Нортон смерил его презрительным взглядом.

– Деланн, я знал, что ты мошенник, ещё тогда, когда ты попытался нарушить права моего патента, но я не думал, что настолько малодушен, чтобы решиться на убийство.

Ламар, оказавшийся Деланном, подался назад, словно даже под стражей он чувствовал себя в большей безопасности, чем лицом к лицу с Нортоном.

– Боже, – воскликнул Нортон, провернувшись на каблуках, – какой же я дурак! Закон решит, что делать с таким негодяем, как ты. Чему там аплодируют трибуны? – спросил он, смотря на поле и пытаясь вернуть себе самообладание.

Раздался пронзительный, немного дрожащий голос мальчика откуда-то из-за толпы, от одного из ангаров:

– Вы были удостоены премии Брукса, сэр.

X. Черная рука

Как-то раз поздно вечером мы с Кеннеди ужинали в небольшом итальянском ресторане «У Луиджи», который находится в нижней части Вест-Сайда. Мы хорошо знали это место еще в студенческие годы и с тех пор заходили сюда раз в месяц, чтобы упражняться в искусстве обращения с длинными спагетти. Поэтому мы не удивились, когда у нашего стола остановился сам владелец и поприветствовал нас. Украдкой взглянув на других посетителей, в основном итальянцев, он вдруг наклонился к Кеннеди и прошептал:

– Я слышал о вашей превосходной работе в качестве детектива, профессор. Не могли бы вы дать небольшой совет по делу моего друга?

– Конечно, Луиджи, в чем дело? – спросил Крейг, откидываясь на спинку стула.

Луиджи испуганно оглянулся вокруг и понизил голос.

– Не так громко, сэр. Когда вы оплатите свой чек, выйдите, прогуляйтесь по Вашингтон-Сквер-Парку и зайдите через служебный вход. Я буду ждать в зале. Мой друг обедает наедине наверху.

Мы немного посмаковали наше красное сухое «Кьянти», затем тихо оплатили чек и ушли.

Верный своему слову, Луиджи ждал нас в темном зале. Он жестом показал не говорить ни слова и повел нас вверх по лестнице на второй этаж, где быстро открыл дверь в какое-то помещение. Оно показалось нам довольно просторной служебной столовой. Из стороны в сторону нервно ходил мужчина. На столе стояло несколько нетронутых блюд. Когда дверь открылась, я подумал, что он дернулся как будто в страхе, и я уверен, что его темное лицо побледнело, пусть даже на одно мгновение. Вообразите наше удивление, когда мы увидели Дженнаро, великого тенора, с которым просто говорить было уже своего рода прикосновением к великому.

– О, это ты, Луиджи, – воскликнул он на прекрасном английском, глубоким и мягким голосом, – А кто эти джентльмены?

Луиджи тоже на английском ответил «друзья», а затем в полголоса заговорил по-итальянски.

Пока нас представляли, я увидел, что мы с Кеннеди подумали об одном и том же. Прошло уже три или четыре дня с тех пор, как в газетах сообщалось о странном похищении пятилетней дочери Дженнаро Аделины, его единственного ребенка, и о требовании выкупа в размере десяти тысяч долларов, подписанного, как обычно, загадочной Черной Рукой – имя, хорошо известное в делах шантажа и вымогательства.

Когда синьор Дженнаро направился к нам после короткого разговора с Луиджи, ещё до того, как мы были окончательно представлены, Кеннеди опередил певца.

– Я вас понимаю, синьор, прежде чем вы спросите меня. Я прочитал все о случившемся в газетах. Вы хотите, чтобы кто-нибудь помог вам поймать преступников, которые держат вашу маленькую девочку.

– Нет-нет! – взволнованно воскликнул Дженнаро, – не это. В первую очередь я хочу вернуть свою дочь. После этого поймайте их, если сможете. Да, я бы хотел, чтобы кто-нибудь сделал это. Но сначала прочтите это и скажите, что вы об этом думаете. Что мне делать, чтобы вернуть мою маленькую Аделину, не причинив ей никакого вреда?

Знаменитый певец вытащил из вместительного бумажника грязное помятое письмо, написанное на дешевой бумаге.

Кеннеди быстро перевел его. Вот что там было написано:

Уважаемый синьор: ваша дочь в надежных руках. Но если вы, не дай бог, передадите это письмо в полицию, как поступили с предыдущим, пострадает не только она, но и ваша семья, кто-то, кто очень близок вам. Мы не потерпим неудачу, как в среду. Если вы хотите вернуть вашу дочь, отправляйтесь один, не сказав никому ни слова, в полночь субботы к Энрико Альбано. Вы должны иметь при себе чек на 10 000 долларов, спрятанный в субботнем выпуске Il Progresso Italiano. В задней комнате вы увидите человека, он будет сидеть за столом один. К его пальто будет прикреплен красный цветок. Вы должны сказать: «Паяцы – прекрасная опера». Если он ответит: «Не без Дженнаро», положите газету на стол. Он возьмёт её и положит свою, Bolletino. На третьей странице будет написано, где искать вашу дочь. Вы немедленно пойдёте и заберёте её. Но, клянусь богом, если у Энрико появится хоть тень полицейских, мы пришлём вам дочь в гробу этим же вечером. Не бойтесь приходить. Мы обещаем, что будем действовать честно, если и вы поступите честно. Это последнее предупреждение. Чтобы вы не забыли, с кем имеете дело, мы продемонстрируем нашу силу завтра.

Черная Рука

Конец этого письма был украшен зловещим черепом и скрещенными костями, грубым рисунком – кинжал пробивает кровоточащее сердце, гробом и, в конце концов, огромной черной рукой. Не было никаких сомнений относительно этого письма. Всё было так, как в последние годы становится все более распространенным во всех наших крупных городах.

– Я полагаю, вы не показали это полиции? – спросил Кеннеди.

– Естественно, нет.

– Вы собираетесь пойти туда в субботу?

– Я боюсь идти и в то же время боюсь не пойти, – послышалось в ответ, и голос тенора, получавшего пятьдесят тысяч долларов за сезон, был таким же человеческим, как и голос отца, получавшего пять долларов в неделю, потому что по своему существу все люди, вне зависимости от положения в обществе, одинаковы.

– «Мы не потерпим неудачу, как в среду», – перечитал Крейг, – что это значит?

Дженнаро снова порылся в своём бумажнике и, наконец, вытащил отпечатанное на машинке письмо со словами «Лесли Лабораториз Инкорпорейтед».

– После того, как я получил первую угрозу, – объяснил Дженнаро, – мы с женой вышли из отеля и направились к её отцу, банкиру Чезаре, вы его знаете, который живет на Пятой авеню. Я передал письмо в итальянский отряд полиции. На следующее утро дворецкий моего тестя заметил что-то необычное в молоке. Он попробовал его всего лишь кончиком языка, и с тех пор он сильно болеет. Я сразу же отправил молоко в лабораторию моего друга доктора Лесли на анализ. В этом письме говорится, чего удалось избежать моей семье.

Кеннеди прочитал:

Уважаемый Дженнаро, молоко, отправленное к нам на экспертизу, было тщательно исследовано, передаю вам результаты:

Удельный вес 1,036 при 15 градусах

Вода.

84,60 %

Казеин

3,49 %

Альбумин

0,56 %

Глобулин.

1,32 %

Лактоза

5,08 %

Зола

0,72 %

Жиры

3,42 %

Рицин

1,10 %

Рицин – это новый и малоизвестный яд, полученный из кожуры касторовых бобов. Профессор Эрлих утверждает, что один грамм чистого яда убивает 1 500 000 морских свинок. Рицин был недавно выделен профессором Робертом из города Росток, в примесях встречается редко, однако всё ещё представляет смертельную опасность. Он превосходит стрихнин, синильную кислоту и другие широко известные яды. Я поздравляю вас и ваших родственников с тем, что вы избежали такой участи и, конечно же, буду уважать ваши пожелания относительно того, чтобы сохранить в тайне это покушение на вашу жизнь. Вы можете верить мне,

Искренне ваш,

С. У. Лесли

Вернув письмо, Кеннеди заметил:

– Я прекрасно понимаю, почему вы не хотите, чтобы в вашем деле фигурировала полиция. Это выходит за рамки обычных полицейских методов.

– И завтра они сбираются продемонстрировать свою силу, – простонал Дженнаро, опускаясь на стул перед нетронутыми блюдами.

– Вы говорите, что вышли из отеля? – спросил Кеннеди.

– Да. Моя жена настаивала на том, что мы будем под более надёжной охраной в резиденции ее отца-банкира. Но с попытки отравления мы даже там находимся в страхе. Так что я тайно приехал сюда, к Луиджи, моему старому другу Луиджи, который готовит для нас еду, через несколько минут сюда подъедет один из автомобилей Чезаре, и я повезу еду жене – не жалея ни средств, ни усилий. Её сердце разбито. Если что-нибудь случится с нашей маленькой Аделиной, это убьет ее, профессор Кеннеди. Ах, сэр, я не беден. Месячная зарплата в оперном театре, вот что они просят у меня. Я бы с радостью отдал десять тысяч долларов – если бы они потребовали, всю сумму, на которую заключён контракт с директором Шлеппенкуром. Но полиция! Всё, что им нужно – поймать преступников. Какая мне польза от этого, если они их поймают, а моя маленькая Аделина вернется ко мне в гробу? Англосаксам хорошо говорить о справедливости и о законе, но я, как вы нас называете, эмоциональный итальяшка. Я хочу вернуть свою маленькую дочь – любой ценой. Я заплачу вдвое больше за их поимку, чтобы они никого больше не могли шантажировать. Но сначала я хочу вернуть дочь.

– А что по поводу вашего тестя?

– Мой тесть, он достаточно долго прожил среди вас, чтобы стать таким же. Он боролся с ними. В своем банковском доме он установил табличку «Никаких денег за вымогательство». Но я говорю, что это глупо. Я знаю Америку не так хорошо, как он, но одно я знаю точно: полиция никогда не добивается успеха – выкуп выплачивается без их ведома, и очень часто это их заслуга. Я считаю, сначала заплачу, потом, клянусь праведной местью – я привлеку этих собак к ответственности, когда деньги будут у них. Только покажите мне, как, скажите, как это сделать.

– Прежде всего, – ответил Кеннеди, – я хочу, чтобы вы ответили на один вопрос, честно, безоговорочно, как другу. Я вам друг, поверьте мне. Есть ли у вас кто-то, знакомый, родственник вашей жены или тестя, кого вы подозреваете, может и безосновательно, в вымогательстве денег? Думаю, мне не стоит объяснять, что в большинстве дел с участием, так называемой, Черной Руки окружная прокуратура сталкивается именно с такой ситуацией.

– Нет, – тенор ответил без колебаний. – Это я знаю, и я думал об этом. Нет, не могу ни на кого подумать. Я знаю, что вы, американцы, часто говорите о Черной Руке как о мифе, придуманном газетным писателем. Возможно, такой организации нет. Но, профессор Кеннеди, для меня это не миф. Что если настоящая Чёрная Рука – это одна из банд преступников, которые решили использовать это удобное имя, чтобы вымогать деньги? Это не похоже на реальность? Моя дочь пропала!

– Вы правы, – согласился Кеннеди. – Вам противостоит не теория. Это серьёзный, холодный факт. Я это прекрасно понимаю. Какой адрес у этого Альбано?

Луиджи назвал номер на Малберри-стрит, Кеннеди его записал.

– Это игровой салон, – объяснил Луиджи. – Альбано – неаполитанец, проходимец, один из моих соотечественников, за которого мне очень стыдно, профессор Кеннеди.

– Как думаете, Альбано может быть как-то связан с письмом?

Луиджи пожал плечами.

Как раз в это время мы услышали, как снаружи подъехал большой лимузин. Луиджи поднял огромную корзину, стоявшую в углу комнаты и, вслед за синьором Дженнаро, поспешил вниз. Уходя, тенор двумя руками пожал наши руки.

– У меня есть идея, – сказал ему Крейг, как ни в чём не бывало. – Я постараюсь обдумать детали сегодня вечером. Где я смогу найти вас завтра?

– Приходите в оперу в полдень, или позже сможете найти меня в резиденции Чезаре. Доброй ночи, и огромнейшее спасибо вам, профессор Кеннеди, и вам, мистер Джеймсон. Я вам полностью доверяю, ровно как и Луиджи.

Мы сидели в маленькой столовой пока не услышали, как хлопнула дверь лимузина, и как с характерным дребезжанием переключения передачи отъехала машина.

– Ещё один вопрос, Луиджи, – обратился к нему Крейг, как только дверь открылась. – Я никогда не был в той части Малберри-стрит, где находится этот Альбано. Ты случайно не знаком с какими-нибудь владельцами магазинов поблизости?

– Мой кузен – владелец аптеки на углу улицы, ниже Альбано, на той же стороне.

– Замечательно! Как думаешь, он позволит мне воспользоваться аптекой на пару минут вечером в субботу – без риска для него самого, естественно?

– Думаю, я смогу это устроить.

– Очень хорошо. Тогда завтра, скажем, в девять утра, я зайду, и мы отправимся на встречу с ним. Доброй ночи, Луиджи, и спасибо, что вспомнил обо мне, когда речь зашла о таком деле. Я достаточно часто наслаждался пением Дженнаро на сцене оперы, чтобы отплатить ему своими услугами, и я буду только рад быть полезным всем честным итальянцам. Так и будет, если мне удастся осуществить план, который я задумал.

* * *

На следующий день незадолго до девяти мы с Кеннеди снова зашли в ресторан «У Луиджи». Кеннеди нёс с собой портфель, который он забрал из своей лаборатории прошлым вечером. Луиджи уже ждал нас, и мы, не теряя ни минуты, отправились на Малберри-стрит.

Извилистыми поворотами улиц в старой гринвичской деревне мы наконец-то вышли на Бликер-стрит и пошли на восток среди бурного потока рас нижнего Нью-Йорка. Мы еще не вышли на Малберри-стрит, когда наше внимание привлекла большая толпа на одном из оживленных уголков, сдерживаемая кордоном полиции, который пытался заставить людей разойтись с таким в высшей степени добрым видом, с каким шестифутовый ирландский полицейский направляется к пятифутовым грузчикам из южной и восточной Европы, которые заполонили Нью-Йорк.

Наконец, когда мы влились в толпу, увидели здание, весь фасад которого был буквально сорван и разнесен на куски. Толстые оконные стёкла россыпью зеленоватых осколков лежали на тротуаре, окна на верхних этажах и в нескольких домах по обеим сторонам вниз по улице также были разбиты. Некоторые толстые железные решетки, которые раньше защищали окна, теперь были погнуты. Огромная дыра зияла в полу внутри дверного проема, и, вглядываясь внутрь, можно было увидеть столы и стулья, превращённые в щепки.

– Что здесь произошло? – я обратился к стоявшему рядом полицейскому, показывая свою карточку журналиста, больше для морального эффекта, нежели в надежде получить какую-то ценную информацию в эти дни вынужденного молчания в отношении прессы.

– Бомба Черной Руки, – прозвучал лаконичный ответ.

– Ого, – выдохнул я, – есть пострадавшие?

– Они никого обычно не убивают, не так ли? – полицейский ответил вопросом на вопрос, проверяя мою осведомлённость в таких вещах.

– Не убивают, – согласился я. – Они уничтожают больше собственности, чем жизни. Но не причинили ли они вреда кому-либо в этот раз? Судя по всему, бомба была очень мощной.

– Было близко к этому. Банк только открылся, и тут – Бум! – взорвался динамит и газовая труба. Толпа собралась ещё до того, как дым рассеялся. Владелец банка получил ранения, но не серьёзные. А теперь можете зайти в штаб, если хотите узнать что-то ещё. И мне запрещено разговаривать с представителями прессы, – добавил он с добродушной ухмылкой, а затем обратился к толпе. – Разойдитесь! Вы перекрыли улицу! Продолжайте движение!

Я повернулся к Крейгу и Луиджи. Их глаза были прикованы к большой позолоченной вывеске, наполовину сломанной и покосившейся. На ней было написано:

Крио Ди Чезаре и Ко.

Нью-Йорк, Генуя, Неаполь, Рим, Палермо

– Вот и напоминание, о котором ни Дженнаро, ни его тесть не смогут забыть, – прошептал я.

– Да, – добавил Крейг, подталкивая нас дальше. – И сам Чезаре ранен. Возможно, это было напоминание о том, что произойдет, откажись Дженнаро платить. Возможно, что-то иное. Это необычное дело – как правило они закладывают бомбу ночью, когда никого нет. Здесь должно быть что-то ещё помимо обычного запугивания. Мне кажется, что они как будто преследуют Чезаре – сначала отравление, потом динамит.

Мы протолкнулись сквозь толпу и продолжили наш путь пока не вышли на Малберри-стрит, где жизнь била ключом. Ниже по улице мы прошли мимо маленьких магазинчиков, лавируя между детьми и уступая дорогу женщинам с огромными узлами фабричной одежды, удерживаемыми на головах или крепко прижимаемыми к телу под объёмными накидками. Здесь обитала лишь маленькая колония из сотни тысяч итальянцев – больше, чем итальянцев в Риме – о чьей жизни Нью-Йорк знал, но его эта ситуация не заботила.

Под конец мы подошли к маленькому винному магазинчику Альбано, темному, зловещему, зловонному месту, находящемуся на одном уровне с землей в пятиэтажном арендованном здании. Без каких-либо сомнений Кеннеди вошёл внутрь, и мы последовали за ним, изображая обитателей трущоб. В такой ранний час посетителей было немного, но достаточно, наёмные рабочие, выглядящие безобидными, всё же смотрели на нас косо. Сам Альбано оказался засаленным типом с низко посаженными бровями и плутоватым взглядом. Я легко мог представить такого человека, сеющего ужас в сердцах обычного народа, всего лишь прикладывая палец к виску или проводя большим пальцем по горлу – так называемый знак Черной Руки, который заставлял умолкать свидетелей на середине дачи показаний на открытом заседании суда.

Мы протолкнулись в заднюю комнату с низким потолком, она была пустой, и сели за стол. Мы молча сидели за бутылкой знаменитых калифорнийских «Красных чернил» Альбано. Кеннеди мысленно запоминал это место. Посередине потолка была одна газовая горелка с большим отражателем над ней. В задней стене комнаты было горизонтальное продолговатое окно, зарешеченное, со створкой, которая открывалась наподобие фрамуги. Столы были грязными, а стулья шатались. Стены были голые и пустые, с декорацией в виде балок. В целом это было самое непритязательное место, которое я когда-либо видел.

Видимо, довольный своими наблюдениями, Кеннеди встал, чтобы поблагодарить владельца за вино. Я увидел, что Кеннеди принял решение относительно своего плана действий.

– Насколько омерзительна преступность, – заметил он, когда мы пошли дальше по улице. – Взять хотя бы это заведение Альбано. Я очень сильно сомневаюсь, что даже репортёр «Стар» умудрится найти здесь хоть подобие чего-то обаятельного.

Следующим местом, куда мы зашли, стал маленький магазин на углу улицы, который держал двоюродный брат Луиджи. Он провёл нас в помещение за перегородкой, где хранились рецепты, и рассадил нас на стулья.

После поспешного объяснения Луиджи на лице аптекаря появилась тень сомнения, так как он не решался поставить себя и своё дело под удар вымогателей. Заметив это, Кеннеди пояснил:

– Все, что я хочу сделать, это оставить здесь небольшое приспособление и воспользоваться им сегодня вечером в течение нескольких минут. В самом деле, для вас не будет никакого риска, Винченцо. Мне нужно остаться незаметным, так что никто об этом и не узнает.

Винченцо наконец был убежден, и Крейг открыл свой портфель. В нем почти ничего не было, за исключением нескольких катушек с изолированным проводом, нескольких инструментов, пары упакованных пакетов и пары рабочих комбинезонов. Через несколько минут Кеннеди был переодет в один из этих самых комбинезонов, а его лицо и руки измазаны грязью и жиром. Под его руководством я сделал то же самое.

Взяв сумку с инструментами, провода и один из маленьких пакетов, мы вышли на улицу, а затем вошли в темный и плохо проветриваемый коридор жилого дома. На полпути какая-то женщина остановила нас.

– Телефонная компания, – коротко сказал Крейг. – Вот разрешение от владельца дома, чтобы натянуть провода на крыше.

Он вытащил из кармана старое письмо, но оно было слишком темным чтобы можно было что-то прочесть, даже если женщина захотела это сделать. Так что мы пошли дальше, как и было задумано, без дальнейших вопросов. Наконец мы добрались до крыши. Парой домов ниже на одной из крыш играли дети.

Кеннеди начал с того, что бросил два провода на землю на заднем дворе за лавкой Винченцо. Затем он проложил два провода вдоль края крыши.

Мы проработали совсем немного, когда на крыше начали собираться дети. Однако Кеннеди продолжал до тех пор, пока мы не добрались до жилого дома рядом с тем, в котором находился магазин Альбано.

– Уолтер, – прошептал он, – отвлеките детей на какое-то время.

– Эй, дети, – крикнул я, – вы можете упасть, если будете играть рядом с краем. Держись подальше.

Это не возымело никакого эффекта. Видимо, они не боялись, зная, что под крышей висело головокружительное множество бельевых веревок.

– Скажите, в этом квартале есть кондитерская? – спросил я в отчаянии.

– Да, сэр, – послышался хор голосов.

– Кто спустится и принесет мне бутылку имбирного эля?

Ответом был ещё один хор голосов, глаза детей заблестели. Они все были готовы пойти в кондитерскую. Я достал полдоллара из своего кармана и протянул старшему из них.

– Тогда поторопитесь, и можете поделить между собой сдачу.

Раздался шум спускающихся шагов, и дети исчезли, мы остались одни. Кеннеди уже добрался до здания Альбано, и как только последняя голова скрылась за черепицей крыши, он бросил два длинных провода вниз на задний двор, как он это сделал у Винченцо.

Я начал собираться, но он остановил меня.

– О, так не пойдёт, – сказал он. – Дети увидят, что провода заканчиваются здесь. Я должен проложить их ещё в нескольких домах и довериться удаче, что никто не заметит провода, свисающие внизу.

Мы были в нескольких домах ниже по улице и все еще прокладывали провода, когда вернулась кричащая детвора, вся перемазанная липкими дешёвыми конфетами, сделанными из непонятно чего, и черным шоколадом Ист-Сайда. Мы открыли наш имбирный эль и заставили себя выпить его, чтобы не вызывать подозрений, и через несколько минут уже спускались по лестнице многоквартирного дома, находящегося чуть выше Альбано.

Мне было интересно, как Кеннеди снова попадет в его магазин, не вызывая подозрений. Он подошёл к этому осторожно.

– Итак, Уолтер, как думаешь, ты мог бы еще раз испробовать эти красные чернила Альбано?

Я сказал, что могу, но только в интересах науки и справедливости, никак не иначе.

– Что же, у тебя достаточно грязное лицо, – прокомментировал он, – и в комбинезоне ты выглядишь не так, как в первый раз. Не думаю, что они узнают тебя. Как я выгляжу?

– Как безработный шахтёр, – сказал я. – Едва могу сдержать своё восхищение.

– Замечательно. Тогда возьми эту маленькую стеклянную склянку. Зайдёшь в заднюю комнату и закажешь что-нибудь дешёвое, что будет тебе по вкусу. Когда останешься один, разбей склянку. В ней полно газовых капель. Твой нос подскажет тебе, что делать. Просто скажешь владельцу, что видел в соседнем квартале фургон газовой компании, и вернёшься сюда.

Я вошел в заднюю комнату. За столом сидел какой-то человек, угрожающего и недобросовестного вида, и что-то писал. Пока он занимался своим делом и дымил сигарой, я разглядел на его лице глубокий шрам, идущий от уха к уголку рта. Я знал, что это была метка, оставленная мафиозной бандой, Каморрой. Я сидел, курил и медленно пил на протяжении нескольких минут, проклиная этого человека больше за его присутствие, чем за его дурной образ жизни. Наконец он вышел, чтобы попросить у бармена печатку.

На цыпочках я тихо прошел в противоположный угол комнаты и каблуком раздавил склянку. Затем вернулся на своё место. Запах, распространившийся по комнате, был отвратительным.

Зловещий человек со шрамом вернулся в комнату и принюхался. Я поступил так же. Тут вошёл и владелец, и тоже втянул воздух.

– Скажи-ка, – произнёс я самым жестким голосом, на который только был способен, – а ведь у тебя течь. Я видел фургон газовой компании в соседнем квартале, пока шёл сюда. Сейчас приведу оттуда кого-нибудь.

Я выскочил и поспешил к месту, где Кеннеди с нетерпением ждал. Грохоча своими инструментами, он с явной неохотой последовал за мной.

Войдя в винный магазин, он фыркнул, следуя манерам газовиков:

– И где утечка?.

– Ты и ищи утечку, а, – проворчал Альбано. – За что деньги то получаешь? Хочешь, чтобы я сделал за тебя работу, а?

– Так, умники, убирайтесь отсюда. Или хотите, чтобы вас разорвало на кусочки от ваших трубок и сигарет? Очистите помещение, – прорычал Кеннеди.

Они поспешно отступили, и Крейг быстро открыл свою сумку с инструментами.

– Скорее, Уолтер, закрой дверь и держи её, – воскликнул Крейг. Он развернул небольшой пакет и достал круглый, похожий на диск прибор из черной вулканизированной резины. Вскочив на стол, он прикрепил его к верхней части отражателя над газовой горелкой.

– Ну как, заметно, Уолтер? – спросил он себе под нос.

– Нет, – ответил я, – даже при том, что я знаю, куда ты прикрепил его.

Затем он прикрепил к прибору пару проводов и провел их через потолок к окну, тщательно скрывая их, прикрепляя в тени от горелки. У окна он быстро соединил провода с двумя другими, свисавшими с крыши, и спрятал их.

– Будем надеяться, что никто ничего не заметит, – сказал он. – Это лучшее, что я мог сделать за столь короткое время. Во всяком случае, я никогда не видел такой голой комнаты. Нет другого места, где я мог бы поместить прибор и провода так, чтобы их не было видно.

Мы собрали битое стекло от бутылки с газом, и я открыл дверь.

– Все в порядке, – сказал Крейг, неспешно проходя мимо бара. – Только в следующий раз лучше звоните в компанию. Я не должен заниматься работой без заявки.

Через пару минут я пошёл за ним, радуясь тому, что покидаю эту гнетущую атмосферу, и мы встретились в задней комнате аптеки Винченцо, где я застал Крейга уже за работой. Из-за того, что в комнате не было окна, пришлось изрядно потрудиться, чтобы провести внутрь провода из заднего двора через окно на фасаде здания. Но наконец, и эта работа была выполнена так, что не возникало никаких подозрений. Кеннеди спрятал провода в специально сконструированной коробке из пластин высушенного дуба

– Теперь, – сказал Крейг, когда мы отмывались от пятен после работы и убирали рабочие комбинезоны обратно в чемодан, – всё сделано так, как мне нужно было. Я могу сообщить Дженнаро, что он может спокойно встретиться с представителями Черной Руки.

От Винченцо мы пошли к Сентер-стрит, где мы с Кеннеди расстались с Луиджи, и он пошёл в свой ресторан с инструкцией – быть у Винченцо в половине двенадцатого вечера.

Мы свернули в новое управление полиции и пошли по длинному коридору в Итальянское отделение. Кеннеди передал свою карточку старшему лейтенанту Джузеппе, и нас быстро приняли. Лейтенант был невысоким итальянцем с полным и мясистым лицом, светлыми волосами и глазами, которые как будто скучали, пока вы внезапно не замечали, что это была маска, за которой скрывалась не ослабевающая способность всё воспринимать и всё фиксировать.

– Я хочу поговорить о деле Дженнаро, – начал Крейг. – Могу добавить, что я довольно тесно работал с инспектором О'Коннором из центрального офиса по ряду дел, так что я думаю, что мы можем доверять друг другу. Не могли бы вы рассказать мне, что вы знаете об этом деле, если я пообещаю рассказать вам кое-что взамен?

Лейтенант откинулся назад и внимательно наблюдал за Кеннеди, не показывая этого.

– Когда я в прошлом году был в Италии, – начал подробно рассказывать полицейский, – я проделал большую работу по розыску подозреваемых в Каморре. У меня было задание – просмотреть некоторые записи о них. Не буду говорить, откуда были эти записи, но собраны они были добротно. Большая часть улик против некоторых подельников, которых судят в Витербо, была собрана карабинерами по моим наводкам, которые здесь, в Америке, мне предоставил мой источник. Я полагаю, что на самом деле нет необходимости скрывать этот факт. Самая первая наводка поступила от одного банкира, живущего здесь, в Нью-Йорке.

– Могу догадаться, кто это был, – кивнул Крейг.

– Тогда, раз вы догадываетесь, этот банкир – настоящий боец. Это человек, который организовал Белую Руку – организацию, которая пытается избавить итальянское население от Черной Руки. Его организация располагала большим количеством доказательств в отношении бывших членов Каморры в Неаполе и сицилийской мафии, а также банд Черной Руки в Нью-Йорке, Чикаго и других городах. Ну, Чезаре, как вы знаете, является тестем Дженнаро. Пока я был в Неаполе и просматривал записи об одном преступнике, я услышал об особенном убийстве, совершенном несколько лет назад. Был один честный старый музыкальный мастер, который, очевидно, жил самым тихим и самым безобидным образом. Но стало известно, что его поддерживал Чезаре, и получал от него красивые подарки. Старик был, как вы уже догадались, первым учителем музыки Дженнаро, человеком, который раскрыл его талант. Кто-то может и не поверить, что у такого человека могли быть враги, позарившиеся на его крохотное состояние. Однажды на него напали с ножом и ограбили. Убийца выбежал на улицу, крича, что беднягу убили. Естественно, через мгновение собралась толпа, потому что это было в середине дня. Прежде чем раненый смог объяснить, кто на него напал, убийца спустился вниз по улице и затерялся в лабиринте старого Неаполя, где он хорошо знал местонахождение домов своих друзей, которые его спрятали. Человек, который, как известно, совершил это преступление – Франческо Паоли – сбежал в Нью-Йорк. На данный момент мы разыскиваем его. Он умный человек, умнее обычного – сын доктора, проживающего в городе в нескольких милях от Неаполя, учился в университете, был отчислен за какую-то безумную шутку – короче, он был паршивой овцой в семье. Конечно, здесь он слишком высокого происхождения, чтобы работать руками на железной дороге или в шахте, и недостаточно образован, чтобы заниматься чем-либо еще. Таким образом, он выслеживал своих трудолюбивых соотечественников – типичный случай человека, живущего своим умом без видимых средств поддержки.

Теперь я не против рассказать вам по секрету свою теорию, – продолжал лейтенант. – Старик Чезаре увидел здесь Паоли, узнал, что его разыскивают в связи с убийством старого маэстро и дал мне наводку. Но Паоли исчез, не успел я вернуться из Италии, и с тех пор мы не можем его найти. Скорее всего, он каким-то образом узнал, что наводка пришла от Белой Руки. Он был членом Каморры в Италии, и мог разными способами получать информацию здесь, в Америке.

Лейтенант сделал паузу и повертел в руках какую-то карточку.

– В этом и заключается моя теория. Если бы мы могли найти Паоли, то быстро смогли бы решить дело о похищении Аделины Дженнаро. Вот его фотография.

Мы с Кеннеди наклонились, чтобы рассмотреть её, и я уставился на карточку в изумлении. Это был тот злобный мужчина со шрамом на щеке.

– Ну, – тихо сказал Крейг, возвращая фотографию, – независимо от того, он ли нам нужен или нет, я знаю, где мы можем поймать похитителей сегодня вечером, лейтенант.

Теперь настала очередь Джузеппе высказать удивление.

– С вашей помощью я достану этого человека и всю банду сегодня вечером, – объяснил Крейг, быстро обрисовывая свой план и недоговаривая ровно столько, чтобы заинтересованный в достижении своей цели лейтенант не смог всё испортить своим преждевременным вмешательством.

Окончательная договоренность заключалась в том, что четверо лучших сотрудников отделения должны были спрятаться в пустом магазине напротив Винченцо ранним вечером, задолго до того, как кто-нибудь мог бы наблюдать за ситуацией. Сигналом для их появления станет погасший свет за разноцветными склянками на витрине аптеки. Такси должно стоять у штаба отделения ещё с тремя проверенными людьми, готовое отправиться по определённому адресу, как только по телефону будет дан сигнал тревоги.

Мы нашли поджидающего нас с беспокойством Дженнаро, в оперном театре. Бомба у Чезаре стала последней каплей. Дженнаро уже взял из банка десять хрустящих тысячных банкнот, и у него уже был выпуск Il Progresso, между страниц которого он спрятал деньги.

– Мистер Кеннеди, – сказал он, – я собираюсь встретиться с ними сегодня вечером. Они могут убить меня. Видите, я взял с собой пистолет – я буду драться, если это необходимо для спасения моей маленькой Аделины. Но если они хотят только денег, они их получат.

– Мне нужно вам кое-что сказать, – начал Кеннеди.

– Нет, нет, нет! – закричал тенор, – я пойду, вы не сможете меня остановить.

– Я не собираюсь вас останавливать, – заверил Крейг. – Но мне нужно сказать – делайте в точности так, как я вам говорю, и я клянусь, что и ни один волос не упадёт с головы девочки, и мы также схватим шантажистов.

– Как? – нетерпеливо спросил Дженнаро. – Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Все, чего я прошу от вас, – это пойти к Альбано в назначенное время. Сядете в задней комнате. Вступите в разговор с ними, и, прежде всего, синьор, как только вы получите выпуск Bolletino, откройте третью страницу и притворитесь, что не можете прочитать адрес. Попросите человека прочитать его вам. Затем повторите за ним. Притворитесь счастливым. Предложите вина всем присутствующим. Всего несколько минут, всё, чего я прошу, и я гарантирую, что завтра вы будете самым счастливым человеком в Нью-Йорке.

Глаза Дженнаро наполнились слезами, и он схватил руку Кеннеди.

– Это лучше, чем иметь поддержку всех полицейских итальянского отдела, – сказал он. – Я никогда не забуду, никогда не забуду этого.

Когда мы вышли, Кеннеди заметил:

– Мы не можем винить их за то, что они держали свои проблемы при себе. Вот мы отправляем полицейского в Италию, чтобы просмотреть данные по некоторым из самых опасных подозреваемых. Он погибает. Другой занимает его место. Затем, после того, как он возвращается, начинает работать над простой канцелярской рутиной перевода этих данных. Одного из его напарников понижают в звании. И что же это за информация? Сотни документов становятся бесполезными, потому что три года, в течение которых преступники могли быть депортированы, истекли в бездействии. Чудесно, не так ли? Полагаю, уже установлено, что на пятьдесят депортированных примерно семьсот известных подозреваемых из Италии всё ещё находятся на свободе, и большая их часть проживает именно в этом городе. А остальное итальянское население находится под охраной отряда полиции, численность которых едва ли равна трети от числа преступников. Нет, это наша вина, что Черная Рука процветает.

Мы стояли на углу Бродвея, ожидая машину.

– Итак, Уолтер, не забудь. Встречаемся на станции метро Бликер-стрит в одиннадцать тридцать. Я иду в университет. У меня есть несколько очень важных экспериментов с фосфоресцентными солями, которые я хочу закончить сегодня.

– Какое это имеет отношение к делу? – спросил я в недоумении.

– Никакого, – ответил Крейг. – Я не сказал, что это относится к делу. В одиннадцать тридцать, не забудь. Однако, ей-богу, я уверен, что Паоли должен быть умным – подумай о его знании о рицине. Я узнал об этом недавно. Ну, вот и моя машина. До встречи.

Крейг залез в машину на Амстердам-авеню, оставив меня убивать восемь нервных часов моего дня за недочитанной газетой «Стар».

Часы тянулись долго, но в точно назначенное время мы с Кеннеди встретились. С подавленным волнением, по крайней мере, с моей стороны, мы подошли к Винченцо. Ночью эта часть города действительно была окутана черной тайной. Огни в магазинах, где продавалось оливковое масло, фрукты и другие товары, погасли один за другим; время от времени из винных магазинов выплывали звуки музыки, и маленькие группы задерживались на углах улиц, оживлённо разговаривая. Мы прошли мимо магазина Альбано по другой стороне улицы, стараясь не смотреть на него, потому что рядом ошивалось несколько человек – очевидно, пикетчики, у которых был какой-то секретный знак, с которым новость о каких-либо тревожных действиях распространялась быстро и далеко.

На углу мы перешли улицу и украдкой бросили взгляд на темный пустой магазин, где должна была скрываться полиция. Затем мы вошли в аптеку Винченцо и как бы случайно зашли в комнату за перегородкой. Луиджи уже ждал нас. Однако в магазине еще оставалось несколько покупателей, и поэтому нам пришлось сидеть молча, пока Винченцо быстро заканчивал с рецептом и выпроваживал последнего посетителя.

Наконец двери были заперты и огни погасли, все, кроме окон в окнах, которые должны были служить сигналами.

– Без десяти двенадцать, – произнёс Кеннеди, ставя продолговатый ящик на стол. – Скоро придёт Дженнаро. Давайте опробуем эту машину сейчас и посмотрим, работает ли она. Если с тех пор, как мы проложили провода, кто-то их обрезал, то Дженнаро придётся справляться одному.

Кеннеди протянул руку и легким движением указательного пальца коснулся переключателя.

Мгновенный поток голосов наполнил магазин, все говорили одновременно, быстро и громко. Кое-где мы могли различить частичку разговора, слово, фразу, время от времени даже целое предложение. Слышался звон стаканов. Я мог различить стук костей на пустом столе и ругательства. С хлопком выскочила пробка. Кто-то чиркнул спичкой.

Мы сидели, глядя на Кеннеди с недоумением.

– Представьте, что вы сидите за столом в задней комнате Альбано. Это то, что вы бы там услышали. Это мое «электрическое ухо», иными словами, прослушка, используемая, как мне сказали, Секретной службой Соединенных Штатов. Подождите, через мгновение вы услышите, как входит Дженнаро. Луиджи и Винченцо, переведите то, что вы слышите. Мои знания итальянского довольно слабые.

– Они нас слышат? – изумлённо прошептал Луиджи.

Крейг засмеялся.

– Нет, не сейчас. Но мне нужно только прикоснуться к другому переключателю, и я смогу произвести в этой комнате эффект, который бы конкурировал со знаменитой надписью, появившейся на стене во время пира Валтасара – только это будет голос со стены вместо письмен.

– Кажется, они кого-то ждут, – сказал Винченцо. – Я слышал, как кто-то сказал: «Он будет здесь через несколько минут. А теперь убирайтесь».

Гомон голосов, казалось, успокоился, когда мужчины вышли из комнаты. Остались только один или два.

– Один из них говорит, что с ребенком все в порядке. Ее оставили на заднем дворе, – перевел Луиджи.

– На каком дворе? Он не сказал? – спросил Кеннеди.

– Нет, они просто сказали, на заднем дворе.

– Джеймсон, выйди в магазин к телефонной будке и позвони в штаб-квартиру. Спроси, готов ли автомобиль и люди.

Я позвонил, и через мгновение центр подтвердил, что всё готово.

– Тогда скажи центру, чтобы линия была свободна – мы не должны потерять ни минуты. Джеймсон, останься в кабинке. Винченцо, вы притворитесь, что работаете у окна, но так, чтобы не привлекать внимание, потому что у них есть люди, которые очень внимательно следят за улицей. Что там, Луиджи?

– Дженнаро подходит. Я только что слышал, как один из них сказал: «Он идёт»

Даже из кабины я мог слышать аппарат, повторяющий разговор в грязной маленькой задней комнате у Альбано.

– Он заказывает бутылку красного вина, – пробормотал Луиджи, приседая от волнения.

Винченцо так нервничал, что столкнул бутылку в окно, и я полагаю, что по телефону, который я держал, было слышно мое сердцебиение, потому что полицейский несколько раз обращался ко мне, чтобы уточнить, всё ли идёт по плану.

– Вот он, сигнал, – вскрикнул Крейг, – Паяцы – прекрасная опера. Ждём ответа.

Прошло мгновение, затем из аппарата прозвучал грубый голос – не без Дженнаро.

Последовало напряженное молчание.

– Подождите, стойте, – произнес голос, который я сразу же узнал, говорил Дженнаро. – Не могу разобрать. Что это, 23 1/2 Принс-стрит?

– Нет, 33 1/2. Ее оставили на заднем дворе.

– Джеймсон, – прокричал Крейг, – скажите, чтобы они ехали прямо на улицу Принс-стрит. Они найдут девочку на заднем дворе – быстро, пока у Черной Руки не появилась возможности претворить свои слова в жизнь.

Я передал адрес в штаб-квартиру полиции.

– Они выехали, – раздался ответ в трубке, и я повесил её.

– Что это было? – Крейг обратился к Луиджи. – Я не уловил. Что они сказали?

– Тот другой голос сказал Дженнаро: «Сиди, пока я пересчитываю».

– Тсс! он снова говорит.

– Если это будет хоть на пенни меньше десяти тысяч, или я найду помеченную банкноту, я позвоню Энрико, и ваша дочь останется у нас, – перевёл Луиджи.

– Теперь говорит Дженнаро, – сказал Крейг. – Хорошо, он тянет время. Он славный малый. Могу различить, что всё в порядке. Он спрашивает мужчину с грубым голосом, будет ли он ещё бутылку вина. Он говорит, что будет. Хорошо. Теперь они должны быть на Принс-стрит. Дадим им еще несколько минут, не слишком много, потому что новость распространится до Альбано быстро, как лесной пожар, и они все равно получат Дженнаро. Ах, они снова пьют. Что это было, Луиджи? С деньгами все в порядке, он сказал? Сейчас, Винченцо, туши свет!

В магазине на другой стороне улицы распахнулась дверь, и четыре огромные темные фигуры вылетели в направлении Альбано.

Кеннеди пальцем переключил второй выключатель и крикнул:

– Дженнаро, это Кеннеди! На улицу! Полиция! Полиция!

Послышался звук потасовка и возглас удивления. Другой голос, видимо, из бара, прокричал: «Свет! Нет света!»

Выстрел! Прозвучали выстрелы из пистолетов.

Аппарат, который издавал звуки ещё мгновение назад, сейчас был нем, как коробка сигарет.

– В чем дело? – я обратился Кеннеди, но он бросился мимо меня.

– Они выключили свет. Мой приемный инструмент не работает. Пошли, Джеймсон. Винченцо, можешь остаться здесь, если не хочешь быть замешанным в этом деле.

Мимо меня пронеслась маленькая фигура, быстрее, чем я мог бежать. Это был верный Луиджи.

Перед заведением Альбано шла захватывающая драка. В темноте раздавались выстрелы, а со всех сторон из окон многоквартирных домов высовывались головы. Когда мы с Кеннеди бросились в толпу, мы мельком увидели Дженнаро с кровью, струящейся из пореза на его плече, борющегося с полицейским, в то время как Луиджи тщетно пытался встрять между ними.

Мужчина, которого удерживал другой полицейский, убеждал:

– Этот человек, это он похититель. Я поймал его.

Через мгновение Кеннеди стоял перед ним.

– Паоли, ты лжешь. Ты и есть похититель. Обыщите его, у него должны быть деньги. Второй мужчина – сам Дженнаро.

Полицейский выпустил тенора и захватил с другой стороны Паоли. Остальные полицейские ломились в дверь, которая была забаррикадирована изнутри.

В этот момент по улице пронеслось такси. Трое полицейских выпрыгнули и добавили силы тем, кто разбивал баррикаду Альбано.

Дженнаро с криком запрыгнул в такси. Через его плечо я увидел спутанную массу темно-коричневых кудрей, и детский голос залепетал:

– Почему ты не пришел за мной, папа? Плохой дядя сказал мне, если я буду ждать во дворе, ты придешь за мной. Но если бы я плакала, он сказал, что пристрелит меня. И я ждала, и ждала…

– Всё, всё кончено, Лина, папа отвезет тебя домой к маме.

Раздался треск проломленной двери, и знаменитая банда Паоли оказалась в руках закона.

Примечания

1

Томас Бирнс (1842–1910), глава сыскного отдела Департамента полиции Нью-Йорка с 1880 по 1895 годы; Уильям Стивен Девери (1854–1919), «последний суперинтендант полицейской комиссии Департамента полиции Нью-Йорка и первый начальник полиции» (департамент в XIX веке управлялся коллегиально, а ее председатель назывался сперва суперинтендантом, а потом начальником).

2

Въездная арка (фр. porte-cochère) – крытое крыльцо, которое используется как основной или дополнительный вход в здание.

3

Намек на существующую в те времена практику «допрос третьей степени» – дознавательные мероприятия, при проведении которых используется физическое, эмоциональное или психологическое давление на допрашиваемого.

4

Апаши (фр. Les Apaches) – криминальная субкультура в Париже, столице Франции, существовавшая в конце XIX – начале XX веков. Получили свое название в честь индейцев апачей, так как якобы не уступали им в жестокости и «дикости».

5

Остров в одном километре от Манхэттена. Начиная с 1783 года и до 1966 года остров был базой армии США.

6

Сэр Френсис Гальтон – английский исследователь. Предоставил научное обоснование для использования отпечатков пальцев в криминалистике. Сам метод опознания преступников по их отпечаткам пальцев был разработан еще в 1860-х годах Уильямом Гершелем в Индии, а его потенциальное использование в судебной практике было впервые предложено доктором Генри Фаулдсом в 1880 году. Но внедрению метода в судебную практику мешал недостаток уверенности в том, что у двух людей не может быть одинаковых отпечатков пальцев. Именно Гальтон, проанализировав большое количество отпечатков пальцев, полученных от добровольцев, математически обосновал практическую невозможность совпадения отпечатков пальцев у людей.

7

Населенный пункт в штате Нью-Йорк.

8

Тюрьма Синг-Синг – тюрьма с максимально строгим режимом в штате Нью-Йорк, США.

9

Электровакуумный прибор, предназначенный для генерации рентгеновского излучения. Основой является стеклянная колба в виде шара или цилиндра, в концевые отделы которой впаяны электроды.

10

Квартал в боро Манхэттен.

11

Не так ли? (фр.)

12

В привычной для читателя системе измерения это 3 000 градусов по Цельсию.

13

В англоязычных странах термин «офицер» применяется ко всем служащим полиции.

14

Черт побери! Черт возьми! (фр.)

15

То есть неизвестного или неизвестной. «Джон Доу» – устаревший юридический термин, использовавшийся в ситуации, когда настоящий истец неизвестен или анонимен.

16

Крупный бриллиант, возможно, самый знаменитый из бриллиантов, находящихся в США.

17

Сиприано Кастро Руис – венесуэльский государственный деятель, президент Венесуэлы (1899–1909).

18

Гран – единица массы малых количеств вещества, равная 0,0648 грамма.

Content

Крейг Кеннеди, профессор–детектив

от редакции:

I. Дело Хелен Бонд

II. Бесшумная пуля

III. Бактериологический детектив

IV. Смертельная колба

V. Приключения сейсмографа

VI. Производитель бриллиантов

VII. Кольцо с лазуритом

VIII. Случайное возгорание

IX. Ужас в воздухе

X. Черная рука

Примечания