Александр Александрович Тамоников

Атомный перебежчик

© Тамоников А. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Оберштурмбаннфюрер Франц Ветцлер сверлил гневным взглядом сидевшего перед ним ученого. Кулаки, которыми следователь уперся в стол, побелели. Физики, ученые! Черт бы их побрал, этих нытиков и слюнтяев! Все немцы в едином порыве следуют призывам фюрера, не щадят себя, куда бы ни поставила их родина в эти трудные годы. Кто-то на фронте, кто-то здесь, в Германии. Но находятся же вот такие, которые пускают слюни и твердят, я, мол, не могу, мне не позволяет моя внутренняя позиция.

– Вы осознаете, Гейзенберг, такие понятия, как долг немца, ответственность перед рейхом? – продолжал Ветцлер, с трудом сдерживая рвущийся крик.

Вот уже несколько месяцев в гестапо пытаются убедить известного физика Вернера Гейзенберга начать работать в проекте по изучению ядерной энергии. И все это время следователи слышат одно и то же: мы не должны, ответственность перед всем человечеством, страшные последствия… Какое дело немецкой нации до всего человечества! Этот сброд с разным цветом кожи, расселенный по всем континентам, не стоит наших размышлений и заботы. Их право – умереть и освободить место под солнцем для чистокровных арийцев, для высшей расы.

Ветцлер прошелся по кабинету, нащупывая в кармане сигареты. Курить хотелось неимоверно, но в Германии проповедовался здоровый образ жизни, и курение в кабинетах и общественных местах не приветствовалось. Тем более среди членов партии.

Следователь выдержал положенную паузу, посматривая на ученого. С каждым вызовом обрабатывали Гейзенберга все жестче и жестче. Указание самого Кальтенбруннера: убедить ученого сотрудничать в рамках ядерного проекта. И не гнушаться никакими методами. Интересы рейха превыше всего! Сегодня будет разыгран очередной, скорее всего, последний спектакль. И именно в духе самого обергруппенфюрера – убежденного антисемита, человека, относящегося с презрением, граничащим с ненавистью, ко всем людям с сексуальными отклонениями. Кальтенбруннер был предан идеям фюрера, как никто другой. Больше того, он был предан лично Гитлеру. И поэтому пользовался особым доверием в высшем эшелоне власти Германии.

Начальник РСХА несколько дней назад вызвал Мюллера и предложил ему форсировать работу с учеными по привлечению лучших умов Германии к ядерным разработкам. В кабинете находился и Кальтенбруннер. Ни для кого в Главном управлении имперской безопасности не было секретом, что именно Кальтенбруннеру Генрих Гиммлер вскоре оставит свое кресло.

Вернер Гейзенберг был нужен нацистам, и поэтому с ним так долго нянчились. Кальтенбруннер посоветовал начальнику гестапо «снять белые перчатки» и подготовить правдоподобные доказательства того, что Гейзенберг был гомосексуалистом. Чистота нации требовала самого сурового отношения к людям с такого рода отклонениями[1]. Ученый должен был перетрусить и согласиться.

Ветцлер стоял у окна. Пустынная Принц-Альбрехт-штрассе под окном, по которой лишь изредка проезжали легковые машины, вызывала раздражение. Почему люди сторонятся здания Главного управления имперской безопасности, стараются не ходить и не ездить по этой улице? Для кого работает весь аппарат РСХА? Для всех немцев! И вот для этого худого человека со щеточкой усов под носом, который упорно отказывается работать на науку современной Германии. Ну что же. Он вынуждает обойтись с ним жестко.

Ветцлер вернулся к столу и уселся на стул напротив ученого, положив ногу на ногу. Оберштурмбаннфюрер заговорил голосом смертельно усталого человека, у которого все силы ушли на праведные дела по перевоспитанию немцев, и теперь он просто вынужден так поступить. Теперь он с полным правом «умывал руки».

– Вот что, господин профессор. Я должен признаться, что после каждого вашего визита в гестапо следователи с брезгливостью протирают спиртом перьевые ручки, которыми вы подписывали ваши показания и листы допросов. А также стулья, на которых вы сидели. Поймите, обычным немцам это до такой степени неприятно, что их брезгливость вполне можно оправдать.

– Не понимаю вас, – напряженным голосом заговорил Гейзенберг и заерзал на стуле. – Я что, болен?

– Больны, – с готовностью кивнул следователь. – Можем считать это болезнью, можем распущенностью. Но в любом случае общество таких отклонений личности не приветствует и отторгает из своей здоровой среды. Это общественное мнение, пока. Здоровая нация не приемлет такой грязи. Я говорю о гомосексуализме, профессор. Об этой грязной, отвратительной утехе.

– Что? – ученый уставился на Ветцлера, не понимая, относиться к его словам как к глупой шутке или пугаться по-настоящему.

Оберштурмбаннфюрер смотрел на собеседника, слегка барабаня пальцами по столу и чуть покачивая носком начищенного сапога. Он старался изобразить на лице горькое сожаление. Нельзя сразу давить на человека презрением; пусть постепенно осознает весь ужас своего положения, тогда он сам кинется навстречу с мольбами о помощи, сам начнет искать выход из ситуации.

А Гейзенберг не мог справиться с собой. Он шарил руками по одежде, не понимая, что он ищет. Потом профессор нашел в кармане платок и стал старательно вытирать руки, как будто испачкался в чем-то. И тут же, похолодев, понял, что подтверждает подозрения этого человека. Он не заразен, ему нечего стыдиться! Это все нелепо и сейчас же разъяснится. Он ждал, что следователь вдруг заявит, что все это лишь навет злоумышленников и завистников. Выходки его научных оппонентов, которые не брезгуют и такими методами. Он даже надеялся и готов был простить, если следователь вдруг рассмеется и заявит, что это была лишь шутка. Но Ветцлер молчал.

– Это невозможно, – вкрадчивым и немного заискивающим голосом заявил ученый. – Этого не может быть, никогда и ни у кого в нашем роду не было таких наклонностей. И я никогда не испытывал ни тяги, ни интереса… Только к женщинам, я женат, я законопослушный гражданин и счастливый отец семейства.

– Хватит! – оборвал Гейзенберга следователь. – Ваше мнение меня не интересует, господин физик. Я не верю словам, слова – это только пустой звук. Моя работа – верить фактам и неопровержимым доказательствам. И они у меня есть!

Гейзенберг смотрел на следователя, с ужасом стиснув пальцы рук. Ветцлер поднялся со стула, обошел стол и взял в руки папку. Он стал резко, с ожесточением листать подшитые страницы и перечислять имена и фамилии свидетелей, подтверждавших факты совокупления профессора с мужчинами.

– Лотар Келлер, стюард международного экспресса Берлин – Берн, показал, что застал вас в августе 39-го года в купе поезда с неким господином, коммивояжером из Бремена. Якоб Бухольц, владелец маленького отеля, заявил, что вы в ноябре того же года тайком провели в свой номер молодого человека. Адам Кернер, электрик берлинской электрической компании, сознался, что был вашим любовником на протяжении полутора лет, с весны 41-го до осени 42-го года. Госпожа Ханна Эггер собственноручно выставила вас из дома, где вы снимали квартиру, когда вы забыли запереть дверь…

– Нет, нет, нет! – закричал ученый, закрывая лицо руками, как будто хотел спрятаться от этого нелепого, страшного сна. – Это все навет, злой умысел. Кому-то надо меня очернить. Они лгут, лгут!

– Лгут? – громко и холодно прозвучал под потолком голос следователя. Прозвучал, как колокол набата. – Тогда посмотрите фотографии, которые нам предоставили свидетели…

Гейзенберг поднял голову: перед ним на стол шлепнулись и чуть разлетелись несколько снимков. О ужас! Он смотрел и не верил своим глазам. Он не узнавал этого мужчины, не узнавал помещения, в котором все происходило. А происходили там кошмарные вещи. Двое обнаженных мужчин в постели, обнимающие друг друга. И не только… Боже! И в одном из них Гейзенберг узнал себя. Нет, это не он… но очень похоже. А вот здесь его лицо, он точно узнавал свое лицо, но как… Мистика! Ведь никогда, ни в юности, ни в зрелом возрасте, у него не было ни потребности, ни интереса и никакого желания заниматься этим с мужчинами!

И ученый, выронив на пол фотографии, заплакал. Он зарыдал как ребенок, переполняемый отчаянием, безнадежностью последствий. Чья-то злая шутка, чьи-то дикие козни… Но чьи? Это уже ничего не значило. Гейзенберг хорошо знал, что за такое поведение ему грозит концлагерь. Все, прощай доброе имя, прощай карьера ученого и университетского преподавателя, прощай наука. Забвение, позор, уничтожение! Смерть, это просто смерть. Еще не физическая, но – моральная, нравственная. А за ней и физическая вскоре. Ведь без науки, без всего того, чем Гейзенберг жил многие годы, он жить уже не сможет.

Чужая рука легла ему на плечо и по-дружески чуть сжала его. Ученый поднял измученный взгляд. Следователь грустно улыбался ему и понимающе кивал головой. И от этого взгляда, от прикосновения, в котором уже не было брезгливости, эта рука на плече показалась ему рукой Господа. Сейчас оберштурмбаннфюрер Ветцлер показался ему самым близким, почти всемогущим человеком. И Гейзенберг готов был заплатить за эту дружбу и поддержку чем угодно.

Мюллер не поднял головы, продолжая перебирать бумаги на своем столе. Он только коротко кивнул в сторону стула:

– Заходите, Ветцлер. Садитесь. Я жду вашего доклада по делу Вернера Гейзенберга.

Оберштурмбаннфюрер щелкнул каблуками, прошел через кабинет твердым шагом и вежливо опустился на стул возле стола своего шефа, положив на колени папку с документами, которые могли понадобиться начальнику гестапо.

– Гейзенберг согласился сотрудничать, – заговорил Ветцлер. – Уже завтра он готов выехать на объект и погрузиться в работу. Он раскаялся и полон желания искупить свою вину в потере драгоценного времени. Он сказал даже, что у него есть ряд идей, которые могут помочь коллегам, давно работающим над этой проблемой. В частности, его идеи касаются использования так называемой тяжелой воды, или дейтерия.

– Вот как? – Мюллер наконец поднял глаза на своего сотрудника и пожевал тонкими губами. – Вы начали разбираться в ядерной физике?

– Я просто передал вам дословно его слова, группенфюрер, – вежливо улыбнулся Ветцлер.

– На чем вы его сломали? – нетерпеливо спросил Мюллер.

– Идею предложил Кальтенбруннер – обвинение в гомосексуализме. Я только подготовил техническую сторону. Поддельные показания, фотомонтаж. И объяснил нашему другу, что ему грозит перевоспитание в концлагере и публичный позор.

Ветцлер открыл папку и стал выкладывать перед шефом бланки допросов свидетелей и фотографии. Мюллер покивал головой и скривил тонкие губы.

– Юрист с докторской степенью и набожный католик не гнушается такими методами?

– Мне кажется, что мы зря теряли столько времени, – пожал плечами Ветцлер. – Лагерь позволяет быстрее добиваться желаемых результатов.

– Мы не стали бы сажать его в лагерь, – раздраженно заметил Мюллер. – Мать Гейзенберга дружна с матерью Гиммлера. И потом, вы же знаете, какими люди выходят из лагеря. Сломленными, опустошенными. Это не курорт. Лагерь ломает, тем более таких интеллигентных слюнтяев. Посадив Гейзенберга в лагерь, мы бы навсегда потеряли его как ученого. А его голова сейчас очень нужна рейху. Заберите материалы, составьте мне справку для доклада начальнику управления. За Гейзенбергом необходимо установить круглосуточное наблюдение до самого момента его прибытия на объект. Не верю я этим физикам. Он вполне может, испугавшись, попытаться сбежать или покончить с собой. Нервы у них слабые. О прибытии ученого сообщите нашему агенту на объекте. Пусть изучит мнение других ученых, подготовится к встрече.

Доктор Гейзенберг наконец вернулся домой. Здесь, в своем коттедже в тихом районе Темпелхофер, он любил работать вдали от городского шума. У ученого была неплохая библиотека, которую он собирал много лет. А еще в коттедже был удобный кабинет, двери которого выходили прямо в сад. Здесь всегда хорошо думалось.

Ученый сел за стол и закрыл лицо руками. В памяти снова пронеслись ужасные события, страшные обвинения. Стыд сжигал изнутри. Бороться с такими эмоциями можно было только с помощью работы. А работа предстояла большая. Пусть так, пусть на нацистов, но это работа, это наука. В конце концов, он был только ученый.

Надо собираться. Гейзенберг вскочил, заметался по комнате, отбирая тетради с записями, книги. Одежда? Черт с ней, с одеждой, не это главное. Одежда потом…

Тихий стук в окно заставил ученого замереть на месте. Показалось? Гейзенберг потушил свет и подошел к окну. Что там? Кто-то в саду? Снова в голову начали закрадываться мысли о гестапо.

Но тут между деревьями мелькнула фигура мужчины в пальто и шляпе. Незнакомец снял шляпу и церемонно поклонился.

– Господи, Клаус! – вполголоса проговорил профессор. – Вы испугали меня. Что это значит? Почему вы через сад?

– Тише, профессор, – прошептал молодой человек. – Хорошо, что вы потушили свет. Вы позволите мне войти?

– Конечно, конечно! – засуетился Гейзенберг, открывая пошире застекленную дверь и пропуская ночного гостя. – Как я не могу впустить в дом своего самого талантливого ученика? Но объясните же, что происходит? За вами гонятся? Вас кто-то преследует?

Гость вошел в кабинет, подождал, пока профессор закроет дверь, задвинет плотные шторы на окнах, пока зажжет свет, потом снял пальто и бросил его вместе со шляпой на стул. Невысокий, широкоплечий, русоволосый, он подошел бы для любого фото в журнал или для плаката: «Немцы выбирают спорт и здоровый образ жизни. Нация думает о своем будущем!»

Профессор под пристальным взглядом гостя опустил глаза и начал суетиться возле спиртовки со стоящим над ней кофейником. Он стал пространно говорить о погоде, о том, что не смог в субботу купить сливочного масла, а в его возрасте организму нужен кальций, чтобы не начал развиваться сколиоз.

– Профессор, – тихо заговорил гость. – Что с вами произошло? Я же вижу, что вы изменились, вы не тот прежний Вернер Гейзенберг – боец от науки, яркий теоретик, генератор идей. Я слушал ваши речи на научных симпозиумах и восхищался вами. Я был счастлив осознавать, что я ваш ученик, но вот теперь я смотрю на вас и не узнаю.

Гейзенберг вздрогнул, но не повернулся. Он старательно вытер стол, зажег спиртовку, поправил кофейник, расставил на столе чашечки и только потом, собравшись с мыслями, обернулся к гостю. Злость на себя, злость на гестапо, на нацистов, которые пришли к власти, которых боготворит немецкий народ и ненавидят все остальные. Теперь, когда эта злость, смешанная со стыдом, наполнили его, Гейзенберг снова стал в какой-то степени прежним. И он заговорил, отмахиваясь на каждой веско брошенной фразе правой рукой, как делал это во время докладов перед учеными или студентами:

– Наука, дорогой мой мальчик! Наука развивается вне зависимости от погодных условий, вне войны или эпидемии, вне природных катаклизмов. Она развивается, скорее, вопреки, потому что каждое социальное потрясение – это толчок, это катализатор. Уходят государственные деятели, эпохи, а помнят научные достижения. Они остаются людям, они им служат, они развивают общество и двигают его вперед, создавая материальное, а значит, и духовное изобилие.

– Но сначала научные достижения попадают в руки тиранов, – покачал головой гость. – Они усиливают их власть, помогают держать в узде миллионы. И тирания рушится не благодаря науке, а благодаря людям, которые сопротивляются, борются с тиранией. Да, достижения останутся и после падения тирании, но какой ценой все это достанется? Сколько жизней заберет научное открытие во время войны, научное открытие для войны?

– Войны проходят, они прекращаются…

– Энергия атома, пусть и управляемая, – слишком мощное оружие в руках человечества. А если она вырвется из-под контроля, учитель?

– Дейтерий, Клаус, вы забыли о тяжелой воде, – начал горячиться ученый. – Она замедляет процесс. Для реактора…

– Для реактора? А для снаряда, который направят на врага?

Руки Гейзенберга, которые тот поднял, чтобы подчеркнуть очередной веский аргумент, замерли в воздухе, потом безвольно упали вниз. Гость подошел и взял своего учителя за плечи:

– Профессор, вы многому научили меня! Вы научили меня не идти на компромисс ради великой цели, ради чистой науки. Вы научили меня отстаивать свое мнение. И я спрашиваю, что с вами сделали, почему вы так изменились?

– Не надо, Клаус. – Профессор замотал головой, потом отвернулся и уставился на картину с пейзажем альпийской деревни.

– Хорошо, учитель. – Молодой человек кивнул и, подойдя к стулу, взял пальто и шляпу. – Вы вправе сами решать. И я тоже.

– Ты пришел тайком, Клаус? – вздохнул ученый. – За тобой следят, тебя ищут?

– Не беспокойтесь, учитель, – твердо ответил гость. – Вам лучше не знать. Если вас спросят, признайтесь честно, что я навещал вас. Но вы не знаете о моих планах ничего. Надеюсь, мы еще увидимся, и все будет позади, и наш разговор тоже…

Рыбацкий баркас качало с борта на борт. Скрип снастей и деревянных частей судна часто заглушался шумом волн и свистом ветра.

Лейф Ларсен стоял в маленькой рубке, то и дело прикладывая к глазам бинокль. Погода портилась быстрее, чем предсказывали синоптики. Но Шетландский Ларсен, как прозвали шкипера в норвежском Сопротивлении, как раз такой погоды и ждал. Немецкий линкор «Тирпиц» вот уже несколько лет безуспешно атакуют силы союзников. Были попытки торпедировать его, судно атаковала авиация, но больших повреждений этому монстру нанести так и не удалось. «Тирпиц» был серьезной угрозой на море для флота союзников, и прежде всего Великобритании, а также для морских конвоев в Советский Союз.

Несколько месяцев назад, когда бесполезными оказались и торпедные атаки, и «прыгающие» бомбы, поступил приказ срочно собрать управляемую торпеду. Итальянские морские диверсанты уже использовали такие, так что вопрос был чисто техническим, инженерным. И вот теперь под днищем рыболовецкого баркаса «Артур», направлявшегося к Тронхеймс-фьорду, находились две такие торпеды, или, как их называли, «колесницы».

Двухместный подводный аппарат был сделан из обычной двухтонной торпеды. Электромотор, батарея, которая была в состоянии питать двигатель в течение 6 часов. В условиях холодного Северного моря это позволяло преодолеть в среднем 24 километра. Командование рекомендовало не распыляться, а применять «колесницы» парами.

Многие считали, что для великана с мощной современной защитой две такие торпеды – это укус комара, укол булавки. Но Ларсен полагал, что успех возможен. Он, моряк, хорошо знал, что торпеды, если они угодят под турбины «Тирпица» или в рулевую группу, надолго сделают линкор безопасным, он не скоро сможет выйти в море. Такие повреждения реально исправить лишь в сухом доке. Так что две торпеды с боеголовками по 300 кг торпекса[2] в каждой вполне могут сыграть решающую роль.

Баркас бросало из стороны в сторону, но приливное течение помогало удерживать курс. Сейчас судно шло в зоне, которую контролировал немецкий флот. Здесь появлялись патрульные катера, которые могли устроить проверку. Ларсен еще два часа назад приказал укрепить торпеды под днищем.

Снова волна ударила в борт, вода полилась по стеклу рубки. Рыжебородый рулевой в клеенчатой рыбацкой куртке, не выпуская трубки изо рта, только проворчал что-то в ответ. Ударило в борт рубки, скрипнуло дерево досок, и внутрь ввалился высокий и худой Нут Андресен. Сбрасывая с головы капюшон, брызгая водой, он сквозь кашель сказал:

– Надо спускать торпеды или уходить назад. Мы не сможем подойти на шесть миль к берегу. Нас в такую погоду разобьет о скалы.

Сзади в днище что-то ударило. Ларсен и рулевой переглянулись. Такой удар мог означать, что судно задело скалу. Значит, пробоина, значит, сейчас внутрь хлынет вода.

– За мной! – крикнул шкипер и бросился из рубки.

Следом затопал верзила Андресен. Снаружи ветер рвал снасти, срывал с головы капюшоны брезентовых курток. Баркас то взбирался на крутую волну, то падал носом в пену. Один из матросов тянул канат, уходящий за борт в бушующую воду. Андресен со шкипером бросились ему помогать. Канат шел легко, было понятно, что торпеду сорвало. Наконец вытащили обрывок каната, и Ларсен уставился на него, держась рукой за леер и широко расставив ноги. Конец был перетерт. Проклятие!

Двое моряков подошли к шкиперу, протягивая другой конец каната. Сорвало обе торпеды. От такой качки канаты просто перетерлись.

Откуда-то из темноты через шум волн послышался звук колокола. Бом… бом… бом… Сигнал морякам, которые пытаются вернуться в такой шторм домой, тем, кто потерял дорогу в тумане. Сигнал, что берег близко, что близко опасные скалы.

– Нам не отвернуть! – кричал Андресен, придерживая рукой край капюшона. – Прилив и ветер с моря. Наших моторов не хватит, чтобы справиться. Мы попадем прямо в лапы нацистов!

– Сбавим ход, пойдем правой стороной фьорда! – прокричал Ларсен. – Ветер должен сдуть туман. В двух милях южнее Омандальса намытый щебнистый берег. Мы там сможем высадиться.

– Какого дьявола ты увидишь в этой темени, шкипер! – крикнул один из моряков. – Ничего не увидишь, пока лбом в скалу не ударишься.

– Я знаю эти места, – возразил Ларсен. – Я сам встану к штурвалу.

Поставив двух моряков на носу баркаса и приказав им привязаться линями к ограждению, шкипер повел судно ближе к правому берегу фьорда. Шум прибоя стал слышнее, он даже заглушал звуки колокола. Несколько раз слышались немецкие сирены. В таком тумане были не видны створовые фонари, позволявшие держаться в фарватере. Да и кто рискнет в такую погоду соваться во фьорды.

Моряков на носу баркаса окатывало водой снова и снова. Они смахивали воду с лица, протирали глаза и снова смотрели и слушали. Если судно сейчас ударится о скалы, эти двое смельчаков погибнут. Они не успеют отвязаться. Но если не привязываться совсем, их неминуемо смоет первая же волна. И моряки стояли и смотрели вперед, готовясь подать знак шкиперу, если вдруг по курсу появится скалистый берег.

Минут через десять волнение стало меньше, но сгустился туман. Ларсен сбавил обороты. Судя по времени, они были у цели. Единственное место до самого Тронхейма, где можно высадиться на берег. Прислушавшись, шкипер вдруг понял, что теперь немецкая сирена раздавалась сзади. Значит, они прошли Каменный Зуб, самый опасный поворот фьорда. Поворот штурвала, еще поворот, и баркас пошел вдоль скал. Темная стена виднелась даже в тумане, возвышаясь мертвой глыбой.

Вода стала спокойнее. Ларсен разглядел у борта пену. Значит, волны накатываются на пологий берег. Пора! Снова поворот штурвала, теперь баркас пошел под острым углом к скалам. Если Ларсен ошибается, то через минуту судно разобьется.

– Всем наверх! – приказал шкипер. – Мотористы, наверх!

Поворот штурвала влево, еще! Но судно не слушается. Его тащит прибрежной волной, швыряет как щепку. К берегу – и тут же назад. Моторы рычат, взбивая воду винтами. Только не дать баркасу развернуться бортом к волне. Тогда судно станет неуправляемым, его положит набок и разобьет. И снова обороты на пределе. Теперь уже беречь мотор нет смысла. Жить «Артуру» оставалось несколько минут. А может быть, и меньше. Жаль, что не удалась операция. И еще больше огорчало то, что немцы найдут разбитый баркас и поймут, что не зря он шел в этом фьорде в такую погоду. Поймут, что за «Тирпицем» охотятся уже с применением специальных средств.

– Камни! – крикнул шкипер, перекладывая руль вправо.

Но бортовая качка делает судно почти неуправляемым. Волна, чуть приподняв баркас, бросила его правым бортом на острые зубья, то обнажавшиеся из-под воды, то снова скрывавшиеся в белой пене. «Как оскаленная пасть бешеной собаки», – успел подумать Ларсен. И тут его бросило вправо с такой силой, что он невольно выпустил колесо штурвала и больно ударился плечом и головой о стену рубки.

Кто-то закричал, но треск древесины и скрежет металла заглушили этот крик. Шкипер успел подумать, что это конец. Но баркас волной развернуло носом к берегу. Новый удар волны в корму еще плотнее посадил его на камни. В пробоину по правому борту хлынула вода, судно стало заваливаться на бок. Кто-то схватил Ларсена за капюшон куртки и поволок прочь из рубки.

Шкипер увидел, как на носу моряки пытались выловить из воды упавших товарищей, сбрасывая туда спасательные круги, привязанные веревками. Кто-то уже прыгал в воду с правого борта, плыл к берегу, то скрываясь под водой, то снова выныривая. Все же здесь волнение было не таким сильным. Да и отмель, далеко простиравшаяся от берега, гасила силу волн. Когда последнего моряка отправили вплавь к берегу и на борту никого не оказалось, Ларсен еще раз осмотрел судно, с трудом удерживаясь на наклонившейся палубе, потом решительно прыгнул в воду.

– Обошлось, все живы, – сообщил один из моряков, когда одежда была отжата и все снова оделись, дрожа от холода. – У Нильса сломана рука да у Якобса разбита голова, но они могут идти.

– Слушайте меня, друзья, – повысил голос Ларсен. – Нам нужно пройти тридцать километров. И только потом мы сможем развести костер и просушить одежду. До шведской границы сто сорок километров. Если мы будем держаться вместе, помогать друг другу, то выберемся все. Ничего, что у нас не получилось сегодня. Получится в следующий раз. Пока мы живы, мы будем сражаться с нацистами.

– Шкип, я остаюсь! – вдруг подал голос Андресен.

– Нут, дружище, что ты говоришь? – удивился шкипер.

– Я говорю, что не пойду с вами в Швецию. Здесь моя земля, мой дом. Я остаюсь и буду сражаться здесь. Я не буду смотреть из-за границы, как нацисты топчут мою землю и плавают в моих фьордах. Я ничего не смогу оттуда, зато я многое смогу здесь…

Платов только кивнул, когда увидел вошедших к нему в кабинет. Пружинисто поднявшись из-за своего рабочего стола, он жестом приказал группе следовать за ним и первым вышел в коридор.

В такое позднее время в здании на Лубянке все еще работали люди. Слышались голоса, кто-то разговаривал по телефону, кому-то устраивали разнос…

Шелестов шел впереди, стараясь не отставать от Платова и надеясь, что тот начнет ему уже сейчас излагать суть предстоящей операции. Группа была одета в добротную офицерскую форму без знаков различия. Платов посадил всю четверку в приемной Берии и ушел в кабинет к всемогущему наркому.

– Что-то молчаливый сегодня Платов, – прокомментировал Сосновский, откинувшись на мягком стуле и покачивая носком сапога. – Обычно он каждую минуту с пользой для дела…

– Не готов, вот и не хочет лишнего говорить, – пожал плечами Буторин и задумчиво провел рукой по седому ежику коротких волос. – Видать, долгая подготовка впереди, а значит, еще успеют проинструктировать.

– Или инструктировать рано, – хмыкнул Коган. – Сами ничего не знают.

Шелестов, расхаживавший до этого в приемной, остановился и посмотрел на членов своей группы. Возразить было нечего, потому что он и сам был удивлен немногословностью их куратора – Павла Анатольевича Платова, комиссара госбезопасности 3-го ранга.

За эти двадцать минут, что он провел в здании на Лубянке, Максим не раз пытался посмотреть Платову в глаза, пытался понять, что ждет их группу, какого рода предстоит задание. Но Павел Анатольевич бросал одну телефонную трубку и тут же брался за трубку другого телефона. Они сегодня как с цепи сорвались в его кабинете. Глубоко посаженные внимательные глаза комиссара госбезопасности были сегодня сумрачными. Задавать вопросы раньше времени было не принято, и Шелестов молча ждал, когда его введут в курс дела. А теперь стало понятно, что первое слово произнесет Берия. Значит, вот на каком уровне задание, значит, нарком сам хочет посмотреть на своих бойцов, на свою «гвардию». Хороша гвардия: ни погон, ни наград. Хотя не то время, чтобы кичиться званиями и заслугами. Война идет страшная, кровавая. На кон поставлено все! Абсолютно все. И это надо понимать. Быть или не быть не только стране, но и всему народу. Вот ведь как раскрутилось колесо истории, маховик смерти!

Дверь открылась, на пороге появился Платов. В свете люстры тускло блеснули его генеральские погоны и прищуренные внимательные глаза.

– Идите за мной, – приказал он.

Берия сидел за рабочим столом и, положив подбородок на сжатые кулаки, смотрел на четырех людей, которых привел в его кабинет Платов. Странно смотрел всесильный нарком. Не то устало, не то спокойно, потому что решение уже принято и решать больше нечего. Оставалось только поставить задачу, отдать последний приказ.

Шелестов чуть поежился. Всегда неприятно, когда решают за тебя, а рисковать своей шкурой предстоит тебе. И неизвестно, вернешься ли ты живым. В этом кабинете простых заданий не дают.

– Ну что, головорезы? – произнес негромко Лаврентий Павлович. И как всегда было не понять: укор это, насмешка или одобрение. – До сих пор вы задания выполняли. Не скажу, что идеально, не скажу, что работали чисто, но поставленной цели добивались. В целом я вами доволен. Раз доверяю вам новое задание, да еще такое, можете не сомневаться, что доверяю. Я думал поручить это дело другим, но вот товарищ Платов рекомендовал именно вашу группу. Видимо, он в вас тоже уверен и готов разделить с вами бремя ответственности.

Шелестов бросил короткий взгляд на комиссара госбезопасности, но у того ни один мускул на лице не дрогнул. Наверное, можно привыкнуть и к таким словам в свой адрес. А может быть, просто для этого человека важнее всего его работа, важнее всего дело, а не слова и такие вот театральные эффекты. Хотя кому что. Берия перед товарищем Сталиным в ответе за многие дела. За наши вот, например. Ему актерские таланты нужны не меньше, чем нам для нашей работы.

Берия неожиданно поднялся и быстрым шагом прошелся по кабинету, потирая руки, будто ему было холодно. Он, не оборачиваясь, ткнул рукой в сторону стульев, стоящих в ряд у стены.

– Садитесь, разговор будет долгий.

Группа расселась. Платов занял место у приставного стола наркома и раскрыл какую-то папку. Нарком прошелся еще раз из конца в конец по кабинету, а потом вернулся к столу. Он уселся по другую сторону своего приставного столика и, широко расставив ноги, стал смотреть на своих оперативников. Ситуация была интересной. Шелестов, например, никогда не видел Берию в таком возбуждении. Видимо, произошло что-то действительно из ряда вон выходящее. И то, что нарком сел не в свое кресло, и то, что между ним и группой не было стола, говорило о намерениях вести доверительную беседу, а не просто отдать приказ.

– Шутки в сторону, – сказал Берия. – Вам предстоит операция, которая может повлиять на все дальнейшее устройство мира. Гитлеровскую Германию мы победим, скоро или нет, какой ценой, но победим. В этом мало кто сомневается. Но есть одна угроза, которую надо ликвидировать действительно любой ценой. Нельзя дать Гитлеру выпустить джинна из бутылки.

– Нельзя дать ему выпустить джинна первым, – изрек странную фразу Платов, не поднимая головы и продолжая просматривать бумаги.

– Да. – Берия посмотрел на Платова. – Когда один с мечом, а другой с палкой, то диктовать будет тот, у кого меч. Он может даже, в случае непослушания, и зарубить без особого труда своего противника. У него даже руки чесаться будут этим мечом помахать, чтобы силу свою почувствовать самому и показать другим, для своего удовольствия, для самоутверждения. А вот когда меч есть у обоих, тогда стороны будут разговаривать на равных. Сейчас мы, образно говоря, все вооружены палками. И Германия, и Советский Союз, и Англия, и Америка. Но есть угроза, что Гитлер вот-вот добудет себе меч. По нашим сведениям, немцы начали исследования в области создания оружия огромной разрушительной силы.

– Использование энергии атомного ядра? – первым спросил Сосновский. – Я еще до войны в кулуарах немецкой научной богемы слышал эти разговоры. Но до сих пор думал, что это чисто теоретическая физика.

– От кого вы это слышали? – спросил Платов.

– Ну, разговор был похож на групповое рассуждение за ликером, – задумался Сосновский. – Но, пожалуй, центром этой беседы был Отто Ган.

– Так и есть! – горячо подтвердил Берия. – Немецкие физики Отто Ган и Фриц Штрассман еще в декабре 38-го года первыми в мире осуществили расщепление ядра атома урана. Они продвинулись вперед и в теории, и практически. Уже в сентябре 39-го германское Управление вооружений создало программу «Урановый проект», куда пригласили видных ученых – физиков-ядерщиков. Среди них есть и нобелевские лауреаты: Вернер фон Гейзенберг, Вальтер Боте, Ганс Гейгер, известные ученики Гейзенберга – Карл фон Вайцзеккер и Клаус Венге. Эти умные головы прекрасно понимают, какая энергия выделяется при расщеплении ядра атома урана. Это уже не палка и не дубина. Это даже не меч, это сильнее и страшнее. Петр Анатольевич, изложи своим диверсантам суть задания.

Берия поднялся и снова прошелся по кабинету. Он остановился у окна, хотел было поднять светомаскировку, но потом передумал и вернулся к столу.

Платов, глядя на своего шефа, заговорил с интонациями школьного учителя:

– Группой ученых, занимающихся реализацией «Уранового проекта», руководит Вернер Гейзенберг, известный ученый с мировым именем, нобелевский лауреат. У Гейзенберга много учеников. В этом смысле он плодовитый педагог и ученый. Надо отметить, что с фашистами он сотрудничать начал не сразу. Поначалу Гейзенбер отвергал предложения возглавить проект, но гестапо умеет убеждать. Ученый дал согласие, выехал в научный центр и теперь близко к нему не подойти. Уровень секретности – максимальный. Проект связан с Норвегией. Дело в том, что первым шагом в проекте должно было быть создание ядерного реактора. Для этого нужна тяжелая вода в больших количествах. Единственное предприятие, у которого имеется технология производства дейтерия в больших количествах, – это норвежское предприятие Norsk Hidro в Веморке. Немцы расширили производство, поставили дополнительное оборудование. Норвегия – вообще уникальное место для производства тяжелой воды. Огромное количество чистой воды рек и озер, возможность строительства гидроэлектростанции в любом месте.

– Известна технология создания ядерного реактора? – спросил Шелестов.

– Наши физики на пути к этой цели, – кивнул Берия, – но, как мне рассказали, пути могут быть разными. Долгими и короткими, обходными и прямыми. Весь вопрос в теории, на какой базировать практические шаги. Различия могут быть. Но нам, чтобы опередить фашистов, нужно знать, каким путем идут они.

– Совершенно верно, – подтвердил Платов. – У Гейзенберга был один талантливый ученик, который, можно сказать, начал превосходить самого учителя. Это Клаус Венге. Гитлеровцы и его пытались склонить к работе в проекте, но Венге отказался. Но он работал в лаборатории Гейзенберга несколько лет, у них выходили совместные статьи по ядерной физике. Венге скрылся, видимо, покинул Германию, хотя непонятно, как ему это удалось сделать. Тем не менее факт остается фактом. Ваша задача как раз и заключается в том, чтобы разыскать Клауса Венге и переправить его в Советский Союз.

– А если он в застенках гестапо? Оттуда вытащить человека трудно. – Сосновский покачал головой.

– Наша агентура подтвердила, – ответил Платов, – Венге намеревался покинуть Германию. Гестапо его очень активно разыскивает. Но он бежал. Есть основания полагать, что сейчас он находится на территории Норвегии. Можно сказать, что именно там мы потеряли его след. Вариантов развития событий несколько. Либо Венге прячется в Норвегии у друзей, либо его переправили в Англию руководители Сопротивления, либо он перебрался в Швецию.

– Вы начнете поиски с Норвегии, – заявил Берия. – Только учтите, что в оккупированной нацистами Норвегии сейчас действуют две силы. Первая – это правительство, покинувшее страну и находящееся в Англии. Я имею в виду и королевскую семью тоже. Движение Сопротивления курируется британскими спецслужбами. Но есть там и другая сила. В северных районах страны действуют партизаны, которых готовили мы. Да, из беженцев, из бывших военнопленных после финской зимней кампании. Их готовили наши инструкторы НКВД и забрасывали обратно, на родину. Контакты вы получите, вас встретят и будут вам помогать. На этот счет распоряжение наша агентура получит.

– Скажите, а если Венге не захочет переправляться в СССР? – вдруг спросил Коган.

– Что? – после недолгого, но напряженного молчания спросил Берия. – Не захочет?

– Ну да, – без тени смущения заявил Коган, глядя своими большими открытыми глазами на наркома. Кажется, он даже немного переигрывал с показной наивностью. – Венге не захотел работать на свое правительство, опасаясь, что будет создано страшное оружие, которое унесет миллионы жизней. С какой стати он согласится работать на чужую страну? Оружие – оно и в Африке оружие. Почему он должен согласиться?

Шелестов мысленно выругался. Иногда Бориса просто несет. Чего он полез с этим вопросом, с чего это ему захотелось поиграть с огнем. Для самоутверждения, что ли? Такой незаменимый, такой ценный сотрудник, что ему многое позволено? Такие люди, как Берия, с заслугами редко считаются, если видят в человеке опасность, если человек задевает их самолюбие. Но вопрос, конечно, важный. И своевременный. Венге вполне может отказаться ехать в Советский Союз. А если быть честным перед самим собой, то, скорее всего, он именно так и отреагирует.

– Во-первых, – с угрозой в голосе сказал Берия, и стекла его пенсне недобро блеснули, – Венге отказался от сотрудничества с нацистами по убеждениям. Он не отказывался заниматься наукой. СССР – оплот мира, надежда трудящихся всех стран на светлое будущее. И Венге это должен понимать. Он должен понимать, что только Советский Союз и наш народ смогут остановить коричневую чуму и освободить немецкий народ от этой заразы. А если не понимает, то ваша задача объяснить ему это. А также объяснить, что у правительства, которое единственное в мире владеет таким оружием, развязаны руки. Тем более что оно всегда вынашивало и вынашивает сейчас агрессивные планы. А когда в мире будет противовес, то появится баланс. Появится государство, которое всегда сможет на ядерную агрессию ответить ядерным ударом. Это шанс остановить войну, вот что вы должны объяснить ученому.

Глава 2

После прорыва блокады Ленинграда 18 января 1943 года удалось освободить южный берег Ладожского озера и немного отбросить фашистские войска. Но даже этот, пусть и небольшой успех позволил в короткий срок проложить по берегу Ладоги железную дорогу и подготовить автомобильную. И сразу в израненный, измученный голодом, бомбежками и артобстрелами город по новой линии Поляны – Шлиссельбург пошли эшелоны, двинулись колонны грузовиков. За несколько дней удалось наладить снабжение продуктами по карточкам, увеличить нормы.

Группа ехала в Ленинград по новой дороге в разных машинах. Шелестов теснился в кабине полуторки рядом со щуплым человеком с короткими усами щеточкой и в очках с толстыми стеклами. Мужчина ежился, зарываясь лицом в воротник мятого, местами прожженного пальто. Глядя на одежду этого человека, сразу возникали мысли о том, что этим пальто часто укрывались, прижимались к печке-буржуйке, а то и просто к разожженному на улице огню. Хотя вряд ли. Дров отапливать жилища не хватало, какие уж тут уличные костры. Скорее всего, прожжено это пальто было во время пожаров. Шелестов знал, что самой суровой и страшной была зима 1941–1942 годов.

Поговорить, а тем более познакомиться во время посадки никто толком не успел. Группу рассадили по разным машинам, следовавшим в Ленинград с интервалом примерно в час-два. Все четверо были одеты в армейскую полевую форму и имели при себе соответствующие документы офицеров технических войск.

Шелестов ехал в город первым. Он должен был сообщить об их прибытии в местное управление флотского Смерша. Там их ждали и должны были начать подготовку к высадке в Норвегии. А заодно проводить в квартиру профессора Горохова. По легенде, у Горохова группа должна была официально квартировать во время своей командировки в Ленинграде. На деле же старый профессор, ученый-физик должен был рассказать оперативникам все, что знал о Клаусе Венге. Они много контактировали до войны, были даже дружны и какое-то время переписывались. Но потом контакты между учеными прекратились в силу многих причин. В Германии пришли к власти нацисты, в Советском Союзе стали косо смотреть на ученых, поддерживающих связь с коллегами, работающими на фашистский режим. Ведь не докажешь же, что, живя в Германии и занимаясь наукой, ты не работаешь на режим.

– Значит, к нам в Ленинград, товарищ командир? – наконец заговорил мужчина с портфелем, покосившись на черные петлицы на шинели Шелестова и погоны с «топориками» технических служб. – Вы как, в командировку или службу здесь проходите?

– У нас это называется: для дальнейшего прохождения службы, – улыбнулся Максим. – А на какой срок и какой будет служба, решает за нас наше командование. А в Ленинграде я бывал только до войны. А вы ленинградец?

– Да, – с какой-то печальной гордостью ответил собеседник. – Всю жизнь прожил здесь, вот и в самые трудные месяцы остался со своим городом. У нас из коллектива никто в эвакуацию не поехал, все остались на рабочих местах. И ведь выдюжили. Теперь-то, после прорыва блокады, полегче немного стало, а первая зима была лютая, я вам скажу. Города вы не узнаете. Спасали, что могли и как могли. Памятники, фонтаны щитами закрывали, песком засыпали. Сколько зданий разрушено, сколько сгорело. Но самое главное – это люди. Сколько умерло – страшно подумать.

– Вы на производстве работаете, наверное? – с интересом спросил Шелестов.

– Ну, не всем пушки делать и патроны с автоматами, – улыбнулся мужчина и представился, чуть приподняв обычную солдатскую шапку. – Парамонов Илья Демьянович, технолог кондитерской фабрики имени Крупской.

– А, «Мишка на Севере»! – понимающе кивнул Шелестов. – Вы, наверное, на время войны переквалифицировались на пошив военной формы?

– Ничего подобного, – качнул головой мужчина. – Трудно поверить, но мы все это время не прекращали производство конфет, шоколада, ромовых баб, пирожных. Состав немного стал другим, многое пришлось заменить, но вы же сами командир, знаете, что бойцам нужно сладкое. Летчикам, морякам, а еще раненым в госпиталях.

Машина подъезжала к городу. Максим слышал, как то и дело где-то били зенитки, в небе проносились самолеты. Новую дорогу берегли и защищали. Проложенную по льду Ладожского озера, ее называли Дорогой жизни, потому что это была единственная ниточка, связывающая сражающийся в блокаде город с Большой землей, со всей страной. Новая дорога, проложенная по южному берегу после прорыва блокады, называлась Дорогой надежды. Надежды на то, что страшное больше не повторится, что теперь врагу больше не позволят взять город в смертельное кольцо, что вражеские тиски будут только разжиматься и разжиматься. И фашистская нечисть в конце концов будет отброшена, побежит от священного города.

Платов так и сказал перед отправкой, что увиденное в Ленинграде поможет убедить Венге приехать в Советский Союз и работать здесь. Надо рассказать ему о том, что устроили для советского народа фюрер со своими сворами садистов и насильников. Пусть узнает немецкий ученый об этой стороне фашизма. Пусть знает, что война – это не только когда армия идет на армию. Война – это когда гибнут мирные люди. Женщины, старики, дети. Дети гибнут – вот что страшно! Рушатся дома, горят заводы и пашни. Уничтожаются памятники мировой культуры! И эти смерти, и эти разрушения не оправдать никакой идеологией, никакими догмами. Это самое настоящее преступление. Преступление против человечества. И за него придется отвечать.

А за окном уже тянулся город. Заснеженные улицы, тропинки, протоптанные пешеходами вдоль домов, редкие машины на улицах, пробирающиеся по пробитым снежным колеям. А еще напряженные и хмурые окна, заклеенные крест-накрест полосками бумаги. И очень много окон, забитых фанерой или заткнутых подушками, каким-то тряпьем, очень много закопченных труб «буржуек», торчащих в окнах. Город выживал как мог, город хотел жить и боролся. Было что-то в закаменевших каналах, выстуженных домах и заснеженных улицах сильное, гневное, монолитное, как гранит набережных, как бетон мостовых опор.

Шелестов смотрел на эти улицы, на редких пешеходов, спешивших по своим делам, и почему-то подумал, что никогда бы этот город не удалось сломить и уничтожить. Пик напряжения прошел, началось нарастание обратной реакции, сжималась пружина терпения, копились силы. Ничего им не сделать с Ленинградом. И со всей нашей страной ничего не сделать, не справиться им с нашим народом. Не знаю, сколько еще продлится война, но Германия, Гитлер и вся его клика обречены.

Немецкий гарнизон в местечке Кеутокеваре был невелик. Всего рота солдат, три бронетранспортера и несколько грузовиков. Но этот гарнизон намертво держал единственный перевал, по которому партизаны могли вырваться из западни. Прорваться можно было только в лоб по узкой дороге, прямо на пулеметы хорошо оборудованных огневых точек и бронетранспортеров, которые подоспеют в течение пяти минут, как только завяжется бой.

Отряд партизан насчитывал всего тридцать человек. Это был костяк, основная боевая сила в этом районе. После неудачной попытки взрыва в порту Лае немцы начали прочесывать местность. В какой-то момент просто не было иного выхода, как уйти через перевал Кеутокеваре. В отряде только карабины и пистолеты, всего несколько автоматов. Почти треть его – женщины. Молодые сильные норвежки, но все же женщины. Дальше можно было уйти в леса к шведской границе, но снежный обвал спутал все планы. Отряд оказался заперт в узкой горной долине, как в бутылочном горле. Еще несколько часов, еще сутки, и нацисты поймут, куда делись партизаны, и тогда конец.

Седовласый командир Хевард Лунд сдвинул на затылок шерстяную вязаную шапочку и вытер ладонью испарину. Он подозвал к себе двух партизан, брата и сестру.

– Петтер, Мэрит! Вы хорошие лыжники, вы хорошие взрывники – вас готовили русские. Вы молоды и сильны. Я поручаю это дело вам двоим.

– Мы сделаем, – спокойно ответил плечистый флегматичный Петтер Хельсен. – Приказывай, Хевард.

– Посмотрите туда. – Командир протянул руку. – Над выходом из горловины навис скальный козырек. Десять килограммов тротила хватит, чтобы обрушить его вниз с тоннами снега и камней. Вы подниметесь по склону и на лыжах пройдете сверху до козырька. Заложите взрывчатку и дадите нам знак. Мы приготовимся для атаки, и, когда вы взорвете скалу, мы прорвемся из западни.

– Вам не пройти по долине там, где обрушится скала, – покачала головой Мэрит.

– Мы не пойдем по дну долины, девочка, – улыбнулся командир. – Правее по склону есть тропа. Там пологий склон, мы пройдем там. Пока у немцев стоят пулеметы, они нас не пропустят этим путем. Учтите, что вам нужно будет очень быстро спуститься, чтобы догнать нас. Немцы подоспеют и захлопнут мышеловку.

– Может быть, наверху есть проход? – спросил Петтер.

– Нет, там только скалы и снег. Мы с ранеными не сможем подняться туда, куда подниметесь вы вдвоем. У нас путь один – через горловину по южной пологой тропе. Немцам, если они и узнают, какой дорогой мы пошли, нужны будут сутки, чтобы обогнуть завал и попытаться нагнать нас. Но за сутки мы будем очень далеко и затеряемся в лесах.

Подниматься по склону с лыжами за спиной, со взрывчаткой в рюкзаке за плечами было тяжело. Петтер шел первым, казалось, он совсем не уставал от тяжелого подъема. Поднявшись метров на двадцать, он останавливался и начинал вытягивать веревку, на которой в связке с ним шла сестра. Мэрит было легче с помощью Петтера, но все равно дыхание сбилось, мокрая рубашка прилипла к телу под свитером. Волосы выбились из-под вязаной шапочки и прилипли к лицу.

– Совсем немного осталось, – прошептал брат, когда Мэрит в очередной раз поднялась к нему и ухватила его за руки. – Сегодня мы выберемся из этой западни и уйдем к границе. А там командир даст всем неделю отдыха, и мы с тобой отправимся куда?

– К бабушке, на озеро, – устало улыбнулась девушка. – Она нас не видела уже целый год. Мы наловим и наморозим ей две бочки рыбы.

– И привезем мешок муки, – добавил Петтер.

Оба замолчали, вспоминая, как приятно пахло у бабушки в доме, когда она пекла хлеб или тонкие лепешки туннброд к празднику. Мэрит с благодарностью посмотрела на брата. Он затеял этот разговор, чтобы поддержать ее, поднять ослабший дух. Да, они поднимутся и взорвут эту чертову скалу. Отряд выберется, и все будет хорошо.

Минут через тридцать Мэрит с братом были уже наверху. Они полежали несколько минут, давая возможность отдохнуть уставшему телу, потом принялись надевать лыжи. Здесь наверху, с подветренной стороны, слой снега был довольно приличный. Примерно по колено. Без лыж они бы преодолели этот путь часа за три.

Петтер пошел первым, чтобы торить лыжню. Мэрит двигалась по его следу размашисто, стараясь не сбивать дыхание. Она бежала так, как ее учили еще в детстве отец и старший брат. Сегодня солнца не было, и его лучи не слепили глаза. Несколько раз Петтер останавливался и поднимал руку с зажатой в ней лыжной палкой. Девушка тоже прислушивалась, стараясь дышать тише, чтобы стук в ушах не мешал слышать. Сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди. Мешали скрип снега и свист ветра. Вряд ли здесь кто-то мог быть, кроме их двоих. Хевард знал эти места, он полагал, что наверх подняться можно только из долины.

– Все, вот здесь. – Остановившись, Петтер показал лыжной палкой заметную тропу на противоположном склоне узкого горла долины. – Мы прошли от начала тропы сто метров. Сейчас под нами карниз и пулеметные точки нацистов. Здесь самое узкое место.

Мэрит и Петтер сняли рюкзаки, потом сбросили лыжи и двинулись к краю обрыва. В плотном слежавшемся снеге удалось сделать глубокую яму. Потом лопатка заскрежетала по камням. Петтер начал руками выковыривать и отбрасывать камни, стараясь углубиться еще больше. Чем глубже удастся заложить заряд, тем эффективнее будет взрыв. Мэрит легла рядом на живот, чтобы помогать, но брать отослал ее:

– Не надо, я сам все сделаю. Отойди вон туда повыше по склону. Может, Хевард действительно эти места знает, но лучше быть осторожными. А если немцы сами захотят к нам в тыл пробраться? Вдруг они нашли тропу, о которой не знает наш командир?

Девушка послушно отошла выше по склону, снимая с ремня «шмайсер». Она легла на снег и стала смотреть по сторонам. Только камни, только снег и чахлые замерзшие кустики. Сзади – тропа, по которой можно спуститься в долину, справа – обрыв, впереди и слева, насколько хватало глаз, – только скалы. А может быть, и правда вот там, левее, есть проход и тропа, спускающаяся вниз с этих скал. Может быть, там пологий склон, такой же, по какому недавно она поднималась с братом.

«Надо посмотреть», – решила Мэрит и поднялась.

Петтер работал сосредоточенно, укладывая взрывчатку из двух рюкзаков, разматывая бикфордов шнур. Он делал все быстро и точно, как его учили советские специалисты. И не сразу понял, что сестра ушла. То, что случилась беда, Петтер понял только тогда, когда прозвучала первая автоматная очередь.

Резкий женский крик, короткая сухая автоматная очередь, потом еще одна, длинная. Петтер обернулся. Мэрит лежала, вжавшись спиной в каменную стену, и стреляла короткими очередями, стиснув зубы. А гитлеровцы обходили ее с трех сторон. Они действовали умело. Стреляли, перебегали, тут же падали в снег и отползали в сторону. Петтер прикусил от злости губу. Убитых было, кажется, всего двое и, может быть, еще двое раненых. Но живых немцев было гораздо больше. Человек пятнадцать. А может быть, снизу, откуда их не ждали, идут еще.

Страх сковал все тело. Не за себя – за сестру. Чтобы спасти ее, он мог сделать лишь одно. Пока еще был свободен путь. Петтер закричал что было сил:

– Мэрит, по тропе назад! Быстро! Я тебя прикрою!

И, приготовив гранату, он лег животом на снег, разложил железный приклад «шмайсера» и стал наводить мушку на темные фигуры немецких солдат. Петтер стрелял короткими расчетливыми очередями, с удовольствием глядя, как падают и замирают на снегу враги.

Сестра послушалась. Она быстро огляделась по сторонам и, дав еще пару очередей, бросилась вниз. Упала, поползла и снова вскочила, метнувшись за камни. «Молодец, девочка, умница», – мысленно повторял Петтер и продолжал стрелять. Сейчас закончится один рожок с патронами, но другой, полный, он вставлять не станет. Пусть подойдут, пусть подумают, что я убит или ранен. Для Мэрит они уже не опасны.

Автомат в его руках замолчал, партизан отложил его, взял гранату и выдернул чеку, продолжая прижимать предохранительную скобу. Он видел, как немцы переглядываются, переговариваются между собой. И сестра смотрит на него своими большими голубыми глазами. Она ничего не понимает. «Бедная девочка, глупышка моя. Все будет хорошо, снова страна станет свободной и счастливой. Поверь мне».

Немцы приближались. Они почти не таились и шли, пригнувшись, но уже не падая в снег. Скорее всего, они подумали, что у него кончились патроны. А эти двое партизан – беглецы, которые попытались выбраться из западни, бросив свой отряд в долине. Пусть думают.

– Мэрит! – крикнул Петтер, прикидывая расстояние, на которое к нему подошли гитлеровцы. – Мэрит, передай бабушке, что я люблю ее! Позаботься о ней, не оставляй! Кроме нас с тобой, у нее никого нет. Кроме тебя, Мэрит! Прости меня, сестренка, и прощай!

Девушка с ужасом слушала слова своего брата, она вцепилась пальцами в ледяные камни и смотрела на Петтера, который лежал в снегу возле выкопанной ямы. Немцы все ближе к нему. Она схватила автомат, нажала на спусковой крючок, но оружие издало только тихий щелчок. Сильная неизведанная паника вдруг охватила Мэрит. Чувство приближения чего-то ужасного, чему она противостоять не в силах. То, чего она не сможет остановить и предотвратить. Девушка хотела вскочить на ноги и броситься к брату, потому что гитлеровцы подошли уже почти вплотную, наставив на лежавшего ничком партизана автоматы. Сестра даже успела подняться на ноги, и тут раздался взрыв.

Мэрит показалось, что вздрогнули скалы вокруг, что весь полуостров вдруг вздрогнул как от боли. Ее сердце в долю секунды сжалось и остановилось от ужасного зрелища. В том месте, где только что лежал ее брат, взметнулся фонтан камней и снега, все это было разбавлено расплавленным огнем и окутано серым дымом. И тут же на месте взрыва поднялось страшное серо-белое облако снега и дыма. И весь скальный козырек рухнул вниз! В дымке мелькнули тела немецких солдат, поехал снег.

Девушка страшно закричала, прижимая кулачки к груди, она смотрела туда, где исчез Петтер, и кричала что есть сил. Она даже не испугалась, что снег поехал и под ее ногами. Девушка упала на спину, ударившись затылком о камень, и полетела вниз, в темноту, теряя сознание.

Капитан 3-го ранга Морозов сдвинул шапку на затылок и ловко перепрыгнул на борт катера. В том, как моряк расставил ноги, как принял устойчивое положение во время качки, как умело держался за леера, чтобы не шататься из стороны в сторону вместе с суденышком, чувствовалась морская выучка.

– Моя задача – подготовить вас к высадке, – сказал Морозов. – Навыки вам дать. А дальше уж сами.

Шелестов и Сосновский должны были высаживаться с подводной лодки. Субмарина Северного флота должна будет обойти Скандинавский полуостров и высадить диверсантов на резиновой лодке с подвесным мотором примерно в десяти милях от берега. Вторая часть группы, Буторин и Коган, должны были двигаться по суше. Им предстояло миновать передовую на участке 14-й армии в Заполярье и пешком, через территорию северной Финляндии, выйти в район Скоганварре, где их ждал связник от норвежских партизан.

– А что тут сложного, разве что вода холодная? – спросил Сосновский, одетый, как и все, во флотскую форму без погон и меховую кожаную куртку.

– Вода, говорите? – усмехнулся Морозов, ловко балансируя в покачивающемся на легкой волне катере. – Тут все холодное, дорогой товарищ, и вода, и воздух, и камни, и сталь, и даже древесина. И человек за несколько секунд тоже превращается в камень, если не повезет. А не повезти может, если не получите навыков. Замерзшие руки плохо слушаются, пальцы замерзшего человека плохо работают и не удержат даже ложки, не то что оружие или свой вес. У замерзшего человека теряется координация, снижается наблюдательность, замедляются мыслительные процессы, сердцебиение, появляется сонливость и слабость. А это в условиях Заполярья – верная смерть.

– Ладно, – согласился Буторин. – Считайте, что напугали. Давайте учиться.

– Ну, давайте, – снова усмехнулся Морозов.

Уже через два часа оперативники поняли, почему капитан второго ранга все время усмехался. Закоченевшими пальцами никто из них не мог завязать или развязать узел, никто не мог подняться по железной лестнице, перезарядить оружие. Они учились не замерзать, учились беречь тепло, учились отогреваться в любых условиях. Согревать не столько конечности, сколько собственные внутренности. «Тепло должно быть внутри», – твердил Морозов.

Второй урок, который пришлось усваивать, – это умение быть осторожными. И при обращении с вещами, с оружием, и при движении по земле, по льду, по снегу. Осторожно наступать на край площадки, на край борта. Все время предохраняться от скольжения, привыкать иметь под рукой страховку. Поднял ногу – взялся руками, поставил ногу – перехватись руками.

Потом был обед. Оперативники сидели во флотской столовой на берегу и трясущимися от усталости руками еле держали ложки и железные кружки с чаем. Коган ел с каменным лицом. Для того чтобы изображать спокойствие и полный контроль над собой, ему приходилось держать ложку чуть ли не двумя руками. Сосновский не переставал ежиться и крутить головой. Он посматривал на товарищей и ехидно улыбался.

– Нет, ну в принципе он ничего нового нам не показал, – заговорил первым Буторин. – Основы лыжной подготовки. В ОСОАВИАХИМЕ такому подростков учат. Да и нашим красноармейцам во время финской такое преподавали.

– То-то я смотрю, матерых диверсантов ноги не держат, – ехидно заметил Сосновский.

– Тебя, что ли, держат? – холодно осведомился Коган.

– Я не диверсант. Я за свою службу и пистолет-то в руках до войны держал лишь дома во время тренировок. Моя работа была вот этим, – он постучал себя ложкой по лбу.

– Дружи с нами, – подбодрил его Шелестов, – и ты еще многое узнаешь и многим интересным вещам научишься.

Все четверо тихо засмеялись и снова принялись за еду. В столовой почти никого не было. Только три опоздавших офицера, от которых валил пар, когда они снимали шинели. Да седоусый пожилой человек с молодой женщиной-военврачом что-то обсуждали, запивая разговор горячим чаем.

Шелестов отложил ложку и, махнув рукой на все правила приличия, просто выпил остатки щей из глубокой тарелки через край.

– Шутки шутками, – сказал он, – но высадка и правда самый сложный момент предстоящей операции. Там, в Норвегии, все же не ледяная пустыня, там мягкий климат из-за теплого течения. Это вам не Якутия и не Северный Урал.

– И даже не Южный, – добавил Буторин. – Кстати, мы вот тут с вами щи лопаем и кашу с тушенкой. А вы знаете, что в городе вся земля, где только можно, раскопана под огороды. А вы знаете, что прошлой зимой многие люди просто не знали, где взять еду. Ее не было. Получали паек лишь те, кто работал на предприятиях. Многие там и жили – спали на ящиках в ожидании своей смены. Дома ведь топить нужно, а там теплее, в цехах-то. И похлебка бесплатная.

– Это тебе по дороге в машине рассказали? – спросил Шелестов.

– Да, те, кто пережил ту зиму, кто пережил блокаду, самые страшные ее месяцы. Вы знаете, что на базарах пытались продавать человечину, выдавая ее за животное мясо. И что расстреливали на месте тех, кого застали за этим занятием, тех, кто убивал и разделывал тела убитых на мясо. Просто как зверей пристреливали. Все тут было. И люди умирали на ходу. И в очередях за хлебом и крупой умирали. Очередь уходила, а человек оставался стоять столбом.

– Да, такое представить трудно, а они пережили, – добавил Сосновский. – Привычка просто спускать умерших и складывать тела во дворе у парадной. Утром похоронные бригады приедут и соберут покойников. И на санках возили умерших хоронить. Сами.

– Когда по Ладоге началось движение автомобилей, многие думали, что это спасение, – стал рассказывать Коган. – В какой-то мере спасением это и было. Но не все знали, какой ценой. Водители ездили с открытыми дверками машин, чтобы успеть выскочить, когда машина попадет в полынью. Никто не знает, сколько там, на дне Ладожского озера, машин. Хотя, может, кто-то и знает, ведь ведет же кто-то учет потерь. Только цифры эти – страшные. Там и водители, и грузы… Представляете, мать, обезумевшая от голода, отправляет дочку в эвакуацию, надеется, что спасла ее от голодной смерти. А там, на Дороге жизни, машина во время налета немецких самолетов ухнула в полынью. И все дети, что были в кузове… И так не одна машина…

Коган махнул рукой и отвернулся. Все молчали. Каждый что-то слышал, когда добирался в Ленинград, каждый побывал на улицах, видел, во что превратился город за эти месяцы войны. И каждый помнил Ленинград другим, довоенным. Прав был Петр Анатольевич Платов, это все нужно было увидеть, услышать рассказы тех, кто чудом выжил. И передать, красочно и достоверно обрисовать немецкому ученому, который, возможно, еще питал иллюзии относительно своего правительства и лично Адольфа Гитлера. Нет тут никаких альтернатив, нет полутонов. Есть только черное и белое, есть только абсолютное добро и абсолютное зло. И все, кто сомневается и думает иначе, должны просто окунуться с головой в этот нечеловеческий ужас. По самую маковку. Вот тогда они поймут, что есть на свете добро и зло и чья война справедливая и священная. И поймут, что советский народ имеет законное право убивать, уничтожать без жалости врага, который сотворил такое, который вторгся на его землю и презрел все законы человеческого общества и международного права и вообще все законы человечности.

Профессор Горохов был невысоким сухощавым человеком средних лет с огромной лысиной на темени в обрамлении непослушных всклоченных волос. Хотя судить в начале 43-го года о возрасте кого-то из ленинградцев не стоило. Многие, даже дети, выглядели как старички. Шелестов знал, что профессору пятьдесят два года, но поверить в это, глядя на него, было сложно.

– Да-да, – покивал головой профессор и посторонился, пропуская в квартиру постояльцев. – Меня просили флотские товарищи. Я ведь один в трех комнатах. Отчего же не пустить военных. Вам ведь в городских условиях пожить редко удается.

Шелестов смотрел на ученого с грустью. А ведь физик-ядерщик, величина с мировым именем, за границей его коллеги хорошо знают, трудами его пользуются. А вот ходит он по выстуженной квартире, где одно окно завешено байковым одеялом вместо стекла, где почти вся деревянная мебель сожжена в печке в лютую зиму. Да и сам он выглядит не лучше, чем его профессорская квартира. Сгорбленный, с поникшей головой, опущенными усталыми плечами, в стареньком пальто, с замотанной длинным женским шарфом шеей.

Платов еще в Москве рассказал, что профессор Горохов отказался уезжать из Ленинграда, когда эвакуировали институт. Лев Сергеевич решил стать добровольным сторожем уникальной части институтской библиотеки. Он перевез к себе домой несколько сотен ценнейших книг. И не только по физике. Старик заявил, что не все понимают истинную ценность этих трудов. И что люди, доведенные до отчаяния, могут не разобраться и сжечь их в печке, пытаясь согреться. Странности? Может быть. Но в поступке Горохова было и немало мужества истинного ученого, решившегося на такое самопожертвование.

– Прошу прощения, товарищи командиры, – сиплым простуженным голосом заявил профессор. – Не могу оказать вам полное гостеприимство, как вы того заслуживаете и как того требуют рамки приличия. Но, увы, фашисты не дают нам быть воспитанными. Голод, в городе второй год голод. И умирают люди.

– Что вы, что вы, Лев Сергеевич, – запротестовал Шелестов. – Сейчас воспитанными товарищами должны быть мы – военные. Нам и народ защищать, и заботься о тех, кому трудно. Все-таки у нас паек офицерский. Вы уж не откажитесь с нами чаю попить.

Буторин, ждавший с вещевым мешком в дверях, уловил кивок Максима и подошел к столу. Профессор смотрел, как на столе появились две буханки ржаного хлеба, шесть банок гречневой каши с мясом, два больших куска колотого сахара, три плитки шоколада, большой брикет прессованного чая, пять пачек галет и… целая горсть конфет «Мишка на Севере». Горохов судорожно сглотнул слюну и долго не мог сказать ни слова, глядя на такое богатство. Наконец он справился с собой и замахал руками:

– Нет, нет! Я не могу этого принять. Вы с ума сошли! Вам воевать, вам с врагом сражаться, а мы будем ваш паек есть. Вам силы нужны… Как это говорится: твердая рука и верный глаз. Нет-нет, товарищи, и не уговаривайте!

– Дорогой вы наш профессор. – Сосновский подошел к Горохову, с улыбкой взял его под руку и подвел к столу. – Понимаете, мы сейчас на отдыхе, у нас трехразовое питание по хорошему разряду. Скоро мы отбудем… э-э, к месту прохождения службы, и нас снова там будут кормить. Ну никак боевая подготовка не пострадает из-за того, что мы вам принесли. Я вам по секрету даже скажу вот что, Лев Сергеевич. Командование и политработники даже поощряют, когда бойцы и командиры, посещая город, привозят с собой продукты и делятся ими с ленинградцами. Вы поймите, что у нас там, на позициях, тоже сердце кровью обливается, когда мы думаем о том, что происходит в Ленинграде. Да какой нам смысл сражаться, если вы умрете с голоду! Это наша помощь вам, дорогие ленинградцы, помощь вам за ваше мужество и стойкость. Не можем мы спокойно воевать, когда думаем о вас. Понимаете?

Последние слова Сосновский произнес, глядя пристально в глаза профессору, тот не выдержал этого искреннего взгляда и смутился. Горохов прошелся по комнате, дернул нервно шеей, дернул еще раз, зябко потер руки, потом снова вернулся к столу и посмотрел на продукты.

– Вы, конечно, правы. Сейчас такое время, что каждый делится с ближним всем, чем может. А кто ближе своему народу, как не Красная армия. Хорошо! Я возьму, но только потому, что в соседней квартире живут дети, которые остались без родителей. У них мама умерла этой осенью, а их двое.

– Как так? – опешил Буторин. – А почему же они…

– Нет, вы не поняли меня, – поспешил успокоить гостей Горохов. – Старшая девочка, ей четырнадцать уже, она на фабрике шьет белье для красноармейцев. У нее продуктовые карточки от фабрики. Тем и кормятся. А здесь у нее в квартире младшая сестричка. Она не может ходить. От голода у нее суставы опухли. Ей обязательно нужны витамины. Ведь она еще растет, организм должен развиваться.

– Профессор, делайте, что хотите и поступайте так, как вам велит ваше сердце, – закончил споры Шелестов. – А сейчас давайте-ка заварим чайку, посидим и поговорим. Лучше всего разговоры разговаривать за чаем. Правда?

Молчаливый Коган вздохнул и, убедившись, что тягостные споры закончены, взял чайник, и стал наливать в него воду. Сосновский, насвистывая «В лесу прифронтовом», начал расставлять чашки. Но тут все, включая и Шелестова, и самого хозяина квартиры, обратили внимание на Буторина, который свернул пакет из бумаги и стал выкладывать туда из своего вещмешка шоколад, сахар, сухой прессованный фруктовый кисель, галеты. Ни на кого не глядя, он вышел, хлопнув дверью.

Двери в Ленинграде давно уже не запирали. Общая беда сблизила, сдружила ленинградцев. А если и находились такие, кто шел воровать, чтобы потом продать ворованное на рынке или обменять на продукты, так тех выявили еще в первую зиму. Тут и участковый не нужен. Все всех знали и всем доверяли.

Буторин вышел на лестничную площадку и остановился. Под окном, забитым фанерой, намело немного снега. Первый порыв теперь смутил самого Виктора. Он помнил себя десятилетним мальчишкой. Голод, Гражданская война, разруха. Взрослые еще как-то могли перебиться, найти выход из положения. Но дети… Они были самые беззащитные. Вот кто не должен страдать, вот чья боль является настоящим кощунством. Даже со стариками проще. Им ни смерть, ни лишения не страшны. Они ведь пожили уже. А дети за что страдают?

Виктор открыл дверь и вошел в темную прихожую. Откуда-то из глубины пахнуло теплом. Не жаром, не теплым воздухом, а просто жильем, человеческим жильем, а не брошенной выстуженной квартирой. Буторин прошел коридором, миновал большую гостиную и увидел, как пробивается под дверью свет из дальней комнаты.

– Эй, есть тут кто? – позвал он веселым добродушным голосом, стараясь не напугать. – Где тут девочка, которую ищет Дед Мороз?

– Девочка здесь, – пропищал из-за двери слабый голосок.

Буторин приоткрыл дверь, просунул голову в комнату и широко улыбнулся, чтобы хоть как-то расположить к себе ребенка. Комната была небольшой. Всего метров двадцать. Мебели почти не было. У стены стояла большая кровать, накрытая несколькими одеялами и пальто. Паркета на полу тоже не было. У окна на кирпичах темнела печь-буржуйка. На полу стоял большой таз с дровами. В комнате было холодновато, градусов десять.

Девочка лежала под одеялами, из-под трех слоев пухового платка виднелось только ее личико. Ручонки в шерстяных перчатках с обрезанными пальцами держали потрепанную книжку. Слабый свет падал от настольной лампы, стоявшей рядом на табуретке.

– Здравствуй, малыш! – сказал Буторин весело. – Можно к тебе в гости?

– Можно. А вы кто? – спросила девочка серьезно, но без боязливой настороженности.

– Я твой добрый гость, – сказал Виктор, решивший, что игра в Деда Мороза будет выглядеть глупо. Дети Ленинграда рано повзрослели. – Я военный, командир Красной армии. Я остановился у твоего соседа профессора, и он рассказал про тебя и твою сестру. И вот я решил прийти к вам в гости. Меня зовут дядя Витя. А тебя как?

– А меня зовут Надя. Вы проходите, дядя Витя. Мне скучно одной лежать, а печку топить Вера не разрешает без нее. Пожар может случиться. Вот я и жду ее под одеялами. А дрова у нас есть, нам с фабрики привезли.

Буторин присел на край кровати, разглядывая девочку. Острый носик, обтянутые серой кожей скулы. Но глаза быстрые, живые. Сердце сжалось от мысли, какие муки переносит эта девочка, какой страх во время артналетов. Ведь если загорится дом, она не сможет спастись. И она это знает, и сестра знает. Надя… Надежда. Вот она Надежда этого города, Надежда на спасение, Надежда в детских глазенках.

– А что ты читаешь? – спросил он, положив на кровать свой пакет.

Надя рассказала, что читает книжку «Маугли» про храброго и доброго мальчика. И что у нее тоже был такой друг с третьего этажа, только он в прошлом году умер. А в книжке никто не умирает, там все красиво. Там джунгли и мудрый удав Каа. И благородные волки, и противные рыжие собаки, которых волки прогнали.

– Все как в нашей стране, – добавила Надя серьезно.

– Здрасте, – вдруг раздался за спиной голос, Буторин обернулся.

Сначала он подумал, что это взрослая женщина, но, приглядевшись, понял, что это просто уставшая, изможденная девочка-подросток. Большое, не по росту, теплое пальто на вате, валенки на три размера больше. Над воротником виднеется такое же остроносое личико и удивленные глаза. Старшая сестра взрослее, она уже понимает, что взрослые просто так не приходят. За месяцы блокады она привыкла, что взрослые приходят только с плохими вестями, только тогда, когда беда. И смотрела она не со страхом, а с привычной болью, с которой уже сжилась. Смогут ли когда-нибудь эти дети блокадного города радоваться жизни, солнцу, реке, лесу, друзьям, игрушкам? Смогут ли они когда-нибудь смотреть на мир просто, как дети?

– Ты Вера? – спросил Буторин. – Мне Надя рассказала про вас. Меня зовут дядя Витя. Я остановился с товарищами у вашего соседа профессора Горохова. Нас от штаба флота прислали квартировать у него несколько дней. Лев Сергеевич рассказал про вас с Надей, и я пришел вас навестить. Можно?

– Можно, – кивнула девочка. – Я сейчас печку растоплю, а то холодно очень. Наде нельзя замерзать.

– А я сейчас тебе помогу, – кинулся Буторин. – А ты доставай чашки, будем чай пить. Я ведь не просто так, я с гостинцами. У нас, у военных, хороший паек, я решил вас с Надей угостить. Ей ведь витамины нужны. Ты посмотри в пакете, это все вам. А я сейчас.

Удивительно, как Вера отреагировала на продукты. Не обрадовалась, не запрыгала от радости и в ладоши не захлопала. И не кинулась толкать в рот конфеты и ломать хлеб. Она просто кивнула и вежливо произнесла:

– Спасибо.

Пока Буторин возился с печкой, колол щепу, перепачкав руки и лицо в саже, Вера спокойно и неторопливо переложила продукты в буфет со стеклянными дверками. Хлеб завернула в чистую тряпицу. А потом поставила на стол три чашки с блюдцами. С красивой синей каемкой. И все у нее было чистенькое и опрятное. И косички заплетены очень аккуратно, это тоже удивило Буторина.

Когда Вера разделась и уселась за стол, в комнате стало тепло и уютно. Виктор взял Надю на руки и посадил на другой стул, на который сестра подложила подушку.

«Как будто семья, – подумал Буторин и сам себе удивился, потому что на глаза у него навернулись слезы. – Папа и две дочки. И мама, которая сейчас вернется с кухни с тарелкой, а на ней нарезанный пирог с вишней… К чаю. И ваза с пряниками…»

Глава 3

Когда профессор Горохов прихлебывал чай, лицо его болезненно морщилось. Шелестов старался не смотреть на старика. Он понимал, что это муки другого характера. Просто ученый очень давно не пил настоящего чая. Чаще заваривали сушеную морковь, у кого она была. В остальном пили просто горячую воду с добавлением различных трав, которые можно было насобирать летом. А сейчас Горохов с каждым глотком погружался в прошлое. Счастливое и довоенное. Вспоминались посиделки в научном кругу после какой-нибудь конференции или защиты диссертации. Споры, обсуждения. Вспоминались глаза студентов на лекциях. Многое вспоминалось профессору. А теперь вот надо еще вспоминать и заграничные командировки…

– Немецкие физики? – переспросил задумчиво Лев Сергеевич и откинулся на спинку стула, продолжая держать в руке стакан с чаем. Будто боясь, что стоит его поставить на стол, он исчезнет.

– Да, немецкие физики, – подтвердил Шелестов.

– Ну, как вам объяснить. Вы ведь не ученый, – проговорил Горохов. – У них крепкая школа. Об этом говорит и количество нобелевских лауреатов, и имен мирового масштаба. Теория у них сильна, фундаментальная физика, ядерная физика. Фамилия Эйнштейна вам что-то говорит? Нет? Вот видите.

– Вы правы, мы не физики, – терпеливо заметил Шелестов. – У нас другая работа. Физикам – заниматься физикой, а нам… спасать мир от действий тех, кто воспользовался достижениями физиков, чтобы покорить мир. Думаю, что физикам наша работа не под силу. Вот мы и не претендуем на научные знания. Нам необходим ваш совет, совет ученого, который хорошо знает среду немецких физиков и который хорошо знал Клауса Венге.

– Да-да, вам его надо найти, – кивнул ученый. – И вы хотите понять, где его можно искать, куда он мог эмигрировать, как Эйнштейн в 1933 году?

– Венге не эмигрировал, – поправил Коган. – Он едва избежал ареста и скрылся. Мы надеемся, что ему удалось выбраться из Германии. Но вот куда он мог направиться, где его искать? Если мы не спасем Венге, до него доберется гестапо. И тогда ученого заставят работать на гитлеровское правительство. Поверьте, они это умеют делать. Расскажите о Венге: какой он, что у него за характер, каковы его взгляды не только на гитлеровский режим, но и на мир в целом?

– Ну как бы вам его описать, – подумав, проговорил Горохов. – Сильный характер, но слишком эмоционален. Для ученого-физика это, наверное, плохо. Ум должен быть холодным и расчетливым. Но в то же время у того же самого Эйнштейна эмоций было хоть отбавляй. С другой стороны, эмоции – признак образного и творческого мышления. Трудно судить до конца объективно. По характеру Венге, конечно, боец. Настоящий боец от науки. Человек, не способный идти на научные компромиссы. Что касается компромиссов политических, я сказать затрудняюсь.

– Скажите, Лев Сергеевич, – снова заговорил Коган, – а насколько Венге гибкий человек? Придерживается ли он в жизни и науке раз и навсегда выбранной позиции или склонен менять убеждения по каким-то вопросам, если ситуация изменилась или поступила новая информация, сделано открытие?

– Хороший вопрос, – одобрительно кивнул головой Горохов. – Пожалуй, Клаус способен изменить точку зрения под давлением новых фактов, принять то, чему он был противником до того.

– У Венге были друзья? – поинтересовался Сосновский. – Ну, такие, чтобы закадычные, неразлейвода! В Германии или за границей?

– Ученым вообще свойственно поддерживать дружеские отношения с коллегами в любой части света, если они работают в одном направлении, в одной теме и являются приверженцами одной научной школы, одних принципов. Но при такой постановке вопроса я, пожалуй, отнесусь с осторожностью с выводами об искренней дружбе. Я знаю, что он нравился женщинам. Ну это и неудивительно для молодого, симпатичного и умного человека. Пожалуй, Венге поддерживал ровные отношения со всеми немецкими коллегами. Одна девушка особенно была ему близка. Я знал ее – Бригитта, молодая студентка, будущий педагог. Но она умерла от чахотки еще в 39-м году. Помнится, Клаус тогда места себе не находил от горя. И даже мне приходилось его утешать. Он мне часто изливал душу во время моего пребывания в тот год в Берлине.

– А из зарубежных коллег? – вставил Шелестов. – Может быть, кто-то был для Венге истинным авторитетом и как ученый, и как человек с гражданской позицией?

– Многие ученые были для него авторитетом. Ведь сам он еще не достиг больших высот в науке. Но Венге был одним из самых талантливых учеников самого Вернера Гейзенберга. Хотя, пожалуй, был один человек, считавшийся другом Клауса. Это инженер из Норвегии… – Шелестов и Буторин переглянулись многозначительно. И даже Сосновский, умевший сохранять хладнокровие в любых ситуация, подался всем телом вперед. Но профессор не заметил реакции своих гостей, погруженный в воспоминания. Он пригладил волосы, потом посидел некоторое время, подперев щеку кулаком и глядя куда-то в пространство. – Да, его звали Виттар Кнудсен. Я его видел однажды. Приятный молодой человек, талантливый электротехник, энергетик. Он работал где-то в Норвегии на предприятии, занимающемся производством удобрений для сельского хозяйства. Не знаю названия, наверное, я его и не слышал, не интересовался, но это предприятие было крупнейшим в Европе производителем удобрений.

– Странная дружба между физиком-ядерщиком и простым инженером-энергетиком, – с сомнением сказал Шелестов.

– Отнюдь, – возразил профессор. – У них как раз все разговоры происходили на смежные темы. Вы просто не знаете, что для производства некоторых удобрений используется так называемая тяжелая вода, дейтерий. И в Норвегии ее производили в промышленных масштабах. Условия там подходящие. Не тоннами, конечно, но достаточно много. А в Германии тогда муссировался вопрос о создании экспериментального ядерного реактора. Так вот в такого рода реакторе именно дейтерий должен использоваться как замедлитель частиц. Так что тем для обсуждения у молодых людей было достаточно.

Переодеваться в гидрокостюм Морозов заставлял прямо на улице. Он советовал привыкать, потому что потом на берегу все равно придется из костюмов вылезать в любую погоду и при любой температуре. И опять упражнение на быстрое согревание, учились растирать нужные места своего тела, чтобы быстрее согреться. Усваивали простые истины, что если руки, ноги и голова в тепле, то и замерзнуть сложнее. А промочив ноги в сильный мороз вдали от жилья, можно с высокой степенью вероятности сказать, что вы обречены. Хорошо еще, что в Норвегии сильных морозов почти не бывает. Но иногда по ночам температура может упасть до 15–17 градусов ниже нуля.

И группа послушно разминалась, разогревалась, а потом торопливо сбрасывала одежду и облачалась в гидрокостюмы. Потом начиналась учеба. Накачивание лодки, ремонт лодки, посадка в лодку и высадка из нее на различные типы берегов. И особенно – управление резиновой лодкой с мотором и на веслах в условиях сильного волнения, в тумане, ночью. Капитан третьего ранга сам часто садился с группой в лодку и учил прислушиваться и определять направление звуков в тумане и ночью.

После обеда – короткий отдых, во время которого группа занималась подгонкой снаряжения, которое понадобится при заброске. А потом четыре часа лыжной и альпинистской подготовки. Больше всего доставалось Буторину и Когану. Им переходить линию фронта по суше, а потом – многокилометровый переход по безлюдным диким ландшафтам Северной Норвегии.

Тренировки требовали молчания. И не потому, чтобы разведчики привыкли окружать себя во время перехода тишиной, не выдали себя, просто большие нагрузки, сбивающие дыхание, выматывали так, что если еще и начать во время переходов говорить, то результат будет совсем плачевным.

Упав на землю, Коган сгреб горсть снега и стал растирать лицо. Буторин упал рядом, раскинув руки и ноги. Не хотелось вставать, не хотелось идти – только лежать и не двигаться. Состояние было знакомое, почти пограничное: еще немного – и не захочется вообще ничего, даже жить. Тут главное не перегнуть палку. Буторин хорошо знал, как это бывает у некоторых солдат на передовой, когда они несколько дней без отдыха, без сна, толком без еды доходили до такого состоянии, что в голове была лишь одна мысль: «Убили бы меня, что ли, скорее. Мочи никакой нет».

«Интересно, – подумал Виктор, повернув голову к напарнику, – Борис как, держится? Он точно слабее меня».

– Ты как? – спросил Буторин, с трудом переводя дыхание.

– Нормально, – с шумом выдохнул Борис, – жить буду. Меня другое беспокоит.

– Чего? Рука, которую ты сломал?

– Рука? – Коган посмотрел непонимающе, потом отмахнулся: – А… нет, чего руке сделается. Я о другом. Ты вот смотри, Горохов без труда вспомнил близкое знакомство, почти дружбу Венге с этим норвежским инженером. Значит, дружба была, значит, это было заметно и другим окружающим. Это значит, что гестапо тоже без особого труда выяснит эту связь Венге. Норвегия оккупирована германскими войсками, там имеется оккупационная власть. Они легко его там разыщут, перевернут все вверх дном. Тем более что Норвегию они оккупировали еще в 40-м. Не получится, что мы, так тщательно подготовившись, отправляемся прямиком в руки гестапо?

– Как обычно, у нас варианта два, – пожал плечами Буторин. – Все зависит от надежности связи, которую нам даст Платов. Если все в порядке, то будем у партизан. Будет и база, и документы, и оружие. Если связь провалена, значит, нас там ждут. И пикнуть не успеем, как повяжут по рукам и ногам.

– Я живым не дамся, – спокойно ответил Коган и стал подниматься, отряхивая снег со штормовки. – Хватит по камерам мотаться. Нет ни сил, ни желания. Гранату припасу, буду с собой носить все время.

– Что-то мне твое настроение не нравится, Боря, – покачал головой Буторин. – Я тебе должен объяснять, что из любой камеры шанс вырваться есть, есть шанс выжить, пока ты живой. А у мертвого нет никаких шансов. Абсолютно! Понимаешь смысл?

– Что ты меня агитируешь, – недовольно проворчал Коган. – Тоже мне, школьника нашел. Я смотрю, у тебя настрой появился необыкновенный. Ребячество какое-то замечаю за тобой. Влюбился, что ли? Может, там вдовушка у соседей есть? Ты к ней похаживаешь?

– Дурак ты, Боря, хоть и следователь особого отдела! – помолчав, ответил Буторин. – Там дети, нам профессор говорил про них. Не слышал? Это не просто дети, это как символ Ленинграда, как символ этой страшной войны. Понимаешь ты своим черствым сердцем, что на войне воевать могут солдаты, любая война – беда, но когда страдают и умирают дети, это вообще ни в какие ворота не лезет! Вот что больно, вот что страшно. Я не ребячеством там заряжаюсь, а злостью. Мне хочется к черту в пасть залезть и живым вернуться. Вот чего мне хочется, бить мне их хочется везде, где увижу. А ты все про баб, одни бабы у тебя на уме!

– Ладно тебе, чего разошелся, – тихо ответил Коган. – Это я так, чтобы злость согнать с души. Извини, Витя, дурацкая шутка была…

Теплый ветер дул с запада целую неделю. И здесь, на склонах гор Ийевильвасхсюта, снега почти не было. Нут Андресен неторопливо шел между изогнутых, изуродованных ветрами и скалами стволов сосен. Вон там, у водопада, должна состояться встреча. Время еще было. Целый час. Но Андресен решил перестраховаться и прийти раньше, чтобы убедиться, что опасности нет. Будет очень плохо, если английский агент попадет в руки немцев. Не должно быть никаких случайностей. Видимо, будет новое задание из Лондона. И очень важно узнать, от кого оно будет исходить. От королевской семьи, от правительства в эмиграции? Или от SOE[3]? Британские спецслужбы очень активны в Европе, ведь на Ла-Манше только британская авиация своими эффективными действиями сдерживает вермахт. Тут дай слабину, ошибись в оценке или в силе противодействия, и тогда гитлеровцы высадятся на острове. Тогда британскую корону не спасет никакое чудо.

Сегодня было тихо и пасмурно. Снег в лесу подтаял, снова показалась каменистая почва, укрытая плотным ковром из слежавшейся хвои. Вдали, в туманных хлопьях, раскинулось Норвежское море.

Небольшой караван из трех сухогрузов и одного эсминца сопровождения шел на юг. Норвежец шел не торопясь, часто останавливаясь и осматривая окрестности. Андресену хотелось проявить себя с лучшей стороны, доказать, что он умный агент. Ему хотелось из разряда простых исполнителей выбиться в доверенные лица, в среду тех, кто участвует в принятии решений, в подготовке операций. Когда же его заметят, когда обратят внимание на исполнительность, на то, что он умеет собирать сведения? Сейчас Андресен был фактически простым связником. Может быть, зря он тогда ушел от Лейфа Ларсена? Может, через Ларсена ему удалось бы попасть в Великобританию в школу диверсантов. И тогда он вернулся бы сюда в другом качестве.

Задумавшись, Андресен отвлекся от наблюдения и вздрогнул, когда из-за камней появился человек. Одет он был в кожаную меховую куртку с капюшоном и высокие ботинки со шнуровкой и на толстой подошве. Человек стоял и смотрел на норвежца. Его рука была опущена вдоль тела, нетрудно было догадаться, что в ней сейчас зажат пистолет. «Вот и доказал», – с горечью подумал Андресен.

– Хорошая сегодня погода, моряк, – произнес незнакомец условную фразу с явным английским акцентом.

– Тетя Лота предсказала плохую погоду на этой неделе, – ответил Андресен.

– А по каким костям она гадала? По свиным или овечьим?

– По собачьим, – завершил пароль норвежец и протянул руку. – Здравствуйте. Меня зовут Нут Андресен. Как вы добрались?

– Было трудно, но я хороший альпинист, – улыбнулся англичанин и пожал ему руку. – Гилберт. Джордж Гилберт, капитан управления специальных операций. Вы, я вижу, тоже пришли на место встречи заранее. Решили осмотреться? Были основания для беспокойства?

– Нет, оснований не было, – как можно спокойнее отозвался Андресен. – Просто я всегда стараюсь контролировать ситуацию. И пытаюсь свести риск к минимуму, если есть такая возможность.

– Похвальное качество. Я тоже убежден, что в округе все спокойно, и мы с вами не являемся объектом чьего-либо пристального внимания. Но перейдем к делу. Прошу вас.

Англичанин сделал приглашающий жест рукой, и Нут увидел за большими камнями, покрытыми плотным ковром мха, поваленный ветром ствол березы. Разведчик вел себя спокойно и добродушно улыбался, но от Андресена не укрылось, что гость присматривается к нему, изучает его. И окружающий ландшафт тоже не упускает из вида. Особенно внимательно Гилберт посматривает вниз на тропу и вправо на склон долины. Это два места, откуда можно подойти сюда. Иных путей в этом сложном рельефе здесь нет. Англичанин, видимо, успел изучить особенности местности.

Они уселись на ствол, гость достал из кармана куртки маленький деревянный футляр, обтянутый кожей. В нем оказались три сигары.

– Прошу вас. – Англичанин протянул футляр Андресену. – Это «Гавана» – лучшие сигары!

– Благодарю вас, – покачал головой норвежец. – Я предпочитаю трубку. Но сейчас я хотел бы предостеречь вас от неосмотрительности. Дым будет виден издалека. Может быть, нам отложить это занятие до более удобного случая и более подходящего места?

– Вы чего-то опасаетесь в этом безлюдном месте? – без всякого удивления спросил англичанин и спокойно убрал сигары в карман.

– Нет, я считаю, что здесь неопасно, но все же рисковать без нужды я бы нет стал.

Андресену показалось, что разведчик чуть улыбнулся. «Проверяет меня? Если так, то хорошо, что я продемонстрировал осмотрительность и дисциплинированность».

– Хорошо, перейдем к делу. – Англичанин стал серьезным. – Мы подготовили большую группу диверсантов для выполнения очень важной миссии. Подготовка на месте встречи ведется, работы по изучению объекта ведутся. Ваш канал я получил для того, чтобы ваша группа помогла нам с метеосведениями. Мне сообщили, что в вашей ячейке есть люди, которые работают на синоптических станциях и имеют доступ к итоговым прогнозам погоды на полуострове.

– Да, это так, – кивнул озадаченный Андресен. – О каком объекте идет речь, прогноз погоды на какую часть Скандинавии вас интересует и на какие сроки?

– Много вопросов, дорогой друг, – улыбнулся англичанин. – Разве вас не учили, что каждый боец Сопротивления должен знать только то, что ему положено знать по его обязанностям?

– Да, конечно! – поспешно ответил Нут. – Я все это прекрасно знаю, просто я думал, что вы конкретизируете задание.

– Разумеется. Когда придет время, – подтвердил Гилберт. – Сейчас меня интересует один вопрос: на всю территорию Скандинавии вы можете получить своевременный прогноз погоды?

– Да, именно так, – кивнул Андресен. – Я могу получить его в любой момент. Обновление идет каждые четыре часа. Но и динамика видна постоянно: прохождение фронтов, изменение физических параметров воздушных масс, тенденции в изменении вихревых потоков, влияние подстилающей поверхности.

– Отлично, – задумчиво ответил англичанин. – Значит, в тот момент, когда понадобится прогноз, он у вас будет устаревшим максимум на четыре часа. Хорошо. Теперь оговорим способ связи и передачи информации. Связывать вас с группой, которая работает по конкретному объекту, я не буду. Лишний риск, нарушение конспирации. Буду поддерживать с вами связь напрямую.

Они разошлись в разные стороны. Нут так и не понял, каким путем попал на место встречи англичанин. Возможно, его все же ждала машина. Не на лыжах же он пришел сюда, вид и одежда у него были неподходящие. Так на лыжах не ходят.

«А конспирация у них и правда на высоте, – подумал Андресен и посмотрел на наручные часы. – Хорошо, что я успокоил этого Гилберта, показал себя осторожным подпольщиком. Были, конечно, моменты, когда гость сомневался, но, кажется, я сумел выйти из этих щекотливых ситуаций с честью».

Уже стемнело, когда Нут Андресен добрался до Тронхейма. На набережной Нидельвы у Нидаросского собора он остановился и закурил. Прошло пять минут, потом еще десять. Андресен начал нервничать, но все же держал себя в руках. Нельзя оглядываться по сторонам, нельзя демонстрировать беспокойство. Ты просто стоишь и куришь, глядя на воды реки. Ничего в тебе примечательного. И документы у тебя в полном порядке.

Кроны деревьев закрывали Андресена от света ближайшего фонаря на столбе. Его присутствие выдавал лишь огонек на кончике сигареты. Редкие прохожие даже не смотрели на одиноко стоявшего мужчину. Несколько женщин вышли из храма. Потом проехала машина, двое велосипедистов.

– Простите, вы не дадите мне прикурить? – раздался рядом прокуренный голос. – Забыл дома спички. Вот ведь какая рассеянность.

Андресен повернулся, молча достал из кармана коробок, зажег спичку и, сложив ладони лодочкой, позволил прикурить высокому мужчине в длинном черном пальто. Тот кивнул, с наслаждением затянулся и выпустил дым через ноздри.

– Это злая ирония, но я и правда не курил несколько часов, – заявил мужчина. – Так что наш пароль оказался очень кстати. Как прошла встреча?

– Встреча прошла, как и планировалась. Действительно, пришел английский разведчик. Мне кажется, я не ошибусь, в его голосе звучал именно английский акцент. Он назвался капитаном Джорджем Гилбертом.

– В этом нет ничего особенного, ведь мы же ждали именно английского разведчика. О нем шла речь по связи, которую вы получили. Капитан Гилберт в Управлении специальных операций специализируется на диверсиях. Знакомая личность. Каково задание, какой помощи он ждал от вас?

– Увы, он не сказал, в чем суть задания. Ему нужна была только помощь в получении сведений от синоптиков, о прогнозе погоды на дату, которую он назовет позже. Никаких подробностей. Когда я попытался осторожно узнать, какого рода операция предстоит, он мой интерес сразу уловил и сделал замечание, что это нарушение конспирации. Так что ни даты, ни сути диверсии, ни объекта он не назвал.

– Хорошо, я обеспечу вас любыми сведениями. Держите связь с англичанином и вовремя поставьте меня в известность, если появится хоть какая-то конкретика. Значит, им нужны метеорологические сведения… – Собеседник бросил в воду окурок, постоял немного и снова полез за сигаретной пачкой в карман. – Зачем? Метеоусловия важны для чего? Для авиации и флота. Что они намерены делать? Если для них играет роль волнение на море, то это высадка на берег с малого судна типа катера или лодки. Линкору или фрегату волнения не страшны. Что еще? Авиационный налет? Да, важно знать погодные условия, потому что боковой ветер может существенно отклонить выход на цель. Да и встречный или попутный изменят скорость самолета, а значит, возможны ошибки штурмана при оценке расчетного времени выхода на цель. Да еще при низкой облачности, да еще во время тумана. Да и барические высотомеры могут подвести, когда неожиданно под крылом самолета вместо водной поверхности появятся скалы и перепад высот составит более тысячи метров. Только визуальный контроль, только учет ориентиров.

– Возможно, – пожал плечами Андресен.

– Хорошо. – Собеседник похлопал Нута по плечу. – Главное, поддерживайте контакт. Любую помощь мы вам окажем. Нам эта связь очень важна.

Шелестов и Сосновский сидели над картами и аэрофотоснимками северо-западного побережья Норвегии. Сейчас, при большом увеличении, оба ощутили, какой сложной будет их высадка. Пройти между островами и островками в начале фьорда, углубиться дальше и найти место, которое им подходит. Вот оно на карте, но как не пройти мимо него? Ведь высадка будет осуществляться в условиях плохой погоды, плотного тумана. Для этого специалисты следят за метеосводками.

– Около двенадцати километров по прямой. – Максим провел колесиком курвиметра по карте. – Даже при слабом волнении и тумане это проблема. Не моряки мы с тобой, Миша.

– Мне кажется, мы сносно научились спускать надувную лодку на воду. Подводники придержат ее, пока мы садимся, а там…

– А там неизвестность, – продолжил Максим мысль Сосновского.

– Не любишь воду? – усмехнулся напарник. – Я тоже не очень. Тем более ледяную, да еще у вражеских берегов.

– Тут дело даже не в том – вода или суша. Настораживает, что ты не полностью контролируешь ситуацию. На земле можно убежать, зарыться в землю. А на воде…

– А на воде можно нырнуть, – засмеялся Михаил.

– Это точно, – мрачно кивнул Шелестов, – это нам в два счета могут обеспечить, как только заметят с берега или с патрульного катера. Ладно, давай делом заниматься. Значит, так, обороты выставлены, скорость десять километров в час. Смотрим на компас и на секундомер. Пятьдесят две минуты слева остров, расстояние двести пятьдесят, поворот двадцать восемь градусов вправо. Восемнадцать минут, и остров справа. Расстояние сто восемьдесят. Поворот влево пятнадцать градусов и сброс скорости на отметку «два».

Буторин с Коганом в другой комнате изучали участок в Заполярье, где им предстояло переходить линию фронта. Самым сложным будет, скорее всего, не это. Перейти передовую под прикрытием огня, когда врага отвлекут, – не самое сложное. А вот отмахать потом на лыжах 80 км, дождаться связного от партизан, если он прибудет на место встречи вовремя, а потом… Что будет потом, волновало уже меньше. Партизаны помогут и с теплом, и с пищей, но надо как-то выдержать переход до встречи с ними. По незнакомым местам, зимой, под постоянной угрозой столкновения с фашистами – это не так легко, как кажется.

– Ты сколько раз переходил линию фронта? – спросил Коган. – Ну, кроме того нашего вояжа в Новороссийск.

– Четыре раза, – вздохнул Буторин. – Два раза как раз зимой. И воспоминания, Боря, не из самых лучших.

– Как ты считаешь, – Коган потыкал пальцем в карту, – у нас шансы есть? С чего это они вздумали двоих морем переправлять, а двоих по суше? Не проще ли всем вместе с подводной лодки и по воде к берегу. Что там, немецких кораблей так много, что не прорваться морем?

– Есть старая поговорка, Боря, – усмехнулся Виктор. – Нельзя класть все яйца в одну корзину. Понимаешь, о чем я?

– Да, понимаю, – махнул Коган рукой. – Это я так, ворчу. Тебе вот привычно по ту сторону фронта, по ту сторону границы, а мне нет. Моя профессия кабинетная. Правда, я и забыл, когда сидел в кабинете. Все больше теперь с вами по лесам, по снегу, то на пузе, то на коленках. Оперативная работа, это немного другое, но все равно основа – работа головой.

– Вот и напрягай голову, – строго заявил Буторин. – Ты у нас со своей феноменальной памятью личность незаменимая. И ум у тебя изворотливый.

– Тренированный, – возразил Коган. – Постигший основной закон природы – закон причинно-следственной связи. Нет дыма без огня. Как аукнулось, так и откликнулось. У всякого следствия есть своя причина. Каждый шаг или движение обязательно будет иметь последствия. И причина никогда не бывает одна.

– Все, задавил авторитетом, – засмеялся Буторин. – Давай теперь пробежимся по адресам, паролям и явкам.

С профессором прощались уже вечером. Горохов в накинутом на плечи женском коричневом пуховом платке сидел, сгорбившись, за круглым столом под абажуром и смотрел, как его постояльцы укладывают свои вещевые мешки.

– Я понимаю, что говорить о том, куда вы идете, не принято, – тихо произнес ученый. – Но и так понятно. Сложное у вас дело, ох, сложное, но вам, видать, не впервой такое. Вы вот что, Максим Андреевич, идите сюда. Я вам еще кое-что скажу про Клауса Венге. Вспомнил я тут одну мелочь, да для вас она может будет существенной.

Шелестов отложил в сторону свой мешок и подошел к столу. Он был согласен, что в их непростом деле любая мелочь может оказаться очень важной, а то и решающей. Поэтому Горохову придется довериться. Профессор взял листок бумаги, покрутил в пальцах карандаш и заговорил:

– Помните, я вам рассказывал о девушке, которую любил Венге и которая умерла от чахотки?

– Да, вы говорили, что он очень переживал и буквально не находил себе места.

– Именно, – кивнул Горохов. – Когда вы будете убеждать Венге не просто спрятаться от нацистского режима, а перебраться в нашу страну и работать здесь на благо прогрессивного человечества, он может вам не поверить. Просто пропустить мимо ушей или оказаться в данный момент загруженным какими-то проблемами бытового характера. Да и что говорить, когда вся Европа под нацистами, и честному человеку не спрятаться от гестапо. Он может в тот момент, когда вы станете с ним говорить, бояться всех на свете, озлобиться на всех вокруг. Он даже про меня может забыть или не поверить, что вы передаете ему привет от меня, его старого русского друга. Но вы ему напомните тот разговор в ресторане, о котором я вам говорил. Мои и его слова, что жить надо все равно. Что нельзя жить прошлой болью. Жить и идти надо навстречу свету. Вы ему напомните рисунок, который я сделал на салфетке, и он его забрал с собой, положил тогда в карман пиджака. Не знаю, сохранил он эту салфетку или это был какой-то мгновенный порыв, который потом прошел. Но тогда он обнял меня и сказал: «Спасибо». Сказал, что не забудет моих слов.

Горохов быстро, несколькими штрихами набросал на листке бумаги ангелочка с крыльями. Шелестов взял листок бумаги и стал рассматривать рисунок. Нарисовано было просто, но очень выразительной была поза ангелочка, взмывшего на своих крыльях. Он как будто протягивал кому-то руки. Взяв карандаш, Максим сделал рядом с рисунком профессора несколько своих, пытаясь скопировать стиль первого рисунка. Профессор посмотрел и одобрительно улыбнулся:

– Да, очень похоже. Думаю, Венге вспомнит. Вы возьмите и мой рисунок, ну а если потеряете, то восстановите по памяти сами. Думаю, это важно, это должно проникнуть в самые глубины его души. Ведь в принципе Венге не такой уж и плохой парень. Немец, как и все они, несколько высокомерен, но у него поразительное чутье на порядочность и чистоту помыслов. Он не будет работать на кого-то из чувства мести, но – ради принципов, ради идеи. А идеи добра ему близки, но какие-то это идеи своеобразные. Ключик к нему подыскать сложно. Я бы сказал так: Венге прирожденный пацифист, хотя никогда к тому движению не был близок и в его рядах не состоял.

– Если Венге близки идеи пацифизма, то он не станет с нами сотрудничать, – задумчиво сказал Шелестов. – Ведь он противник любой войны. Он сторонник противления насилию в любом его проявлении.

– Есть нюанс и здесь, – улыбнулся Горохов. – Создание страшного оружия в противовес кому-то – это и есть сдерживание. Сильнее тот, у кого дубина. Если дубина у обоих, тогда между сторонами установится вынужденный паритет. Вынужденное равновесие сил. А это гарантия мира, нежели отказ от дубины. Парадокс, но, увы, это парадокс цивилизованного мира, парадокс развития цивилизации. А физики часто сталкиваются с парадоксами и понимают их лучше других людей.

Все промолчали, когда Буторин снова ушел с бумажным свертком в соседнюю квартиру. Сегодня Вера была дома. Она отсыпалась после суток, проведенных на фабрике. Но когда хлопнула входная дверь, девочка сразу проснулась и встала с кровати, накинув на плечи пуховый материнский платок. Худенькая, с узкими плечиками, впалыми щеками, в потрепанном платье, из которого давно выросла, она выглядела сейчас воробышком, игрушкой, которую потрепали и бросили дети. И чулок, сползший с одной коленки, и всклоченные волосы.

– Дядя Витя! – искренне обрадовалась Вера.

У Буторина сжалось и заныло сердце. Вот зачем я приучаю их к себе, заставляю привыкать? Уеду, и, может быть, мы больше не увидимся никогда. И что с ними тут будет? Вот я сволочь бессердечная! Но тут же он стал себя уговаривать. Детям не хватает взрослой заботы, тепла родительского. А они теперь сироты. Так хоть еще немного человеческого тепла, веры во взрослых людей, веры в чудо, черт меня возьми!

– Как Надюшка? – спросил Буторин, кивнув на кровать, где, завернувшись в одеяла, спала младшая девочка.

– Все хорошо, дядя Витя, – заверила старшая сестренка. – Она хорошо себя чувствует. А ноги у нее отекли, так это пройдет. Говорят, теперь с продуктами будет лучше. Я ее выхожу, вы не сомневайтесь!

– Я и не сомневаюсь, – грустно улыбнулся Буторин. – Я верю и в тебя, и в твою сестренку. Вот вам еще продукты. Самое главное, шоколад для Нади.

Они сидели и пили чай. Настоящий душистый чай. Буторин настоял, чтобы Вера положила себе в чай сахар. Он подумал, что не хватает еще лимончика, только бы одну дольку девочке. А еще блюдечко варенья! Хоть ложечку. Клубничного, ароматного…

Они пили чай и разговаривали. Буторин рассказывал, что немцев бьют и все дальше отгоняют от города. Что теперь Ленинград будет спасен. А Вера рассказывала, как они эти месяцы работали на фабрике, как было тяжело и порой хотелось плакать от усталости.

Виктор сидел, прихлебывал чай и посматривал на девочек. Что у него творилось в душе, знал только он один. Так разрываться на части было выше человеческих сил. Буторин боялся вопроса. И боялся своего ответа. Он боялся и того, что девочки этого вопроса не зададут. И ему придется уйти. А что потом, дальше? Он ждал и боялся, что старшая Вера или маленькая Надя вдруг спросят: «Дядя Витя, а когда немцев прогонят, вы возьмете нас к себе?»

Буторин поставил чашку и сказал, что ему пора идти. Фраза получилась деревянной и неискренней. Он потер руками лицо, чтобы хоть как-то скрыть неловкость, возникшую в этой паузе. А в голове вертелась одна мысль: «И за это, гады фашистские, вы тоже мне ответите!»

Вера и Надежда, думал Виктор, когда они вчетвером спускались по лестнице. Вот что нам нужно всем: Вера и Надежда. И еще Любовь…

Глава 4

Когда группа, промерзшая в шинелях на ветру, с раскрасневшимися лицами, торчащими из офицерских шапок с опущенными «ушами», ввалилась в отведенный им кубрик, первым на месте замер Шелестов. Остальные, едва не споткнувшись о своего командира, тоже замолкли и замерли на месте. У окна, положив ногу на ногу, склонившись над картой побережья Норвегии, сидел Платов в общевойсковой форме с генеральскими погонами.

– Ну что встали? – не отрываясь от карты, спросил начальник. – Раздевайтесь, чайник на печке, кружки в тумбочке. Там, кстати, и консервы, и хлеб, и картошка вареная.

– Здравия желаю, – нестройно пробормотали члены группы, начиная расстегивать шинели и стягивая шапки.

Шелестов не особенно удивился. Правда, появление Платова именно в момент их прибытия на базу Северного флота в Полярное несколько озадачило Максима. Но он, скорее, удивился бы, если бы Платов не приехал вовсе. Все же дело было необычным и важным. Слова Берии не выходили из головы Шелестова.

Пока ребята доставали посуду и готовили еду, Максим подсел к Платову. Тот повернул к нему карту.

– Подготовка прошла успешно? – спросил он Шелестова. – Ну да, это вопрос риторический. Я получил рапорты и отзывы о каждом из вас. В целом я удовлетворен. Теперь вы мне расскажите о ваших контактах с профессором Гороховым.

– Горохов. – Шелестов откинулся на спинку стула и задумчиво потер подбородок. – Вообще умный мужик. Понял больше, чем я ему сказал. Между строк понял.

– Ну так профессор, физик, – усмехнулся Платов. – Я и не сомневался в его способностях. Так чем он вам помог и помог ли?

– Вы знаете, помог, – задумчиво ответил Шелестов. – Он хорошо знал Венге и хорошо знает немецких ученых, менталитет этой нации. По мнению Горохова, Венге можно уговорить перебраться в Советский Союз. Но уговаривать, видимо, придется долго. Все зависит от ситуации, в которой сейчас находится Венге. Если она критическая, если будет существовать угроза смерти, то он может, как и любой человек, проявить слабость и поддаться на уговоры. Но единственным важным аргументом будет страх, угроза смерти. Потом, уже в безопасности, многое может в голове Венге измениться. Его уговаривать надо на месте. Его поступок должен быть осмысленным, в спокойной обстановке. Он должен видеть научную цель, а не простую животную борьбу за выживание.

– Ну что же, убедительно, – кивнул Платов. – Вот поэтому мы вам и устроили подготовку в Ленинграде. Будет чем поделиться. Заодно, раскрывая ему глаза на реальный фашизм, вы и подтолкнете его к решению. Остановить бесчеловечное уничтожение цивилизации и не позволить устроить мир на законах сильного вурдалака и людоеда. С этим разобрались. Теперь ваш переход в Норвегию.

– В принципе мы готовы, – доложил Шелестов, но Платов покачал головой и взглянул в глаза Максиму:

– Вы не знаете, к чему вы готовы, и я не знаю. Такие переходы очень опасны и непредсказуемы. Вы в этом еще убедитесь. Там активно работает английская разведка, им тоже несладко. Надеяться на результативную помощь вам не придется. Только на себя. На свои силы, на свою голову. Хотя связь у вас будет и помощники из местных тоже.

– Что, у немцев в оккупированной Норвегии сильные позиции?

– Да, довольно сильные. Особенно за последний год они там усилились. Высадка не будет простой. Это не прогулка по морю.

– К прогулке мы и не готовились, – мрачно возразил Шелестов.

– Правильно, – кивнул Платов. – С прошлого года в Норвегии сосредоточены большие силы надводного и подводного флота Германии. В Северной Норвегии базируются мощные корабли. Кроме самого новейшего линкора «Тирпиц», у них там тяжелые крейсеры «Адмирал Шеер» «Лютцов», «Хиппер», «Кёльн». Там же две флотилии эскадренных миноносцев и дивизион из 14 подводных лодок. Все это нужно обеспечивать, охранять и сопровождать. Там пруд пруди различных тральщиков, сторожевых кораблей, катеров и других вспомогательных судов. За последний год немцы выстроили современную и надежную систему береговой обороны и системы ПВО. Я имею в виду 5-й немецкий воздушный флот. В Норвегии и Финляндии численность самолетов сейчас приближается к пятистам.

– Ну, теперь понятно, почему нас забрасывают двумя группами, – хмыкнул Шелестов. – Хоть кто-то да пройдет?

– Ну-ну! – строго сказал Платов. – Пройти обязаны все. Задача должна быть выполнена любой ценой. Слишком высоки ставки. Тут вопрос даже больше, чем победа в этой войне. Тут о послевоенном устройстве мира речь идет. Ну да об этом говорить еще рано. Сейчас задача одна – Клаус Венге должен быть найден, он должен добровольно и осознанно согласиться перебраться в Советский Союз. И вы должны доставить его целым и невредимым.

– Не могли бы вы поделиться со мной, Петр Анатольевич, своими соображениями? Какие у вас есть основания полагать, что Клаус Венге укрывается именно в Норвегии?

– Вы меня удивляете, Максим Андреевич, – усмехнулся Платов. – Разумеется, у меня нет твердого убеждения, что Венге скрывается именно в Норвегии. Но анализ его связей и сведения о последних часах его жизни до исчезновения позволяют предположить, что ученый может скрываться в том числе и в Норвегии. Разумеется, его будут искать и в самой Германии, и в Швеции, и в Швейцарии, и во Франции. Не исключено, что британские спецслужбы попытаются вывезти его с материка. Или американские. Но вы в Норвегии не будете тыкаться носом, как слепые котята. Я дам вам несколько направлений, которые вы должны отработать. Слушайте и запоминайте. Первое – это связи наших друзей из северных провинций. Руководители групп, которые готовились нашими инструкторами, получат сообщение о вашей группе и будут помогать вам выполнять задание.

– Я запомнил имена, фамилии, явки и пароли, – подтвердил Шелестов.

– Хорошо. По своим норвежским каналам наши друзья выведут вас на группу Освальда. Это коммунистическая группа, но не стройте иллюзий. У основателя этой ячейки Освальда и нынешнего руководителя Асберна Сунде представления о коммунизме несколько отличаются от идеологии марксизма-ленинизма. Но тем не менее они довольно серьезно сражаются с нацистами, эта группа – крупнейший саботажник в стране. В любом случае они будут готовы нам помочь, коль скоро вопрос касается общей для Европы проблемы. Есть еще два контакта, которые вам придется отработать и подключить к выполнению вашего задания. Тут все посложнее. Речь идет о роте Линге и группе Шетланд. Это боевые отряды, которые в основном нацелены на диверсии в прибрежной зоне. Это часть военно-морских сил Норвегии. К созданию и подготовке этих групп приложили руку британские спецслужбы.

– Управление специальных операций?

– Именно. Оно готовит бойцов, оно руководит их действиями. Формально все это под контролем королевской семьи и правительства в изгнании. Но, как вы понимаете, в политике тот, кто платит деньги, тот и заказывает музыку.

– Ну да, – хмыкнул Шелестов. – Кто платит за девушку, тот ее и танцует.

– Вот-вот, – кивнул Платов без улыбки. – Передел сфер влияния. Каждый хотел бы в одиночку «танцевать девушку». Что норвежскую, что чешскую, что польскую.

Шелестов ухватился рукой за переборку и посмотрел на Сосновского. Михаил был бледен, но держался хорошо. Кажется, лодка поднялась на поверхность. Чувствовалась боковая качка. Электромоторы перестали гудеть, но внутри переборок что-то шипело, иногда раздавались механические звуки. Кто-то перекрывал какие-то вентили.

Переход к норвежским берегам из Полярного прошел без происшествий, хотя Максим мог и не знать обо всех событиях. Он не был в ходовой рубке во время плавания. Их с Сосновским уложили, чтобы не путались под ногами, на матросские шконки и велели лежать. Лодка всплывала с момента первого погружения дважды. И вот переход, судя по времени, подошел к концу.

– Ну как дела, пассажиры? – В люке появилась голова командира. Щуря карие с хитринкой глаза, он добавил: – Я бы с недельку вот так повалялся. Чтобы покатали меня без забот. И книжечку почитал. Про любовь.

– Мы на месте? – недовольно спросил Сосновский.

– В точке высадки. – Командир лодки стал серьезным. – Торопитесь, товарищи, волнение несильное, но мы задержались в пути на лишний час. Напоролись на немецкие эсминцы, пришлось маневрировать и отлеживаться.

– Час – это не очень страшно, – кивнул Шелестов. – Вполне можем успеть. Готовьте лодку, командир, мы будем переодеваться.

Офицер ушел, а оперативники стали стягивать с себя матросские робы и облачаться в гидрокостюмы. Шелестов хмуро размышлял. А прав ли он? Час потерянного времени означает, что они могут не успеть пройти фьорд за остаток ночи. Но возвращаться тоже опасно. Экипаж подводной лодки и без того рисковал, подплывая так близко к захваченному фашистами берегу. Чем рискует группа? Провалом операции? Но это их риск, а подводникам во второй раз может не повезти. Ведь как ни крались, как ни таились, а все же засекли немецкие эсминцы советскую лодку. Где гарантия, что, вернувшись удачно на базу с группой на борту, во второй раз лодка дойдет до цели? Ее могут утопить вместе с диверсантами. И в штабе не будут знать, что произошло, Платов не будет знать о судьбе Шелестова и Сосновского. Нет, он, конечно, со временем догадается, что часть группы погибла вместе с лодкой, но время уйдет. И Венге могут схватить гестаповцы, он может вообще погибнуть. Нет, рисковать нужно, сейчас риск минимальный для всех.

Холодная вода плескалась у борта лодки, ледяными брызгами оседая на черных гидрокостюмах. Моряки держали лодку у борта на длинных фалах.

Сосновский спустился первым и начал принимать баулы со снаряжением, сухой одеждой, оружием. Потом в лодку перебрался Шелестов. Командир подводной лодки махнул рукой:

– Удачи вам! Двигайте, пока тихо. Ждем пятнадцать минут, потом уходим.

Шелестов завел подвесной мотор лодки, кивнул морякам и повел легкое суденышко по компасу в сторону берега. Сосновский на носу лодки стоял на коленях и вглядывался в темноту ночного моря. Где-то недалеко темнели стены фьордов.

– Ну все! – странным голосом громко произнес Михаил.

– Что «все»? – насторожился Шелестов, сбавляя ход.

– Тягомотина закончилась, – отозвался Сосновский. – Хуже нет, когда перед серьезным делом приходится сидеть и ждать. И от тебя ничего не зависит, когда ситуацию не контролируешь.

– Держи нервишки в кулаке, – посоветовал Максим. – А когда дела нет, думай о деле, прокручивай ситуацию со всех сторон. Отвлекает и для дела полезно.

– Учи ученого, – улыбнулся Сосновский. – А то я в разведке первый день! Я же бывший «закордонник». Там и не такое терпеть приходилось. Я просто вздохнул свободнее сейчас, когда мы от лодки отошли.

– Дыши, не кашляй, – посоветовал Максим. – А еще лучше смотри вперед и слушай.

Сосновский замолчал, некоторое время они шли в тишине, нарушаемой лишь рокотом мотора и шелестом воды под днищем лодки. Шелестов следил за направлением по компасу, держа расчетные обороты двигателя. Скоро вход во фьорд, надо быть максимально осторожными. Здесь можно или слишком близко подойти к одному из берегов и повредить свое суденышко, а можно столкнуться с патрульными судами немцев.

– Туман, – повернув голову, громко сказал Сосновский. – Вот он час опоздания! Туман скапливается под утро.

Шелестов промолчал. Да и что тут говорить? Нужно выбираться, задание нужно все равно выполнять, есть туман или нет. Еще шесть минут движения, потом нужно сбавить скорость и установить переключатель в положение «два». Сосновский наклонился, будто к чему-то присматривался, потом зачерпнул ладонью воду за бортом и поднес к лицу.

– Дизельное топливо, – прокомментировал Михаил. – Или утечка была недавно в этом районе, или стоянка судов рядом.

Шелестов тихо выругался. Если верить часам и стрелке компаса, они идут верно. Но солярка в воде может означать, что они слишком близко подошли к базе катеров. Самое опасное место.

Стиснув зубы, Шелестов чуть повернул руль, взяв на пятнадцать градусов южнее. И тут же, как будто подсказка, где-то слева в тумане несколько раз коротко рявкнула судовая сирена. Сосновский сразу поднял руку и оглянулся на командира. Шелестов показал, что взял правее. Его подмывало сбросить скорость, но он не рискнул изменить график.

И вот минутная стрелка прошла цифру 12. Максим уменьшил скорость, теперь стали слышны удары волн о скалы. Южный берег близко, отвесная стена.

Вот она. В тумане вдруг показалось что-то черное, массивное. Лодку стало подбрасывать на волнах, отражающихся от стены фьорда. Звук колокола Шелестов уловил не ухом, а, скорее, внутренностями. Низкий тревожный звук как будто вязнул в тумане, пытался выбраться из него и предупредить об опасности. Штормовой и туманный колокол, который звучит в этих местах не одну сотню лет. Бом… бом… бом…

Холод и сырость забирались под гидрокостюмы. Тело то и дело сотрясала мелкая дрожь. Начинали лязгать зубы. Максим принялся делать упражнения для согревания – напрягал и расслаблял мышцы тела. Дрожь – плохой помощник, особенно когда нужно будет спешить и понадобится точность в движениях. Не дай бог, еще и бой. А вот в воду лезть придется. Этого никак не избежать. От этой мысли дрожь только усилилась.

Туман становился все плотнее. Показалось, что гул тревожного колокола стал громче. Сосновский снова оглянулся и сморщился, как от зубной боли. Он показал на наручные часы, а потом сделал знак к берегу.

«Молодец, как время чувствует», – с удовлетворением подумал Шелестов и тут же замер на месте. Впереди, прямо по курсу, послышался какой-то гул. Это могло означать только одно – по фьорду идет судно. Не очень большое, но сейчас столкновение даже с патрульным катером или морским охотником – это гибель.

– К берегу! – крикнул Сосновский и, оглядевшись в лодке, подвинул к себе баул с оружием.

Максим сбавил скорость и повел лодку ближе к берегу, которого почти не видел. Жаль, что это судно впереди появилось так рано. Ведь до места высадки оставалась всего пара километров. А сейчас…

Гул прошел мимо, в тумане появилась и исчезла черная тень. И тут же в борт ударила тяжелая волна. Она приподняла лодку, Шелестов тут же попытался развернуться с помощью двигателя и встать носом к волне. Но сделать он этого не успел. Лодка упала вниз, и ее мгновенно опрокинуло сильным ударом.

Шелестов оказался под водой, но колени ударились о каменистое дно, под ногами зашелестели мелкие камни. Он встал на ноги, но его снова ударило волной и накрыло с головой. Максим даже не успел заметить, где лодка, где Сосновский. Соленая ледяная вода попала в горло, в нос, руки окоченели. Шелестов не стал стараться снова подняться на ноги. Пусть улягутся волны, поднятые немецким судном. Здесь и так мелко, значит, не стоит и силы тратить на борьбу с водой. Максим задерживал воздух в легких, позволяя набегавшей волне толкать его и перекатывать с боку на бок. Еще немного – и он смог подняться на ноги и, помогая себе руками, двинулся по грудь в воде к берегу.

Внутри все было напряжено. Самое скверное сейчас было бы услышать угрожающие команды на немецком языке, хуже всего именно сейчас попасть врагу в руки, сейчас, когда ты безоружен и беспомощен. И голос прозвучал, но это была русская речь. Насмешливым интонациям Сосновского Максим сейчас был рад.

– Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, – громким шепотом проговорил Михаил, возникший из тумана. – Так, командир?

– Типун тебе на язык, – огрызнулся Шелестов. – Где лодка? Унесло?

– Смыло волной, – подтвердил Сосновский. – Думаю, утащило течением. Хреново это – немцы найдут и догадаются, что кто-то высаживался на берег. Лодка-то военного образца, десантная. А один баул я успел поймать у берега. Самый легкий правда.

– Значит, с одеждой. И без оружия мы остались. Но в нашем положении и сухая одежда – это спасение.

Шанс на спасение все же оставался. Предусмотрительный Шелестов даже в баул с одеждой положил спички в герметичной упаковке, два больших десантных ножа, пару банок тушенки, немного галет и шоколада. Отойдя подольше от берега к крайним деревьям, которые могли их хоть как-то укрыть от посторонних глаз, оперативники прислушались. Кроме шума моря и действующего на нервы тревожного колокола – ничего. Поспешно распаковав баул, они достали теплое шерстяное белье, свитера, кожаные штаны и куртки на меху. Затолкав в баул гидрокостюмы, они постарались укрыть его понадежнее, завалив камнями.

А погода портилась на глазах. Еще только забрезжил над скалами рассвет, как повалил крупный снег. Шелестов и Сосновский поднимались в гору, стараясь до начала светлого времени суток уйти подальше в лес. Они шли уже почти два часа. Уставшие, голодные русские диверсанты буквально валились с ног, скользя ногами по влажным камням, обходя раскидистые ели. Местами снега намело столько, что ноги проваливались по колено.

– Все, больше нельзя идти, – прохрипел Шелестов, падая на колени и прижимаясь спиной к скале. – Обессилим до того, что бери нас голыми руками. Нужно укрытие, нужен отдых. Скоро рассветет!

– Надо жилье искать. Может, тут есть какие-нибудь уединенные хижины. Какой-нибудь лесник или отшельник.

– Ага, как в сказке, – устало улыбнулся Максим. – Старая колдунья или гномы, охраняющие сокровища.

– Точно! – вдруг обрадовался Сосновский. – Пещера! Что-то мне тут попадалось на глаза. Пошли, Максим, поднимайся.

Они снова поднялись на ноги и, пошатываясь, стали обходить скалу со всех сторон. Наконец Сосновский позвал:

– Есть, нашел! Сюда!

Шелестов, оступаясь, побрел на голос. Сосновский стоял возле узкой вертикальной трещины в скале. Туда едва мог притиснуться боком взрослый человек. Снизу трещина уже по колено была заметена снегом.

Войдя в пещеру, они осмотрелись. Небольшая узкая щель. Вверху, на высоте метров трех, она почти совсем сходилась, превращаясь в сводчатый потолок с еле заметным отверстием. Пещера размером не больше десяти квадратных метров была хорошо защищена от ветра изгибом прохода, ведущим внутрь. Надежда на отдых, а может, и на спасение прибавила сил.

Шелестов и Сосновский, не сговариваясь, кинулись наружу, наломали и затащили внутрь несколько охапок лапника, устроив себе лежанки. Затем у стены выросла гора сухих палок и обломков старых тонких стволов. Еще несколько минут, и между самодельными лежанками из лапника загорелся высокий костер. Дым хорошо вытягивало в отверстие под потолком. Прежде чем улечься, Шелестов вернулся к выходу. Щель заметало. Теперь она снаружи была забита свежевыпавшим снегом почти в рост человека.

Потрескивал огонь. Тепло слепляло глаза, но нужно было обязательно подкрепиться, восстановить силы. Вскрыв банки с мясом, разведчики разогрели его на костре, торопливо и с наслаждением съели. В опустевшие банки набили снега и поставили его кипятиться на угли. Оба блаженно растянулись на лапнике. Трещали просмоленные ветки, снаружи завывал ветер, а в пещере было тепло и сухо. Была надежда, что ветер занесет следы чужаков. На какое-то время можно было забыть об опасности и подумать о том, что предпринять дальше.

Карта погибла вместе со снаряжением, но Шелестов и Сосновский хорошо запомнили местность, посвятив этому занятию немало времени. Для начала придется после окончания снегопада определиться на местности, понять по ориентирам, где им пришлось высадиться на берег, а потом двинуться к месту встречи со связником. Путь предстоял неблизкий.

Хевард Лунд вошел в комнату и остановился, глядя на девушку. Мэрит Хельсен, укрывшись большим шерстяным платком, лежала, отвернувшись к стене и поджав ноги. Она лежала так уже несколько часов. Не меняя позы, не шевелясь. После гибели брата, когда ее саму партизаны чудом разглядели среди комьев рухнувшего снега, Мэрит ни с кем не разговаривала, не проявляла интереса к происходящему вокруг. Казалось, что она ушла в себя настолько, что ей стала не интересна сама жизнь.

Командир партизан присел на край кровати и положил ладонь на руку девушки.

– Мэрит, – позвал Хевард. – Возьми себя в руки, девочка. Вся Европа в огне войны, наша страна оккупирована врагом. Ежедневно гибнут люди: и на полях сражений, и в тылу, в нацистских лагерях. Тысячи и тысячи, десятки тысяч гибнут ежедневно! Вы с Петтером добровольно взяли в руки оружие, чтобы сражаться. Вы знали, что вступили в смертельную борьбу. И вот теперь его нет. Твой брат совершил подвиг, наш народ будет гордиться Петтером и рассказывать о его подвиге детям. Ты должна быть достойна его, ты должна продолжать его дело, нашу борьбу. С гибелью твоего брата мир не остановился, и его гибель не должна быть напрасной. Мы все оплакиваем Петтера, других наших погибших друзей, мы будем сражаться еще более яростно, еще более умело с врагом, потому что мы должны победить. Иного выхода и иного пути у нас нет. Ты нужна нам, Мэрит. Поднимайся!

Девушка пошевелилась, сбросила платок и села на кровати. Хевард посмотрел в ее лицо и улыбнулся. Сейчас эта храбрая девушка, которая всегда была примером для других бойцов, уже не выглядела убитой горем, сломленной и несчастной. Лицо ее было холодно, губы решительно сжаты. Мэрит свесила ноги с кровати и села, сложив свои крепкие кулачки на коленях.

– Что я должна делать? У тебя есть задание для меня?

Седые брови командира сошлись над переносицей, взгляд Хеварда стал суровым. Вот так лучше! Мэрит всегда была сильной, мужественной и решительной девушкой. И Петтер был таким же. На них всегда можно было положиться. Сейчас Хевард Лунд мог послать на задание любого из своих партизан. И каждый выполнил бы его не хуже. Но он хотел пробудить к жизни Мэрит, хотел вернуть ее к борьбе.

Широкие охотничьи лыжи, подбитые оленьей шкурой, легко скользили по свежевыпавшему снегу. Мэрит сделала большой крюк и остановилась на краю скалы, откуда был виден путь на несколько километров. Никто не шел по следу, лыжня была чистой, она вилась между деревьями, то исчезая, то снова появляясь. К вечеру ветер занесет снегом лыжный след, а к утру он исчезнет совсем.

Отряхнув от снега длинную полосатую юбку, девушка сняла меховые рукавицы, поправила за пазухой пистолет, затянула потуже ремень, подпоясывающий меховую безрукавку. Ну, теперь уже недалеко. Это она хорошо придумала – привести русских к своей бабушке. В этих местах не бывает никого. Нацисты даже не подозревают, что здесь может кто-то жить.

Натянув рукавицы, Мэрит взяла в руки лыжные палки и пошла вверх по склону, ставя лыжи «елочкой». Не прошло и нескольких минут, как девушка почувствовала запах дыма. Бабушка топила печь! Скоро можно будет раздеться, просушить одежду и ботинки, умыться и посидеть в тепле, прижавшись спиной к теплым кирпичам. Радость встречи с бабушкой омрачало лишь то, что придется сказать ей о смерти Петтера.

Наверное, все бабушки в любой стране одинаковые. Мэрит очень удивилась, когда, войдя в дом, почувствовала запах свежеиспеченного хлеба, зажаренной на углях рыбы. Старая Сигни Свеен только улыбнулась, когда удивленная внучка с раскрасневшимися от долгого бега на лыжах щеками замерла у входа.

– Я же все чувствую, – тихо сказала она. – Я знала, что ты сегодня навестишь меня. Почему ты пришла без Петтера?

Сигни задала вопрос с такой печалью в голосе, что Мэрит снова почувствовала, что бабушка и правда все чувствует и все понимает. И девушка не удержалась, горько разрыдавшись. Она бросилась на шею старой женщине, уткнулась лицом в ее плечо и плакала, плакала, пока были слезы. А Сигни только гладила ее по волосам и молчала. Все понятно без слов. Любящее сердце не обманешь. А потом они сидели у печи, и внучка рассказывала о том, как погиб Петтер и как он спас остальных. И как сама Мэрит чудом спаслась, потому что ее нашли и вытащили товарищи. Сигни слушала, то и дело вытирая глаза платком, и смотрела на огонь. Женщине было страшно от того, что она пережила своих детей, а теперь еще пережила и внука. Уходят молодые, сильные, здоровые. А она, старая и слабая, остается. Они уходят, оставляя ее наедине с памятью, со своей печалью.

А потом они сидела за столом. Сигни достала настойку на северных ягодах. Мэрит вздохнула и заговорила о деле:

– Бабушка, мне нужна твоя помощь, нам нужна твоя помощь!

– Чем же я могу вам помочь, милая? – удивленно посмотрела на внучку пожилая женщина.

– Нужно укрыть у тебя двух русских! На несколько дней, пока нацисты не прекратят поиски. Они из Советского Союза.

– Русские. – Сигни чуть улыбнулась. – Да, они хорошие люди, душевные. Я помню русских, когда еще твой отец работал горным инженером и к нему приходили домой русские специалисты. Да, сейчас они переживают страшную войну, и им надо помочь! Я все приготовлю, милая. Ты не бойся, сюда никто не заходит. Да никто и не помнит, что я здесь живу. Некому рассказать немцам про меня. А зачем они придут, что им нужно в Норвегии?

– Мне это неизвестно, бабушка, – покачала Мэрит головой. – У нас не принято задавать таких вопросов. Если придут, значит, так надо. Это нужно для борьбы с нацистами.

– Я не буду расспрашивать тебя, – снова улыбнулась одними уголками губ Сигни. – И их не буду расспрашивать. Отдохни, внучка. Все, что будет завтра, будет только завтра, а сегодня ты у меня, сегодня тепло и вкусно пахнет хлебом. Я постелила тебе постель, ты должна поспать. Много и беззаботно. Как в детстве.

– Детства уже не будет никогда, – вздохнула Мэрит. – Ничего уже не будет из того, что было раньше. Это была другая жизнь, другими были мы. Я не хочу спать, бабушка, я хочу сидеть с тобой у огня, обнимать тебя и слушать, как в очаге потрескивают поленья. Это единственное, что в моей памяти сохранилось теплого и приятного.

После их проводов Платовым настроение у Буторина испортилось окончательно. Такого еще не было, чтобы куратор группы провожал своих подопечных на передовой перед переходом линии фронта. Хотя не так часто группа выполняла задания за линией фронта, но все равно такого плотного контроля Виктор раньше не замечал.

– Какого черта он приехал? – проворчал Буторин, лежа в окопе боевого охранения. – Как будто доверять нам перестал.

Снег сыпал крупными белыми хлопьями, укрывая скалы, кустарник и раскидистые лапы елей. Было тепло, после вчерашнего мороза было даже приятно лежать на снегу, сдвинув вязаную шапочку на затылок. Коган в таком же белом маскировочном костюме, как и Буторин, шевелился рядом, укладываясь удобнее. Снег хрустел под ним. Наконец напарник перестал возиться и затих.

– А может, дело и не в доверии вовсе, – раздался голос Когана. – Ты обратил внимание, что Платов нервничает? Ты хоть раз видел его за все время нервничающим? Вот и я не видел. А сегодня мы оба были с тобой свидетелями. И знаешь, Виктор, мне не по себе. Если уж Платов стал нервничать, то какой спрос с нас. Дело очень серьезное, будешь тут нервничать. Если ничего не получится, я боюсь, нам этого не простят. Берия Платову не простит, а кое-кто и самому всесильному наркому не простит.

– Считай, что ты меня успокоил, – хмыкнул Буторин.

– Ты подожди ерничать, – перебил его Коган. – Дело и правда такое, что ни в какие ворота не лезет. Я что хотел тебе сказать, Витя…

Буторин насторожился. Он молча ждал, что еще скажет Коган. Просто так Витей тот назвал его впервые. Коган откашлялся тихо, в кулак, и снова заговорил:

– Дело серьезное, серьезней у нас еще не бывало. Платов намекал, но ты, может, и не понял его намека. Я хочу сказать, Витя, что случиться может всякое, когда пойдем на ту сторону. Но дело надо нам сделать любой ценой. Поэтому я предлагаю вот что… Если кого-то из нас ранят, если кто-то окажется не в состоянии выполнить задание и будет мешать напарнику доделать дело…

– Предлагаешь бросить и идти дальше одному? – угрюмо спросил Буторин.

– Да не бросить! – разозлился Коган. – Ты пойми, что нельзя будет останавливаться. Все загубим же. Когда подразделение идет в атаку на врага, когда рядом падают твои товарищи, с которыми ты еще вчера из одного котелка хлебал, не останавливаются, слюни не распускают, а рвутся вперед, мстить, победить рвутся, иначе все жертвы напрасны!

– Ты чего разорался? – осведомился Буторин. – Нервный какой-то стал. Ты не переживай, я брошу тебя. А хочешь, даже пристрелю, чтобы ты не мучился.

– Хорошо, – тихо ответил Коган и замолчал.

Буторин тоже молчал, поглядывая на светящуюся стрелку, которая неохотно ползла по циферблату его наручных часов. Вот цинично пошутили, выговорились, и стало легче на душе. Обычная мужская перепалка: беззлобная, насмешливая. И, главное, никто из них так не думал. Виктор вспомнил, как совсем недавно они на катере прикрывали отход Шелестова. Вот так же рядом с Коганом. И, между прочим, оба готовы были умереть, понимали, что не хватит ни боеприпасов, ни скорости, чтобы оторваться от немцев. Хорошо, что тогда подоспел советский «морской охотник», а то бы крышка обоим. А что касается вопроса, бросать или не бросать напарника, тут и обсуждать нечего. Все от ситуации зависит! В одной ситуации это называется «бросить» друга, а в другой… Да, один жертвует собой, чтобы другой дошел. Их сейчас двое, и кто-то должен обязательно дойти.

В небо взвилась зеленая ракета, потом двойная красная. Все, кончилось время размышлять и разговоры разговаривать!

– Пошли! – громко приказал лейтенант стрелкового подразделения, лежавший неподалеку.

Теперь все зависело от везения и от того, как сработают те, кто обеспечивал переход группы. Впереди виднелись на белом снегу черные вешки. Это саперы проложили для них коридор. С интервалом метров в пять бойцы лежали вдоль промеренной ими тропы, чтобы Буторин и Коган не ошиблись и не сошли в сторону.

Тут же где-то неподалеку начали грохотать орудийные выстрелы. Били гаубицы с закрытых позиций. Тяжелые снаряды с шелестом проносились высоко над головой, а потом рвались на немецких позициях. Передний край фашистов затянуло дымом и снежной пылью. Справа и слева открыли огонь минометные батареи. Их цель была – самый передний край, боевое охранение вражеской обороны.

Буторин бежал первым. Вот и отметка номер три – расщепленное дерево на краю промоины в каменистой почве. Вниз спускаться нельзя, там наверняка установлены противопехотные мины. Но вот вдоль верхней кромки промоины пройти можно. За это ее и выбрали частью маршрута. Коган упал рядом и, зачерпнув ладонью горсть снега, вытер потное лицо. Сплошной линии обороны здесь у немцев не было. Только опорные пункты и узлы противотанковой обороны в трех местах. Сложный рельеф делал этот участок крайне неудобным для наступления. И немцы его не опасались. Южнее оборону держала финская часть, вдоль берега – редкие противокорабельные батареи, несколько рядов заграждений из колючей проволоки и патрульные катера.

Под прикрытием артналета вполне можно было вдвоем просочиться сквозь передовую немцев. Сложный рельеф, плохая видимость да еще взрывы. Конечно, для полноценной атаки такого налета маловато, но двоих прикрыть можно.

Кивнув Когану, чтобы тот отдышался, Буторин пошел по краю промоины первым. Осторожно ступая немецкими горными ботинками с рифленой подошвой по камням, он придерживался за ветки кривых деревьев, за длинные плети кустарника. Коган, держа трофейный «шмайсер» двумя руками, посматривал по сторонам и только периодически морщился от разрывов снарядов.

Надо спешить. Артподготовка будет длиться всего два часа, а путь неблизкий. За это время придется миновать две полосы обороны, обойти расположение тыловых подразделений и углубиться в глухие непроходимые районы северной части Норвегии на несколько километров.

Буторин добрался до противоположной части промоины и упал в снег. Бросив быстрый взгляд назад и убедившись, что Коган двинулся по его следам, он положил перед собой автомат и стал наблюдать. Сейчас им предстояло пройти самый опасный участок. Тут могли быть мины, о которых не знали наблюдатели стрелковой части, здесь немцы более внимательно осматривают территорию, опасаясь советских разведывательно-диверсионных групп, которые могли прийти в поисках «языка».

Коган рухнул рядом, зло сплюнул и жестом показал на наручные часы. Да, они с Буториным отставали от графика. Нужно двигаться быстрее. А впереди участок, который сейчас обрабатывают советские минометы. До этого участка всего сто метров. Бежать туда раньше времени – верный шанс угодить под свои же мины. Опоздают после окончания обстрела, и тогда немцы высунутся из своих окопов и блиндажей и могут заметить двух неизвестных между своими опорными пунктами. Между прочим, в этой ситуации диверсантам будет уже не выбраться к своим. Их прижмут огнем и постараются взять живыми. Боеприпасов с собой мало. Цель – не вести активные боевые действия в полосе обороны фашистов, а налегке преодолеть ее.

– Слушай, Борис, – пытаясь перекричать звуки разрывов, заговорил Буторин. Он стащил с руки трехпалую армейскую рукавицу и извлек из-за пазухи сложенную в несколько раз топографическую карту. – Надо менять план. Там, в тылу, он казался удачным, а теперь меня берут сомнения. Проскочим вот этот трехсотметровый каменистый участок и дальше давай пойдем напрямик через лес.

– Зачем? Чем он тебе так интересен? – наклонившись к товарищу, прокричал Коган.

– Тем, что он лес. Ты посмотри, какая здесь земля. Камни, скальные выходы, корявые деревья. Дикий лес из страшной детской сказки! Естественно, что опушки леса будут под особым наблюдением немцев, как и открытые участки. В лесу или есть боевое охранение, или нет. Думаю, что его там нет. Это вторая линия, не будет там такого плотного нагромождения позиций. Пройдя через лес, мы сэкономим чуть ли не час времени. Там дальше можно двигаться быстрее. А потом наши по плану перенесут огонь на два участка второй линии подальше отсюда, для имитации флангового прорыва. Немцы все внимание сосредоточат на тех опасных участках. И у нас будет возможность не торопиться, не спешить, а спокойно пройти тот отрезок.

– Опушку с юго-запада прикрывает густой кустарник, – с сомнением покачал головой Коган. – Может, старой утвержденной дорогой надежнее?

– А ты посмотри вон туда, на кустарник, – показал вперед Виктор. – Тоже юго-западная сторона. Ветром сдуло весь снег, и теперь не кустарник, а решето. Направление ветра изменилось!

– Глазастый какой, – усмехнулся напарник. – Ладно, согласен. Сколько у нас времени до смены направления минометного удара?

– Четыре минуты, – бросив взгляд на часы, ответил Буторин. – Готовимся к броску, а потом углубляемся в лес.

Разрывы вдруг прекратились, но в воздухе еще стоял сизый дым от сгоревшей взрывчатки и летали хлопья потревоженного снега. Снова взрывы, но теперь они вспыхивали значительно правее и левее маршрута.

Буторин и Коган бежали, низко пригибаясь. Они падали в любую ямку или воронку, которая встречалась им на пути. Быстро осматривались по сторонам и тут же мчались к следующему укрытию. Самый опасный участок преодолен. Они лежали на снегу за крайними деревьями, прикрытые хвойными ветками, и дышали, отплевываясь и откашливаясь.

Лес был не больше полутора километров в том направлении, которым следовали идти. Действительно, здесь можно было не опасаться, что тебя увидят со стороны немецких позиций. Густая хвоя, искривленные стволы низких сосенок и обилие острых и безобразных камней, выпиравших из снега страшными зубьями сказочных драконов. Идти можно было быстро, но все же соблюдая определенную осторожность. Часто под снегом попадались скользкие камни. Запросто можно получить вывих или перелом.

Маскировочные костюмы уже перестали быть белыми, но на этом участке чистого снега как раз было мало. Обилие камней и деревьев да еще воронки от недавних разрывов.

Обменявшись взглядами, подтверждавшими готовность, Буторин и Коган поднялись и двинулись вперед. Шли друг за другом, как много раз делали на тренировках. Буторин шел первым и контролировал направление вперед и налево. Коган шел за ним, держа под контролем направление направо и назад. Радовало то, что здесь, в лесу, не было следов людей: ни отпечатков подошв, ни лыжни, ни кострищ или поломанных веток.

Осталось всего метров двести до северной опушки этого леска. Осмотреться, спуститься к руслу речушки и вдоль высокого северного берега уйти к месту встречи со связником. Там, в глухом лесу, нужно будет сделать шалаш и ждать. Как делать такие укрытия, как разводить в них огонь, чтобы ни его отблески, ни дым не выдавали тебя, их научили еще в Ленинграде.

– Хальт! – раздался гортанный возглас.

Немец в белой куртке с эмблемой егерей на рукаве, показался из-за деревьев. И тут же рядом с ним вырос второй, потом офицер с кобурой на левом боку. Они вышли свободно, почти без опаски, видимо, приняв двоих незнакомцев за своих. Откуда тут взяться русским, и уж тем более норвежским партизанам?

Времени на размышление не было совсем. Все решали секунды, даже доли секунд, мгновенная реакция, опыт и интуиция. Не останавливаясь, от живота Буторин дал длинную очередь на половину рожка. Один из солдат повалился в снег как подкошенный, офицер схватился за плечо, второй солдат быстро отпрянул назад. Подняв автомат на уровень глаз, Виктор дал вторую длинную очередь теперь уже более прицельно. И свалил еще одного немца.

Куда делся офицер, он не заметил. Толкая Когана плечом вправо, за камни, он коротко бросил:

– Беги к реке, я прикрою!

– Давай вместе! – зло оскалился Борис, бешено выпучив свои и без того большие глаза.

– Не дури! – заорал на него Буторин. – Встречаемся на месте!

Отсоединив пустой рожок автомата, он бросил его в снег и тут же вставил другой. Теперь Виктор отвел назад металлический приклад немецкого автомата и, прижимая его к плечу, поводил стволом, прислушиваясь к топоту ног своего напарника. Ага, спрыгнул вниз! Хорошо, а то у меня тут сейчас будет жарковато. Не думаю, что их здесь трое. Хотя вполне может быть и трое, да еще с рацией. Нет, не может, не надо тешить себя пустыми надеждами, опомнился Виктор. У немцев так не полагается. Если пост из двух солдат, то старший уж никак не офицер. Если старший – офицер, то это подразделение не меньше взвода. Но тогда мне тут крышка!

Сзади послышались голоса и хруст снега. Буторин мгновенно развернулся всем корпусом, не отрывая приклада от плеча. Два немца выскочили на открытое пространство, но он успел выстрелить первым, свалив одного из них. Второй умело упал в снег и, не глядя, дал очередь. Пули с визгом ударились о камни над головой Буторина. Пригибаясь, он перекатился через голову и, вскочив на ноги, бросился бежать к опушке леса. Чем дольше он бегает по лесу, тем дольше фрицы не догадаются, что второй ушел вниз берегом реки.

Он услышал звук мотора после того, как догадался о наличии машины. Наверное, мозг первым делом отреагировал на запах бензина. Не снимая пальцев с пистолетной рукоятки автомата, Буторин левой рукой вытащил из кармана гранату. Разогнув усики предохранительной чеки, он, зацепив кольцо за мушку автомата, выдернул его и бросил гранату за камни. Прогремел взрыв! Виктор вскочил на ноги и прыгнул вперед прямо в дым, слыша вопли раненых. Три очереди по движущимся силуэтам, которых он в дыму не успел разглядеть, ударом ноги Буторин свалил какого-то из солдат и добил короткой, в два патрона, очередью.

Машина была! Грузовик с заведенным двигателем и распахнутой водительской дверцей. Отбросив пустой автомат, Буторин выхватил еще две гранаты и бросил их не глядя вправо и влево от себя, упав на снег. Разжав пальцы мертвого немца, он взял его автомат и одним прыжком вскочил в кабину машины.

Со скрежетом включилась первая передача, педаль вдавилась в пол, и грузовик, взревев двигателем, покатился под горку. Стекло за спиной Буторина разлетелось вдребезги от пули. Еще две пробили железо кабины возле его плеча. Только не в мотор, только не в бензобак! Впереди выскочил какой-то солдат в шинели, но Виктор высунул ствол автомат и нажал на спуск. Немец тут же исчез, а машина запрыгала по камням. Буторин резко повернул руль и выехал на накатанную снежную дорогу. Судя по карте, которую он помнил наизусть, километрах в десяти отсюда будет поселок, в котором неизбежно находится хотя бы небольшой вражеский гарнизон. Значит, надо что-то придумать. Там его точно будут ждать. Шуму было много, вся округа знает, что на краю леса был бой.

Глава 5

Бежать Коган больше не мог. Ноги уже не слушались, к ним как будто привязали пудовые гири. И сердце колотилось в груди так, что готово было выскочить наружу. Он выбрался из речной долины и шел теперь по лесу среди высоких ровных северных сосен. Автомат болтался у него на груди и при каждом постороннем звуке рука сама хваталась за оружие.

Борис думал о своем напарнике. «Кто нас за язык тянул обсуждать это перед заданием, – раздраженно металась в его голове скверная мысль. – Надо же, бросить не бросить товарища в бою! Как пацаны рассуждали, ей-богу! Ну вот бросил, что дальше? Кто-то должен был прикрывать отход, ведь случайно нарвались на фрицев. Ничего, и я мог оказаться в его положении, и он мог в моем оказаться. И думал бы тоже сейчас о том же самом. Ничего, Виктор выберется. Что я, не знаю его, что ли? Сколько уже вместе дел провернули!»

Людей впереди Борис увидел метров за двести. Было понятно, что и они его увидели. Прятаться смысла не было. Негде здесь прятаться, да и не выглядели эти норвежцы опасными. Хотя кто знает, что у человека за душой. Порой прямо в глаза смотришь человеку, а понять его не можешь. Хотя за много лет работы следователем Особого отдела НКВД Коган научился читать и по глазам, и по другим признакам. Но чтобы человека понять, надо с ним заговорить. «Много я с ними наговорю?» – усмехнулся про себя Борис, нащупывая в кармане блокнот с несколькими ходовыми фразами на норвежском языке, которыми их снабдили. В его положении шарахаться от каждого встречного глупо. Так можно вообще никуда не дойти. А если это партизаны, если они его за фашистского шпиона примут? Могут и пристрелить.

«Рисковать так рисковать», – бодро подумал Коган и двинулся к людям.

Он шел и рассматривал незнакомцев. Четверо. Двоим лет по пятьдесят примерно, двое помоложе, лет по сорок. Одеты характерно для этих мест. Нельзя с уверенностью сказать ничего об их профессии. Ясно, что не городские жители, что не из легковой машины вышли подышать свежим воздухом, чтобы потом снова вернуться в город и засесть за бумаги в своей конторе. Теплые ботинки, куртки, меховые шапки. Один, высокий, покуривает трубку. Рядом с ним человек с нервными движениями. Что-то пытается втолковать, в чем-то убедить. И головой кивает на него, на Когана.

«Интересно, что они думают обо мне?»

Коган поправил автомат на ремне. Одет он был примерно так же, как и эти люди. Свой белый рваный маскировочный костюм он утопил в реке. С автоматом Борис расставаться пока не решился. Может, и зря, а может, еще и пригодится. Вот сейчас все и решится.

– Гу квелль! – старательно выговаривая норвежские слова, поздоровался Коган и широко улыбнулся, демонстрируя свои миролюбивые намерения. – Вурдан гор де?[4]

Лица норвежцев оставались каменными, только тот, что с трубкой, смотрел на него с каким-то странным интересом. Впрочем, двое сунули руки в карманы курток. Там вполне могли оказаться пистолеты, но отступать назад уже было поздно. Неизвестно, что с Буториным. Может быть, фашисты уже идут по следу самого Когана. С собаками, например.

Виновато улыбнувшись, Борис поправил автомат и снова заговорил, подглядывая в свой блокнот:

– Арь дэ ну́ен сом сна́ккерь рю́ссиск харь? Яй арь рюссиск. Кан дю йелпе мей?[5] – чуть помедлив, он добавил вполголоса: – Хотя, если бы я признался, что еврей, вы бы все равно не поняли.

Норвежцы переглянулись. Как показалось Когану, они выжидающе смотрели на того, длинного, с трубкой. Он наконец вытащил мундштук изо рта, постучал трубкой по каблуку своего ботинка и не спеша спрятал ее в карман.

– Вам повезло, из всех нас я немного говорю по-русски, – сказал он довольно чисто, но с сильным акцентом.

– Кто вы такой? Вы сказали, русский. Но вы с оружием. Вы диверсант, разведчик? Вас забросили в тыл с парашютом?

– Как я сюда попал, большого значения не имеет. И если я вас не знаю и не могу вам доверять, то и вы находитесь в таком же положении. – Коган поперхнулся, злясь на себя, что разговаривает такими заумными словами с человеком, который плохо говорит по-русски и примерно так же понимает русскую речь. Но длинный, кажется, понял.

– А на что вы рассчитывали, подходя вот так к незнакомым людям в оккупированной Германией стране? Да еще с немецким автоматом.

– Думаю, что у этих двоих, – Коган кивнул на норвежцев, все еще державших руки в карманах, – тоже могут оказаться немецкие пистолеты, а не японские и не французские. А рассчитывал я, как и любой нормальный человек, на патриотизм норвежцев, которые не оставят борьбы с врагом, растоптавшим их родину. Общий враг часто делает людей друзьями. Хотя бы на время общей борьбы.

Человек, стоявший рядом с длинным, что-то быстро заговорил по-норвежски. Глаза его забегали, он нервно закивал в сторону Бориса. Длинный спокойно выслушал его, и когда собеседник замолчал, снова обратился к Когану:

– А вот мои норвежские друзья не согласны с тем, что вам можно доверять. И знаете почему? Именно потому, что их родина оккупирована врагом. Проще вас пристрелить и снять этим все проблемы. Ведь они могут быть, если вас оставить в живых, а потом проверять. А потом столкнуться с ситуацией, когда вы окажетесь нацистским агентом. Зачем им все это?

– Слушайте, а ведь вы англичанин? – догадался Коган.

– Не вижу смысла от вас это скрывать, – пожал плечами незнакомец. Вашей участи это никак не облегчит. Отдайте автомат. Мы поговорим с вами, но уже не здесь.

– Да ради бога. – Борис с готовностью снял автомат с плеча и бросил к ногам норвежцев. – Там осталось два патрона. Последнюю гранату я бросил в фашистов еще утром. Пистолет я нечаянно утопил в реке. Дело не в оружии, мистер союзник, а в том, что если бы мы все делали так, как нам удобнее, и старались избежать впоследствии проблем, то мировая политика зашла бы в тупик. Мы тоже могли бы поступить проще, но есть другое решение, и вот я здесь. И мне нужна помощь борцов норвежского Сопротивления. Поговорить? Ведите меня куда хотите, но давайте поговорим о деле!

Франц Ветцлер подошел к камину, взял коробок спичек с полки и замер, задумчиво глядя на огонь. Два офицера СД, прибывшие только что и доложившие, что следов Клауса Венге так и не найдено, выжидающе смотрели на своего шефа.

Ветцлер закурил, с наслаждением, затянувшись, и бросил спичку в камин.

– Это невозможно, – медленно проговори он. – Этого просто не может быть.

– Простите, оберштурмбаннфюрер, – Деннис Хофман отставил в сторону чашку с кофе. – Но, может быть, не верна изначальная установка? А если Венге вообще не добрался до Швеции или Норвегии. Он мог сто раз утонуть в проливах Эресунн или Скагеррак. Там десятками тонут рыбацкие суда в это время года, судно могла потопить британская подлодка. Да там вообще черт знает что могло случиться.

– Вот как? – Ветцлер обернулся к молодому офицеру и презрительно прищурился. Свет в комнате мигнул, на какое-то мгновение погасли и снова загорелись лампочки под потолком и в светильнике на стене. – А вы уверены, Хофман, что он утонул? А если нет? А что, если он благополучно добрался до берега? А мы сейчас, по вашему мнению, бессильно разведем руками?

– Прошу простить, оберштурмбаннфюрер, – смутился офицер. – Я не предлагал отказываться от дальнейших розысков. Я просто хотел отметить, что у нас нет уверенности, что Венге именно в Скандинавии.

– Полной уверенности нет, – сдерживая негодование, подтвердил Ветцлер. – Но в других странах его ищут другие наши люди. А нам с вами искать его здесь, в Норвегии. Мне все это нужно вам объяснять?

Гауптштурмфюрер опустил голову, не зная, как оправдаться. Молодость и горячность сыграли с ним глупую шутку. Если Ветцлер напишет рапорт, в котором изложит свое мнение о деловых качествах Хофмана, то карьера его в гестапо закончится очень быстро. В лучшем случае его ждет Восточный фронт.

Второй помощник Ветцлера – рыжий мордатый штурмбаннфюрер Йенс Раске молча стряхивал с лацкана своего гражданского пиджака сигаретный пепел и старательно делал вид, что его эти сложности не интересуют. Он добросовестно отрабатывал то, что ему было поручено, и не умничал перед начальством.

Ветцлер снова глубоко затянулся сигаретой и продолжил:

– Этому мерзавцу-ученому помогли покинуть рейх. В этом сомнений нет. Сам бы он не смог пройти через проверочные посты, через пограничников, мимо нашей агентуры. Мы отработали все его связи в Норвегии, но результата пока нет. Но у нас есть одна важная зацепка, господа. Искать Венге будем не только мы. Его будут искать и американцы, и англичане, и русские. Почему? Да потому что информация о нашем урановом проекте уже просочилась к врагу. Предатели и хлюпики-ученые не умеют держать язык за зубами. Да и до 39-го года они встречались с зарубежными коллегами и болтали там о наших достижениях в этой области. Не надо быть большим знатоком, чтобы понять, что за эти годы немецкая наука продвинулась далеко вперед и в теории, и на практике. И след Венге ведет нас сюда, в Веморк, к заводу, где производится тяжелая вода, которая так нужна «Урановому проекту». И Венге будет там, где ему легче всего встретиться с врагами рейха. Нечего ему делать у шведов или у финнов.

Оберштурмбаннфюрер Ветцлер продолжал разглагольствовать на эту тему, но проговориться об истинных причинах поисков именно в Норвегии он не спешил. А причина была проста. И знало ее лишь руководство РСХА. Венге выследили два месяца назад и задержали именно в Норвегии. Лично Кальтенбруннер отдал приказ не возвращать ученого в Германию, а привлечь его к работе в Веморке. Никто сейчас не может рассказать, как немецкий ученый сумел обмануть охрану и своих кураторов из СД и сбежать прямо с завода. Сейчас Ветцлеру нужно было дать задание своим помощникам, настроить их на продолжение розыска, не возбудив у них подозрений, что шеф знает больше их.

– Хофман, что у вас по связям среди норвежских партизан из роты Линге?

– Там объявился какой-то англичанин. Многие его видели, но в контакт он вступает лишь с руководителями. Есть подозрение, что англичанин курирует подготовку какой-то операции. Мне никак не удается подобраться близко к руководителям, заслать им туда своего агента. Они очень подозрительны, эти норвежцы.

– Англичанин? Это хорошо, – кивнул Ветцлер, который прекрасно знал о том, что к партизанам прибыл представитель британского Управления специальных операций. Но Хофман молодец. Он вышел самостоятельно на Гилберта. Не наломал бы дров гауптштурмфюрер со своей горячностью. – У вас что, Раске?

– У меня есть сведения, что партизаны на севере ждут «гостей». Поскольку их готовили в Советском Союзе, то можно подозревать, что придут как раз советские разведчики. Нам удалось блокировать партизанскую группу, которая устроила диверсию на побережье, но они чудом выскользнули из западни. Я полагаю, что не стоит сейчас активизироваться. Пусть они дождутся «гостя», потом нам легче будет взять его.

– Разумно, – согласился Ветцлер. – Подготовьте мне отчет завтра к вечеру со ссылкой на ваши источники. Я буду докладывать в Берлин, и мне понадобятся факты, а не домыслы.

Обсудив дальнейшую тактику розыска, работу с агентурой, оберштурмбаннфюрер отпустил помощников. Он снова подошел к камину, закурил и, облокотившись о каминную полку, стал смотреть на огонь, периодически глубоко затягиваясь сигаретой.

Что-то странное происходит вокруг этого Венге. Несколько человек на заводе арестованы, включая двух немецких специалистов. Все, кто реально мог что-то знать, кто просто обязан был оказаться свидетелем побега ученого с территории завода, в своих показаниях ничего ценного не сообщили. А ведь ко многим из них применялись довольно жесткие способы допроса.

Венге не мог просто испариться, он не умеет ходить сквозь стены, не умеет летать по воздуху. Но ученый исчез с завода, и никаких версий в настоящий момент у Ветцлера не было. Чертовщина какая, но вот как раз в мистику оберштурмбаннфюрер и не верил. Но если нельзя пойти по следу исчезнувшего ученого, то можно устроить в некотором роде засаду, которая позволит отследить тех, кто придет к Венге от русских или от англичан и американцев. А уж они будут знать, где он, у них будут способы узнать это. И тогда они, сами того не зная, выведут на Венге гестапо.

«Мы все время опаздывали, – думал Ветцлер. – Мы опоздали с началом «Уранового проекта», слишком поздно оценили идеи ученых в этой области, слишком поздно оценили практическую пользу. Мы опоздали с этим заводом и оккупацией Норвегии. Французы успели вывести из Веморка весь запас тяжелой воды. А хранилось ее на заводе чуть ли не тонна. Чтобы произвести такое количество снова, нужно время, много времени, потому что это процесс небыстрый. Хорошо, что хоть завод надежно защищен, среди партизан этого района работает агентура гестапо. Кажется, угрозы нет. Теперь бы найти Венге, и тогда можно вздохнуть свободнее».

Англичанин сидел напротив, закинув ногу на ногу и покачивал носком коричневого ботинка с высокой шнуровкой. Коган наслаждался сухим бельем, которое ему дали норвежцы, и чашкой горячего чая с добавлением каких-то трав и меда.

– Вы говорите достаточно убедительно, – старательно выговаривая русские слова, кивнул англичанин. – Но нам нужны веские доказательства того, что вам можно полностью доверять.

– Во-первых, – хмыкнул Коган, – где я вам возьму вот прямо сейчас такие доказательства? Мы не готовились к встрече с вами. А во‐вторых, что означает в ваших словах «нам нужны веские доказательства»? Вы руководитель местной ячейки Сопротивления? Вы не норвежец. Я думаю, у норвежцев есть свой командир, который вправе принять решение.

– Не обольщайтесь, – улыбнулся англичанин, – среди норвежцев разногласия. Есть мнение, что вас нужно расстрелять.

– Хорошо. – Борис отставил чашку и сложил руки на груди. – Я понял, вы их куратор из Англии. Вы, видимо, представитель Управления специальных операций. И к вашему мнению они прислушиваются. Скажите мне, чем, каким поступком и какими действиями я могу заслужить доверие у вас и у норвежских партизан. Сплясать вам «барыню», спеть «калинку-малинку», сыграть на балалайке?

– Вы хорошо держитесь, – одобрительно заметил англичанин.

Но договорить он не успел. В комнату вошли двое. Один, нервный тип, который не понравился Когану еще в момент первой встречи, и коренастый мужчина с обветренным лицом и густой с проседью бородой. Мужчина сел рядом с англичанином и положил ладони на колени. Он смотрел прямо и твердо. «Моряк или рыбак, – подумал, глядя на него, Борис. – Человек, который умеет принимать решения».

– Меня зовут Альвисс Баккен, – с ужасным акцентом заявил мужчина. – Я много плавал до войны, ходил на разных судах с русскими. Я знаю русских. Мы не пощадим врага и предателя. Но мы всегда протянем руку дружбы русскому, если он разделяет нашу ненависть к нацистам и готов к борьбе вместе с нами.

– Как я могу доказать вам, что я друг? – спросил Коган. – Только не требуйте от меня предательства своей Родины и своих товарищей. Это ведь и ваши законы, законы любых патриотов.

– Мы не будем требовать от тебя каких-то сведений, – отрезал Баккен. – Нам это не нужно. Если ты друг, мы поможем тебе. Но ты сначала докажешь, что ты друг. А для этого ты пойдешь с нами. И будешь сражаться с нацистами в открытом бою. Если ты струсишь или мы поймем, что ты предатель, тебя убьют. Ты согласен?

– Согласен, – кивнул Коган. – Вы хотите узнать, буду ли я убивать фашистов? Буду! Можете меня называть Борис.

Это было приемлемым решением. Лишь бы норвежцы не оказались дилетантами и не втянули Когана в провальную, бестолковую и опасную операцию, где погибнет много патриотов, а потом уже не докажешь, что ты белый и пушистый. Но присутствие англичанина давало определенные надежды, что операции партизан все же планируются по всем правилам современной диверсионной науки.

«Если они мне поверят, то на черта мне их доверие! Пусть помогут Виктора разыскать, узнать, прорвался он или погиб».

Приняв такое решение, Коган успокоился. Теперь все предельно ясно и никаких заумных сложностей. Просто пойти с ними и немного повоевать. Плевать, что у них за операция. Главное, получить оружие и добросовестно перебить несколько гитлеровцев. Сейчас Борису даже хотелось пострелять, хотелось убивать фашистов – столько злости накопилось внутри, что сдержать ее было трудно.

К полярной ночи привыкнуть трудно. С первого дня как группа прибыла в Мурманск, Коган чувствовал непреодолимое желание зевать. Он боролся с сонливостью постоянно. Правда, сейчас, когда события становились все более напряженными, сонливость уменьшилась.

Не оставляло ощущение, что вот-вот начнется рассвет. И это ожидание становилось навязчивым. Здесь, за полярным кругом в Северной Норвегии, солнце вообще не поднималось зимой над горизонтом, даже небо не освещалось, как это можно было видеть чуть южнее. Только теперь, побывав в северных широтах, Борис понял, почему во многих квартирах на окнах очень плотные занавески. Летом это позволяет хоть как-то затемнить помещение, чтобы низкое незаходящее солнце не мешало спать по ночам.

Судя по всему, группа партизан Баккена прибыла сюда совсем недавно. Раньше они базировались намного южнее – в районе Тронхейма и Мужеэна. Что являлось их целью, зачем они забрались так далеко на север, Коган не понимал до самого последнего момента.

Они шли несколько часов на лыжах с остановками. По примерному подсчету Бориса, они преодолели расстояние около сорока километров. Это был трудный путь по лесам и среди скал, когда приходилось то идти в гору, то скатываться и маневрировать между камнями. Наконец впереди, между деревьями, показалась ледяная гладь какого-то озера.

Командир остановил группу и велел отдыхать. Коган посматривал на партизан. Никто почти не разговаривал. То ли от волнения, то ли этого требовала жесткая дисциплина.

Продолговатая котловина протянулась с севера на юг километров на десять. К берегам подступали вековые сосны. И в тишине полярной ночи слышался какой-то неясный постоянный гул.

Альвисс Баккен жестом подозвал Когана и объявил:

– Мы на месте. Пойдем, сейчас ты узнаешь, что является нашей целью и почему.

Они около тридцати минут пробирались между деревьями, скользя и падая на заснеженных камнях. На высоком берегу Баккен приказал всем лечь и вместе с двумя помощниками и Коганом подполз к самому краю. Теперь стало понятно, что это аэродром. Скорее всего, запасной аэродром, но использовался он немцами постоянно. И был хорошо оснащен. А постоянный гул издавали дизельные генераторы, обеспечивающие аэродром электроэнергией.

– Смотри, – показал рукой Баккен. – Здесь базируются немецкие истребители, когда на побережье шторм. Отсюда или с побережья они взлетают для встречи своих бомбардировщиков и торпедоносцев, которые нападают на ваши конвои и охотятся за вашими подводными лодками. Они же патрулируют побережье, места стоянок немецких линкоров в этих водах. Если нанести серьезный урон аэродрому, если попытаться его уничтожить, то до самой весны немцы не смогут совершать свои налеты на корабли союзного флота, а мы сможем подготовить атаку на морскую базу немецких кораблей со стороны моря. Ты слышал про линкор «Тирпиц», Борис?

– Даже видел, – кивнул Коган. – Страшное дело!

– Теперь слушай и запоминай. Ты идешь со мной, будь все время рядом. Мы разделимся на три группы. Первая группа атакует и подожжет казармы охраны и технических специалистов. Они постараются какое-то время не выпускать оттуда никого, чтобы мы могли сделать свое дело. Вторая группа взорвет ледяную взлетную полосу в четырех местах, чтобы самолеты не смогли сесть, а те, что здесь стоят сейчас, не смогли взлететь.

– Мудро, – согласился Коган. – Лед не очень толстый. От таких взрывов нарушится прочность большого участка ледяного покрова. А что будем делать мы? Генераторы?

– Ты правильно понимаешь. Опытный человек, – одобрительно произнес командир. – Мы должны взорвать четыре генератора и поджечь все запасы горючего для них. Без электричества, без тепла им аэродром не запустить. К лету его нельзя будет использовать совсем. Так что мы выведем аэродром из строя почти на год. А за год многое может измениться в мире!

– Охрана? – спросил Коган, пропустив мимо ушей комплименты норвежца.

– Самая большая охрана возле жилых помещений и возле технических ангаров и генераторной станции. Сами самолеты почти не охраняются. Всего трое или четверо солдат ходят по полю да прожекторами освещают полосу. Мои люди наблюдали за аэродромом почти неделю.

– Сколько техников и охраны на аэродроме?

– Техников человек тридцать, еще с десяток энергетиков, кто обеспечивает работу систем аэродрома. И рота охраны. По нашим подсчетам, примерно сто двадцать человек. На посту одновременно находятся около тридцати человек. Смена часовых через каждые два часа.

– Слушай, Альвисс, – Коган повернулся к норвежцу и посмотрел на него как на ненормального. – Если бы не англичанин, если бы я не знал, что ты второй год партизанишь, я бы подумал, что ты авантюрист. Атаковать такой гарнизон группой в пятнадцать человек? После первых же выстрелов они поднимут по тревоге всех, кто может носить оружие, и вам не устоять. Шесть прожекторов, четыре вышки с пулеметами. Наверняка есть еще пулеметные точки, окопы как раз на случай отражения нападения.

– Есть! Ты правильно посчитал, – улыбнулся Баккен. – Только здесь не считать надо, а смотреть. Пурга была три дня назад. Видишь, намело сугробы? Теперь возьми бинокль и посмотри вон туда к дальнему лесочку. Там пулеметная точка, из бревен блиндаж сделан. В ста метрах перед пулеметом сугроб. Теперь ты понимаешь, что сектор обстрела у него в три раза меньше, чем надо. А еще два дня шел ледяной дождь. Ты видишь на вышках хоть одного пулеметчика? Нет, ступени обледенели. Туда не подняться. Ледяную корку на открытых участках присыпало снегом, на лыжах мы хорошо прошли, а вот деревянные ступени обледенели. Сначала надо молотком лед сбивать. А это работы на сутки. Этот аэродром в таком тылу, что здесь уже забыли, что война идет. И забыли, что норвежцы хорошо ходят на лыжах. А еще у меня есть хорошие стрелки. Шесть прожекторов? Меньше минуты, и не будет гореть ни один из них. Так что, Борис, наша земля, наша природа нам помогает.

Когда они вернулись к группе, почти все партизаны облачились в белые маскировочные костюмы. Баккен протянул Когану «шмайсер» и два подсумка с полными рожками. Из вещевого мешка он вытащил и подал ему четыре гранаты. Вся группа стояла и смотрела на командира и на русского. Недоверия в их глазах Борис не видел. Только сосредоточенность и решимость. Сейчас наверняка именно об этом неизвестном русском никто не думал. «И хорошо, – решил про себя Коган. – Пусть о деле думают, а уж я свое сделаю, как надо. Не доверяете вы мне? Ну-ну!»

Первые автоматные очереди послышались, когда Коган с командиром и еще двумя партизанами ползли к ограждению из колючей проволоки, опоясывающему небольшую площадку. Два деревянных сарая, по два генератора в каждом. Несколько двухсотлитровых бочек с дизельным топливом. Провода в мерзлый грунт и камни не закопаешь. Немцы все протянули по воздуху. И это сейчас было на руку партизанам. Завыла сирена, заметались прожектора по белому снегу. Коган в который уже раз порадовался, что зимняя ночь и снег – это намного лучше, чем ночь и непроглядная темень поздней осени, когда вообще ничего не видно, кроме вспышек выстрелов.

Двое немецких солдат выбежали откуда-то слева, срывая с плеч на ходу карабины. Борис повернулся на бок и двумя короткими очередями свалил обоих. Он успел заметить, как ползший неподалеку Альвисс Баккен одобрительно кивнул. Но тут же несколько пуль с визгом зарылись в снег правее него. Партизаны его группы тоже начали стрелять и перебежками приближаться к сараям с генераторами. Несколько раз луч прожектора скользнул по снегу и спинам атаковавших норвежцев, но тут же погас. Где-то бил пулемет длинными неэкономными очередями, грохнули несколько взрывов. То и дело щелкали винтовочные выстрелы и сухо стрекотали короткие очереди «шмайсеров».

Коган лежал и смотрел по сторонам, пока командир со своими ребятами резали проволоку. Они за минуту перебили охрану вокруг генераторных, и теперь был шанс оставить немцев без электроэнергии надолго. Где-то, совсем рядом, взревели автомобильные двигатели. Неподалеку от казарм тронулся с места и тут же встал грузовик. Он загорелся, ярко освещая все вокруг всполохами трепещущего пламени. Снова звук мотора, но теперь уже сзади. Коган обернулся и выругался: на полной скорости в их сторону летел колесный бронетранспортер. В верхней части открытого кузова за броневым щитком яркими вспышками сверкали пулеметные очереди.

Альвисс вскочил на ноги и тут же упал снова, пополз в сторону Когана. Но пулеметчик его, видимо, заметил, и несколько очередей прошли совсем рядом, фонтанчики запрыгали неподалеку от партизан. Неровности местности не позволяли немцу стрелять точно во время движения, он просто стрелял туда, где видел людей. Командиру было не поднять головы. Коган крикнул ему что было силы:

– Не двигайся! Я возьму его! Прикажи всем лежать!

Бронетранспортер шел мимо. Он двигался точно к генераторам. Коган, прикрывая свою группу, находился в двадцати метрах в стороне. Немцы его не могли видеть. А когда увидят, будет уже поздно что-то предпринять. Это решение созрело в голове почти мгновенно.

Борис вытащил из кармана две гранаты, выдернул предохранительную чеку из каждой и стал ждать. Вот бронетранспортер почти поравнялся с ним. Теперь вперед! Коган вскочил на ноги и побежал в сторону бронированной машины. Всего несколько секунд, чтобы сблизиться, чтобы бросок достиг цели. Взмах руки – и граната по пологой дуге полетела в сторону бронетранспортера. Снова взмах, и вторая граната полетела туда же. Есть! Борис закричал во все горло от избытка чувств. Обе его гранаты попали в открытый кузов бронетранспортера. Туда, где стоял пулеметчик, туда, где у его ног сидел водитель и командир машины. Две гранты в замкнутом пространстве – это чудовищная сила.

Взрыв, и яркое пламя вперемешку с сизым дымом и какими-то ошметками полетели вверх, еще один взрыв – бронетранспортер прокатился по инерции еще несколько метров, а потом у него заглох двигатель. Но пламени и черного дыма не появилось.

Коган решился на отчаянный шаг. Повесив автомат на шею, он побежал к подбитой машине, одним рывком взобрался на борт и успел бросить взгляд вниз. Трое убитых. На водительском сиденье орал и корчился немецкий солдат с окровавленной головой. Кажется, осколком гранаты ему сорвало кожу с лица. Коган короткой очередью добил раненого и схватился за пулемет. Цел, не пострадал. Поднатужившись, он вытащил его из крепления и перенес в заднюю часть кузова. Там он вставил его в заднюю турель и повел стволом по сторонам. Порядок!

На взлетной полосе вспух страшный взрыв, наполненный водой и осколками льда. Потом еще один белый столб поднялся вверх метрах в пятидесяти. Несколько пуль ударились в борт бронетранспортера. Только теперь Коган увидел бегущих в сторону генераторов немецких солдат. Их было много, человек двадцать. «Все правильно, – подумал Борис. – Без энергии им тут делать нечего, ясно, что все силы бросили именно сюда».

Он прижался щекой к деревянной накладке, прицелился и дал длинную очередь, чуть поведя стволом влево. Еще очередь, еще одна. Немцы попадали в снег и открыли ответный огонь, кто-то резко и визгливо выкрикивал команды. Может, командир сомневался, что в них стреляют партизаны? Может, он решил, что это немецкий солдат поливает их из пулемета, одурев от страха?

Осмотревшись по сторонам, Борис убедился, что коробки с пулеметными лентами на месте, где им и положено быть. Укреплены вдоль бортов. Он повернул ствол влево и несколькими очередями охладил пыл гитлеровцев, которые хотели обойти его сбоку. Снег – это вам не земля, в него не зароешься, не спрячешься. Коган стрелял короткими очередями, выбивая немцев из редкой цепи, фонтанчики от пуль прыгали между солдатами, настигая то одного, то другого. Еще немного, и фашисты стали отползать, а потом побежали. И только теперь Борис понял, что по его щеке течет кровь. Он повел плечом, потоптался ногами. Боли нет, не ранен. Бывает, что в пылу боя не заметишь, как тебя зацепило.

Каждая группа отходила своим маршрутом. Баккен осмотрел голову русского, дал ему в руку тампон, свернутый из бинта и велел держать так. До леса они добрались без происшествий.

Борис оглянулся. От сараев ничего не осталось, в небо поднимались несколько чадящих столбов, у основания которых трепетал и метался красный огонь. Горело дизельное топливо, растекаясь по снегу.

Буторин давно уже так не бегал. Нет, разумеется, когда они готовились к этой операции, им приходилось бегать по пересеченной местности. Но одно дело тренировка, а другое дело, когда тебя гонят уже третий час подряд, и ты не можешь перейти на шаг, восстановить дыхание, просто передохнуть. На машине, конечно, было легче, но дорог здесь мало, почти нет совсем. Устроить засаду, остановить его на грузовике могли в любую минуту. Пришлось разбить машину и попытаться сбросить ее со скалы, чтобы сбить немцев с толку. Пусть бы поискали его внизу. Так нет, не получилось. Дурацкая немецкая машина зацепилась колесом за край скалы и не пошла вниз, так и горела на склоне.

Вымотался Виктор основательно. Наконец ему удалось немного оторваться от гитлеровцев и взобраться на скалы. Здесь, наверху, почему-то почти не было снега. То ли сдувало его, то ли недавно прошли дожди и смыли весь снег. Все-таки теплое течение под боком, и частенько в Норвегии погода меняется в течение недели от сильных морозов до оттепелей. Буторин без сил упал на землю и лежал почти минуту, блаженно чувствуя, как ноют его ноги и плечи. Потом сел и посмотрел на пасмурное ночное небо, на снег внизу. Ему пришла в голову мысль, что именно в полярную ночь на темном фоне его белый маскировочный костюм будет хорошо виден. Еще одна попытка сбить врага со следа не помешает.

Бросив автомат, Виктор быстро стянул белые штаны и куртку. Оглядевшись вокруг, он подобрал несколько сухих веток. Сунув по одной палке в штанины, он другую просунул в рукава под прямым углом. Разорвав капюшон маскировочного костюма на полосы, он связал палки, чтобы они хоть немного держались под углом. Получилось подобие пугала, которое ставят на огороде. Главное, чтобы оно упало в такой вот позе с растопыренными «руками» и «ногами». Ночью не сразу разберешь, человек это или маскировка.

Удовлетворенно осмотрев конструкцию, Буторин скептически поморщился, затем сбросил ее со скалы вниз. Пролетев метров тридцать, «тело» удачно ударилось и повисло на небольшом каменном карнизе. Просто замечательно развевалась на ветру рваная штанина маскировочного костюма. Пустой автомат Виктор тоже бросил вниз. Незачем здесь наверху оставлять следы своего присутствия. Поправив пистолет за пазухой меховой куртки, он бодро зашагал вверх по склону, стараясь держаться за деревьями. Небольшой отдых пошел ему на пользу.

До места встречи со связником партизан недалеко от местечка Йювикбюгд оставались еще сутки. Судя по карте, Буторину надо было пройти километров тридцать. Не нравился ему один участок, но иного пути, кроме как через поселок Эрлангер, у него не было. Поселок был большой, он занимал широкую долину между отвесными скалами. Судя по всему, до войны здесь было текстильное производство и кожевенная мастерская. И около тысячи жителей.

Остановившись на краю леса и глядя вниз на долину, Буторин прикидывал, есть ли в поселке немецкий гарнизон. А может, там расположился отряд норвежских штурмовиков, которые служат немцам? Надо пройти поселок, но как? Всего три улицы, одно– и двухэтажные домики в чисто скандинавском стиле. Никаких заборов, хотя есть несколько стен, выложенных из необработанного камня, и два мосточка. Разглядеть в бинокль ночью поселок сложно, хорошо еще, что горит много окон и фонарей.

«Где сейчас Борис? – в который уже раз подумал Буторин. – Удалось ли ему уйти, пока я устраивал эту клоунаду с машиной? Должен был уйти, время у него было, достаточно времени. Эх, Коган, Коган! Расстроишь ты меня, если беда с тобой случится! Ладно. – Буторин снял вязаную шапочку и провел рукой по седому ежику волос. – Не время в терзаниях метаться, дело надо делать. На кону большие ставки, как говорят картежники».

Городок встретил русского разведчика странной тишиной. Буторин привык к русским вечерам в населенных пунктах. До войны частенько музыка лилась из окон. А уж собаки так вообще никого молча не пропускали, а то и с другим концом села перелаивались. Вечер – это собачий лай и звезды на небе, И запах берез. А тут…

Буторин замер на месте, потом сделал шаг в сторону и прижался спиной к ледяным камням какого-то здания. Так и есть, впереди шел человек и тоже старался не показываться на освещенных окнами участках улиц.

«Это еще кто? Может, Коган? Нет, мелковат этот тип для Бориса. Черт, только бы не гестапо. Хотя опасаться надо тех, кто за мной идет, а не тех, кто передо мной. – Виктора стал охватывать азарт. – Кто этот человек и чего он прячется? Вроде и немцев не видать вокруг, да и откуда им в таких маленьких городках быть?»

И тут Буторин понял, что потерял неизвестного из вида. Это было неприятно. А если этот человек заметил, что за ним кто-то крадется, и теперь сам караулит преследователя?

Тихо выругавшись, Виктор вытащил из-за пазухи пистолет и взвел курок. Теперь он шел очень медленно, прижимаясь к стенам домов и подныривая под окна, из которых падал свет. Он прошел метров тридцать, когда впереди послышались голоса, а потом мелькнул луч фонарика.

«Вляпался!»

Виктор осмотрелся по сторонам. Спрятаться некуда, назад идти поздно. А голоса, которые он слышал, явно приближались. Буторин уловил несколько немецких слов. Слева – стена высотой в два метра. А что за ней? Не важно, пусть даже пруд или ручей. Все лучше, чем попадаться немцам вот так бездарно.

Буторин шагнул в темноту и тут же увидел большие напряженные глаза. Они смотрели на него не со страхом, а выжидающе. Или даже немного угрожающе. Это была девушка, точнее, молодая женщина в больших ботинках на толстой подошве, в шерстяной юбке и куртке на меху. На голове вязаная шапочка.

Девушка бросила взгляд на незнакомца, потом в сторону улицы, откуда все громче слышались голоса.

Буторин мгновенно принял решение. Не важно, кто она, но в ее планы, кажется, тоже не входит встреча с немецким патрулем. Он махнул рукой и подошел к стене. Женщина смотрела выжидающе. Буторин изобразил руками, как он подсаживает человека наверх, на стену. Девушка снова глянула в сторону улицы и подошла к нему. Она оказалась не такой уж и легкой. Нехрупкая и довольно сильная. Когда Буторин подсадил ее наверх, она ухватилась руками за край стены и быстро подтянулась. Виктор подтянулся следом, перекинул ногу и оседлал каменную кладку. За стеной был пустырь, уходивший к склону, откуда начинался лес.

Спрыгнув вниз, он прижал палец к губам – универсальный жест, означающий молчание. Девушка согласно кивнула и замерла рядом, прислушиваясь. Голоса постепенно удалялись. Наконец все стихло.

Буторин улыбнулся девушке и подмигнул. Она молча кивнула ему, чуть шевельнув губами в слабой улыбке, и пошла вдоль стены. Виктор смотрел ей вслед. Кто она такая, почему боится немцев? Хотя кто их не боится? Беззащитные люди! Конечно, боится. «И ведь не поговоришь и имени не спросишь, – с сожалением подумал Виктор. – Ну, может, оно и к лучшему».

Еще раз прислушавшись, он торопливо пошел по склону вверх, сливаясь с деревьями. Завтра в середине дня ему нужно быть на месте встречи. А до этого хотелось бы осмотреться, понять ситуацию.

Глава 6

– Ну, давай выбираться. – Шелестов посмотрел вверх, где над головой образовалась проталина, в которую выходил дым. – Кажется, там давно все стихло. Трудно будет без лыж. Снегу навалило, я думаю, по колено.

Забитый снегом проход расчищали руками, толстыми ветками, отгребали в сторону ногами. Оказалось, что проход был забит чуть ли не на метр снегом. Около часа они с Сосновским работали, и когда последние комья рыхлого снега выпали им под ноги и в лицо ударило солнце, Шелестов облегченно вздохнул.

– Командир! – резко выкрикнул Сосновский и отшатнулся назад.

– Спокойно, Миша, спокойно. – Шелестов вытер о штаны мокрые руки и сунул их в карманы.

Норвежцев было шестеро, и все они были вооружены «шмайсерами» и финскими «суоми» с барабанными магазинами. Так попасться было очень глупо, но ситуация безвыходная. Случайность – и ничего больше. И никакого оружия, кроме ножей.

Один из норвежцев сказал что-то угрожающее, но его остановил другой, помоложе. Шелестов повернул голову и, не упуская норвежцев из поля зрения, сказал:

– Миша, а поговори-ка с ними по-немецки.

– Чтобы нас точно за немцев приняли? – проворчал Сосновский. – Так по-дурацки получилось.

– Эй, – позвал моложавый норвежец. – Вы русские?

Говорил он с ужасным акцентом, но ясно, что понимал русскую речь. По крайней мере, можно было договориться. Был шанс, что их не пристрелят сразу.

– Русские, – кивнул Шелестов. – А ты говоришь по-русски?

– Очень плохо, – покачал норвежец головой. – Знаю несколько слов.

– А по-немецки понимаешь? – осведомился Сосновский на чистом и правильном немецком.

Норвежцы дружно вскинули свое оружие. Шелестов предостерегающе поднял обе руки. Хотя, если люди при звуке немецкой речи хватаются за оружие, это хороший знак. Значит, они немцев, мягко говоря, недолюбливают.

Сосновский вышел вперед и, глядя норвежцам в глаза, переводя взгляд с одного на другого, заговорил по-немецки. Он говорил и видел, что его почти все понимают.

– Вы подозреваете, что мы немцы? – говорил он. – А зачем немцам прятаться и переодеваться? Они и так ведут себя в вашей стране как хозяева. Открыто! Где ваша армия, где фронт, где ваши солдаты? Гордые норвежцы, викинги! Скажите мне, когда русские были вам врагами? Наша страна обливается кровью, но мы стоим, мы сражаемся, мы бьем врага. И к вам пришли не как враги, мы пришли как друзья, пришли за помощью. Почему мы здесь, в этой пещере? Да потому, что неудачно высадились с лодки, утопили снаряжение и оружие. Вы патриоты, вы боретесь с нацистами? Так помогите нам! Помогите нам добраться до людей, которые нас здесь ждут! Мы пришли сражаться, у нас общий враг! А вы целитесь в нас, безоружных!

Сосновский закончил свою эмоциональную речь и снисходительно посмотрел на норвежцев. К сожалению, его горячие слова не произвели особого впечатления на этих суровых людей. Да, он говорил обидные вещи, взывал к совести и гордости, но он говорил это людям, у которых враг оккупировал страну, у которых правительство в изгнании, и они сами вынуждены скрываться на своих землях. Чего он пытался добиться? Что они заплачут и станут извиняться, размазывая слезы по лицу?

– Ну что? – осведомился Шелестов. – Что ты им сказал? Где счастливые лица и радушный прием?

– А хрен их знает, – буркнул Михаил. – Может, не все поняли? Но один или двое точно знают немецкий. А судя по тому, что не переспрашивают, что я говорил, все остальные тоже в курсе.

– Кого вы ищете и зачем пришли к нам? – спросил молодой человек, видимо, командир.

– Сражаться с нашими общими врагами, – отозвался Сосновский.

– Зачем так далеко? – удивленно вскинул брови норвежец. – Зачем искать врага, когда его много в вашей стране? Вы воюете с ними там.

– Да, воюем и у себя и помогаем вашим патриотам, готовим, учим и отправляем назад в Норвегию сражаться. Здесь много наших друзей, кому мы дали оружие. И мы ищем их, они знают, зачем мы пришли. Помогите нам добраться в нужное место, на север отсюда. Нам нужно найти Хеварда Лунда. Вы знаете его.

– Они лгут, – заговорил другой норвежец, глядя на незнакомцев с прищуром. – Они хотят выведать, где базируется отряд Лунда. А потом нацисты разгромят его. Теперь они знают и о нас.

– Уймись, Андресен! – остановил говорившего командир. – О нас они ничего не знают. А если мы отведем их к Хеварду Лунду, он сам решит, свои они или чужаки, друзья или враги. И мы узнаем это. Чем мы рискуем?

– Надо посоветоваться, – проворчал человек, которого назвали Андресен. – Пусть решение примет…

– Я не спрашивал твоего совета, – снова оборвал Андресена командир. – Нельзя быть такими подозрительными. Врагов много, нас мало. Каждый, кто может принести пользу в этой борьбе, – мой друг. Да, я не верю этим людям. Пока не верю. Но я не хочу совершить ошибки. Русские! Вы пойдете с нами. Я свяжусь с Хевардом и дам ему знать о вашем прибытии.

Сосновский согласно кивнул, сдержав вздох облегчения, и коротко пересказал Шелестову свой разговор с норвежцем.

– Учти, что вон тот нервный все время пытался убедить нас прикончить.

– Значит, он пока будет нашей проблемой, – процедил сквозь зубы Максим. – Я понял по интонациям, что старший не очень-то прислушивается к советам этого нервного. Выхода у нас все равно нет никакого. Не драться же с ними. Не убегать же от них. Тогда мы получим преследователей и в лице немцев, и в лице партизан.

Дорога извивалась, уходя вниз. Каменный мост был единственным рукотворным объектом в этой лесной чаще, если не считать самой дороги. Обычная каменистая дорога без покрытия, накатанная десятилетиями колесами повозок, а потом и шинами автомобилей, которые тут не часто проезжали. Куда вела эта дорога? К горным деревушкам по ту сторону перевала. Выше в горах было озеро, из которого вытекал бурный поток. Весной он превращался, наверное, в настоящую реку, сейчас же небольшой поток струился лениво между заснеженными заиндевевшими берегами. После обильного снегопада над ручьем выросли арки из снега, множество кустов покрылись белоснежными пышными шапками.

«Все-таки Норвегия красивая страна», – подумал Буторин и стал подниматься вверх по склону.

Там, на берегу ручья, прямо над мостом, в сотне метров имелся огромный валун, тысячи лет назад скатившийся сверху и застрявший среди деревьев. На карте он обозначен как камень «Старый колдун».

Придерживаясь руками за стволы и ветви, часто падая на колено, Виктор основательно запыхался и взмок. То и дело поправляя пистолет за пазухой, он все же поднялся до огромного камня. Действительно, если смотреть на него с южной стороны, то угадывался профиль бородатого старика. Хотя это дело фантазии. Буторин, например, увидел в этом профиле, скорее, не человека, а голову кречета с крючкообразным клювом.

Похлопав по камню ладонью, Буторин обернулся и стал осматриваться по сторонам. Лес, сосны, низко нависшее хмурое небо, из которого вот-вот снова начнет валить снег. И тишина – удивительная для горной местности. Здесь должен свистеть ветер, но было тихо и спокойно.

«Далеко от берега», – подумал Виктор и тут же услышал скрип снега под ногами человека.

Глянув на часы, он убедился, что время встречи наступило. Значит, это мог быть связник от партизан. На всякий случай он сунул руку за пазуху, взялся за рукоятку пистолета поудобнее и стал ждать. Шаги приближались с противоположной стороны. И это были шаги одного человека.

Высунув голову, Буторин осмотрел склоны. Нет, никого. И когда шаги послышались совсем рядом, он вышел из-за камня и обомлел. Перед ним стояла и удивленно смотрела на него та самая молодая женщина, которой он помог несколько часов назад избежать встречи с немецким патрулем.

– Хэй, – поднял приветственно руку Буторин и сразу же перешел на русский язык. – Помогите мне разобраться с грибами. Я сегодня собрал целую корзину.

– В этом лесу нет съедобных грибов, – ответила девушка условной фразой и почти без акцента. – Купите их лучше на рынке. А еще лучше наловите рыбы. Я помогу вам найти лодку.

– Хорошо, – улыбнулся Буторин. – У меня как раз есть с собой одно весло!

– Здравствуйте. – Женщина протянула ему руку и с интересом посмотрела в глаза. – Как странно случается. В этих безлюдных местах мы с вами встречаемся дважды в течение одного дня. Меня можете называть Мэрит. А как мне называть вас?

– Меня зовут Виктор. – Буторин пожал ее пальцы, удивившись, какие они мягкие и теплые. – А что касается нечаянных встреч, так это просто судьба. Она решает, когда и с кем нас свести.

– Не судьба, а командиры, – не приняла шутки женщина. – Ваши послали вас сюда, а мои послали меня. Вот и все.

– У нас будет время обсудить это, – миролюбиво ответил Буторин.

– Вы один? – деловито осведомилась Мэрит. – Мне сказали, что вас целая группа. Что-то случилось?

– Случилась война. – Буторин нахмурился, подумав о Когане. – Пока я один. Мои товарищи выйдут на связь, когда доберутся. Да, по пути возникли сложности, и нам пришлось разделиться.

За деревьями у Мэрит оказались четыре пары широких охотничьих лыж. Хитро посмотрев на русского, она надела свои и побежала вперед, оставляя за собой ровный след. Буторин стал догонять женщину, с удовлетворением понимая, что справляется с этими лыжами он довольно неплохо. Время недавней подготовки не прошло даром.

Они шли уже около двух часов, огибая озеро, когда среди елей вдруг показался небольшой дом.

Сняв лыжи, Мэрит стряхнула с них снег и воткнула в сугроб возле двери. Виктор залюбовался спутницей. Щеки ее зарумянились, светлые волосы задорно выбились из-под шапочки, а глаза светились покоем и радостью. Подумалось, что этот дом вызывает в женщине столько эмоций. Ведь за всю дорогу они не перебросились и десятком слов. Буторин не спрашивал, куда его ведут и где он будет ждать своих товарищей. Спрашивать не хотелось, хотелось смотреть на это лицо, на мягкие очертания губ, видеть этот блеск глаз и румянец на щеках. Раньше у Виктора сформировался какой-то шаблонный образ северной женщины. Белокурая, холодная. А сейчас он видел другое. Цвет волос, цвет глаз никакой роли не играют. Душа – она в любом человеке или есть, или ее нет, будь ты уроженцем хоть жаркой Африки, хоть раскаленной пустыни или заснеженной Норвегии.

– Пойдемте, – предложила Мэрит. – И помните, здесь вы дома, здесь вы в полной безопасности.

«Дома! Вот что значит блеск ее глаз, – догадался Виктор. – Этот дом – самое дорогое, что у нее есть. И она не скрывает своей нежности к нему. А может, там еще и муж есть?»

Эта мысль показалась Буторину забавной, но одновременно что-то неприятно кольнуло внутри.

Скрипнула дверь, морозный пар ворвался внутрь, и вот – деревянные струганые полы, бревенчатые стены и каменный очаг. И запах свежего хлеба, и цветной половичок от двери до очага, вытканный умелыми руками.

Послышался женский голос, что-то спросивший по-норвежски. Мэрит ответила, и тут же из соседней комнаты вышла пожилая женщина в длинном платье и чистом переднике. Волосы прибраны и покрыты платком, завязанным сзади, через лоб пестрая лента. Буторин увидел натруженные руки и добрые печальные глаза.

– Это моя бабушка Сигни, – сказала Мэрит по-русски. – Бабушка, а это твой гость, о котором я говорила. Он из Советского Союза. Его зовут Виктор.

Женщина протянула руку, посмотрела гостю в глаза, да так, будто заглянула в душу. И сразу стало неуютно от того, что эта женщина смогла прочитать его мысли о Мэрит. И еще много чего. Но тут же у него внутри шевельнулось что-то сильное, мужское. «Что это я, – подумал Буторин, – что в моих мыслях постыдного? Я мужчина и должен думать, как мужчина и вести себя, как мужчина, я воин, если уж говорить языком древних скандинавских саг».

– Добро пожаловать, Виктор, – вдруг произнесла женщина по-русски. – Не удивляйтесь, я знаю ваш язык и вашу страну. Я бывала в России в молодости. Со своим мужем. Я не всегда была бабушкой и не всегда жила в лесу.

Сигни улыбнулась тепло и просто. Буторин кивнул и принялся снимать куртку.

Ужин был сытным. И очень по-домашнему горел очаг, добавляя запах дымка. Мэрит немного рассказала о своей семье, о своем брате, который недавно погиб, сражаясь с нацистами. Потом стала рассказывать Сигни. Буторин обрадовался, что женщины не требуют от него рассказов ни о советской стране, ни о его задании или его профессии на Родине. Он просто наслаждался теплом, ужином и обществом этих двух милых женщин. Не давали покоя мысли о Когане, о Шелестове и Сосновском. Где они сейчас, что с ними? Я-то добрался, я у цели и в тепле. А они? Он снова поймал взгляд Мэрит, и внутри потеплело. Эта женщина ему определенно нравилась. И, кажется, он ей тоже.

– Мы должны дружить с русскими, – говорила Сигни, подливая своим гостям домашнего ягодного вина. – Так было всегда, наши народы всегда были близки. Нас разделяет всего лишь одно море, мы живем на разных берегах, но море у нас общее. Во времена древних конунгов они женили своих сыновей на славянских княжнах. И своих дочерей отдавали за славянских молодых князей. Мы вместе сражались в битвах, мы вступали в союзы против общих врагов. И мы никогда не были врагами с русскими. Наши воины всегда плавали по этим морям и часто в одних ладьях, потому что в те времена меч стоил дорого, а меч честного воина еще дороже. Это был клан викингов, воинов, которые составляли союз и воевали на стороне справедливости. Защищали караваны от морских разбойников, приходили на помощь монархам, когда назревала опасность. Это был наш мир, в котором мы были братьями.

– Вы очень хорошо сказали, Сигни, – кивнул Буторин. – Мы ведь и сейчас братья с норвежцами. Нам нечего делить, у нас общий враг, и мы сражаемся с ним вместе. А когда кончится война, мы снова станем торговать, помогать друг другу и дружить, как это было раньше.

– Знаете, Виктор, у нашего народа до сих пор сохранились сказания о славянском князе. Он правил народом, который жил на севере вашей страны, на берегах холодного моря. Храбрый князь, который спас конунга Сигурда Ринга, который воевал с Харольдом Боезубом. Звали его князь Бравлин Буривой. Он участвовал в битве и принес победу Сигурду. И в честь вашего князя названа была крепость Браваллы и местность вокруг. И было это тысячу лет назад, но наш народ помнит вашего князя.

Черный «Хорьх» резко развернулся на площади, мазнув светом фар по стенам старинных зданий, и остановился. Фары погасли. Мужчина в сером драповом пальто с меховым воротником, стоявший возле столба под часами, неторопливо осмотрелся по сторонам, потом двинулся к машине.

– Что случилось, оберштурмбаннфюрер? – спросил он, усаживаясь на переднее сиденье.

– Русские в Норвегии, Раске, – коротко сказал Ветцлер с заднего сиденья, и его лицо осветилось огоньком сигареты.

– Парашютисты?

– Нет. Состав группы неизвестен. Ясно только, что их несколько человек и они проникали в северные провинции разными путями. Сейчас они, судя по всему, на севере, в Тромсе или Финмарке.

– С кем они вступали в контакт? С партизанами, с англичанами?

– В двух случаях, о которых мне доложила агентура, они столкнулись с партизанами. Судя по всему, переброска в Норвегию у них прошла с осложнениями, но связь у них здесь есть. Это совершенно точно. Есть сведения, что у русских был контакт с англичанами. Это Джордж Гилберт.

– Гилберт? – Рыжеволосый Йенс Раске нахмурился. – Если он снова в Норвегии, значит, готовится какая-то морская операция. Вот уже год мы не можем выйти на этого человека. Он появляется и исчезает, действует дерзко. И мы не можем подвести к нему ни одного своего агента. Он их как будто чувствует на расстоянии. Хитер и осторожен, как лис. Я предлагаю подготовить облаву и прочесать все места, где Гилберт может находиться в данный момент.

– Ни в коем случае, Йенс, – возразил Ветцлер и снова затянулся сигаретой. – Скорее всего, эта облава кроме шума и паники ничего не даст. Гилберт никогда не ночует дважды в одном и том же месте, никто не знает его планов и намерений, кроме самых близких, проверенных и надежных. Но и они действуют по той же схеме. Только собирать информацию, анализировать новые сведения. Мы должны заранее знать, что готовится, где готовится и какими силами. Помните запрос на сведения синоптических постов? Я думаю, что готовится какая-то операция с воздуха. Вот уже первый факт, в котором мы можем быть уверены! И еще один важнейший момент – Венге. Пусть нас выведут на Венге, а потом мы устроим им здесь чистку!

Хмурый молодой командир партизан вошел к русским в комнату и, не глядя им в глаза, буркнул по-немецки:

– Вы идете с нами. Здесь опасно оставаться.

– Что случилось? – Сосновский вскочил на ноги и принялся натягивать куртку, кивнул Шелестову, чтобы тот тоже собирался.

– Торопитесь, немцы скоро будут здесь.

Передав слова норвежца, Сосновский быстро оделся, с сожалением похлопал себя по карманам, в которых не было сейчас даже пистолета. Они выбежали в темноту улицы, где уже собирались партизаны. Среди них было несколько женщин и даже два мальчика-подростка. Откуда-то взялся грузовик. При свете фар в кузов стали сажать женщин, забрасывать туда какие-то вещи, мешки, матрацы. Поставили несколько ящиков, как показалась Шелестову, с патронами. Он покрутился на месте, рассматривая партизан, потом спросил Сосновского:

– Ты видишь этого Андресена, который требовал нашего расстрела? Нет? И я не вижу.

– А что он тебе? – удивился Сосновский.

– Да так. – Шелестов пожал плечами. – Привычка такая по жизни у меня, когда кто-то больше всех возникает, сомневается или жалуется, а потом в кризисной ситуации вдруг исчезает, это меня всегда настораживает. Ладно, черт с ним. Нам-то что приказали делать?

Хольмен приказал русским идти с ним. С командиром было всего четверо бойцов, вооруженных трофейными немецкими автоматами. Один нес на плече ручной пулемет. Когда машина выехала со двора и скрылась за поворотом улицы, Хольмен повел остатки своих людей в горы. Шли быстро, обходя каменистые участки, густые лесные заросли. Русские быстро взмокли, но терпели, тяжело дыша и сплевывая густую слюну. Было понятно, что группа уходит безлюдными местами, опасаясь преследования, а может, имея и какую-то конкретную цель. Возможно, впереди их ждет бой.

Вскоре Хольман разрешил сделать привал. Партизаны попадали на снег, на сухую мерзлую траву. Шелестов сразу почувствовал соленый запах моря, а еще где-то внизу слева гулко и заунывно бил колокол. Тревожный колокол какого-то фьорда, предупреждая, что впереди туман, что ориентироваться нужно по звуку, а еще лучше, если ты не уверен, то не входить в опасные воды фьорда, не рисковать разбить свое судно о скалы.

– Море? – спросил Сосновский у командира. – Мы идем к морю?

– Да, – кивнул Хольмен. – Квиннгерад. Очень опасное место.

Шелестов передернул плечами, прислушиваясь к звукам. Тревожный колокол звучит как погребальный. Почему погребальный, Максим и сам не мог понять. Просто этот звук навевал такую тоску, что, кроме погребальных воспоминаний, ничего не вызвал. Ну, может, еще зубную боль, ноющую, дергающую глубоко в десне, сковывающую всю челюсть.

Он толкнул локтем Сосновского и попросил узнать у норвежца, куда они идут, зачем и когда русским дадут оружие. Если это опасные места, то лучше быть готовым встретить опасность вместе со всеми.

Но спросить Михаил не успел, вдруг где-то недалеко застрекотали автоматные очереди, несколько раз бухнули разрывы гранат. В пасмурной гнетущей тишине ночи, когда горло забивало туманом, когда от этого хотелось кашлять и материться, стрельба казалась особенно ужасной. Смерть, она кружила неподалеку, собирала свою жатву, а ты лежишь и ничего не понимаешь, ждешь спасения или смерти. И решает это кто-то другой, а не ты!

Хольмен что-то прокричал партизанам, все вскочили на ноги, побежали за командиром, срывая с плеч оружие, дергая затворы. Бежали по лесу, немного в гору, потом перевалили через гребень, и стрельба стала слышна яснее. Там, внизу! Снова взрыв гранат, который блеснул в темноте, и наступила тишина. Командир поднял руку, все остановились, тяжело дыша. Кажется, там внизу была дорога, и на этой дороге только что шел бой. И не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, что бой был между норвежскими партизанами и немецким подразделением.

Русские подошли к командиру и встали рядом с ним. На дороге мелькали фары мотоциклов и нескольких грузовиков. Вдоль дороги при свете фар укладывали тела немецких солдат и гражданских людей. Там же бросали оружие, которое, видимо, принадлежало погибшим партизанам. Правее горели две машины. Одна лежала на боку возле дороги. Возле машин лежали тела нескольких немецких солдат, которых еще не успели отнести и положить вместе с другими. И там было оружие. Шелестов хорошо видел автоматы и даже ручной MG-42.

– Натворил здесь кто-то, – тихо сказал рядом Сосновский. – Они перебили человек двадцать фашистов. – Но и сами полегли. Что-то не учли ребята, но храбрецы, я тебе скажу. Отчаянные головы!

– Видать, засаду устроили, да немцев многовато оказалось, – согласился Шелестов и тут же схватил Михаила за руку, показывая на Хольмена.

Норвежец подзывал к себе своих бойцов по одному, что-то шептал на ухо и отправлял куда-то в темноту. Последним ушел боец с пулеметом. Русские подошли к Хольмену, он посмотрел на них и отрицательно покачал головой:

– Нет, вам это не нужно! Уходите на север.

– Вас пятеро, – возразил Сосновский. – Это самоубийство. Зачем? Уже погибли люди. Дождитесь более благоприятных условий, нападите в другом месте, где будет гарантия успеха. Здесь это бессмысленно.

– Бессмысленно? Вы просто не понимаете, – ответил норвежец. – Прощайте!

Кивнув русским, Хольмен поспешил вниз. Сосновский посмотрел ему вслед, потом выругался и повернулся к Шелестову. Максим стоял и, покусывая губу, о чем-то напряженно думал. Потом схватил Сосновского за руку:

– Ну вот что, Миша. Уходить нам резона нет. Мы с тобой проплутаем без проводника долго, нарвемся на немцев, вот самый большой риск. Да и кто нам рекомендации даст при следующей встрече с партизанами. Найдется новый тип вроде Андресена, который посоветует не разбираться, а расстрелять нас от греха подальше. И другого Хольмена может не оказаться рядом. Ты видишь пулемет?

– Вижу, я про него тоже сейчас подумал. Ну что, поможем ребятам? В два пулемета мы с ними разберемся, пожалуй.

Шелестов побежал вниз, стараясь не показываться из-за деревьев, но в такую погоду и в непроглядную темень можно было и не таиться. Сосновский бежал следом. У крайних деревьев они затаились. Горящие грузовики освещали часть дороги, хорошо видно было суетящихся немцев. Распоряжался молодой офицер в шинели с меховым воротником и фуражке, поверх которой были натянуты теплые наушники.

Двое солдат шли по краю дороги к телам убитых товарищей, что лежали на обочине, в кювете. Шелестов кивнул на них, поднял два пальца и потрогал левый. Я беру левого, ты правого. Сосновский оперся руками о землю и приготовился. Солдаты прошли мимо притаившихся русских. Один наклонился к лежавшему возле машины пулемету, и в этот момент Сосновский прыгнул вперед. Он обхватил немца руками и повалил его на землю, сжимая одной рукой горло, а второй нащупывая на его ремне ножны со штыком. Ногами он обхватил своего противника так, что тот не мог вырваться. Схватка была короткой. Еще несколько секунд, и в темноте тускло блеснуло лезвие штыка. Немец вскрикнул и обмяк.

Шелестов поступил проще. Он схватил второго немца за горло, сильным толчком колена в поясницу опрокинул его на землю и коротким резким рывком сломал ему шейные позвонки.

Расстегнув ремни убитых, Шелестов и Сосновский стянули с них подсумки с автоматными магазинами. Затем Максим, забросив за спину трофейный автомат, подхватил пулемет, указав Михаилу на две коробки с лентами.

Позиция напрашивалась сама собой. Две горящие машины перегораживали дорогу, и они же ограничивали обзор. Ложиться рядом с ними – означало быть на виду у немцев в тот момент, когда те почти все находились в темноте. Шелестов перепрыгнул канаву возле дороги и поднялся на несколько метров выше по склону, туда, где деревья были пореже и где красовался большой плоский камень.

Они почти успели добежать до намеченного места, когда на дороге стали рваться гранаты, а потом застрочили автоматы. В пальбу включился пулемет. Несколько фар сразу погасли, немцы бросились в разные стороны и открыли ответный огонь. Эффекта неожиданности, на который рассчитывал норвежский командир, кажется, не получилось. Убито и ранено было всего человека четыре немцев. Гитлеровцы открыли шквальный огонь по нападавшим. Два пулемета начали поливать лес свинцом. Падали сбитые пулями ветки елей, от стволов летела кора, сыпалась хвоя. Не прошло и минуты, как немецкий офицер снова начал махать руками, укрываясь за грузовиком. Солдаты стали обходить норвежцев справа и слева.

– Какого черта здесь происходит? – зло бросил Сосновский, опускаясь рядом с Шелестовым и открывая коробку с пулеметной лентой. – Норвежцы спятили? Сразу все?

– Не знаю, но мы хоть как-то можем им помочь, – буркнул Максим, дергая затвор пулемета. – Ну, сволочи!

Первая же длинная очередь прошила дорогу, взметая фонтаны рыхлого снега и камней. Несколько немецких солдат повалились как подкошенные. Остальные бросились искать укрытие. А Шелестов все бил и бил по ним. Теперь он стрелял очередями покороче. Надо сбить темп атаки, заставить противника укрыться, главное – отвлечь на себя гитлеровцев и дать возможность норвежцам отойти, поняв, что эта цель им сейчас не по зубам.

С визгом рикошетили от камня немецкие пули. Стрельба не прекращалась и на другой стороне дороги, где расположились партизаны. Там бил пулемет, но он вскоре замолчал. У Шелестова заканчивалась вторая пулеметная лента. При такой скорострельности, которой обладал немецкий пулемет, патроны кончались очень быстро, хотя эффект от такой стрельбы был ужасающим. Максим насчитал пятнадцать убитых и раненых гитлеровцев. И это притом, что большинство из них пытались укрыться за своими машинами.

Сосновский вскочил и бросился в сторону, заметив там какое-то движение. За деревом в обнимку лежали двое норвежцев. В одном из них Михаил узнал Хольмена. С окровавленной рукой и лицом он пытался тащить своего товарища. У второго на куртке в районе груди и живота виднелись рваные дырки от пуль.

Сосновский потряс Хольмена, горячо шепча ему на ухо:

– Брось его, он мертв! Умер он, не надо тащить, вставай, я помогу тебе.

Командир как будто очнулся. Он поднял окровавленное лицо и посмотрел на русского, потом осторожно опустил своего мертвого товарища и оперся на руку Сосновского. Так они добрались до позиции Шелестова. Тот отложил бесполезный пулемет и, держа наготове «шмайсер», посмотрел вниз. Стрельба утихала. Еще несколько очередей, потом взорвалась граната, и все стихло.

– Кажется, все, – хмуро сказал Шелестов. – Уходить надо. Бери его, Миша, я буду прикрывать, если что. Устанешь, поменяемся.

Они шли несколько часов, пробираясь то по глубокому снегу, то по каменистой почве, где снега не было совсем. Дважды пересекли дорогу, старательно осмотревшись, чтобы не нарваться на немцев.

Сосновский с Шелестовым менялись каждый час. Хольмен был плох, часто на него накатывал обморок, приходилось останавливаться и приводить его в чувство. Он озирался и показывал рукой направление. И тогда его тащили дальше. Никто ни о чем норвежца не расспрашивал. Не время, да и не место для этого.

На море поднялся шторм. Сюда, на плато, доносился шум прибоя и все те же удары колокола. Хольмен указал рукой на деревья, густо стоящие на краю каменной гряды. Его перетащили туда. Шелестов наломал елового лапника. На него положили раненого норвежца. Отдышавшись, Хольмен набрал полную горсть снега и растер себе лицо. Потом посмотрел на наручные часы.

– Все было не зря, – сказал он по-немецки.

Сосновский удивленно глянул на партизана и стал переводить Шелестову. Норвежец говорил неторопливо, слабым голосом, но речь его была осмысленной и уверенной. Чувствовалась в этом человеке внутренняя сила и несгибаемая воля. Но то, что от него узнали русские, озадачило их.

– Та колонна на дороге, – говорил Хольмен. – Она могла идти сюда. Дорога вела к Квиннгераду, и мы не могли допустить этого. Нужно было любой ценой обезопасить место высадки десанта. Колонну нужно было остановить, уничтожить или нанести ей урон, чтобы снизить их боеспособность.

– Десант? – Сосновский уставился на норвежца. Потом спохватился и перевел эти слова Шелестову. – Какой десант, чей? Кто будет высаживаться, зачем? Это вторжение подразделений норвежского Сопротивления? Вы начали активные боевые действия по освобождению? Или это англичане?

– Нет, – отрицательно качнул головой Хольмен. – Англичане. Это их коммандос, большая группа. Цель – взорвать цех по производству тяжелой воды. Это завод «Норск-Гидро» в Веморке. Сейчас на заводе большое количество этой тяжелой воды. Она нужна немцам для создания страшного оружия. Нужно уничтожить. Любой ценой.

– Как они будут высаживаться?

Шелестов покрутил головой по сторонам. Ветер склонял верхушки елей и сосен, снизу, со стороны фьорда, слышался шум прибоя.

– Специально выбирали такую погоду, чтобы высадка прошла незаметно, – как-то не очень уверенно заявил норвежец. – Я не знаю, мне тоже кажется, что это опасная затея. Высадка будет проходить с помощью планеров. Их сбросят над Норвежским морем английские бомбардировщики.

Они лежали втроем, прижавшись для тепла друг к другу на еловых ветках, и ждали. Хольмен сжимал руку в том месте, где была рана, и морщился от боли. Прошло не менее часа в полном молчании. Ветер трепал деревья, гул шторма, а особенно заунывный звук колокола просто изводили, действуя на нервы.

Шелестов первым увидел планеры. Он насчитал шесть длиннокрылых машин, которые шли низко, слишком низко под нависшими угрюмыми облаками.

– Они? – Максим толкнул плечом норвежца, но вспомнив, что у того больная рука, чуть отодвинулся. – Улаф, это они?

Партизан только кивнул. Шелестов обратил внимание, сколько боли и скорби в глазах этого молодого еще человека, на которого война навалила столько ответственности. Сколько погибло его товарищей, сколько смертей только из-за того, чтобы благополучно совершилась эта высадка. Хольмен что-то шептал – не разобрать, молитва это или брань.

Шелестов и Сосновский, не отрываясь, смотрели на планеры. Они шли со стороны моря, уже миновав береговую линию. Здесь, над землей, вихревые потоки уже были другими, по-другому вел себя ветер, и планеры плохо слушались пилотов.

Вот один планер уклонился вправо, попытался поймать восходящий поток, но его порывом свалило на крыло. Пилот резко опустил вниз нос, затем сделал попытку на скорости снова поднять непослушную машину. В голове уже ничего не было, только напряжение, которое повисло в воздухе, под мрачными тучами, над неприветливыми злыми скалами. И только бум… бум… бум… Тревожный колокол выматывал нервы, вытягивал жилы и бил, бил, заставляя сжиматься в тревоге сердце.

Планер не сумел набрать высоту, он рухнул на землю: разлетелись по скалам осколки корпуса, нелепо взметнулось вверх крыло и накрыло место трагедии. Только снежная пыль полетела во все стороны, укутывая, как погребальным саваном, тела погибших десантников. Оставшиеся машины попытались встать в круг над местом высадки. Их подбрасывало и валило к земле.

Еще один планер пошел на посадку в сторону озера. Но, не долетев до ровной поверхности льда, потерял высоту и, зацепившись днищем за острые скалы, на большой скорости опрокинулся. Шелестов хорошо видел, как детали корпуса разбрасало по отвесной стене, как тела десантников полетели в пропасть.

– Нет, нет! – кричал Хольмен и бил раненой рукой по снегу, не чувствуя боли.

Третий планер не смог найти восходящий поток и тяжело рухнул на лес. Ломкие вершины елей с треском раскрошились от удара, корпус планера лопнул и разлетелся на куски. А похоронный колокол все бил и бил, провожая живых на смерть. И никакого выхода у них не было. У планера нет мотора, он ничего не может, только планировать, только опираться крыльями на воздушный поток. Но если крылья не находят опоры, он падает. И они падали. Один за другим валились на деревья, на скалы, калеча и убивая людей, которые находились внутри.

А потом все закончилось. И даже перестал бить колокол. Хольмен стал подниматься на ноги. Сосновский вскочил и помог норвежцу. Партизан медленно стащил с головы шапку и смотрел на место трагедии. Он что-то прошептал. Шелестов вопросительно посмотрел на Михаила. Тот перевел:

– Там было почти сорок человек…

А внизу по серпантину горной дороги уже ползли немецкие колонны с солдатами, рвались с поводков злобные, натасканные на поиск людей псы. На вершине тоже показались цепи немецких солдат, которые прочесывали местность и выходили к местам падения планеров.

Глава 7

Мэрит уходила каждый день. Иногда она возвращалась через несколько часов, иногда только поздно вечером. Сегодня она не вернулась, и Буторин не находил себе места. Старая Сигни успокаивала русского друга:

– С ней ничего не случится. Места здесь безлюдные, нацисты сюда не забираются, да и нечего им делать здесь. Моя внучка очень осторожная и умная девочка. Она вернется.

Виктор понимал, что Мэрит все делает из-за него, она выполняет приказ. Ей поручили встретить русских и найти им пристанище. Но она нашла только одного, и теперь она пытается узнать, где остальные. Запрашивает по собственной связи своего командира, наверное, расспрашивает людей, которые осведомлены. Но новых сведений не было. И Мэрит уходила снова и снова. А Буторину оставалось только сидеть и ждать. Он ничем не мог помочь в поисках и чувствовал себя отвратительно.

Девушка вернулась только под утро. Уставшая, промокшая. Она вошла в дом и обессиленно опустилась на пол прямо у двери. Ее юбка заледенела внизу, и теперь в тепле по полу стала растекаться талая вода. Сигни всплеснула руками и, что-то ворча по-норвежски, кинулась помогать внучке – снимать с нее ботинки, куртку. А Мэрит только слабо улыбалась и шептала бабушке какие-то ласковые слова. Сигни обернулась на русского, который вышел из комнаты, и замахала руками:

– Уходи, иди спать!

– Нет, нет, Виктор! – запротестовала Мэрит. – Я сейчас. Только переоденусь в сухое.

Буторин кивнул и ушел к очагу, уселся в кресло и стал ждать, хмурясь и сжимая кулаки. Обидно было сидеть без дела, обидно подвергать опасности эту молодую храбрую женщину. Он не мог уже справляться со своими нервами. Задание под угрозой срыва, он потерял остальных товарищей. И не имел никаких сведений о них. Еще день или два, и придется все делать самому. Одному! Ждать больше нельзя.

Мэрит пришла минут через тридцать, одетая в длинное шерстяное платье, в накинутом на плечи платке. На ногах у нее красовались красивые толстой вязки носки. Девушка уселась прямо на ковер возле очага и посмотрела снизу вверх на Буторина. Он напряженно всматривался в лицо Мэрит, боясь, что сейчас она расплачется и начнет рассказывать о том, где и как погибли его товарищи.

Но девушка вдруг улыбнулась. Устало, но все же тепло и обнадеживающе.

– Твои товарищи живы. Они нашлись, – сказала Мэрит. – Нам сообщили через связных, что трое русских ищут связь и хотят попасть сюда. Один назвал имя моего командира Хеворда Лунда. Оказывается, его предупредили о вашем приходе, и он должен вам помочь. Так что, Виктор, мы еще будем с тобой вместе воевать.

– Господи! – Виктор покачал головой с горькой улыбкой.

«Как же это нелепо звучит в устах красивой женщины, которая обращается к мужчине, который ей нравится. Я ведь знаю, что нравлюсь ей. И она с радостью говорит, что мы еще вместе будем воевать. Не под луной гулять, не к друзьям или родственникам в гости поедем, а будем воевать. Как же все нелепо и страшно. Какой этот мир теперь искалеченный».

– Как их имена, ты знаешь? – спросил Буторин, отогнав ненужные мысли. – Как они выглядят? Мне нужна уверенность, что это именно они.

– Я больше ничего не знаю. – Мэрит снова улыбнулась. – Ты не беспокойся, мы умеем воевать, мы можем помочь. Это наша земля, мы здесь дома.

– Я тебе верю, – кивнул Виктор, – но я беспокоюсь за своих друзей.

– Не беспокойся. Теперь им помогут, мы ответили, что знаем их и ждем. Им помогут. – Мэрит взяла руку Виктора, провела по ней своими пальцами и тихо добавила: – Ты еще не старый мужчина, но уже совсем седой. Я понимаю, тебе пришлось много пережить, ты солдат, ты воюешь – и не только за свою Родину, но и за нашу.

– Сейчас каждый сражается с общим врагом, – согласился Буторин, чувствуя волнение от прикосновения женских пальцев. – И не важно, что мы говорим на разных языках и живем в разных странах. Мы вместе, сейчас мы все – братья и сестры.

– Не хочу, чтобы братья и сестры, – мягко улыбнулась Мэрит. – Поцелуй меня…

Горная деревушка Рогне-Фрон приютилась на краю плодородной долины, где удобно было пасти скот. Здесь же почти сотню лет трудились мастера, изготавливающие из шерсти и выделанной кожи одежду и обувь. На краю деревушки, в самом конце улицы, между высокими елями стояла старинная лютеранская кирха. Рядом, в маленьком двухэтажном домике, жил пастор Густав Борген. Маленький тщедушный человек в очках с толстыми стеклами, он умел говорить так, что люди забывали обо всем на свете и замирали, слушая его, разинув рот. Удивительно начитанный, прекрасно знавший историю не только Норвегии, но и всей Европы, глубоко знавший историю европейской религии, он собирал на проповедях не только прихожан своей кирхи, но зачастую и жителей других деревень, приезжавших на воскресную службу в Рогне-Фрон.

Но все это было до войны, а теперь деревня опустела. Прихожане разъехались, ища защиты и пропитания. Никто уже не приезжал на проповеди из соседних деревень. Да и своих прихожан пастор видел в кирхе редко. Несколько стариков да женщин навещали его, приносили продукты.

Густав Борген приютил раненого норвежца и двух его русских друзей. Шелестов и Сосновский не выходили на улицу, чтобы не привлекать к себе внимания жителей Рогне-Фрона. В деревнях все друг друга знают в лицо. Кто знает, может быть, и здесь есть осведомители гестапо. И поэтому по очереди русские дежурили на верхнем этаже дома пастора, наблюдая за местностью через два окна, выходящие на противоположные фасады.

Дверь скрипнула, и в комнату вошел пастор. Хольмен открыл глаза и попытался приподняться на своем ложе, но пастор замахал руками:

– Не надо, не надо. Лежи, сын мой! – Густав Борген подошел к кровати. – Я проводил доктора. Он сказал, что твоя рана не опасна. Заживление идет как надо. У тебя сильный организм, Улаф, но тебе нужно лежать.

– А доктор не приведет немцев, пастор? Вы уверены в нем?

– Людям нужно верить, – улыбнулся Борген. – Недоверие источает душу, наполняет ее желчью. А доверие и любовь наполняют душу солнечным светом.

– Расскажите это тем моим товарищам, что остались в районе Квиннгерада. И про доверие, и про солнечный свет. Они погибли, чтобы спасти других. Нас кто-то предал, пастор. Другой причины этой трагедии просто не существует. Вот поэтому я и спрашиваю, верный ли человек ваш доктор?

– Ему можно верить. Он ведь еще и тюремный врач. Помогает арестованным и заключенным. Тем, кого пытают нацисты. Он помогает тем, кому может помочь. Хоть немного.

– Хорошо, пастор. Пусть будет по-вашему. Вы верите доктору, я верю вам. Другого выхода у меня нет, кроме как положиться на ваше слово…

– …и на промысел Божий, – подсказал пастор. – Все в руках Господа нашего. Он не шлет испытаний больше тех, что мы в силах вынести. А они, эти испытания, призваны укреплять наш дух и веру в него. Но я пришел не за этим, Улаф. Он рассказал о судьбе тех немногих, кто остался жив, кто пытался высадиться на планерах.

– Что? – Хольмен хотел было вскочить с кровати, но голова у него закружилась, и он снова упал на подушку. – Что он рассказал?

Пастор подошел к окну, постоял немного, глядя на заснеженную улицу, потом начал пересказывать то, что узнал от доктора. Нацисты привезли несколько человек в тюрьму. Почти все были ранены и покалечены. Их допрашивали почти двое суток. А вчера ночью всех вывели в тюремный двор. А тех, кто не мог идти, вынесли на носилках. И всех расстреляли.

Пастор обернулся. Хольмен лежал на спине с закрытыми глазами. Нет, он не потерял сознание. Было хорошо видно, как от злости ходят желваки на скулах партизана. Пастор постоял немного, с сожалением глядя на раненого. Потом перекрестил его и тихо вышел. Человеку иногда надо побыть наедине с собой. Тогда он легче услышит Господа, легче ему будет начать с ним говорить.

Сосновский вошел к Хольмену, когда из комнаты вышел пастор. Плотно прикрыв дверь, он спросил:

– Ну как ты себя чувствуешь, Улаф? Что сказал врач? Опасность есть?

– Опасность? Для руки нет, но для Сопротивления есть. Смертельная!

– О чем ты? – Сосновский присел к Хольмену на кровать. – Что он тебе рассказал, что за вести?

– Доктор, оказывается, еще и тюремным врачом у нацистов работает. И он принес недобрую весть. Несколько человек все же выжили после крушения планеров. Немцы их допрашивали, а потом всех казнили. Всех, даже раненых и покалеченных.

– Ну а ты чего ждал? – хмуро ответил Сосновский. – Ты их первый день знаешь? Это же звери, они нас за людей не считают. Убийцы! Война, Улаф, война! Она жестока всегда. Ты не о том думаешь…

– А о чем мне еще думать? – блеснул горящим взглядом Хольмен. – Я лежу тут, а там…

– Вот лежи и думай. Ты сейчас ничего не можешь, только думать тебе разрешается. Вот и составь картинки в своей голове. Случайно немцы оказались там, где намечена была высадка десантников с планеров? Нет, мы сами видели, как они там оказались почти сразу же после крушения. И снизу, из долины, и на плато. Они знали место и время. И я тебе еще больше скажу, Улаф! Кто додумался высаживать десант на планерах в такую погоду? Они что, сводку погоды не сумели прочитать? В наш век уже вполне точно умеют предсказывать поведение воздушных масс на несколько дней вперед. У англичан сведения были по своей территории, по морским потокам. А по скандинавскому полуострову были у них данные?

– Были, – после небольшой паузы ответил Хольмен. – Разговор при мне происходил, когда этот англичанин Гилберт спрашивал, сможет ли Сопротивление предоставить точный прогноз. Значит, прогноз был неточный?

– Очень неточный, – кивнул Сосновский. – Можно было планеры сбить, но над побережьем и над морем была нелетная погода, шторм. Можно было подтянуть зенитную артиллерию и сбить их все в воздухе. Но немцы сделали проще. Они подсунули вам неправильный прогноз погоды, и погода все сделала сама. Без зенитной артиллерии!

– Но этого не может быть. Где же засел предатель?

– А ты уверен, что Андресен не предатель? Ты уверен, что он не сказочник?

– Я не понимаю тебя, Михаил, – уставился на Сосновского раненый.

– Не обращай внимания. Это так, непереводимый оборот речи. Обрати внимание на этого вашего Андресена.

– Он не мог, – покачал с сомнением головой Хольмен. – Он давно в Сопротивлении. Он прошел подготовку на Британских островах. Ты злишься на него из-за того, что он не верил вам и предлагал расстрелять вас как нацистских шпионов. Он ведь с самим Лейфом Ларсеном в операциях участвовал. Они вместе ходили взрывать линкор «Тирпиц»!

– Взорвали? – Сосновский вопросительно посмотрел на раненого. – Вот и подумай.

– Я думаю, что Андресен теперь еще сильнее будет настаивать на вашем расстреле, – со странной интонацией сказал партизан. – Вы были со мной, операция провалилась, десант уничтожен.

– Даже не сомневаюсь, что они будут искать виноватых! – хмыкнул Сосновский.

Шелестов и Сосновский не зря волновались. Их опасения оправдались уже на следующий день. Сначала Максим, дежуривший у окон дома пастора, заметил вдалеке на горной дороге свет автомобильных фар. И, как ему показалось, машина была не одна. Разбудив Михаила, он оставил его наблюдать за местностью со стороны леса, а сам с биноклем вернулся к окну, выходящему на деревню.

Тихая звездная ночь. Улица и крыши домов устланы белым снежным покровом. Это давало возможность разглядеть машины и людей. В деревню въехали и остановились возле крайних домов две машины: грузовик и легковой «Мерседес». Полтора десятка немецких солдат разошлись, держа автоматы на изготовку. Из легковой машины выбрался верзила в офицерской форме. Шелестов даже разглядел, что немецкий офицер был рыжеволосым. Следом из машины выбрался еще один человек, фигура и походка которого показались Максиму знакомыми. Скорее всего, он даже ожидал этого.

– Михаил, – негромко позвал Шелестов Сосновского. – Как у тебя обстановка?

– Все спокойно, никакого движения.

– А у меня тут гости. И одного я, кажется, узнаю. Подойди сюда.

Сосновский подошел в Максиму, приложил к глазам бинокль и стал рассматривать людей на краю деревни.

– Андресен, – заявил он, не отрывая бинокля от глаз. – И, как мне кажется, он не арестованный. Разговаривает с офицером вполне дружественно. Значит, не опасается, что кто-то узнает о его отношениях с гестапо. Выследили они нас, Максим Андреевич. Уходить надо.

– Ты прав, – кивнул Шелестов. – Они по нашу душу сюда приехали. Иди, буди пастора и Хольмена. Я пока понаблюдаю за гостями.

События в деревне развивались по стандартному сценарию. И Максим лишний раз убедился, какова в этом спектакле роль Андресена. Тот показал рукой на два соседних дома, и туда побежали солдаты. Действовали они осторожно, стараясь не шуметь. Наверняка опасались активного сопротивления. Двое присели у каменного забора и приготовили оружие. Двое направились к дверям, прислушались, еще двоих поставили под окнами. Потом стали стучать в двери.

Сосновский поднялся наверх и сообщил, что норвежец готов и можно уходить. Но когда Шелестов, натягивая куртку, спустился на первый этаж, то увидел пастора в домашней одежде.

– Густав, вам лучше уйти с нами, – сказал он. – Вы напрасно думаете, что гестапо пощадит священнослужителя, если тот укрывал партизан.

Сосновский перевел слова Шелестова. Пастор выслушал их спокойно. Он только качнул отрицательно головой и тихо ответил:

– Что нам суждено, знает только один Господь. Уходите, а я постараюсь задержать немцев, убедить их, что в доме никого, кроме меня, не было. Удалю следы вашего пребывания. Не бойтесь за меня, я достаточно пожил на этом свете и сделал людям много добра. Мне не страшно умирать, если придется. А вам еще сражаться с врагами.

Шелестов подошел и обнял маленького священника. Тот с улыбкой похлопал русского по плечу и перекрестил. Уходить и бросать пастора было горько, но ничего не поделаешь, он так решил сам, а переубеждать священника – дело безнадежное.

Хольмен чувствовал себя уже значительно лучше и шел большую часть пути сам, только приходилось его слегка поддерживать под локоть на особо сложных участках пути, где был глубокий снег, скользкая дорога или надо было перелезать через поваленные деревья.

Через два часа в деревне послышались выстрелы.

– Сволочи, – тихо сказал Сосновский, глядя в сторону Рогне-Фрон. – Ну, попадись мне это «сказочник»! С удовольствием удавлю собственными руками.

– Сейчас главное, чтобы немцы наших следов не обнаружили, – проворчал Шелестов.

Хольмен держался хорошо. Казалось, что смерть товарищей, предательство одного из членов подполья, которого обязательно надо покарать, придавали ему сил, заставлял жить, идти и бороться!

Шелестов посмотрел на норвежца и, заметив, что тот идет на пределе сил, дал команду сделать привал. Они развели с Сосновским костер, растопили снег и напоили партизана кипятком. Все трое были голодны. Уже сутки группа шла на север, а на вопросы русских Хольмен отвечал только односложным «скоро».

Нужно было подумать о ночлеге. И хотя вокруг было так же темно, как и час, и два, и десять часов назад, организм по своим внутренним биологическим часам требовал отдыха и сна. Норвежец указал на северо-восток. Там якобы сохранилось здание старой небольшой гидроэлектростанции. Она была построена лет пятьдесят назад и раньше питалась напором воды из озера, которых здесь очень много. Потом случилась авария. А из-за войны ее так и не восстановили.

Идти в гору было тяжело. Рыхлый мокрый снег, выпавший вчера, укрыл все вокруг, ноги часто разъезжались, попадали на камни или в небольшие ямы. Когда Шелестов и Сосновский все же довели норвежца до станции, Хольмен буквально рухнул на снег. Максим велел товарищу напоить партизана из единственной фляжки, а сам пошел осмотреть брошенное здание.

Оно было наполовину занесено снегом. Разбитые окна пропускали ветер и дождь со снегом. Но внутри были помещения, куда осадки не проникали. Это машинный зал, складское помещение и трансформаторная подстанция.

Максим обошел вокруг и уже собрался вернуться к своим спутникам, как вдруг перед ним возник человек в меховых сапогах, гренландской меховой куртке с капюшоном и немецким автоматом. «Попались», – с досадой подумал Максим, прикидывая, сможет ли он обезоружить этого человека.

Но тут за спиной послышались шаги, и мужской голос что-то приказал по-норвежски. Пришлось подчиниться, поднять руки и выходить на улицу. Там возле Сосновского и Хольмена стояли еще двое вооруженных людей. Норвежец что-то говорил, показывая на русских.

Бревенчатый дом, в который доставили задержанных, был сложен крепко, имел небольшие низкие окна, больше похожие на бойницы. Крыша была выложена дерном, на котором проросла густая трава, защищавшая строение от атмосферной влаги.

Когда Шелестов вошел внутрь, то понял, что дом – это только небольшая часть здания, которое дальше переходило в невидимую снаружи землянку. Бревенчатый сруб был пристроен к этой природной нише в скале.

Навстречу из-за стола вышел коренастый мужчина с седой густой бородой. Он увидел Хольмена, подошел к нему и крепко обнял. Шелестов и Сосновский переглянулись и облегченно вздохнули. Кажется, наконец, свои. Хотя трудно сказать, кто и как здесь отнесется к русским. Кто-то советовал прогнать их, кто-то видел в них фашистских шпионов и предлагал пристрелить. Но думалось, что таким инициатором расстрела все же был один только Нут Андресен, чье предательство можно теперь считать доказанным.

Двое бойцов по приказу седобородого увели Хольмена куда-то вглубь дома.

Хозяин заговорил с гостями. Сосновский стал переводить:

– Это командир Альвисс Баккен. Он хорошо знаком с Хольменом и благодарен нам за помощь Сопротивлению. Он предлагает нам отдохнуть и подкрепиться. А завтра обещает поговорить о дальнейших наших планах.

– Спроси его, знает он что-нибудь о других русских в этом районе?

– Он сказал, что все разговоры – завтра, – недовольно пожал плечами Михаил.

Русских проводили в дальнюю комнату, где было тепло, горел каменный очаг, на котором стоял бак с горячей водой. Шелестов и Сосновский с удовольствием вымылись и растянулись на двух деревянных лежанках. Еще бы переодеться в чистое белье, и тогда жизнь вполне могла показаться сносной. Говорить вслух о своих делах не стали. Кто знает, вдруг кто-то из норвежцев знает русский язык. Оставалось надеяться, что завтрашний разговор принесет пользу. А пока пришлось снова довольствоваться положением арестантов или почетных гостей… под хорошей охраной.

Спали оба чутко. И когда неподалеку послышались шаги нескольких человек по грубым неструганым доскам, Шелестов сразу проснулся. Сосновский тоже поднял голову. Кусок брезента, закрывавший нишу, в которой спали русские, откинулся, и при свете керосинового фонаря появился улыбающийся Коган.

– Вот они! Дрыхнут!

Максим с Михаилом вскочили на ноги и бросились обнимать товарища. Улыбающиеся норвежцы постояли немного, глядя на встречу русских, потом деликатно ушли, оставив гостей одних.

Шелестов с Сосновским уселись за стол, Коган подвинул табурет и сел напротив. Из-под куртки он достал флажку и встряхнул ее.

– Ну, за встречу? За то, что мы живы и можем делать наше дело?

– Что это? – повел носом Михаил, принюхиваясь.

– Аквавит, – усмехнулся Борис. – Местная водка. На вкус, я бы не сказал, что впечатляет, – чистый картофельный сок. Но согревает хорошо. Дело привычки!

Каждый сделал по большому глотку. Закусили оставшимся от ужина сыром. Тепло побежало по жилам, согревая, унимая дрожь, которая, казалось, уже никогда не оставит тело после блуждания по этой холодной стране во мраке полярной ночи.

Коган стал рассказывать, как они с Буториным благополучно прошли передовую, но потом, уже в тактическом тылу у немцев, напоролись на пост. Как они разделились, чтобы уходить порознь, как Буторин прикрывал его. Рассказал, как попал к норвежцам, как ему не верили – подозревали в нем немецкого шпиона и как Когану пришлось доказывать свою лояльность и участвовать в операции по уничтожению аэродрома.

– Не понимаю, – покачал Борис головой. – Как можно нам не верить, как можно в каждом иностранце подозревать нацистского шпиона. Неужели эта война ничему их не учит? Они же знают, как мы сражаемся, какую страшную войну ведет наша страна. Они сдались, их землю оккупировали. Все, лапки подняли, одни мы тянет на себе этот воз!

– Не суди их строго, Борис, – сказал Сосновский. – Не они в этом виноваты. Это простые люди, которые, как и мы, умеют любить и ненавидеть. Но над ними теперь другое командование. Великобритания сейчас командует в Северной Европе, она считает себя правой стороной, которая может и должна диктовать не столько свою волю, сколько определять условия и ценности послевоенного мира.

– О чем ты? – нахмурился Коган. – По-твоему, антигитлеровская коалиция…

– …антигитлеровская коалиция – разномастная и разношерстная команда. Одни воюют, а другие уже прикидывают, что и как будет после войны. Это стиль мышления политиков, а не солдат. Они пытаются все предположить на несколько шагов вперед. Никому не нужна коммунистическая Норвегия, коммунистическая Скандинавия. Поэтому Англия осторожно и ненавязчиво изо дня в день капает норвежцам на мозги, что никого у них в друзьях нет и быть не может. Не на кого в этом мире надеяться несчастной Норвегии, кроме как на Англию. А ведь большинство этих ребята прошли подготовку в Англии и заброшены сюда. Их английские инструкторы обучали. Капают, Боря, а капля, как известно, камень точит.

– Надо отдать должное, Англия тоже несет неслабые потери, – заметил Шелестов. – Видели мы с Михаилом на днях, как разбились несколько планеров, погибли английские десантники. Цель, как мы поняли, – завод. Запасы тяжелой воды, которую тут немцы производят для себя. Для создания страшного оружия.

– Они к нему подбираются, – согласился Коган. – Я видел, как строят в натуральную величину какие-то части здания, имитируют подходы на заводе к цеху. Ждут еще какую-то группу. У них эта база называется «Ласточка».

– Откуда такие сведения? – удивился Шелестов.

– Ну, я же герой, – развел руками Коган. – Я им операцию спас по уничтожению запасного аэродрома. Меня тут уважают. Ну а еще я умею слушать, кое-каких слов нахватался. Кое-кто по-русски неплохо говорит. Сошелся я тут с одним парнем. Толковый инженер. Виттар Кнудсен.

– Кто? – опешил Шелестов. – Виттар Кнудсен?

– Ну да. А что такого? Ты его знаешь?

– Виттар Кнудсен – один из немногих друзей Венге, с которым тот еще до войны дружил.

– Это значит, что о Венге мы можем узнать у этого Кнудсена? – обрадовался Сосновский. – Правда, он может нам ничего и не рассказать. Ученого ищет гестапо, а мы чужаки. Мы можем быть в их глазах честными людьми и антифашистами, но можем и проболтаться, проявить неосторожность. Они могут верить в нашу честность, но предполагать неосторожность. Это ведь не наша тайна. А признаться, что мы пришли именно за Венге, будет означать полный провал. Они его спрячут или он сам спрячется так, что нам его не найти и год, и два.

– Вот именно, – согласился Шелестов. – Торопиться и с наскока действовать тут нельзя. Надо любой ценой задержаться, надо попасть к ним в «Ласточку».

– Да? – усмехнулся Коган. – А какую причину ты назовешь? Ее ведь еще придумать надо. И правдоподобную. Какого лешего нас принесло сюда, как это им объяснить?

– А мы не будем врать, – улыбнулся Шелестов. – Признаемся, что нас тоже интересует завод возле Рюгена. И мы хотим его взорвать. Убедительно? Вот что, Михаил! Твоя задача объяснить руководству, возможно, и через Хольмена, что мы хотим помочь и наша помощь для них важна. Вторая задача – попутно понять, кто тут говорит по-русски. Если владеет русским, значит, были контакты, значит, бывал в СССР, значит, к нам расположен и его можно использовать для убеждения других. А ты, Борис, постарайся снова начать общение с Кнудсеном, если нам удастся задержаться. Ну и убеждай Альвисса Баккена, что мы можем помочь.

Утром к русским в закуток, отгороженный от остальных помещений брезентом, пришли Баккен и Улаф Хольмен. Раненый норвежец выглядел намного лучше. Наверное, здесь нашлись хорошие лекарства для него. Но оба визитера были хмурыми, как будто их смущала причина визита. Шелестов догадался, о чем пойдет речь, и не ошибся.

– Мы очень благодарны вам, – первым заговорил бывший моряк. Он говорил по-русски, со своим чудовищным акцентом. – Вы мужественные люди и умелые воины. Но у нас своя война, а у вас своя. Вам пора уходить. Сейчас здесь спокойно. Вас проводят в отряд Хеварда Лунда. Собирайтесь.

– Послушайте, Альвисс. – Шелестов поднялся и подошел к норвежцам. – У нас у всех война общая, потому что общий враг. Это враг всего человечества – Гитлер! Наши солдаты сражаются на полях войны в своей стране, вы воюете за свободу в Норвегии. Но есть то, что объединяет и нас с вами, и всех патриотов. Мы должны вместе остановить огромную беду, которая надвигается на весь цивилизованный мир. Мы пришли в Норвегию помочь вам уничтожить оборудование завода и запасы тяжелой воды.

– Вам пора уходить, – опустил голову норвежец.

Было понятно, что этот опытный и смелый моряк, который не боялся ничего на свете, смущен. Он говорил не своими словами и выражал не свои мысли. А чьи? Англичан? Джорджа Гилберта? Скорее всего, именно они не хотят подпускать русских к этой операции. Вон и Хольмен, которому мы спасли жизнь, глаза отводит.

– Дайте нам оружие, и мы пойдем с вами вместе, – твердо заявил Шелестов. – И будем умирать с вами рядом, если это будет необходимо. Если вы не доверяете нам, то не давайте нам оружие, а просто возьмите с собой. Мы сами добудем его у врага и будем сражаться!

– Хевард Лунд даст вам оружие, – ответил Баккен. – Вам пора уходить.

Максим решил все же настаивать на своем. Не применят же норвежцы силу против них. Ведь русские столько им помогли за эти дни. Но тут он услышал голос. Человек что-то сказал, всего пару фраз с сильным английским акцентом. И почти сразу, откинув брезент, вошли трое партизан с автоматами в руках. Лицо Баккена, которое уже начало смягчаться во время разговора, снова стало каменным, будто кусок скалы, обветренный на побережье моря.

– Уходим, – процедил Шелестов сквозь зубы. – Сейчас говорить уже бесполезно.

На этот раз обошлось без лыж. Русских посадили в кузов грузовика, и несколько часов они тряслись и мерзли, пока машина колесила по горным дорогам, буксуя в рыхлом снегу. Тогда группа выходила и дружно толкала грузовик. Это была единственная возможность хоть как-то согреться во время унылого ночного путешествия через заснеженные леса и обледенелые горы.

Наконец, машина выбралась на ровное место и покатилась между высокими прямыми соснами. У одинокого каменного дома, прижавшегося к скале на краю поляны, стояли люди. Когда грузовик остановился, Шелестов поднялся в кузове в полный рост и сразу увидел, что вместе с норвежцами стоит Буторин. Живой и здоровый.

– Виктор! – Шелестов перемахнул через борт и, подбежав к Буторину, схватил его за плечи и порывисто обнял. – Живой! Черт, мы уж не знали, что и думать. Живой! Молодец!

– Нормально! – обрадовался Буторин. – Вы как тут с ребятами?

– В норме. Все добрались. Вот они. – Шелестов кивнул на машину, откуда на снег спрыгнули Сосновский и Коган.

Обнявшись с друзьями, Буторин повернулся к норвежцам, с которыми ждал машину:

– Знакомьтесь, это Хевард Лунд, командир партизанского отряда. А это моя спасительница Мэрит.

Бойцы партизанского отряда остались на улице охранять, машина уехала. А группа Шелестова уселась в доме возле очага за дубовым столом. Горячая еда была как нельзя кстати, после долгой поездки в открытом кузове машины все основательно продрогли. За едой Буторин рассказал о своих приключениях.

– Ну что же, – усмехнулся Максим, – тебе повезло первым добраться до наших друзей. Зато нам почти удалось добраться до цели, но она, увы, ускользнула из рук в самый последний момент.

– Мы вам, конечно, поможем, – кивнул Лунд. – Но легко это не будет. Вы думаете, что все мы тут бок о бок сражаемся с нацистами? Сражаемся, но вот согласия и взаимопонимания между нашими отрядами нет. Англичане недвусмысленно рекомендуют не общаться с теми, кто прошел подготовку у инструкторов НКВД и заброшен сюда из Советского Союза. И командиры отрядов из роты Линге и группы Шетланд выполняют их рекомендации. Не думайте, что они продались англичанам за их помощь Сопротивлению. Нет, просто инструкции исходят от нашего правительства в Лондоне, а они тесно сотрудничают с британским Управлением специальных операций.

– Мы знаем о вашей ситуации, – ответил Шелестов. – Нас перед заброской предупредили, что все не так просто в рядах местного Сопротивления. Но без вас нам не обойтись.

– Вы правы, – согласился норвежец. – А у вас есть уверенность, что Венге в Норвегии, что он на свободе, а не сидит в подвале местного гестапо?

– Такой уверенности у нас нет, – ответил Сосновский. – Но здравый смысл подсказывает, что Венге все же на свободе. И раз он был здесь, раз англичане сами ищут его, значит, он не перебрался за границу. Самый вероятный вариант, что Венге прячется где-то в Норвегии и помогает ему в этом его старый друг Виттар Кнудсен. Может, Венге и ему не доверяет, но податься ему некуда. По нашим сведениям, немцы продолжают поиски Венге здесь. И если у них есть основания так полагать, то и мы прислушаемся.

– Есть еще один вариант, который следует отработать, – предложил Коган. – Гестапо ведет игру, делая вид, что ищет Венге, зная, что и норвежцы о месте нахождения ученого не знают. Но Сопротивление и англичане хотят добраться до завода в Веморке. Возможно, гестапо будет пытаться внедриться в их ряды от имени Венге, передавать от него пожелания и советы. Ведь он работал на заводе, пока ему не удалось бежать. А это для немцев реальный шанс ударить серьезно и по норвежскому Сопротивлению, и по английской резидентуре. Андресена мы же вычислили, а он тесно контактировал еще с прошлого года и с Лейфом Ларсеном, и с английской агентурой. Есть подозрения, что через него немцы снабдили резидентуру англичан ложными синоптическими сведениями. В результате этого погибли английские десантники и сорвалась операция по взрыву цеха по производству тяжелой воды.

– Если все упирается в завод, если Венге у немцев, и они ведут игру, – вставила Мэрит, – то Венге держат не в Осло. Он им нужен здесь. Значит, он в каком-то гарнизоне неподалеку от Веморка, а может, и на конспиративной квартире.

– Хорошо, – подвел итог Шелестов. – У нас две задачи. Первая: установить расположение гарнизонов немцев в Веморке, узнать, где базируются сотрудники гестапо в этом районе. Вторая: найти способ встретиться с инженером Кнудсеном. Нужно вытянуть его на откровенный разговор. Определив, в Норвегии Венге или нет и где он может скрываться, мы сумеем спланировать и второй свой шаг.

Шелестов смотрел на Буторина и Мэрит с грустной задумчивостью. Их можно было понять. Она потеряла брата, ее страна залита кровью патриотов, ее топчет вражеский сапог, а тут встретился сильный и добрый мужчина, который очень любит детей. Это Максим тоже хорошо помнил по Ленинграду, когда Буторин ходил к соседским девочкам в квартире профессора Горохова. С одной стороны, ничего страшного или преступного в их отношениях нет. Ведь сколько испанских патриотов, укрывшихся после поражения в Советском Союзе, женились на советских женщинах. И сколько испанских женщин вышли замуж за советских мужчин. И Мэрит патриотка, она сражается с фашистами и заслуживает уважения. Но все равно на Родине не очень однозначно смотрят на браки с иностранками. Не приветствуется это в СССР.

Партизаны Хеварда Лунда снабдили русских товарищей всем необходимым. Уже на следующий день привезли теплую добротную одежду для всех. Теплые ботинки, куртки, шерстяное белье. А еще группа была обеспечена оружием: немецкие «шмайсеры» с хорошим запасом патронов, гранаты, пистолеты, десантные ножи в ножнах. И конечно, продукты для набора НЗ – консервы, галеты, шоколад, спирт.

Базой для своей группы Шелестов выбрал деревню Рогне-Фрон. Остановился он на этом населенном пункте потому, что пастор оказался жив, а он был мужественным человеком, хорошим помощником и очень уважал советских людей. Да и после того, что там произошло, после ухода русских, было основание предполагать, что немцам этот населенный пункт неинтересен.

Группа прибыла в деревню глубокой ночью. Высадившись из машины за километр от Рогне-Фрона, они двинулись пешком с набитыми вещевыми мешками. Увиденное на месте повергло разведчиков в ужас. На месте дома пастора виднелась почерневшая гора древесины и кирпича.

Сам Густав Борген, живший теперь в полуподвальном помещении под кирхой, встретил русских с распростертыми объятиями. Он целовал каждого из них в лоб и крестил, шепча благодарственные молитвы Богу. Потом проводил их в свое жилище.

Комната, бывшая раньше складом храмового инвентаря и запасов продуктов, оказалась не такой уж и маленькой. Небольшие окна выходили на две стороны, а еще из комнаты имелись два независимых выхода – непосредственно в кирху и на улицу, где имелась неприметная дверь, давно заросшая травой, кустарником и наполовину заваленная старыми досками и остатками песка, который привозили много лет назад для ремонта.

Места для четверых русских было достаточно. Был тут и очаг, дымоход которого выходил на крышу рядом с другими. Можно было не только обогреваться, но и готовить пищу.

Больше всего Шелестова интересовало, что же произошло в то раннее утро, когда в деревню приехали гестаповцы и когда им с Улафом Хольменом пришлось срочно уходить.

– Нацисты искали партизан, – грустно улыбнувшись, стал рассказывать пастор. – Не знаю уж, откуда они узнали о вас или это было простое совпадение. Но они сразу, как приехали, начали обшаривать все дома. Когда вы ушли, я стал убирать следы пребывания посторонних в доме, но их было слишком много. И постель, на которой спал человек двое суток, и следы обуви, и окровавленные бинты, и следы крови на досках, которые я бы не успел замыть. Честно говоря, я немного растерялся и решил отдать себя в руки Господа. Будь что будет пусть, что предписано свыше, то и случится.

– И как же вы додумались дом-то сжечь? – сокрушенно покачал головой Коган.

– Ну, как-то само пришло в голову, – пожал плечами Густав. – Гестаповцы что-то там опрокинули. Дом загорелся, потом еще один, ближе к кирхе. Шум, крики, кто-то кинулся тушить, да только нет у нас здесь столько воды. Горько, конечно, но я тогда решил, что лучше так. Ведь, узнай они, что вы были в моем доме, они же по вашим следам кинулись бы. А так обошлось. Ну, пожар… Они же почти сразу уехали.

– Почему? – Сосновский переглянулся с Шелестовым. – Обычно, если есть подозрения, то немцы сжигают деревни целиком.

– Видите ли. – Пастор вздохнул и опустил глаза. – Немец там был только один – офицер тот, рыжий. А солдаты, это не немцы, это наши норвежские штурмовики, которые служат гитлеровцам. Стыдно признаться, что есть и в нашей стране нелюди, которые служат сатане. Они же народ свой предают.

– Значит, решили не устраивать скандала, не захотели своих же сограждан жечь? – недоверчиво произнес Коган.

– Тут есть объяснение, – ответил старый священник. – Не везде стоят немецкие гарнизоны. Наши предатели тоже ведь думают об окончании войны. И им не важно, кто победит. Если Советский Союз, то им придется отвечать за зверства, а так могут сказать, что выполняли приказ, за свою шкуру боялись, вот и делали все как можно мягче. И немцам угодить, и у своих не вызывать лютой ненависти. Если же, по их мнению, победит Германия, то все равно ведь управлять в Норвегии поставят своих же норвежцев, преданных Гитлеру. А им нужен лояльный народ. Они ведь понимают, что длинными полярными ночами их могут всех переловить и повесить. Партизаны – они будут всегда. Да и не нашли же они здесь никого… А люди, когда пожар начался, из домов выбегали и видели этих штурмовиков. Кого-то даже по имени узнали. И еще я хотел вам сказать. У нас в деревне предателей нет, нет здесь врагов своей родины и своего народа. Вы не сомневайтесь, вас здесь не выдадут.

– Мы и не сомневаемся, Густав, – улыбнулся Шелестов. – Но лучше все же нам людям на глаза не попадаться.

Глава 8

Лунд пришел под утро. Постучал условным стуком в окно и отошел, чтобы его было хорошо видно изнутри. Когда Буторин отпер дверь и впустил норвежца, тот буквально ввалился в комнату и рухнул на лавку у стола, стянув с головы шапку. Его седые волосы слиплись от пота. Дышал партизан тяжело, как загнанная лошадь.

– Что случилось? – Шелестов, схватил Лунда за плечо. – Немцы?

– Гестапо Кнудсена взяло, – с шумом выдохнул норвежец. – С ним еще были двое. Перестрелка. Один из них убит, но Кнудсен, кажется, живой. Уходить вам надо срочно! Мы не смогли найти Хольмена, а Хольмен знает про пастора. Уходите, немцы могут скоро быть здесь. Они теперь по всем связям пойдут.

– Так, стоп. – Сосновский принялся ходить по комнате. – Хольмен нас не выдаст, в этом я уверен на сто процентов. Умрет, а не выдаст! А вот что выследили и взяли именно инженера Кнудсена, означает, что могут выйти и на Венге. Началась активная фаза, товарищи!

– Всем собираться! – приказал Шелестов и повернулся к норвежцу. – Где это произошло? Куда могли повезти Кнудсена?

– Вы что? – опешил Лунд. – Вы же не собираетесь нападать на гестапо?

– Собираемся, – отмахнулся Максим. – Что еще знал Кнудсен, кроме розыска Венге? Главное, что знает Кнудсен, что еще от него могут узнать немцы!

– Высадка коммандос, – тихо сказал партизан и помрачнел от пришедшей ему в голову догадки. – Должна высадиться группа хорошо подготовленных взрывников. На парашютах.

– Это правда? – Шелестов потряс партизана за плечи. – Откуда вам это известно, вам кто сказал? Это правда или кто-то хочет…

– Альвисс Баккен. Он врать не умеет, – покачал головой норвежец. – Мы с ним плавали вместе несколько лет.

– Надо остановить высадку, – вступил в разговор Буторин. – Немедленно! Надо выяснить, где произошла утечка информации и что известно гестапо. Нельзя снова рисковать жизнями людей так бесцельно. Вы же знаете, что Андресен, скорее всего, предатель.

– Но самолеты уже в воздухе, – упавшим голосом ответил Лунд. – Они будут заходить с севера, где сейчас сильный туман, у немцев там мало зенитных батарей, а теперь нет и запасного аэродрома для истребителей. Погоду специально выбирали так, чтобы…

– Мы уже видели специально выбранную погоду, – зло заметил Сосновский, – когда планеры валились с неба, как листья на ветру. Где будет высадка? Какие опознавательные знаки для парашютистов и летчиков?

– Высадка на озеро Скрукен. Там толстый лед. Выбрасывать будут на костры, расположенные в форме креста.

– Твою мать! – Буторин посмотрел на наручные часы, потом на священника. – Простите, пастор!

– В деревне есть машина, небольшой грузовичок, – подсказал Густав.

– Отлично! – Шелестов поднялся на ноги и стал натягивать куртку. – Хевард, сколько человек сейчас есть в «Ласточке» и сколько у вас?

– На базе «Ласточки» только охрана, часть группы ушла на озеро встречать парашютистов, а часть ведет наблюдение за заводом. У меня сейчас под рукой только пять человек и Мэрит.

– Хорошо, своих людей отправляйте в Квиннгерад. Я думаю, что Кнудсена держат там, где и арестовали. Надо срочно установить, где в городе базируется гестапо. Пусть ждут меня. Борис! – Шелестов повернулся к Когану. – Отправляйся на озеро вместе с Хевардом. Ты с ним уже повоевал, тебе поверят. Наверняка там немецкая засада на месте приземления. Оповестить пилотов мы не успеем. Костры не должны загореться в условленном месте. Костры нужно зажечь в другом месте и вывести парашютистов из опасного района. А мы постараемся вытащить Кнудсена живым.

– Хорошо, Максим. – Лунд поднялся и натянул на голову шапку. – Ты правильно рассудил, только вот хватило бы у нас сил на два таких важных дела.

– Ну, хватит или не хватит, потом узнаем, а сейчас нет времени на раздумья. Действуем исходя из того, что имеем. Вперед! Пастор уже подогнал машину!

– А у меня мотоцикл за домом, – улыбнулся Лунд.

– А я думал, что ты пешком бегаешь, – засмеялся Коган. – Вроде как не по должности тебе!

Коган бежал за Лундом и чувствовал почти физически, на расстоянии, как норвежец устал. Сколько он уже на ногах из-за этой истории с гестапо и с высадкой парашютистов. Все ведь крахом, люди арестованы. Хевард, прежде чем к нам попал, наверное, много километров намотал на своем мотоцикле.

Они добежали до крайних деревьев, и тут Коган увидел, на чем приехал норвежец. К дереву был прислонен мощный немецкий BMW с карданной передачей, без коляски. Борис знал эту модель, он сам когда-то до войны увлекался мотоциклами и знал, что в 35–36-м годах в Германии выпускались такие мощные машины. Этот зверь по шоссе развивал скорость больше 100 км в час.

– Слушай! – Коган остановился возле мотоцикла, глядя, как Лунд ставит ногу на педаль стартера. – А ты точно умеешь на нем ездить?

– Я эту машину привез из плавания еще в 35-м году, – усмехнулся партизан. – На нем я брал призы и на шоссейных гонках в своей провинции, и на кроссах в горах по пересеченной местности. Хочешь убедиться, что я говорю правду? Садись сзади! Жаль, шума от него много, а то бы мы с тобой до самого озера за полчаса долетели. А так придется кружить по лесам от погони. Все равно нас услышат.

– Ладно, Хевард, ты меня убедил! Только давай мы с тобой немного правила изменим. Мотоцикл немецкий, звук для фашистов свой, знакомый. Делим роли следующим образом: ты только ведешь мотоцикл, ведешь его напрямик, прорываемся; а я за твоей спиной с гранатами и двумя автоматами обеспечиваю огневое сопровождение. Экономим время! Согласен?

Лунд посмотрел на русского с интересом. Усмехнулся, оглядел с ног до головы, что-то прикидывая, потом ответил, в глазах норвежца появились огоньки азарта.

– Если бы я тебя не видел в бою там, на аэродроме, Борис. Если бы ты на моих глазах не взорвал бронетранспортер, а потом еще и не прикрывал трофейным пулеметом мою группу, я подумал бы, что ты болтун. Хорошо, давай устроим с тобой гонки по пересеченной местности. Стрелять ты умеешь, а умеешь ли ты в мотоциклетном седле держаться на крутых поворотах, когда крен будет градусов тридцать?

– Ты это почувствуешь уже на первых километрах, – пообещал Коган.

Мотоцикл взревел после первого же толчка стартера. Лунд ловко перекинул ногу, уселся на переднее сиденье, подождал, пока сзади усядется русский, рассует по карманам гранаты так, чтобы удобно было доставать, удлинил и накинул на плечи ремни двух автоматов. Запасные обоймы сунул за пазуху.

– Гони! – крикнул Коган в ухо норвежцу, и мотоцикл рванул с места, набирая скорость.

Это могло бы быть прекрасным, давно забытым ощущением, если бы не текущая ситуация. Сейчас достаточно одной пули, и Лунд потеряет управление, мотоцикл грохнется, перевернется. Достаточно одной пули в двигатель, в бензобак, и результат тот же. Их будут видеть все и будут в них стрелять. Вопрос в том – попадут ли. Нелегко попасть в относительно небольшую и быструю цель. Тем более что цель эта тоже будет стрелять.

Мотоцикл полетел между деревьями, сноп света его фары заметался по стволам и сугробам. Норвежец умело наклонял машину на поворотах, выставляя ногу, опирался на нее, когда мотоцикл заносило на скользкой дороге. Резина с глубоким протектором, как у вездехода, хорошо держала сцепление с рыхлым снегом и мерзлой землей. Партизан действительно демонстрировал мастерское вождение и владение техникой.

– Немцы! – крикнул Лунд, повернув голову.

– Понял! – гаркнул в ответ Коган и большим пальцем руки поочередно дернул затворы автоматов.

Крутой поворот – и мотоцикл выскочил из леса на открытое пространство. Здесь начиналась какая-то деревушка. Дорога была закрыта полосатым шлагбаумом. Возле шлагбаума небольшая будка часового с навесом, чуть дальше в стороне горел костер, возле которого грели руки несколько немецких солдат.

Некоторые из них лениво повернули головы на звук мотоциклетного двигателя. Часовой вышел из будки и оперся рукой на полосатый брус, перекрывавший дорогу.

– Держись! – крикнул Лунд, сбавляя газ, чтобы раньше времени не пугать врага.

Часового, видимо, насторожило, что мотоцикл был без коляски. Хотя и таких в немецкой армии было достаточно. Но приближающийся мотоцикл не сбавлял скорость.

Немец поднял предупреждающе руку и сделал шаг в сторону. Пока он еще не видел опасности, возможно, думал, что за рулем пьяный или лихач, любящий быструю езду. Но тут Лунд выкрутил ручку газа, мотоцикл заревел и мгновенно набрал скорость. Часовой едва успел отскочить в сторону, как переднее колесо и руль ударились в брус шлагбаума. Древесина сразу раскололась и разлетелась в разные стороны.

Сжав ногами мотоцикл, Коган отвел левую руку в сторону и дал короткую очередь по часовому, вторая рука развернулась в правую сторону, к костру, возле которого толпились солдаты… Еще одна очередь – крики и стоны. Один немец, видимо, раненый, свалился прямо в костер и теперь истошно орал. Коган успел заметить, что, кроме часового, которого он свалил наверняка насмерть, у костра он убил или ранил еще четверых.

Лунд сделал несколько ловких движений, мотоцикл вильнул влево, потом вправо и снова влево. Было ясно, что норвежец пытается не дать немцам прицелиться. Двухколесная машина резко накренилась и вошла в поворот. Справа уже замелькали деревья и заснеженные кустарники. Лунд не поехал дальше по дороге, он снова повернул, и теперь мотоцикл летел в гору, объезжая большие камни и глубокий снег. Еще минута – и дорога стала петлять по сосновому лесу. Судя по всему, здесь не ездили много дней.

Несколько минут езды по лесу, потом открытое пространство – и дорога пошла вниз. Лунд сбавил скорость и стал лавировать, удерживая машину, когда ее заносило то в одну, то в другую сторону.

Не нужно было ничего говорить: немецкую колонну Коган увидел сразу. Два грузовика и две легковых машины. Он даже обрадовался, что на дороге нет немецких мотоциклов. Погони он совсем не хотел. Понимал, что стрелять вперед, когда кого-то догоняешь, проще, чем стрелять назад. Только бы избежать погони. И еще – шальной пули.

«Хорошо, что это не стационарный пост, а обычная колонна, остановившаяся на дороге, – подумал Борис. – По рации с поста уже могли передать, что прорвался мотоцикл с партизанами. Хотя откуда у них рация на посту? Может, полевой телефон?» Нет, провода Коган не заметил. А стрельба – это еще не основание поднимать гарнизон «в ружье»!

Офицер в фуражке с высокой тульей и меховыми наушниками и два солдата с винтовками вышли на дорогу. Наверное, старший начальник в колонне принял одинокий мотоцикл за связиста или посыльного. Никто даже не стал поднимать оружие, настолько невероятным казалось, что на одиноком мотоцикле может вот так нагло приближаться враг.

Коган приготовил две гранаты, выдернул у каждой чеку и повернул оба автомата в сторону немцев.

Они поравнялись, один из солдат жестом приказал остановиться. Коган бросил гранату под мотор первого грузовика, потом вторую между машинами и тут же взялся за автоматы. Его очереди били по бортам, по брезенту, косили разбегающихся солдат. Один за другим грохнули два взрыва, раздались крики, по снегу полыхнуло ярким красным отсветом. «Отлично, – подумал Борис, – значит, загорелась машина. А может, и две».

Один автомат замолчал. Коган повернул ствол второго назад и, не глядя, опустошил магазин. Лунд снова сделал несколько обманных движений, сбивая прицел возможным преследователям. И действительно, сзади защелкали выстрелы немецких карабинов. Пара пуль прошла довольно близко, пропев в воздухе. Потом мотоцикл нырнул в низинку, сплошь занесенную снегом, едва не забуксовал в наметенном снегу, но выбрался и ушел за лес. Теперь выстрелы не опасны. Там, на дороге, им есть чем заняться. Вряд ли на легковой машине немцы кинутся в погоню.

Лунд повернул голову и, оскалившись в улыбке на ледяном ветру, крикнул:

– Молодец, Борис!

– Понравилось? – засмеялся Коган, меняя на ходу автоматные магазины. – Можем повторить!

– К озеру подъедем через лес! Там снега может быть много, так что готовься толкать меня. Надеюсь на немцев не нарваться. Если только они не оцепили озеро плотным кольцом. Лишь бы ваши люди не успели костры развести, а то немцы все поймут.

– Еще есть время! Костры будут зажигать в последний момент. Там бензин приготовлен, быстро разгорится, когда самолет будет на подходе.

– Ты, главное, гони сразу к командиру, кто за костры и охрану площадки отвечает, – посоветовал Коган. – Если зажгут костры, то ты их не потушишь быстро. Тогда все будет бесполезно!

Немцев в городе не было видно. Грузовичок свободно катил по камням городской улицы. Где-то здесь, возле рыбного рынка, группу Шелестова должны ждать.

Максим положил руку на локоть водителя и кивнул на сигаретный киоск. Возле него, засунув руки в рукава пальто, в большом платке, покрывавшем голову, стояла Мэрит. Шелестов высунулся, поставив ногу на подножку, девушка кивнула. Она сделал жест рукой, что можно останавливаться. Из кузова почти на ходу спрыгнул Буторин, пряча автомат под полой длинной брезентовой куртки.

– Ну что, удалось? – спросил он.

Девушка бросила на Виктора теплый взгляд, улыбнулась и снова стала серьезной.

В кабине Шелестов расстелил на коленях карту, Мэрит повела пальцем по бумаге и остановилась на полоске соседней улицы.

– Вот здесь. Это небольшой отель. До войны в нем останавливались инженеры и начальство из столицы, которые приезжали на завод. Там два этажа и по шесть комнат на каждом этаже. На первом дополнительно еще комната персонала и холл, где сидел портье. Охрана небольшая – человек десять автоматчиков. Двое постоянно дежурят у входа. Задняя стена отеля глухая, без окон. Она граничит с ограждением завода. Один парень из рабочих сказал, что прохода на территорию завода там нет. Завод не действует.

– А здесь что – справа и слева?

– Слева бывший мебельный салон. Сейчас это пустое и заколоченное здание. А справа жилой дом, но он пустует после пожара в прошлом году. Там только стены остались и территория запущенная, захламленная. Когда пожар тушили, половину крыши стащили на землю. Так и лежит все.

– Улица там освещена?

– Да, напротив гостиницы три фонаря. Сгоревший дом совсем не освещен. Еще несколько фонарей ближе к морю. И перекресток освещен. В окнах домов света мало. Люди почти не пользуются электричеством. У многих проводка повреждена. Только свечи или керосиновые лампы.

– Нам надо точно знать, здесь они держат Кнудсена или нет, – сказал Буторин. – Второй попытки атаковать здание гестапо у нас не будет.

– Мы наблюдаем за домом несколько часов, – ответила девушка. – Шторы плотно задернуты, но видно, что в одной комнате на втором этаже и в двух комнатах на первом этаже есть движение. Слева от двери окно – видимо, комната охраны, там отдыхают солдаты, которые не несут караульную службу. Но сейчас в доме меньше всего людей. Час назад куда-то уехали пятеро на двух машинах. Высокий рыжий офицер, двое солдат и двое в штатском. Наверное, переодетые немцы.

– Напасть сейчас – и у нас есть шанс, – с сомнением сказал Сосновский. – А еще есть шанс, что немцы неожиданно вернутся, и мы окажемся между двух огней. Черт, и времени нет совсем. Если начнется стрельба еще и на озере, то немцы поднимут на ноги все свои силы в этом районе.

– Значит, так, – Шелестов повернул голову к своим товарищам, – ты, Виктор, берешь двоих норвежцев и пробираешься в сгоревший дом, осматриваешься, прикидываешь возможность атаки справа через окна первого этажа. Там нет решеток. Михаил, возьми с собой партизана и притаись в бывшем мебельном салоне. Твоя задача – прикрывать нас и оказать помощь, если нас зажмут немцы, если мы не сможем уйти. Особенно если будем выводить Кнудсена. Я на машине подъезжаю прямо ко входу, это будет сигналом к подготовке атаки. Я убираю часовых у входа, и вы начинаете действовать. Прорываемся в дом с двух сторон. Я прочесываю первый этаж, убираю охрану. Ты, Виктор, берешь на себя второй этаж.

– А я? – строгим решительным голосом потребовала Мэрит.

– Ты будешь нас ждать на перекрестке и подашь сигнал опасности, если покажутся немцы, – улыбнулся Буторин.

– Я умею стрелять не хуже вас, – нахмурилась девушка. Я участвовала в десятках операций, я стреляла и убивала нацистов. Я буду мстить за своего брата и за своих товарищей, я смогу. Не смотрите, что я женщина. Я не слабая!

– Ну, тут трудно не согласиться, – пожал Буторин плечами. – Кое в чем я сам убедился.

– Я беру на себя подвал, – предложила Мэрит. – А еще с охраной у входа начинать разговор лучше мне. Женщина не вызовет такого подозрения, как мужчины. Это поможет выиграть пару секунд, в таком деле это очень много.

– Ладно. – Шелестов поморщился, но согласился. Не признать правоты этой храброй девушки было нельзя. В его положении сейчас каждый человек на счету. – Все по местам. Час на то, чтобы занять места и осмотреться. Через час я выезжаю и двигаюсь ко входу в отель.

Максим остался в машине с водителем-норвежцем и с Мэрит. По предложению девушки, она села за руль грузовика. Норвежец забрался в кузов и пригнулся, держа наготове оружие. Сам Шелестов решил сесть на подножку снаружи, со стороны пассажирской двери. За высоким передним крылом машины, да еще при плохом освещении его будет не видно. Это даст возможность атаковать незамедлительно, как только Мэрит выйдет из машины и отвлечет двух охранников у входа.

Поглядывая на часы, Шелестов размышлял о том, что сейчас придется идти на большой риск. Не факт, что Кнудсен в этом здании, не факт, что он знает, где найти Венге, не факт, что он захочет помогать нам, несмотря на то что нам, может быть, удастся вытащить его из гестапо. Сплошные условности, сплошные «не факт». Платов нам головы поотрывает за такие решения. Но с другой стороны, все оправдано усложнением ситуации. Немцы явно внедрили своих агентов и уже многое знают о норвежском Сопротивлении. Под угрозой срыва десантирование подготовленных взрывников, под угрозой операция по взрыву цеха по производству тяжелой воды. Совершенно очевидно, что Венге, как бы хорошо он ни прятался, может через это частое сито не проскочить. И на него гестапо тоже выйдет. Или уже вышло, если он хоть как-то связан с Виттаром Кнудсеном.

«Все, – остановил себя Шелестов. – Решение обоснованно и принято. Теперь никаких посторонних мыслей, кроме относящихся к предстоящему делу».

Неплохо бы и Мэрит при себе иметь оружие, когда он выйдет отвлекать часовых. Максим перевел взгляд на девушку и увидел, что та засовывает за пояс куртки концы большого платка, наброшенного на плечи. А под платок прячет пистолет. «Молодец, соображает, – одобрил Шелестов и снова посмотрел на часы. – Еще пятнадцать минут. Черт, как же надоела эта полярная ночь. Время – одиннадцать часов дня, а темень – хоть глаз коли. Хорошо еще, что со снегом немного светлее. Среди бела дня нападать на немцев все же опаснее, чем в темноте».

На улицах было практически безлюдно. Прошел старик с большой сумкой, две женщины торопливо пробежали по улице и свернули за угол. Проехала конная повозка, за ней легковая машина и снова три человека, кативших большую тачку, нагруженную хворостом. Еще одна машина, теперь грузовая.

«Все, пора!»

– Мэрит, заводи мотор, – сказал Максим и посмотрел на девушку. – Запомни, подъехала и остановилась не возле тротуара, а точно посреди улицы. И чтобы твоя дверь в кабине была точно перед охранниками. Иначе они увидят меня, или мне придется обегать машину, чтобы попасть к двери. Потом выходишь и улыбаешься, машешь им рукой и громко спрашиваешь. Поняла?

– А потом? – спокойно осведомилась девушка.

– Потом мы стреляем в охранников и бежим к дому. Если что-то не получится или кто-то из нас промахнется, стреляешь ты. Запомни, мы первыми врываемся в дом, ты за нами, ищешь подвал, если он есть. Мы работаем на первом этаже, Виктор на втором. Все доделываем до конца, что бы ни произошло снаружи. Михаил нас прикрывает. Уходим по обстоятельствам. Все поняла?

– Да! – кивнула Мэрит и как-то особенно, хищно улыбнулась.

«Ну, держитесь, гады, – мысленно усмехнулся Максим. – Месть женщины – это страшно. Женщина, которая идет мстить, беспощадна и изобретательна!»

Ровно заработал мотор грузовика. Навстречу прошли двое мужчин в рабочей одежде. Они даже не посмотрели на машину. Шелестов бросил взгляд в обе стороны вдоль улицы и вышел из кабины. Он уселся на подножку, прижавшись грудью к горбатому высокому крылу автомобиля. Машина тронулась.

Вот и перекресток. Дорогу перешла пожилая пара и скрылась в доме. На следующем перекрестке им попались две машины. Больше никого. Улица освещена слабо, большая часть фонарей на столбах не горит. Видны фигуры двух солдат с автоматами на груди перед входом в дом.

Мэрит не спешит, держит ровные обороты. Молодец, девочка! Если бы она начала нервничать, Максим не смог бы ей помочь, лежа на крыле движущейся машины.

И тут случилось непредвиденное! До цели оставалось всего метров пятьдесят, когда навстречу из-за поворота выскочили с включенными фарами две легковушки и понеслись навстречу грузовику. Шелестов вжался в подножку, чтобы его не было видно. Нельзя останавливаться, нельзя свернуть. Просто некуда свернуть!

Машины резко затормозили у здания гестапо.

Пальцы затекли на рукояти автомата, Максим чуть ослабил хватку и пошевелил пальцами. «Молодец, девочка. Ты только спокойно проезжай мимо, – мысленно просил он, – не привлеки внимания».

Всего несколько метров осталось до дверей гестапо, когда из двух легковых автомашин быстро вышли люди в немецкой форме и гражданской одежде. Из первой машины грубо выволокли человека, руки которого были сцеплены за спиной наручниками. Рыжеволосый немецкий офицер повернулся в сторону приближавшегося грузовика. Охранники у дверей посторонились, люди в штатском взяли арестованного под локти и повели к двери. Двое в форме последовали за ними. Арестованный обернулся в сторону машины, свет уличного фонаря упал на его лицо. Шелестов его узнал – англичанин! Гилберт!

Мэрит не оставила ему выбора. Она самостоятельно приняла решение и остановила машину там, где и предполагалось вначале. Шелестов выругался такими словами, которыми в обычной ситуации постеснялся бы говорить в адрес женщины. «Видят или не видят, какая ситуация возле гестапо», – подумал Максим.

Девушка остановила машину, выпрыгнула на проезжую часть и что-то весело крикнула по-норвежски немцам. Она стала что-то спрашивать, офицер махнул рукой, чтобы поскорее увели арестованного, охранники насторожились, глядя на незнакомку и пустой грузовик.

И тут Мэрит с поразительной быстротой выхватила пистолет. Немецкий офицер был прямо перед ней, он все понял, но выхватить свое оружие не успевал.

Злясь на себя, что не предвидел такого развития событий, Шелестов бросился через капот грузовика, когда прозвучали два пистолетных выстрела и короткая автоматная очередь, потом еще очередь и снова два выстрела. Он боялся увидеть страшную картину полного провала, но увидел другое. Рыжий офицер лежал на боку, нелепо вытянув в сторону руку с пистолетом. У двери, откинувшись на стену, лежал охранник, второй метнулся за машину, но был сражен автоматной очередью.

Англичанин ударил своего конвоира локтем и отпрыгнул в сторону. Максим не стал ждать и дважды выстрелил в немцев, одетых в гражданское. В одного он попал, второй бросился к двери. Охранник с автоматом увидел нового противника, но немец не успел повернуться в сторону Шелестова. Тот ударом ноги отбил в сторону ствол его автомата и выстрелил немцу в голову. Хлопнула дверь, за которой скрылся последний немец.

Упав рядом с англичанином на тротуар, Шелестов прикрыл его своим телом и осмотрелся. Несколько трупов перед дверями, водитель-норвежец свесился с борта грузовика. Убит! Мэрит жива и невредима, держит пистолет двумя руками, прижавшись к машине и выжидающе смотрит на русского.

– Вы как, целы? – спросил Шелестов Гилберта.

– Все хорошо, – проворчал англичанин по-русски. – Чудом не задело.

– Попробуйте достать из кармана убитого офицера ключ от наручников, – посоветовал Шелестов. – А мы пойдем внутрь.

– Какого черта? – возразил было бывший пленник, но сдержался.

Шелестов и сам сомневался, что вдвоем с Мэрит они способны ворваться в здание, в котором полно охраны. Их сейчас прямо перед домом изрешетят автоматными очередями. Или бежать, или врываться внутрь.

И тут в здании началась отчаянная стрельба. «Это Буторин, – понял Максим. – Молодец, Виктор, дал нам секунду передышки».

Подхватив с тротуара автомат убитого немца, Шелестов скомандовал девушке:

– За мной!

Дверь была распахнута настежь. Максим, сунувшись в нее, мгновенно присел на корточки, чтобы не попасть под прицельный огонь, потом резко бросился вправо. Перевернувшись через голову, он успел отметить, что слева в коридоре никого нет и дверь в комнату открыта. Снова бросок, и тут же автоматная очередь прошила деревянный пол в том месте, где он только что стоял. Выстрелив дважды из пистолета, Максим вскочил на ноги и, воспользовавшись тем, что немец укрылся за стеной, бросился вперед.

Под ноги подвернулся стул, Шелестов отбросил его от себя с сильным грохотом. Уловка сработала, немец высунулся и выстрелил короткой очередью в сторону, откуда раздался шум, Шелестов тут же влепил ему пулю в висок с расстояния пяти метров и обернулся. В дверь вкатилась и тут же встала на ноги Мэрит. Он показал ей вправо, а сам проверил комнату охраны. Никого! Справа ударили еще несколько очередей, потом все стихло.

– Эй! – крикнул Шелестов в конец коридора. – Кто там?

– Свои! – послышался голос Буторина. – Здесь все!

Шелестов посмотрел в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Там могли быть немцы. Он показал рукой девушке в сторону другой лестницы, ведущей в подвал, а сам стал медленно подниматься. Наверху никого не оказалось. Проверив две комнаты, включая в каждой свет, он дошел до середины, прежде чем с другой стороны его позвал Буторин.

– Это ты, командир?

– Я! У тебя как?

– Порядок, на втором этаже никого.

И тут снизу в подвале ударили два выстрела. Потом, без паузы, один второй, третий и снова два выстрела подряд. Крикнув Буторину, чтобы закончили на втором этаже, Шелестов бросился вниз. С улицы опасности он не ждал, там их прикроет Сосновский с норвежцами. Но девушка… подвал. Он спустился до половины лестницы и позвал в темноту:

– Мэрит!

Неожиданно внизу включился свет, упал какой-то стул, и раздался женский голос:

– Это я! Спускайтесь, теперь можно! Инженер здесь, только он ранен.

Шелестов бросился вниз, не веря такой удаче. Лишь бы девушка не ошиблась, лишь бы ранение было не опасным. Он увидел, как Мэрит обыскивает убитого немца. У противоположной стены за перевернутым столом лежал еще один человек в гражданских брюках и коричневых ботинках. Он тоже не подавал признаков жизни.

В комнате с решеткой вместо двери стоял во весь рост молодой мужчина. Правой рукой он зажимал рану на руке чуть выше локтя. Между пальцами сочилась кровь.

– Вы Виттар Кнудсен? – спросил Шелестов.

Норвежец согласно кивнул.

– Это он, – подсказала девушка, извлекая из кармана немца связку ключей. – Андресен, предатель, стрелял в него, не хотел, чтобы тот выдал нам тайну его предательства.

Шелестов бросился в угол комнаты, перевернул на спину убитого и узнал Нута Андресена. Норвежец лежал с открытыми глазами, все еще сжимая в руке пистолет. Пуля угодила ему в лоб, точно между глаз.

Мэрит уже открывала замок на двери. Нагнувшись, она приподняла юбку и оторвала широкую полосу от нижней рубашки. Инженер со стоном, сжимая зубы, стягивал с руки рукав куртки. Он что-то резко говорил по-норвежски и смотрел на убитого.

– Он говорит, что доверял человеку, а тот предал и его, и страну, и товарищей, – перевела девушка. – Это хорошо, что я успела. Еще секунда, и Андресен бы убил его.

Сверху послышались торопливые шаги. В проеме появилась голова Буторина. Он быстро осмотрелся, оценил ситуацию и коротко спросил:

– Он?

– Да, нам повезло, – поднимаясь на ноги, ответил Шелестов. – Что там, на улице?

– Шум моторов на дороге с запада. И фары нескольких машин. Надо срочно уходить.

Забрав грузовик и одну из легковых машин гестапо, в баке которой было больше бензина, партизаны двинулись на восток. Кроме погибшего водителя, еще двое партизан были легко ранены, их предстояло срочно доставить на базу.

Шелестов сидел на переднем сиденье легковой машины. Сзади Мэрит переводила их разговор с Кнудсеном. Инженер держался хорошо, хотя рана его заметно беспокоила. Пуля прошла навылет, девушка умело перевязала его, остановив кровь, но врач был все равно нужен.

– Вы знаете, что мы специально прибыли из Советского Союза, чтобы встретиться с Клаусом Венге? – спросил Шелестов.

– Нет, не знал этого. А зачем он вам?

– Послушайте, Виттар. – Шелестов повернулся к норвежцам. – Нам хорошо известно, что вы давно дружите с ученым, встречались с ним еще до войны, он бывал здесь у вас, в Норвегии. Из Германии, когда его хотели арестовать и заставить работать на гитлеровцев, он бежал именно сюда. И вы, как хороший друг, помогли ему.

– Вы спасли мне жизнь, вы сражались с нацистами вместе с норвежцами. И не только сегодня. Я верю вам, но поймите и вы меня: это не моя тайна. Захочет ли Венге с вами встречаться?

– А что я вам должен объяснять? – резко бросил Шелестов. – Вас выследили и арестовали. Во время ареста погибли ваши товарищи. Сегодня еще и Джорджа Гилберта арестовали. Гестаповцы вышли на ваш след. Под угрозой почти все ваши планы и готовящиеся операции. Вы хоть понимаете, что происходит? Сегодня мы успели вмешаться и помочь вам, а что будет завтра? Они вышли на ваш след и наверняка на след Венге. Его надо спасать. Выбора у Клауса нет. Его или заставят работать на нацистов, или сгноят в лагере. Третьего не дано. Мы должны спасти для мира его голову, он замечательный ученый, талантливый физик. Он должен жить и приносить пользу цивилизованному миру. Вот вам мой ответ, Виттар. Надеюсь, он убедительный.

– Вы правы, – помолчав, ответил норвежец. – Я отвезу вас к Венге, но сначала надо предупредить «Ласточку». На базе должны знать, что происходит. Операция вот-вот сорвется.

– Как Клаус сбежал с завода? Ведь завод находится на скале, он хорошо охраняется.

– Никто не знает, – рассмеялся Кнудсен. – Никто до сих пор не понял, даже нацисты. Он спустился оттуда по кабельному каналу.

– Кабельный канал? Что это? – удивился Шелестов.

– Завод – это энергоемкое производство. У него даже своя гидроэлектростанция есть. Кабели под землей здесь не протянешь. Сплошные скалы. И по воздуху нельзя, потому что надо укреплять опоры на скалах. При строительстве завода и электростанции проложили кирпичные и бетонные каналы, в которых провели электрические кабели. Они довольно просторные. Это специально сделано для удобства эксплуатации и для возможной замены или прокладки дополнительных кабелей. Там почти свободно проползет человек. Клаус прополз.

– Вы сможете нарисовать схему?

– Конечно. Главное, не пропустить поворот, кабели ведь расходятся и сходятся. Вам ведь нужно попасть в цех по производству дейтерия.

Альвисс Баккен слушал, поглаживая свою седую бороду. Выдержка у старого моряка была просто феноменальной. А вот Улаф Хольмен не находил себе места. Он метался по комнате как дикой зверь и только что не пинал ногами стулья и не молотил руками в стены.

– Теперь вы понимаете, как глубоко гестапо запустило свои лапы в норвежское подполье? – закончил Шелестов.

– По крайней мере, гестапо знает о большинстве наших явок, конспиративных квартир и о структуре подполья в целом, – заговорил англичанин. – То, что они схватили меня, не так важно. Да, гестапо прекрасно осведомлено о той помощи, которую оказывает движению Сопротивления Великобритания. Они хотели прервать связь нашей разведки и вашего подполья. Это не новость. А вот то, что они взяли Кнудсена, подтверждает выводы нашего русского друга. Немцы знают о предстоящей высадке парашютистов на озеро Скрукен, они знают о нашем плане взрыва цеха на заводе в Веморке. Это полный провал. Сейчас необходимо сохранить те силы, что у нас остались.

– Сохранить? – бешено выкатив глаза, крикнул Хольмен. – А что будет с нашей группой, которая сейчас находится на озере и готовится зажечь костры для самолета с десантниками?

– Спокойно, товарищи! – поднял руку Шелестов. – Не все так плохо. Одновременно с нами, когда мы отправились выручать Кнудсена и господина Гилберта, на озеро отправились наши друзья. Хевард Лунд с несколькими бойцами и один из моих товарищей уже на озере. Они предупредят вашу группу о возможной засаде немцев, о том, что нельзя зажигать костры по старой схеме. Они зажгут костры в другом месте и примут парашютистов. А ваши ребята прикроют высадку и задержат гестаповцев.

– Когда вы это все успели организовать? – удивился невозмутимый Баккен.

– Просто мы оказались в самой гуще событий, и нам пришлось принимать решение, – развел руками Шелестов. – Мы пришли вам на помощь и надеемся, что наше участие в боях с немцами убедило вас, что мы хорошие бойцы и честные люди, ненавидящие фашизм. А еще, что нам можно доверять, можно слушать наши советы. Я предлагаю…

Норвежцы зашумели. Максим не понимал, что говорили и выкрикивали партизаны, но он не видел на их лицах страха, раздражения или настороженности. Если они с одобрением отнесутся к его предложению, то ситуацию еще можно спасти. И Максим повысил голос, чтобы привлечь к себе внимание:

– Товарищи! Немцы готовятся вам помешать, они знают, что вы только собираетесь заняться взрывом в Веморке. Но они и не предполагают даже, что вы можете сделать это сегодня. Я пойду с вами, я проведу вас на завод, и мы вместе взорвем этот проклятый цех!

– Как мы пройдем туда, когда там сильная охрана? – зашумели норвежцы. – Немцы нас ждут. Да мы не пробьемся дальше ворот первого яруса!

– Есть возможность все сделать без боя, – уверенно заявил Шелестов и вытащил из кармана несколько листов бумаги.

Теперь интерес появился даже в глазах англичанина. Все склонились над столом, где Шелестов объяснял рисунки Кнудсена. Он рассказал, что именно этим путем бежал с завода немецкий ученый, которого фашисты пытались принудить сотрудничать с ними.

– Поверьте мне, поверьте Виттару Кнудсену. Ведь он инженер, он знает этот завод не первый год. Он и нарисовал эти схемы. Мне нужно три человека. – Шелестов решительно поднялся на ноги и осмотрелся по сторонам. Норвежцы притихли. – Кто из вас хорошо знает взрывное дело, у кого есть хоть небольшой опыт обращения со взрывчаткой?

Двое молодых парней вышли вперед. Один оказался строителем и несколько раз участвовал в подрывных работах, когда пробивали русло для сброса воды. Второй был геологом и тоже участвовал в подготовке шурфов, где использовалась взрывчатка. Еще одного мужчину Максим выбрал себе в помощники. Это был опытный боец, хорошо умевший стрелять, сильный и ловкий. Его задача вместе с Максимом была прикрыть подрывников, когда они будут закладывать взрывчатку. Остальные партизаны должны будут занять круговую оборону в том месте, где выходит наружу кабельный канал. Они будут прикрывать работу основной группы.

– Максим, – Мэрит подошла к Шелестову, – Максим, зачем вам все это? Вы узнали, где Венге, вы могли поехать и забрать его. И вернуться к себе на Родину. Зачем вам это?

– Понимаешь, Маша, – Шелестов улыбнулся, хотя на душе у него скребли кошки. – Можно я так тебя буду называть?

– Можно. – Взгляд девушки потеплел. – Так меня называет Виктор.

– Понимаешь, Маша. – Шелестов положил ей руку на плечо. – Если ты солдат, то не важно, где ты сражаешься с врагом. Куда меня Родина послала, там я с ним и сражаюсь. Ведь убитый в Норвегии враг никогда не ступит на советскую землю. Победа куется всюду, и даже в тылу, когда женщины и подростки стоят у станков, заменив отцов и старших братьев, ушедших на фронт. Вся Европа страдает от гитлеровского нашествия, и какая разница, где мы с ним воюем. Родину можно защищать и находясь вдали от нее. А тем более что вы наши друзья!

Сосновский предложил в последний раз воспользоваться трофейным «Мерседесом», который они угнали от здания гестапо. Обойти немецкие гарнизоны и патрули не составит труда, а завтра машину можно будет бросить в горах, и пусть немцы ее ищут. Буторин согласился, тем более что Виттар Кнудсен хоть и ранен легко, но долгого перехода пешком не выдержит.

– Клаус после своего побега с завода жил первое время у моего школьного учителя, – рассказал Кнудсен. – Старик ненавидит войну и насилие. Он считает, что мир переделать можно только усилием воли, интеллекта, но никак не принуждением. Это касается и управления людьми, и построения справедливого общества. Типичный утопист! Я давно хотел забрать Клауса оттуда и перевезти в более безопасное место, теперь придется сделать это с вами.

– А почему ты говоришь, что у твоего учителя стало опасно? – удивился Буторин.

– Немцы дважды приходили к нему. Думаю, кто-то сказал им, что в доме прячется человек. Но Клаус жил не у учителя, а в подвале соседнего брошенного старинного дома. Это пивной подвал, он давно разграблен и заброшен.

В сотне метров от дома Буторин велел норвежцу-водителю остановить машину. Вокруг было удивительно тихо. Заснеженные ели, искрились под луной сугробы. Не верилось, что где-то идет война, гибнут люди, рушится привычный мир. И этот ужас войны сможет прийти сюда, и этот снег обагрится кровью невинных мирных людей.

Буторин кивнул водителю, тот развернул машину и погнал ее в обратную сторону. Они договорились, что километрах в пятидесяти от этого места норвежец сбросит машину со скалы. Там ее скоро заметет снегом, и немцы ее вообще никогда не найдут. Главное, чтобы след не привел сюда, к старому учителю.

Старик стоял возле дома, накинув на плечи старое пальто. Его длинные седые волосы спадали на плечи. Сгорбленный, он смотрел на гостей, чуть наклонив голову, но взгляд его был открытым, даже гордым и вызывающим. Глаза этого человека не были старческими и мутными, в них горела жизнь. Он стоял и ждал людей, которые медленно приближались к его дому с оружием. Люди шли осторожно, озираясь и прислушиваясь. И только когда трое незнакомцев приблизились и учитель узнал Виттара Кнудсена, голова его опустилась на грудь. Стало ясно, в каком напряжении находился этот человек и какое облегчение испытал он сейчас.

– Здравствуй, мой мальчик, – тихо произнес учитель и обнял Кнудсена. – Я не ждал тебя сегодня и очень беспокоился. Кто твои друзья, с которыми ты пришел ко мне?

– Познакомьтесь, учитель. – Виттар обернулся и подозвал своих спутников. – Это русские – Виктор и Михаил.

– Ну что же, если это твои друзья, тогда они желанные гости в моем доме.

– А что вам не спится? – улыбнулся Сосновский. – В вашем возрасте надо много отдыхать.

– Старики всегда плохо спят, – усмехнулся учитель. – Им слишком много приходится носить на душе.

Трапеза была скудной, да и больше сейчас хотелось не есть, а спать. Просто упасть, где стоишь, и уснуть. Понимая, что Кнудсена и его товарищей к нему привели дела, учитель удалился к себе, оставив гостей вместе с немцем, который прятался здесь, в винном погребе.

Буторин молчал, ломая козий сыр и откусывая хлеб. Он не смотрел на ученого и не участвовал в разговоре. Странное состояние, когда ты достиг цели, и теперь все или окончательно позади, или опять рухнет, и ты снова начнешь долгий путь вперед.

Венге мог отказаться ехать в Советский Союз. Просто отказаться, не вдаваясь в объяснения причин. И что тогда? Бить по голове, вязать и тащить на себе через границу к фронту или ждать на берегу подводную лодку, кормить пленника с ложечки, а потом грести по ледяному ночному морю к своим. Буторин понимал, что задачу на этом этапе лучше других решит только Сосновский. У него и отличное знание немецкого языка, и опыт разведчика-закордонника, и точное понимание немецкого менталитета.

А Михаил грел ладони о большую глиняную кружку с чаем и с улыбкой смотрел на немца. Он слушал, как Кнудсен рассказывал своему другу о событиях последних дней, как тот побывал в гестапо. Венге иногда посматривал на русских, не выдавая своего интереса.

– Замерзли, Клаус? – спросил вдруг Сосновский, глядя, как немец украдкой почесывает руки и шею. Частое явление – реакция кожи на холод.

– Да, там, в подвале, – не курорт, – кивнул ученый. – Но я согласен сидеть и мерзнуть, но никогда не буду работать на нацистов, на их убийственную политику мирового господства.

– Правильно, правильно, – закивал Сосновский. – У человека должна быть свобода воли. Человек должен добровольно и осознанно делать свой выбор в жизни. Тогда он будет искренним и правильным. Виттар говорил вам, что немцы дважды наведывались сюда? Вам повезло, что они не проводили обысков, не перевернули здесь все вверх дном. Они искали и Кнудсена и вас.

– Да, я знаю, – кивнул ученый. – Я давно предлагал уйти отсюда, чтобы не доставлять неприятностей хозяину. Я слишком опасный гость.

– Мы заберем тебя сегодня, – вставил Кнудсен. – Заберемся в такое место, где тебя никто не найдет. Здесь действительно стало слишком опасно. Гестапо активизировалось, в подполье оказались предатели. Я чудом уцелел благодаря русским друзьям.

Мотоцикл завяз в рыхлом снегу. Он бешено вращал задним колесом, разбрасывая снег, его водило из стороны в сторону, но вперед он никак не хотел ехать. Коган соскочил с заднего седла в сугроб и уперся в мотоцикл руками. Лунд кивнул и стал плавно добавлять обороты. Тяжелая машина медленно пошла вперед, разгребая снег передним колесом.

Коган упирался ногами в снег, скользил, но упрямо делал свое дело. Это было наслаждением: когда ты закоченевший от долгой езды на ветру вдруг начинаешь делать физическую работу и согреваешься, даже покрываешься испариной. И – тепло по всему телу.

Лунд выехал на относительно чистое место и остановился.

– Машина должна остыть, – заявил он и заглушил мотоцикл. – Уже немного осталось. На морозе мотор быстро остынет, минут через пятнадцать тронемся снова.

– Неплохо бы осмотреться, куда поедем, – предложил Коган. – Мы ведь уже почти на берегу озера. Мне кажется, если немцы устроили здесь засаду, могли нас услышать.

Борис бросил один автомат Хеварду, и они двинулись через лес к озеру. Здесь, на высоком залесенном берегу, снега было меньше. Высокие ели с мощными лапами, опускающимися до самой земли, величественно возносились вершинами в небо. Казалось, человек в этом лесу – всего лишь ничтожная букашка, муравей в дебрях.

Просторы замерзшего озера появились неожиданно, когда деревья вдруг расступились.

– Вот здесь, – показал рукой Лунд. – Видишь вон там, на другом берегу, острую скалу? В этом треугольнике от той скалы, этого высокого берега и вон того округлого мыса должны зажечь костры.

– Но я ничего не вижу! – Коган всматривался в белое поле. – Костры еще не подготовили?

– Подготовили еще вчера, – ответил норвежец. – Просто прикрыли белой тканью, чтобы в глаза не бросались. Наши люди должны быть справа, на другом берегу. Там сейчас держат канистры с бензином и ждут условленного времени. Еще час.

– Смотри, немцы! – подойдя к краю берега, показал рукой Коган.

– Будьте вы прокляты! – проворчал норвежец. – Они уже здесь. И тишина, значит, партизаны ничего не знают, а эти притаились и ждут парашютистов, чтобы взять их во время приземления! Их там человек десять-пятнадцать.

– А вон еще слева, смотри! – Коган показал туда, где к берегу выходила дорога.

За деревьями стоял грузовик, выкрашенный белой краской. Значит, там еще человек десять или двадцать. И так, видимо, по всему берегу в районе высадки. Надо как-то прорваться к своим и предупредить. Если просто открыть по немцам огонь, завязать здесь бой, там ничего не поймут. Они не смогут даже передать сигнал опасности пилоту.

– Хевард, ты знаешь эти места? – спросил Коган. – Тут есть еще открытые и ровные площадки, кроме замерзшего озера?

– Есть еще одно озеро, только намного меньше. Оно там, в полукилометре отсюда, на северо-запад.

– Ясно! – обрадовался Коган. – Я думаю, окружать это озеро у немцев людей не хватит. Да и незачем им окружать. Увидят, что парашютистов выбросили с самолета и атакуют. Кого перебьют, кого живьем возьмут. Слушай, Хевард, нужно костры зажечь на другом озере. И самим атаковать немцев, открыть по ним огонь и удерживать здесь, пока парашютисты-подрывники не будут в безопасности.

– Можно, – согласился Лунд. – Только людей у нас маловато. Здесь всего двадцать два человека: пятнадцать с базы «Ласточка» и семеро моих. Да и как нам пробраться к своим на мыс? Единственный путь – по берегу отсюда, а внизу гитлеровцы. Если на мотоцикле объезжать, то только по дороге, но она выйдет слева к берегу, а там грузовик и автоматчики. А справа, так это километров пять-десять вокруг леса.

– В баке мотоцикла бензина много?

– Не знаю. Думаю, что литра три. А что ты задумал?

– Понимаешь, Хевард. – Коган положил норвежцу руку на плечо. – Сейчас война и все подчинено войне. А когда она кончится, тогда… Все будет по-другому, и жизнь начнется другая. Все мы что-то теряем. Если мы откроем бензобак твоего мотоцикла, бросим в него две гранаты и столкнем вниз на немцев, то им будет не до нас. Мы сможем берегом пробиться к твоим товарищам на мыс. Другого выхода я не вижу. Нас просто подстрелят, когда мы побежим по снегу.

– Вот, значит, что ты придумал, – тихо произнес Лунд.

Норвежец молчал около минуты, глядя на озеро. Когану уже стало казаться, что частнособственнические настроения возьмут верх над здравым смыслом и общим делом борьбы против оккупантов. Мысленно Борис даже попросил не разочаровывать его. Он ведь с таким уважением относился к этому человеку. Но что делать, если воспитаны норвежцы иначе, чем мы. Могут и мелкие интересы возобладать.

Лунд обернулся и хлопнул русского по плечу:

– Пошли! Мне твоя идея нравится!

До края леса, откуда начинался крутой спуск к берегу, мотоцикл докатили вручную. Немцы внизу окопались в снегу, установив два пулемета. Все они были одеты в белые маскировочные костюмы. Несколько человек вели наблюдение за озером и небом, остальные грелись возле самодельных печек.

Лунд открутил крышку бензобака и качнул мотоцикл из стороны в сторону. В баке плеснулся бензин. Его еще оставалось достаточно. Коган приготовил две осколочные гранаты, выдернул из каждой чеку. Мотоциклу лететь до позиции немецких солдат пару секунд. Секунду или две на то, чтобы столкнуть его вниз. Запал в гранате горит 3,5–4 секунды. Все должно сработать.

– Ну ты готов? – спросил норвежец.

Коган кивнул. Лунд уперся в руль мотоцикла и сдвинул его на самый край спуска, по склону покатились комья снега. Один из немецких солдат поднял голову, пытаясь понять, что там наверху происходит. Ветер или животное?

Коган бросил в бензобак мотоцикла гранаты. Было слышно, как внутри отлетели предохранительные скобы. Лунд тут же навалился и столкнул мотоцикл вниз. Они успели только наклониться и схватить лежавшие у ног автоматы, как внизу все осветилось яркой вспышкой, по ушам ударил грохот взрыва.

Лунд бежал первым, перепрыгивая через поваленные деревья, обегая большие камни. Коган не отставал. Он хорошо слышал вопли немецких солдат, по снежному покрову озера то и дело метались огненные блики. Борис хорошо представлял себе, что сейчас происходит там, внизу. Мотоцикл взорвался, чуть не долетев до земли. Осколками, расплескавшимся горящим бензином поразило почти всех солдат, сидевших в небольшом снежном окопе. Раненые, обожженные, убитые. Не сразу сообразишь, что же произошло, где враг и куда стрелять. Скорее всего, способных стрелять и осмысленно принимать решение там, внизу, сейчас уже не было.

Несколько очередей все же прорезали морозный воздух, но пули прошли далеко в стороне. А еще через несколько минут Лунд и Коган уже подбегали к округлому мысу. Норвежец на ходу выкрикивал что-то, называл кого-то по имени. И вот наконец навстречу из-за деревьев вышли люди с оружием. Кто-то бросился к Лунду с расспросами, недоверчиво глядя на незнакомца.

Долго объяснять не пришлось, все командиры поняли ситуацию и ее последствия. Значит, немцы уже здесь! И все равно нужно завершить операцию! Глаза партизан загорелись. Шестеро самых сильных и выносливых схватили канистры с бензином и побежали на другое озеро. А где-то совсем рядом заработали моторы немецких грузовиков, в небо взлетела ракета.

– Ну вот и все, – тихо сказал Коган. – Командуй, Хевард. Ты знаешь, как немцы могут обойти нас и пробиться ко второму озеру? Перекрывай эти пути, а мы встанем у них на пути.

Пятьсот метров по рыхлому снегу через лес – не такое большое расстояние. Но нужно еще собрать хворост, ветки покрупнее. Сложить пять костров крестом на расстоянии пятидесяти метров друг от друга. А потом, когда подойдет время, поджечь эти костры. И на все выходит меньше часа. А другие бойцы должны удержаться и не пропустить немцев ко второму озеру.

Стрельба поднялась у скалы на севере озера. Коган видел вспышки выстрелов. Сначала они смешались, потом перестали двигаться, значит, немцы залегли. Потом в темноте стали вспыхивать взрывы гранат. Коган поморщился. Значит, немцы подошли близко, похоже, прорываются.

Где-то недалеко закричал партизан, наблюдавший за лесом.

«Ну вот и наш черед», – подумал Коган, грея дыханием замерзшие пальцы.

Прижав откинутый металлический приклад «шмайсера» к плечу, он приготовился к бою. Справа и слева начали стрелять норвежцы, но Коган пока не видел врага. Нервничают ребята! Зря патроны тратят!

И тут он увидел немецких солдат. И довольно близко. В белых куртках, в касках с натянутой белой тканью сверху, они почти сливались со снегом и двигались очень умело. Коган навел автомат и дал короткую очередь. Два солдата тут же упали и открыли огонь по тому месту, откуда в них стрелял Коган. Борис перекатился на несколько метров в сторону и снова прицелился. Теперь он не спешил. Немцы в сотне метров, и каждый промах позволит им приблизиться на десяток метров. А потом полетят гранаты.

Он снова нажал на спуск.

Короткая очередь в три патрона – и немец ткнулся лицом в снег. Больше не стреляет. «Так тебе и надо», – со злостью подумал Коган. Убит или ранен – не важно, главное, что выведен из строя!

Он снова повел стволом, снова короткая очередь, и снова Коган перекатился в сторону. В том месте, где он только что лежал, взметнулись фонтанчики снега, свистнули пули.

Он стрелял, переползал, перекатывался и радовался тому, что не подпускает немцев к себе. Метров восемьдесят, но не ближе. А вот справа их обходят! Плохо, очень плохо. Если немцы там пройдут, они отсекут и тех партизан, кто был с Коганом, и прорвутся ко второму озеру!

Кто-то приближался слева. Коган лег на бок и навел ствол автомата на шум.

– Это я! – крикнул Лунд. – Борис, отходи за деревья! Нельзя давать фашистам обойти нас.

Кто-то из норвежцев вскочил на ноги и побежал, но тут же его свалила автоматная очередь. Лунд что-то крикнул своим.

Коган пополз туда, куда ему велел Хевард. Добравшись до деревьев, он наткнулся на мертвого партизана. Взяв его автомат, он понял, что тот пустой. И ни одной полной обоймы. Перебежав до ближайшего дерева, он услышал выстрелы. Значит, кто-то еще стреляет!

Несколько немецких солдат вскочили на ноги и побежали вперед. Там ослаб огонь, может, никого в живых не осталось. Коган встал в полный рост и, укрываясь за стволом дерева, навел автомат. Очередь, вторая, третья. Двое солдат упали, остальные залегли, но и их достали пули. Еще очередь, и несколько немцев побежали назад.

Автомат замолчал. Выдернув пустой магазин и нащупав в кармане две последние гранаты, Коган побежал, прячась за деревьями, дальше. Снова стрельба! Отчаянная, торопливая! Еще три десятка метров – и Коган увидел, как человек пять гитлеровцев вскочили на ноги и бросились вперед. Они расстреляли кого-то, лежавшего на снегу, и двинулись дальше. Добили раненых, никто больше не стреляет. Коган стиснул зубы и выхватил гранаты. Он добежал до большой ели и присел на колено.

Немцы были рядом, он ясно различал их силуэты.

«Ну, вот вам», – с шумом выдохнул Коган и бросил одну за одной обе гранаты. Два взрыва почти одновременно осветил опушку леса и разбросали вражеских солдат. Схватив автомат, как дубину за ствол, Борис ринулся вперед, но бить было уже некого. Двое из пяти фашистов еще корчились в снегу, обливаясь кровью, но они были обречены. Коган стал торопливо выдергивать из подсумков убитых немцев магазины к автомату.

И тут он услышал рокот авиационного мотора. Самолет! Совсем рядом. Продолжая смотреть в сторону немцев, Коган прислушался. Наконец краем глаза он заметил блеск огня в нескольких сотнях метров. Есть костры! Есть! Еще немного продержаться, и задание будет выполнено – парашютисты будут спасены.

Глава 9

Шелестов смотрел в глаза англичанина так, будто хотел заглянуть ему в самую душу. Что у него внутри, чем его там напичкали?

– Джордж, сорок ваших товарищей погибли, пытаясь высадиться на планерах. Такая операция провалилась! Вам не обидно? Вам не хочется отомстить за их смерть?

– Война, на ней всегда гибнут солдаты, таков их долг, – меланхолично отозвался англичанин.

– Что вы все на войну списываете, что вы оправдываете все войной. А ваш долг не велит вам довести до конца операцию, которая сорвалась? У вас есть сейчас такой шанс. Вы понимаете, что вы станете героем?

– Вы тоже военный человек, – возразил Гилберт, – и вы тоже понимаете смысл слова приказ. Приказы не нарушаются ни в одной армии мира. Потому что тогда армия перестает быть армией. А разведка – такая же армия, в ней такие же законы.

– Есть еще и другие законы и в армии, и в разведке, – покачал головой Шелестов. – Это обязанность каждого военнослужащего – проявлять инициативу в бою. Ваша инициатива – взорвать чертов цех, довести до конца операцию в тот момент, когда лично у вас появилась такая возможность. Не упускайте этот момент. И потом, Джордж, никто ведь не узнает, что в операции принимали участие русские.

Англичанин внимательно посмотрел на Максима. Кажется, Шелестов нащупал нужную ниточку в этом человеке. Не этого ли он боится, что привлек русских без разрешения руководства? Русские хоть и союзники в этой войне, но по факту наши страны все равно остаются стратегическими противниками. Останутся ими и после войны. И тогда дальнейшей карьере Гилберта конец. Это он понимает лучше Шелестова.

– Вы хорошо изучили расположение внутренних помещений завода? – помолчав, спросил англичанин.

– Да, ребята в казармах «Ласточки» выстроили все в натуральную величину. Мы тренировались с подрывниками проходить без света, по количеству шагов.

– Вы обещаете, что никто не узнает, что цех взорвали русские? Даете слово офицера?

– Даю слово офицера, – кивнул Шелестов.

Максим понимал, что для Гилберта это все условности. Ему очень хочется выполнить это задание. А тут еще такой вариант – сделать это чужими руками. Не рискуя собой! Он же видит нашу решимость и наше умение. Его ведь освободили и Кнудсена из гестапо освободили.

Англичанин поднялся:

– Пойдемте, Максим, я отдам вам взрывчатку. Это очень сильное вещество. Такое используется в торпедах. Имейте в виду, что ваша главная задача – уничтожение запасов дейтерия. Повреждение оборудования – задача второстепенная. Если вы его повредите, то немцы очень долго не смогут изготовить нужное количество тяжелой воды. А если вы не уничтожите существующий запас, то вся операция не имеет смысла. Они вывезут ее в Германию и активно начнут развивать «Урановый проект».

– Да, я прекрасно это понимаю, Джордж! Инженер Кнудсен мне все объяснил.

– Кнудсен, – проворчал англичанин.

Видимо, инженер очень разочаровал Гилберта тем, что без его разрешения общался с русскими, что поделился с ними информацией о заводе. Перестают норвежцы слушаться, дисциплина падает. И авторитет Управления специальных операций падает.

Начало операции назначили на следующую ночь. Учитывая, что смена караулов происходит через каждые два часа, выбрали интервал с двух часов ночи до четырех. Тогда был шанс не нарваться на разводящего с очередной сменой. Если придется где-то снимать часовых, то их не хватятся до следующего развода. Двух часов должно хватить.

В два часа наблюдатели доложили, что разводящий со сменившимися солдатами двинулся в сторону казармы. Все, их путь не пересечется с маршрутом партизан. Восемь человек с двумя ручными пулеметами заняли круговую оборону возле начала кабельного канала между заводом и электростанцией.

Освободив замаскированный проход, первым пополз Юнас Клаусен, отставной сержант морской пехоты. Шелестов хотел идти первым, но норвежцы убедили его, что, не зная языка, он может испортить все дело. Первым должен идти норвежец.

Максим пополз вторым. От запаха битума, которым были пропитаны оболочки кабелей, чтобы изолировать их от влаги, закружилась голова. А еще тут было много пыли и дохлых крыс.

Следом, с интервалом в несколько метров, ползли подрывники, тащившие за собой мешки со взрывчаткой. Колени и локти, обмотанные тряпками, скоро оказались сбитыми в кровь. Несколько раз группа останавливалась, чтобы перевести дух.

Третья остановка была перед развилкой. Здесь канал расходился, Клаусен повернул в правый, к цеху по производству тяжелой воды. Шелестов посмотрел на часы – они пробирались уже пятнадцать минут. Насколько Венге было проще тут одному и без груза…

Через пять минут норвежец остановился. Максим подполз к нему и замер. Над головой, там, где канал был открыт, послышись голоса. Сколько их там, о чем говорят?

Клаусен обернулся, и в свете фонарика Шелестов увидел, что норвежец улыбается. Он махнул рукой и пополз вперед быстрее, без всяких предосторожностей. Шелестов поспешил следом. Когда Максим выбрался из канала и встал на ноги, озираясь в большом помещении, то увидел, что Клаусен обнимается с каким-то человеком. Он стал что-то быстро говорить русскому, но Максим не понимал ни слова.

Из канала стали выползать подрывники. Клаусен и рабочий помогали им, потом норвежец стал показывать, куда закладывать взрывчатку: электрооборудование, большая цистерна с тяжелой водой. Пять минут работы.

Минеры установили взрыватели на сорок минут. Шелестов стал торопить норвежцев. Первым он отправил Клаусена, потом рабочего, который встретил их здесь, потом минеров. Сам он пошел последним, чтобы в случае чего прикрыть товарищей.

Группа была уже далеко от завода, когда темное пасмурное небо обожгло яркой вспышкой. Скалы дрогнули под ногами, где-то завыла сирена. Улыбающиеся норвежцы стали обниматься, потом принялись обнимать и хлопать по плечам и спине русского. После всех сложностей и огромных потерь удалось-таки провернуть эту операцию. И не потерять ни одного человека!

Сигни улыбнулась и обняла Буторина как родного сына. Потом протянула руки к Мэрит и прижала девушку к себе.

В дом вошли Венге и Кнудсен, который опирался на своего немецкого друга. Инженер был бледен. Его беспокоила рана. Сосновский вошел последним и сказал так, чтобы его слышал только Буторин:

– Ну, сменить ледяной подвал на бабушкину сказку – за такое что хочешь отдашь!

Пока Мэрит устраивала гостей и накрывала на стол, старая Сигни занималась раной инженера. Она сказала, что ничего страшного пока нет, начинающееся воспаление можно остановить, но Кнудсену нужен полный покой хотя бы на несколько дней. После перевязки и снадобий Сигни инженер уснул.

Буторин и Мэрит о чем-то тихо шептались у окна. А Венге и Сосновский устроились возле очага. Спустя немного времени к ним пришла Сигни и протянула бокалы с горячим вином. Они сидели, потягивали вино и смотрели на огонь.

– Я была в Советской России два раза, – заговорила женщина. – И до революции бывала там. И знаете, Клаус, меня всегда поражали русские. Они очень открытые люди, я бы даже сказала, что их национальная черта – нерациональность. Чувства берут верх, но и помогают. Сколько построено заводов и городов после разрухи и Гражданской войны. Они верили в себя, в свою страну и побеждали там, где у других опустились бы руки. Силы человека не безграничны, но дух его велик, и такой человек совершает подвиги каждый день. Он живет ими и радуется им!

– Сейчас вы не узнали бы наш народ, – вставил Сосновский. – Погибли сотни тысяч, а может, и миллионы людей. И солдат, и простого гражданского населения на территориях, захваченных фашистами. Сколько горя может вынести человек! Я думал, что это невыносимо, что этому есть предел. Но когда я побывал в Ленинграде, когда видел людей, которые идут к станкам на слабых от голода ногах, когда падают там же, возле станков, когда на завод идут работать дети, потому что взрослые воюют с врагом, я понял, что нас не победить никогда.

– Ленинград, я слышал, – ответил Венге. – Мне рассказывал Виттар. Я просто не понимаю. Почему вы не сдали город, почему не бросили и не ушли, если его нельзя защитить.

– Не понимаете, Клаус? А вы можете понять, что мать не бросает свое дитя, выносит его из огня, падает сама, погибает, выталкивая его, чтобы только он жил? Так же и у нас. Наша страна, наш дом – это наша кровь от крови, это наше дитя, и в то же время мы относимся к Родине, как относятся благодарные дети к своим родителям. И еще, Клаус, не было в истории нашего народа такого, чтобы нас кто-то побеждал. И не будет. Такие вот мы. Спасаем и свою страну, а заодно и наших друзей. Мы ценим дружбу, дорожим ею и можем умереть за друга. Это просто. Так мы устроены. Знаете, сколько испанских патриотов остались в нашей стране, получили нашу помощь, потому что на родине их ждала смерть? Они наши друзья, и нам не жалко для них ничего. Мы воевали с ними рядом. Мы протянем руку дружбы любому и не дадим никого в обиду.

Они говорили долго, до половины ночи. Говорила Сигни, говорил Сосновский. Венге слушал, иногда задавал вопросы. Возможно, он догадывался, что его спасли русские не просто так. Ему никто ничего не предлагал, не призывал ни к чему и никуда не звал. Ему просто рассказывали. Открывали глаза на то, что есть черное, а что – белое. Сосновский помнил разговор с Шелестовым на эту тему, да и сам понимал, что торопиться с Венге нельзя. Пусть сам поймет. Но какова бабушка Сигни! Она как будто самостоятельно решила стать союзницей русских, как будто догадывалась, зачем к ней привели этого немецкого ученого.

– Это завод! – показал Буторин за запад, где низкие тучи освещались сполохами огня. – Надо спешить. К вечеру мы можем быть в Рогне-Фрон. Неужели все получилось с парашютистами и со взрывом? Теперь надо собрать всю группу и думать о возвращении.

Сосновский посмотрел на девушку: та опустила глаза и отошла в сторону.

«Эх, Виктор, – подумал он, – разве можно бросаться словами? Все понимают, что вам придется расставаться, но зачем так походя вслух об этом при ней?»

Наклонившись, он стал поправлять лыжное крепление и вдруг увидел в просвет между нижними лапами старой ели огни фар.

– Мэрит, немцы! – крикнул он.

Девушка повернулась, ища глазами опасность, потом махнула рукой с зажатой в ней лыжной палкой. Буторин пошел вторым, резко взмахивая руками и делая широкие беговые шаги. Снег был сухой, слежавшийся. Охотничьи широкие лыжи бежали по насту легко.

Через две минуты Мэрит вывела русских к склону. Если спуститься, то с дороги русских не будет видно. Да и поземка быстро заметает лыжный след. Начиналась низовая метель.

Мэрит оттолкнулась палками и ловко соскользнула по склону вниз. Она легко объезжала редкий кустарник, делала петли, чтобы погасить скорость. Сосновский усмехнулся и тоже оттолкнулся следом. Он всегда любил такие спуски. Просто лыжный шаг не удовлетворял его, натура требовала ветра в лицо, напряжения мышц и нервов.

Буторин вздохнул и двинулся следом. С каждым днем, с каждым часом в его душе копилась боль. Ему придется оставить Мэрит здесь, в опасности. И его не будет рядом в тот момент, когда он может понадобиться ей. А случиться может все, что угодно. И ведь не уговорить Машу, как он называл Мэрит, поехать с ним. Она – боец и патриот. Она не беглянка.

Дважды за эту ночь Мэрит своевременно уводила русских с дороги, когда мимо проходили немецкие колонны. Оккупационная власть подняла всех на ноги. И немецкие гарнизоны, и гестапо, и норвежских штурмовиков, ревностно служивших гитлеровцам. Несколько раз из проносившихся мимо машин был слышен лай собак. Несколько раз они слышали далекую стрельбу, пулеметные очереди, отдельные выстрелы винтовок. Что это – стрельба для острастки, бой с партизанами, расстрелы местных жителей, подозреваемых в помощи партизанам? Каждый раз Мэрит стискивала зубы, глаза ее делались узкими и злыми.

Наконец, он вышли на опушку леса к деревне Рогне-Фрон. Тишина, мирно горят окна домов. Мэрит и ее русские друзья долго стояли и смотрели, ища признаки присутствия немцев. Ведь должно же их что-то выдать, какая-то напряженность. Но вместо немцев они увидели четырех девушек, которые бежали по улице и смеялись.

– Все в порядке, – констатировал Буторин. – Нет в деревне немцев. Да и в кирхе вон горит свет. Но все равно, ждите меня здесь. Я проверю и вернусь за вами.

Они растянулись на матрацах в подвале у Густава Боргена и слушали, как пастор рассказывал о событиях последних дней.

Немцы как будто ошалели. Такого еще никто из норвежцев не видел с первых дней оккупации, когда уезжала королевская семья, когда немцы пытались захватить правительство, намеревавшееся перебраться в Англию. Мэрит улыбалась, зная, что в этих событиях «виновны» и ее русские друзья, и Виктор тоже. А Сосновский и Буторин ломали голову, как им теперь быть. Связи с Шелестовым и Коганом до сих пор не было.

Коган явился через несколько часов. Грязный, мокрый. Одежда в крови. Он притащил на себе раненого Хеворда Лунда и с порога попросил воды. Выпив целую кружку, Борис повалился на лежанку и тут же уснул. Норвежец был ранен в голову и, видимо, контужен. Пастор сразу же занялся им, а Буторин принялся готовить еду. Понятно, что Коган проснется голодным как волк.

Борис проснулся через несколько часов как от толчка. Сразу. Он открыл глаза, приподнял голову, убедившись, что находится в безопасности и там, где надо. Он снова уронил голову, полежал примерно с минуту, потом спросил:

– Что с Максимом? Он объявился?

– Нет, пока мы ничего не знаем, – Сосновский подсел к Когану. – Что у вас на озере?

– Порядок. Хреновый, но порядок. Пардон, не при дамах… Пока немцы думали, что охотятся на парашютистов и тем самым спасают свой завод, его рванули на совесть и без этих присланных подрывников. Когда немчура поняла, что случилось, мы им стали не интересны, и нам удалось уйти. Парашютисты в безопасности, но вот на базу «Ласточки» возвращаться опасно. Она засвечена гестапо, там накроют всех, кто попадется. Слушайте, а пожрать нет ничего?

Коган ел так, будто до этого несколько лет не обедал вообще. Он выхлебал за минуту большую миску супа и блаженно откинулся к стене подвала. Пастор сообщил, что с Лундом все будет в порядке, что рана неглубокая, череп выдержал и мозг не задет.

– Ну что, товарищи. – Буторин достал карту и разложил на столе. – Давайте кумекать, как нам быть дальше. Венге мы нашли, он в безопасности. Обработать мы его обработали, да и помощники у нас там есть внештатные. Думаю, дожмут ученого. А если он еще почувствует, что его соотечественники как с цепи сорвались в поисках нас, да и его тоже, то выбора у него особенного не будет. Меня Шелестов беспокоит.

– Максим был на базе «Ласточки», – сообщил Коган. – Он намеревался уговорить норвежцев рвануть завод, не дожидаясь подрывников. Думаю, ему удалось их уговорить, и это они взорвали цех. Теперь иного выхода, как уносить ноги, у них нет. Лунд, до того как ему дали по башке, сказал, что по плану отхода группа после взрыва уходит к шведской границе на лыжах. Маршрут выбран, догнать их на машине нельзя. Места там труднопроходимые. Максим пойдет с ними, но не до конца. Потом он будет пробираться назад, чтобы выйти на нас. Я предлагаю идти наперерез Шелестову.

– Правильно, – согласился Сосновский. – Надо прикинуть, где мы их сможем перехватить, встретиться там с Шелестовым, доложить обо всем. А потом идем к Сигни, забираем Венге и айда домой.

– Нашли? – оживился Коган. – Ну, теперь дышать легче! Честно говоря, я как-то не очень надеялся.

– Маша, – позвал Буторин Мэрит.

Вчетвером они склонились над картой, рассчитывая скорость передвижения партизан и Шелестова на их пути к границе. И их возможный маршрут. Узнав, что партизаны уходят на лыжах, девушка уверенно обвела круг на карте:

– Тогда лучше всего их ждать вот здесь. Это перевал в горах, но в зимнее время он недоступен. Там можно пройти только пешком или верхом – летом. Фактически козьи тропы. Наверняка у партизан есть кто-то из этих районов, хорошие лыжники. Они знают про перевал Рюйген. Если его пройти, немцы уже не догонят их. Но нам придется пройти километров двести!

– А если мы Шелестова не встретим? – Сосновский произнес вслух то, о чем подумали остальные. – Каков наш план действий, если мы не найдем командира?

– Он ведь должен вернуться сюда, – ответил Буторин. – Мы ведь так изначально договаривались.

– А если что-то случится с пастором, с кирхой? – не унимался Сосновский. – Немцы как осатанели после взрыва завода.

– Это возможно, – ответил Буторин. – Тогда вы с Борисом берете Венге и отправляетесь домой. Я остаюсь и жду командира, пытаюсь через партизан узнать его судьбу. Но у меня есть и другое предложение. Мы идем к перевалу Рюйген втроем, а Мэрит оставляем здесь. Она будет следить за домом пастора и ждать Шелестова. Если он вернется раньше нас, она передаст ему всю информацию.

– Без Мэрит мы не дойдем, – спокойно добавил Коган. – И думать не моги соваться без нее в горы.

Шелестов шел в середине группы уже несколько часов. Прирожденные лыжники, уроженцы Тронхейма, партизаны шли быстро и легко, несмотря на то что каждый нес за спиной тяжелый вещмешок. Каждые полчаса менялся ведущий лыжник, «тропивший» лыжню. На отдых останавливались через каждые два часа. Отдыхали по пятнадцать минут, а потом снова – в низовую метель, дышать хлопьями снега, задыхаясь от встречного ветра.

На очередной остановке Максим присел рядом с Клаусеном. Он остался единственным командиром у партизан после гибели Баккена и Хольмена.

– Юнас, я должен вернуться, – набрав горсть снега и приложив его к лицу, заявил Шелестов.

– Нельзя, Максим, – покачал головой норвежец. – Ты же видел, что творится сейчас в здешних провинциях.

А творилось там действительно ужасное. Немцы с собаками обыскивали все населенные пункты, задерживали всех, кто вызывал хоть малейшие подозрения. Были перекрыты все дороги, порты, железнодорожные вокзалы. За любую попытку оказания сопротивления или отказ сотрудничать расстреливали без разговоров. Если у человека находили оружие, его убивали на месте. Гестапо наводнило своими агентами все людные места: базары, порты, крупные магазины в городах. То тут, то там вспыхивали перестрелки, когда группы партизан при попытке пробиться в безлюдные районы сталкивались с немцами.

Возвращаться назад, не зная языка, без проводника, было крайне опасно. Но Шелестов понимал и другое: группа должна выполнить задание. И командир группы должен быть в этот ответственный момент со своими людьми. А еще потому, что группа не станет уходить, бросив командира. Ребята захотят удостовериться, что он жив или точно погиб. И чтобы не случилось с кем-то из них беды, он должен вернуться сам, а не заставлять заниматься собственными розысками.

Почти сутки назад у него не было иного выхода, кроме как уходить вместе с партизанами в Швецию. Иначе бы он неминуемо погиб. Теперь у него нет иного выхода, кроме как возвращаться назад. Но как и куда – этого он решить не мог. Собственно, у них имелась по договоренности одна явка. Это кирха пастора Боргена в Рогне-Фроне. Но сможет ли он добраться до этой деревушки? Очень сомнительно в таких условиях.

– Я должен что-то предпринять, – вздохнул Шелестов. – У меня есть еще очень важные дела там, откуда мы ушли.

К командиру подошел один из партизан и тихо сказал на ухо:

– Юнас, за нами идут немцы. Вот уже часа четыре идут по нашему следу. Это горные егеря. От них так просто не отделаться.

– Где? Покажи. – Клаусен поднялся на ноги и взял бинокль из рук товарища.

Шелестов догнал норвежца на опушке, откуда была видна каменистая равнина, простирающаяся до следующего лесного массива. Это нагромождение скал, испещренное трещинами и промоинами, обойти невозможно. Только зигзагами, выбирая дорогу.

Немцы шли двумя группами человек по двадцать, на лыжах, умело примеряясь к ландшафту. Белые маскировочные костюмы, обмотанные белым автоматы. В каждой группе Шелестов увидел по одному ручному пулемету на волокуше. Партизан осталось всего восемь человек. Некоторые легко раненные.

– Если дать бой, то они просто окружат нас и перебьют, – сказал Шелестов. – Блокируют здесь, голодных и уставших, и перебьют. И не оторваться, они догоняют нас.

– Есть один шанс, Максим, – ответил Клаусен и обернулся к скалам: – Вон там в нескольких часах ходьбы – перевал Рюйген. Он считается непроходимым, но я был здесь в прошлом году. Там можно пройти, а потом взорвать тропу. До самой границы нас уже никто не догонит.

Партизаны почувствовали шанс выбраться, настроение у всех поднялось. Люди заторопились, стали поправлять снаряжение, оружие, крепление лыж. Кто-то даже предложил бросить все лишнее: продукты, патроны и уходить налегке. Но Клаусен запретил. Пока нет уверенности, что группа оторвется от преследователей, патроны бросать нельзя.

Еще три часа прошли в движении. Теперь шли быстрее, даже раненые, собравшись с силами, старались не тормозить движение группы. Еще через полчаса Клаусен показал Шелестову на каменный козырек:

– Вон туда нам нужно добраться.

Максим кивнул. В его голове крутился вопрос: кто будет взрывать тропу? Ведь группа должна значительно отойти от места взрыва, чтобы не попасть под осыпь или обвал.

Когда до тропы оставалось всего метров сто, идущий впереди партизан вдруг упал в снег и выставил вперед автомат. Вся группа, как по команде, рассыпалась среди камней, занимая позицию. Сердце сжалось. Засада, немцы, опередили! Конец!

Шелестов лежал за камнем, нащупывая в кармане гранату. Но тут послышался женский голос, который кричал что-то по-норвежски. Клаусен ответил, приглядываясь и поднимая голову. И тут случилось такое, что от сердца Максима моментально отлегло.

– Командир! – послышался громкий крик. – Это я, Виктор Буторин! Ты здесь?

Шелестов поднялся, опираясь на приклад автомата, и махнул норвежцам рукой – все в порядке. На него смотрели, как на сумасшедшего. Но когда из-за камней поднялись трое мужчин и женщина и кинулись обнимать Шелестова, норвежцы успокоились.

– Мы спешили самой короткой дорогой и успели вас здесь застать, – улыбался Буторин, когда русские уселись в кружок вместе с Клаусеном на камнях. – В северных провинциях происходит черт знает что, вас ищут. Фашисты не могут вам простить взрыв завода. Говорят, повреждение оборудования не очень страшное, его можно восстановить. Но то, что уничтожены запасы тяжелой воды, это для них беда. Новый запас придется создавать долгие месяцы.

– Ну хоть так, – усмехнулся Шелестов. – Могли и этого не сделать, если бы ждали англичан. Но зря вы пошли за мной. Как Венге?

– Венге в порядке, почти созрел и полон симпатии к нам, – засмеялся Сосновский. – Только почему ты считаешь, что мы зря за тобой пошли? Ты хоть знаешь, что за вами идут егеря? Бой неизбежен, а тут четыре лишних ствола и непроходимое ущелье впереди. Нам про него Мэрит рассказала.

– Если оно проходимое для нас, значит, пройдут и егеря, – проворчал Коган. – А у вас раненые, и сами вы вымотались. А эти ребята обучены действиям в горах.

– И что? – Шелестов посмотрел на своих бойцов, на Мэрит. – Есть решение?

– Есть. – Буторин кивнул на девушку. – Маша, расскажи!

– Все очень просто. – Девушка улыбнулась так, как будто обсуждался вопрос, куда пойти: на танцы или в кино. – Мы должны занять позицию у начала тропы и отпустить группу в ущелье хотя бы на час. Потом взорвем проход там, где скальный козырек.

– И все? – удивился Шелестов. – А нам как выбраться. Считай, что нас прижали к скалам. Будем держаться до последнего патрона, а последнюю пулю в лоб? Я, конечно, понимаю, но вы не забыли, что у нас есть задание и мы должны его выполнить?

– Есть идея. – Буторин достал из рюкзака моток бикфордова шнура. – Этого хватит, чтобы заложить взрывчатку в двух местах. Когда придет время, взрываем тропу и карниз вон там, справа. Надо просто заманить фрицев на него. Будем держаться, а потом имитируем отход вот сюда, правее скалы. Сколько-то мы перебьем во время боя, но основные потери нанесем взрывом. Думаю, даже если и останутся несколько человек, им будет не до преследования.

– Их около сорока человек, и у них два пулемета, – напомнил Шелестов. – Вот что, Виктор. Возьми себе в помощницы Мэрит и зайдите немцам по тому самому козырьку в тыл. И не шевелитесь, пока они не начнут нас атаковать. Втроем мы как-нибудь продержимся несколько минут. Ваша задача проста, как баранка. Вы должны перебить пулеметчиков. И тогда мы сумеем взорвать тропу и отойти, а вы взорвете карниз.

Партизаны передали русским почти все патроны и гранаты, которые у них были. Сосновский, Шелестов и Коган выбрали для себя позиции, разложив в нескольких местах автоматы и полные магазины к ним. Единственный шанс уцелеть – это обеспечить шквальный огонь по врагу, не считая патронов. И маневрировать самим, меняя почаще позиции, чтобы немцы не пристрелялись. Пусть думают, что здесь обороняется большой отряд, пусть действуют осторожно. Выигрыш времени – самое главное дело.

Немцы атаковали через два часа. Наверняка и у них впереди шли разведчики, авангард или головное боевое охранение. И немцы поняли, что сколько-то человек остались прикрывать отход основной группы. Был в этом и свой плюс. Немцы засомневались, а насколько велика была группа партизан? Горные егеря, конечно, имеют хорошую подготовку, но норвежцы выросли в этих горах.

Первые несколько егерей, появившиеся в пределах поражения, сразу же попали под шквальный огонь трех автоматов. Фактически огонь по ним велся с трех сторон, потому что бойцы Шелестова устроили себе позиции в форме полумесяца. Разрядив по одному магазину, каждый скрытно переместился в другое место и из другого автомата снова принялся поливать немцев, которые залегли в камнях.

Фашистам стало понятно, что огонь ведется с нескольких точек. Они потеряли человек пять убитыми и ранеными, но к ним прибыло пополнение. Еще человек десять притаились в камнях, часть егерей стала обходить партизан, отсекая их от тропы.

«Сейчас они подтянут пулеметы – и нам будет головы не поднять».

Немецкие ручные пулеметы на фронте прозвали «косторезами» из-за их чудовищной скорострельности.

И тут заговорили автоматы Буторина и Мэрит. Немцы явно опешили, не ожидая нападения с фланга. В ход пошли гранаты. Услышав стрельбу своих товарищей, Сосновский и Коган тоже начали стрелять, меняя автомат за автоматом. Такого темпа стрельбы хватит ненадолго, уже можно было взрывать проход в ущелье. Сосновский посмотрел на Шелестова, и тот махнул рукой. Можно!

Коган прополз за камнями метров десять, поджег бикфордов шнур и бросился бегом назад, стреляя на ходу. Он упал в укрытие как раз в тот момент, когда его маневр заметили егеря и открыли по нему огонь.

Шелестов и Сосновский, отстреливаясь, стали демонстративно отходить назад. Теперь несколько автоматов были уже никому не нужны. У каждого оставалось по пять-шесть магазинов. Потери у немцев были существенные, но не настолько, чтобы они отказались от преследования. В общей сложности, как показалось Шелестову, гитлеровцы потеряли убитыми и ранеными человек десять из сорока или сорока пяти. Да еще Буторин с Мэрит вывели из строя пулеметчиков.

– Отходите, что вы медлите? – сквозь зубы цедил Максим, перебегая назад и снова падая.

Немцы осмелели, теперь они двигались быстрее, прикрывая друг друга огнем. Две пули ударились возле самой головы в камни, еще одна рванула рукав куртки, чудом не задев руку. Отстреливаясь, падая и снова поднимаясь, Максим мысленно вел отсчет. Немцы уже отрезали обороняющихся от перевала. Еще пять секунд. Почему Коган не стреляет? Борис, ты что?

Шелестов замер за камнями, напряженно глядя, как на перевал бегут егеря. Вот уже человек десять у самой тропы, кто-то смотрит на проход, кто-то на позиции Когана. Неужели он ранен или убит?

И тут рвануло так, что половину каменной долины заволокло дымом. Задрожала земля, грохот взрыва сменился грохотом осыпающихся каменных глыб. И тогда в этой пыли и дыму Максим увидел Когана: тот, пригибаясь, бежал назад. Упал, снова побежал и снова упал. Молодец, Боря, – с удовольствием подумал Шелестов. – Дождался, теперь им не до него, теперь они в его сторону и не смотрят».

Буторин стрелял короткими очередями. Пусть подходят, пусть не боятся. Им нужно, чтобы егеря кинулись сюда. Больше будет потерь. Маша! Девушка ползла. Пули иногда били в камни, взметали фонтанчики возле ее ног, но она ползла. Вот мелькнул огонек зажигалки, и между камнями побежала дымная дорожка. Засмотревшись на Мэрит, Буторин едва не проворонил двоих немцев, выскочивших слева от него.

Повернувшись на бок, Виктор дал очередь, но после второго патрона автомат замолчал. Первый немец согнулся пополам, зажимая бок и локоть, второй, не поняв, откуда стреляют, присел на корточки и повел автоматом в сторону Мэрит.

Буторин заорал во все горло и бросился вперед. Ударом автомата он выбил оружие из рук егеря, и они покатились по камня, хватая руками друг друга за горло, нанося удары куда только можно. В какой-то момент в руке немецкого солдата блеснул нож. Виктор успел перехватить его руку. Все его мысли были о Мэрит, которая почему-то не возвращалась. Озверев от бешенства, Буторин что есть силы дважды ударил немца кулаком, сжимавшим нож, о камень, пальцы разжались, Виктор ударил егеря головой в лицо, вывернул ему руку, перевернул противника на живот. Нож сам прыгнул Буторину в руку, короткий взмах – и немец захрипел с перерезанным горлом.

И тут Буторина опрокинуло на бок страшным взрывом. Он упал, чувствуя, что не может дышать от набившейся в рот земли. В голове загудело, он ничего не слышал и мало что видел.

Поднявшись на ноги, шатаясь, Буторин бессмысленно смотрел на то место, где недавно лежала норвежская девушка и поджигала шнур. Сейчас не было ни ее самой, ни того места. Взорванный козырек обрушился вместе с немцами вниз, увлекая и тех, кто был наверху.

Кто-то схватил его за рукав и потащил в сторону. Он повернул голову и увидел Шелестова, тот что-то кричал и тащил его в сторону. Буторин пытался показать рукой туда, где погибла Мэрит…

Они шли, шатаясь, держась друг за друга. Почти без патронов. Буторин был контужен, из его ушей текла кровь.

Сигни была бледна. Она долго сидела с остановившимся взглядом, безвольно опустив руки. Шелестов заметил, что эта красивая пожилая женщина в один момент стала старухой. Венге и Кнудсен достали водку и разлили по чашкам. Одну поставили перед Сигни, но она отрицательно покачала головой. Не могу!

– Знаете, я всегда гордился тем, что я немец, – заговорил Венге. – Даже когда к власти пришли нацисты, я все равно гордился. Было ощущение какой-то возвышенной ненависти. Да, это мои нацисты, немецкие, они на голову выше всяких там итальянцев. Наши хоть накормили народ, ликвидировали безработицу, стали поднимать фундаментальную науку. Мы, интеллигенты в нескольких поколениях, даже не сразу поняли, на какую кровавую тропу ступил фюрер. А когда осознали, было поздно. Стоит ли мне гордиться тем, что я немец, или мне стоит вырабатывать теперь комплекс неполноценности из-за этого, чувствовать себя изгоем? Вот погибла хорошая, умная, сильная девочка…

– Вы не о том думаете, Клаус, – отозвался Сосновский. – Вам нечего стыдиться, тем более своей национальности. Вы должны думать о том, как, собрав в кулак все свои национальные достоинства и способности, восстановить Германию после этой войны. И, самое главное, сделать что-то, чтобы не допустить войны впредь.

– Какая Германия? – с горечью воскликнул ученый. – Если победят противники Гитлера, нас посадят в клетки и будут показывать в зоопарке. Это немцы, которые залили кровью половину мира!

– Какая чушь, – усмехнулся Сосновский. – Мы победим не немцев, а нацистов, гитлеровскую клику. А вам придется еще помогать строить новую Германию. Умную, чистую и добрую.

– Вы это серьезно? – опешил Венге.

– Вы не согласны? – нахмурился Сосновский. – Вы будете строить, а мы только помогать, вместо вас и за вас никто ничего делать не будет. Только вы сами!

Утром, когда все собрались уходить, Сигни протянула Буторину узелок с теплым хлебом. Кнудсен тоже вышел их проводить, поглаживая перевязанную руку. Объятия были теплыми и короткими. Теперь у каждого из этих людей будет иная жизнь, ничто не проходит бесследно в душе человека, все оставляет свои следы.

Сигни обняла Буторина как сына. Последнего мужчину, которого любила ее Мэрит. И который последний видел ее живой. Они уходили, эти русские. Непонятные, суровые, но в то же время добрые и беззащитные. Они готовы жертвовать собой, своей жизнью ради других. Даже если эти другие не просили их об этом.

Берия вышел из-за стола и, протягивая руку, пошел навстречу немецкому ученому. Вся группа вместе с Платовым остановилась у входа. Венге смущенно улыбался, отвечая на рукопожатие.

– Я рад, что вы благополучно добрались! – Берия обнял Венге за плечи и повел в сторону углового дивана в кабинете. – Советское правительство очень обеспокоено вашей судьбой, как и судьбой многих выдающихся ученых, пострадавших от нацизма. Поверьте, мы сделаем все необходимое для того, чтобы вы могли спокойно жить и работать у нас в стране.

– Спасибо! – Венге вытянулся как солдат. – Но я хотел бы обратиться к вам, господин нарком, как представителю советского правительства. Ваша страна должна сделать все для того, чтобы фашизм не получил в руки страшное оружие с энергией ядра. Это разрушительная сила, которая и не снилась военным. Это испепеленные города, это выжженные страны. Это гибель человечества!

– Дорогой Венге. – Пенсне Берии блеснуло. – Мы сделаем это. И правительство, и вы – все вместе. Мы не обобщаем, не считаем всех немцев фашистами. Есть великая и умная нация, а есть уголовные преступники, которые рано или поздно предстанут перед судом человечества.

– Я бы хотел поблагодарить своих спасителей. – Венге посмотрел на стоящих у входа людей.

– Их работа будет оценена по достоинству, – заверил Берия. – А сейчас отдыхайте, набирайтесь сил. Вас проводят в гостиницу, где вы пока будете жить. Завтра вы познакомитесь с советскими коллегами и – за работу, дорогой Венге, за работу. Мы с вами еще будем часто встречаться. Нам есть что обсудить.

Когда немец ушел, Берия молча постоял у окна, а затем заговорил:

– Вы хоть понимаете, что в мире возникает противостояние совсем иного уровня? Мне кажется, что не понимаете, товарищи офицеры!

Берия обернулся и строго, как учитель на нашкодивших школьников, посмотрел на присутствующих. Платов напрягся, опасаясь, что кто-то из членов группы откроет рот и станет возражать. Берия подошел ближе и пристально посмотрел в глаза каждому, дольше всех – в глаза Шелестову.

– Что за мальчишество? Вы что там за войну в партизан устроили? Ваша задача была найти и доставить одного-единственного человека. Что за взрывы заводов, что за бои местного значения, какие английские десантники и какое вам до них дело? Какое вам дело до норвежских партизан?

Шелестов покосился на Буторина, который стоял бледный со стеклянным взглядом. «Только бы Виктор не сорвался». Но ситуацию разрядил Платов. Он чуть улыбнулся и произнес:

– Мне кажется, Лаврентий Павлович, что группа в целом с заданием справилась. А многие поступки были продиктованы оперативной обстановкой. Не вступив в контакт с партизанами, они не смогли бы найти Венге. Именно партизаны его и прятали. Не их вина, что английская разведка так плотно контролирует движение Сопротивления в Норвегии. Но спасение английского разведчика будет нам на руку, когда мы будем обсуждать с союзниками некоторые вопросы.

Берия строго глянул на Платова, как будто боялся, что тот скажет лишнее. Но мудрый Платов, тонко чувствуя ситуацию, промолчал.

– Хорошо, идите, – кивнул Берия и вернулся к своему столу. – Подготовьте, Петр Анатольевич, наградные документы. Страна должна знать своих героев, но в описание подвига внесите коррективы. Тем более что до окончания войны нашим героям наград публично все равно не носить.

Когда они вышли в коридор, Платов поспешно вытащил платок и вытер взмокший лоб и шею.

– Всем отдыхать. Отпуск на неделю. Отсыпаться, отъедаться. С загородной базы ни ногой!

– Отдохнем, – проворчал Коган, когда Платов ушел. – Комфортабельная тюрьма на неделю. А я бы в ресторан не прочь. Музыку послушать.

– А я в театр, – пожал плечами Сосновский.

Буторин промолчал, продолжая смотреть в пространство. Но, поймав на себе взгляд товарищей, натянуто улыбнулся и вставил свое предложение:

– А еще лучше в баню, потом в театр и в конце концов – в ресторан.

Мэрит открыла глаза и увидела над собой знакомый деревянный потолок и потемневшие от времени балки. Она не чувствовала своего тела, внутри был сплошной зябкий озноб. Но ощущение чистоты и тепла все же было. Или это тепло человека, тепло дома? Что-то произошло. Но что? Где она была?

Мэрит закрыла глаза, чувствуя слабость и тошноту. Голова болит – это были ее первые ощущения.

А за стеной Сигни обрабатывала обмороженные руки и лицо Юнаса Клаусена, снимала старые повязки, наносила самодельные мази и обматывала раны свежими чистыми бинтами. Партизан морщился и улыбался.

Закончив, Сигни положила свою ладонь на локоть мужчины:

– Спасибо тебе, Юнас! Тебя послал сам Бог. Спасибо, что вернулся за моей девочкой.

– Я не только из-за нее вернулся, – снова улыбнулся боец. – Я отвечал за жизнь каждого. Я должен был быть уверен, что проход взорван и немцы не пройдут. Так и пришлось сутки проваляться без сознания, а потом и вашу Мэрит нашел. Все будет хорошо…

Примечания

1

Именно Эрнст Кальтенбруннер, находясь в должности руководителя РСХА, летом 1943 года направил в Министерство юстиции предложение о введении обязательной кастрации для гомосексуалистов, однако поддержки не получил.

2

Торпекс (англ. Torpex), «torpedo explosive» – «торпедная взрывчатка» – бризантное взрывчатое вещество, состоящее из тринитротолуола, гексогена и алюминиевой пудры, вдвое более мощное, чем обычный тротил.

3

SOE – Управление специальных операций (англ. Special Operations Executive) создано в 1940 году по личному указанию Уинстона Черчилля. Спецподразделения этой службы занимались разведывательно-диверсионной деятельностью на территориях, оккупированных Германией. В Норвегии действовало два подразделения SOE – «Рота Линге» и «Группа Шетланд». Костяком их были хорошо подготовленные в Британии агенты-норвежцы, которые создавали группы сопротивления.

4

Добрый вечер! Как дела? (норв.)

5

Кто-нибудь здесь говорит по-русски? Я русский. Вы можете мне помочь? (норв.)

Content

Александр Александрович Тамоников
Атомный перебежчик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания