Александр Григорьевич Звягинцев

Заговор самоубийц

От издательства

В этой книге представлены только избранные исторические исследования и другие публицистические произведения А. Г. Звягинцева. Таких сочинений у автора, конечно, великое множество. Некоторые тексты, представленные в этом издании, печатаются впервые, но есть и те, которые выходили в газетах многомиллионными тиражами или публиковались в популярных журналах. Очерки, зарисовки, статьи, размышления и даже документальная новелла — материалы преподносились на суд читателя в разной форме, однако все они были востребованы временем и имели большой общественный резонанс. И нет сомнений: их абсолютное большинство никогда не устареет, потому что они интересны, ведь после их прочтения всегда узнаешь что-то новое. Они эмоционально выразительны и увлекательны, абсолютно достоверны и все также продолжают волновать людей и отвечать на запросы общества, а не служить, как писал великий Бальзак, сладким десертом, без которого можно и обойтись.

В пользу этого аргумента говорит и тот факт, что острый ум писателя сумел не только талантливо проанализировать и изложить увиденное и услышанное, но и задержать уходящие мгновения, приоткрыв завесу нашумевших событий и политических тайн. Тени недавнего прошлого — с его правителями, кумирами, добрыми и злыми гениями, «серыми кардиналами» — предстанут перед читателем. А некоторые интриги давно минувших лет, о которых рассказывается под этой обложкой, оказались настолько значительными, что их отголоски ощущаются и в наши дни.

От автора

Veritas premitur, non opprimitar…

Правду притесняют, но не уничтожают…

Писатель обычно переосмысливает истории, которые ему приходится слышать, добавляет в них что-то свое. Бывает, правда, что через призму своих писательских дум он ясно видит, как один герой не в меру превозносится своим временем, а другой, наоборот, недооценивается. И тогда писатель берет «игру на себя» и сам расставляет акценты. Но бывают сюжеты и встречи, к которым и добавлять ничего не надо, потому что самое главное в них — правда о времени и людях.

И тогда самое важное — эту правду сохранить. Итак, разные люди, разные истории, разные судьбы…

Суд, которого могло не быть, или «Пинчер» идет по следу «Немыслимого»

Чем больше изучаешь обстановку в мире в период гибели Третьего рейха, военного торжества союзников и необходимости решать, что делать с нацизмом и нацистами после окончательной победы, чем глубже погружаешься в ранее недоступные документы и свидетельства, тем лучше понимаешь, что у нюрнбергского Суда народов было куда больше шансов не состояться.

Уж слишком велика была преграда из исторически обусловленного недоверия между государствами и народами, из сомнительных политических интриг за спиной союзника в лице СССР. Добавить к этому предательство и борьбу самомнений, готовность нарушать договоры, обещания, клятвы, моральные обязательства…

И тем большего уважения и преклонения заслуживают мужество и мудрость тех, кто настоял на Суде народов, кто довел его до логического конца — вынесения приговора национал-фашизму. Ибо даже невозможно представить, куда бы двинулось человечество, не будь у него столь надежной опоры, как Нюрнбергский процесс.

Грязные игры с историей, затеваемые некоторыми нашими современниками, у людей здравомыслящих вызывают желание отдать должное тем, благодаря кому Нюрнбергский процесс все-таки состоялся. И прежде чем начать рассказ о Главном процессе человечества, хочется напомнить читателям, в каких условиях проходила подготовка Суда народов, какая была военно-политическая обстановка в мире до и вовремя проведения Международного военного трибунала в Нюрнберге.

Еще раз повторю: ведь этого процесса могло и не быть.

Английские историки очень любят описывать, как 8 мая 1945 года в 3 часа пополудни премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль обратился к соотечественникам с речью, которая транслировалась по радио прямо из его кабинета на Даунинг-стрит, 10. Они отмечают, что «голос его немного дрожал». На всю Великобританию, а если шире, то и на всю Европу, Черчилль объявил, что война против Германии наконец-то закончилась, но… «Мы можем себе позволить краткий миг радости, однако не будем забывать и о тех сложных задачах, которые нам еще предстоит решить».

Большинство слушателей, радующихся разгрому гитлеровской Германии, решили, что Черчилль говорит о Японии, называя ее «дьяволом, которого предстоит повергнуть». Они и представить не могли, что на самом деле кумир нации, возможно, имел в виду недавнего союзника в борьбе с фашизмом, союзника, внесшего самый крупный вклад в его разгром, союзника, возложившего на алтарь победы неисчислимые жертвы, — о Советском Союзе.

А в это время…

За пять дней до этого выступления, 3 мая 1945 года в 15:00 в отеле «Фермонт» в Сан-Франциско, открылось совещание руководителей внешнеполитических ведомств СССР, США и Великобритании, на котором обсуждался вопрос о наказании военных преступников.

Когда мы в начале двухтысячных годов обсуждали с замечательным русским историком Анатолием Уткиным последние месяцы войны, то не могли не отметить, что с точки зрения Черчилля они не сулили Британии прежней великоимперской жизни. По существу, Британская империя уходила в прошлое, а сам Черчилль становился «младшим», но не равным союзником США. Теперь уже американцы решали, как будет развиваться стратегия западных союзников, и они, конечно же, исходили прежде всего из собственных национальных интересов. Черчилль понимал это, но принять так сразу не смог — он искал способы оказаться на первых ролях.

Красная армия продолжала свое победоносное продвижение по Западной Европе, достигнув Адриатики на юге и выйдя к Рейну на западе. Германия лежала в руинах, финансы Англии и Франции были исчерпаны. США переключили свое внимание на Тихоокеанский регион, на битву с Японией, и американские войска готовились покинуть Европу. В этом свете Великобритания выглядела уязвимой. По мнению Черчилля, перспективы были самые мрачные и сулили «советское господство». Как выяснилось со временем, глава британского правительства видел тогда лишь одно решение: остановить СССР, Сталина можно только… силой.

Весной 1945 года он приказывает Объединенному штабу планирования военного кабинета, в глубочайшем секрете даже от других штабов, безотлагательно начать подготовку к операции под кодовым названием «Немыслимое» и в ходе этой подготовки изучить возможности объединенных сил союзников в схватке с… Советской армией. Для чего? Дабы атаковать ее и вернуть свои утраченные позиции в Европе.

В настоящее время документы, относящиеся к операции «Немыслимое», хранятся в Национальном архиве Великобритании, и здесь нет ни капли выдумки.

А в это время…

Советские войска на 1394-й день войны начали завершающую стратегическую Берлинскую операцию по разгрому фашистской Германии, которая завершилась 8 мая 1945 года. Перед Красной армией стояла главная задача — нанести сокрушительных удар по агрессору, с тем чтобы заставить его безоговорочно капитулировать. Эта операция вошла в Книгу рекордов Гиннесса как самое крупное сражение в истории. Со стороны Советского Союза и Германии в нем участвовали около 3,5 миллиона человек, 52 тысячи орудий и минометов, 7750 танков, почти 11 тысяч самолетов. Безвозвратные потери СССР составили 78 291 человек.

Вводные данные для планировщиков операции «Немыслимое» были следующие.

Акция получает полную поддержку общественного мнения Британии и США, соответственно моральный настрой англо-американских войск должен быть высок…

Великобритания и США имеют полную поддержку со стороны польских войск и могут рассчитывать на использование немецкой рабочей силы и сохранившегося германского промышленного потенциала, а также на 100-тысячный корпус военнопленных, снова поставленных под ружье…

На армии остальных западных держав полагаться нельзя…

Дата объявления военных действий — 1 июля 1945 года.

К сожалению, некоторые нынешние английские историки с пониманием относятся к намерениям Черчилля. Например, они, не стесняясь, пишут: «Даже беглый взгляд на русскую и советскую историю должен был насторожить премьер-министра. В конце-то концов, Сталин являлся знаменосцем марксизма, а кроме того, был врагом малых наций. Он придерживался старой русской веры в „Русь-матушку“, считая Россию метрополией, которая защищает славян Восточной Европы».

Они и сегодня уверены, что исполненный потрясающего цинизма план против вчерашнего союзника в лице СССР вполне оправдан и уместен. Что Запад имеет полное право заботиться о собственной безопасности, тогда как у СССР, понесшего в борьбе с фашизмом чудовищные потери, такого права нет, и любое его движение в этом направлении следует расценивать как агрессию и угрозу.

Черчилль считал, что для борьбы с «советской угрозой» он должен действовать быстро и решительно, не заботясь о достоверности аргументов. 12 мая 1945 года он телеграфировал президенту США Трумэну, преемнику Рузвельта:

«Я глубоко обеспокоен ситуацией в Европе. Я получил сведения, что половина американских ВВС уже перебрасывается из Европы на Тихоокеанский театр военных действий. Наши армейские подразделения в ближайшее время будут сокращаться. Разумеется, уйдет канадская армия. Французы слишком слабы, и с ними трудно иметь дело. Даже неосведомленному человеку ясно, что совсем скоро присутствие наших вооруженных сил на континенте сведется к ограниченному контингенту, базирующемуся в Германии для поддержания порядка.

А что в России? Вы знаете, я всегда выступал за дружбу с Россией, но теперь я, как и вы, чувствую глубокую тревогу. Русские неверно трактуют Ялтинские соглашения, меня беспокоит их отношение к Польше; на Балканах их влияние стремительно растет — за исключением Греции. Создается очаг напряженности вокруг Вены, где сочетаются контроль русских над территорией и коммунистическая пропаганда. Растет их влияние и в других странах региона, но прежде всего вызывает озабоченность способность русских поддерживать в боеспособном состоянии огромную армию, причем в течение долгого времени.

Каково будет положение дел в Европе через год или два, когда британская и американская армии уйдут, французская армия так и не сумеет восстановиться — а рассчитывать мы можем только на французов — и когда русские оставят на действительной службе двести или триста тысяч?

Они опускают перед нами железный занавес. Мы не знаем, что происходит за ним… Железный занавес опустит ся над большей частью, если не над всей Восточной Европой, и тогда от Польши нас будут отделять сотни миль, контролируемые Советами. Между тем все внимание населения наших стран будет занято преступлениями поверженной и побежденной Германии, и порожденные этим вниманием настроения откроют русским дорогу и к Северному морю, и в Атлантику — если они решат продолжать продвигаться вперед».

Послание, повторю, было отправлено 12 мая, а уже 11 мая 1945 года американский президент Трумэн, заменивший умершего в конце войны Рузвельта, начал предпринимать шаги для «сдерживания русских» — он подписал указ о прекращении поставок России товаров по ленд-лизу, и уже вышедшие в море корабли были возвращены назад. Жестокое решение по отношению к разоренной войной стране!

Сталин назвал это решение американского правительства «брутальным». Советское правительство показало, что оно понимает происходящее как форму давления. Американскому послу Гарри Гопкинсу Сталин сказал, что Советский Союз — не Албания. Если окончание ленд-лиза «было замышлено как средство давления на русских с тем, чтобы ослабить их, то это было фундаментальной ошибкой». Если бы к русским «подошли откровенно и дружески, многое можно было бы сделать… Репрессии же в любой форме будут иметь обратный эффект».

По мнению Анатолия Уткина, склонность советской стороны к компромиссу, которую не желали видеть англосаксы, проявилась прежде всего в практике создания единых правительств из различных политических сил в Восточной Европе. Задачей Москвы было не создание максимального числа социалистических стран, а предотвращение возвращения к власти в восточноевропейских столицах упертых приверженцев отделения России от Запада, приверженцев санитарного кордона, сторонников загнать Россию в Азию.

Вовсе не нужно быть апологетом Сталина и его внешней политики, чтобы заметить вполне очевидное: в мае 1945 года Россия была настолько ослаблена войной, что все ее стратегические мечтания были связаны с восстановлением мирной жизни. Победоносные армии России остановились там, где их застало окончание войны и где они должны были быть по международному согласованию (Тегеран, Ялта, Потсдам).

Неправда, что Советская армия не начала процесс демобилизации, как причитал Черчилль. Неправда, что Москва бравировала и блефовала своими огромными армиями. Неправда, что русские генералы мечтали о броске к Атлантике, Средиземноморью, Ла-Маншу. Правда то, что, по данным нашей разведки, в английской зоне оккупации Германии продолжали существовать германские вооруженные силы. В частности, не была разгруппирована германская армейская группа Мюллера — в октябре 1945 года ее переименовали в армейскую группу «Норд». Только две ее корпусные группы, дислоцированные в Штокхаузене и Виттхофе, насчитывали более чем по 100 тысяч личного состава каждая.

Кроме того, в английской зоне находились венгерские части (12 тысяч человек), эстонские (3200 человек), литовские и латвийские (21 тысяча человек). Все они до этого вели бои в составе Вооруженных сил Германии против СССР и его союзников.

Личный состав всех вышеперечисленных подразделений носил знаки различия и ордена и состоял на всех видах довольствия по армейским нормам. С ним регулярно проводились военные занятия, производились повышения по службе и предоставлялись отпуска с оплатой денежного довольствия.

«В определенном смысле операция „Немыслимое“ была уникальна, — хладнокровно отмечает сегодня английский историк Дж. Уолкер. — Летом 1945 года Уинстон Черчилль был единственным из западных лидеров, готовым рассмотреть возможность нанесения упреждающего удара против Советов. Президент Рузвельт и сменивший его президент Трумэн поначалу вообще отказывались признавать наличие советской военной угрозы, а когда ее стало уже невозможно игнорировать, начисто отвергали возможность первыми использовать оружие против Советского Союза. Именно в этой тревожной, неустойчивой обстановке и родилась идея операции».

План остался неосуществленным. По мнению многих, свое веское слово сказали некоторые авторитетные американские и английские генералы, которые лучше Черчилля представляли мощь нашей армии. Не поддержал его и президент США. Да и народы мира вряд ли поняли бы эту действительно немыслимую подлость.

Хотелось бы отметить, что благодаря высокопрофессиональной работе наших разведчиков о злодейских намерениях было известно руководству Советского Союза, и оно предприняло определенные меры, которые умерили пыл премьер-министра Великобритании и фактически заставили его вести конструктивные переговоры, в частности и о проведении Главного процесса человечества.

Но давайте повнимательнее присмотримся к самой «немыслимой операции». Надо сразу сказать, что английские военные стратеги поработали тогда на совесть. Они даже пользовались наработками гитлеровского плана «Барбаросса», что, согласитесь, придает их творению вполне определенный привкус.

План «Немыслимое» был готов 22 мая. В нем была дана оценка обстановки, сформулированы цели операции, определены привлекаемые силы, указаны направления ударов войск западных союзников и просчитаны вероятные результаты. В приложениях к плану содержались сведения о дислокации войск Красной армии (в английских документах, как правило, употребляется термин «русская армия») и западных союзников, имелся также и картографический материал.

А в это время…

Двадцать четвертого мая, через два дня после того, как план операции «Немыслимое» о нападении на СССР лег на стол Уинстона Черчилля, Соединенные Штаты предложили руководству Советского государства срочно назначить своего официального представителя и направить его на переговоры в Вашингтон для участия в подготовительной работе по организации суда над главными военными преступниками. Такое же предложение получили англичане и французы.

Операция «Немыслимое» состояла из двух вариантов — наступательного и оборонительного. Целью оборонительного плана называлась организация обороны Британских островов в случае возможного советского вторжения в Западную Европу. А вот целью наступательного было силовое «вытеснение» советских войск из Польши. План наступательной операции рассматривается как план Третьей мировой войны. Он предполагал нанесение двух главных ударов в Северо-Восточной Европе в направлении Польши.

Несмотря на то, что численно союзники уступали советским силам, англичане все же планировали добиться успеха благодаря фактору внезапности и превосходству в управлении войсками и в авиации. Они считали, что в таком случае англо-американцы смогут достичь общей линии Данциг — Бреслау. Далее отмечалось, что если Красная армия не потерпит решающего поражения западнее этой линии, то неизбежна тотальная война.

Были ли у англосаксов шансы на успех? На суше Красная армия имела ощутимый перевес. В наступательных операциях союзники могли задействовать лишь 47 англо-американских дивизий, включая 14 бронетанковых. Им противостояли бы силы, эквивалентные 170 дивизиям союзников, из них 30 — бронетанковые.

Но при этом англосаксы могли рассчитывать на внезапность удара, безусловное превосходство на море и почти двойной перевес в стратегической авиации. Силу и мощь ее они наглядно продемонстрировали массированными бомбардировками, сровняв с землей Дрезден. С военной точки зрения это не имело никакого смысла, поскольку в городе не было сколько-нибудь значимых военных и промышленных объектов. Как, кстати, и в Нюрнберге. Это было прежде всего недвусмысленное предупреждение Советскому Союзу, что такая же участь может постигнуть Москву, Ленинград и другие крупные города.

В крестовом походе против России, по замыслу англосаксов, должны были участвовать Польша, Венгрия и другие европейские страны, включая Германию. Союзники надеялись закончить эту Третью мировую войну там же, где и Гитлер по плану «Барбаросса», — на линии Архангельск — Сталинград.

Невозможно удержаться от искушения просто процитировать некоторые пункты плана, настолько он красноречив и заставляет серьезно думать не только о прошлом, но и настоящем.

Ниже — извлечения из плана «Немыслимое».

Совершенно секретно

Окончательный [вариант] 22 мая 1945 г.

Военный кабинет

Штаб объединенного планирования

ОПЕРАЦИЯ «НЕМЫСЛИМОЕ»

Доклад Штаба объединенного планирования

Цель

‹…›

2. Общеполитическая цель [операции] — навязать русским волю Соединенных Штатов и Британской империи.

Хотя «воля» двух стран и может рассматриваться как дело, напрямую касающееся лишь Польши, из этого вовсе не следует, что степень нашего вовлечения [в конфликт] непременно будет ограниченной. Быстрый [военный] успех может побудить русских хотя бы временно подчиниться нашей воле, но может и не побудить. Если они хотят тотальной войны, то они ее получат.

3. Единственный для нас способ добиться цели в определенном и долгосрочном плане — это победа в тотальной войне, но с учетом сказанного выше, в пункте 2, относительно возможности скорого [военного] успеха, нам представляется правильным подойти к проблеме с двумя посылками:

а) тотальная война неизбежна, и нами рассмотрены шансы на успех с учетом этой установки ‹…›

ТОТАЛЬНАЯ ВОЙНА

4. Поскольку возможность революции в СССР и политического краха нынешнего режима нами не рассматривается, и мы не компетентны давать суждения по этому вопросу, вывести русских из игры можно только в результате:

а) оккупации столь [обширной] территории собственно России, чтобы свести военный потенциал страны до уровня, при котором дальнейшее сопротивление [русских] становится невозможным;

б) нанесения русским войскам на поле сражения такого поражения, которое сделало бы невозможным продолжение Советским Союзом войны.

ОККУПАЦИЯ ЖИЗНЕННОГО ПРОСТРАНСТВА РОССИИ

5. Возможно такое развитие ситуации, при котором русским удастся отвести войска и тем самым избежать решающего поражения. В этом случае они могут принять на вооружение тактику, столь успешно использовавшуюся ими против немцев, а также в предшествующих войнах, и состоящую в использовании огромных расстояний, которыми территория наделила их. В 1942 г. немцы дошли до рубежей Москвы, Волги и Кавказа, но методы эвакуации заводов в сочетании с развертыванием новых ресурсов и помощью союзников позволили СССР продолжить боевые действия.

6. Фактически невозможно говорить о пределе продвижения союзников в глубь России, при котором дальнейшее сопротивление [русских] станет невозможным. Трудно себе представить саму возможность столь же глубокого и быстрого проникновения союзников, как удалось немцам в 1942 г., при том что такое их продвижение не привело к решающему исходу.

РЕШАЮЩЕЕ ПОРАЖЕНИЕ РУССКИХ ВОЙСК

7. Детали о наличных силах и дислокации русских войск и войск союзников приведены в Приложениях II и III и проиллюстрированы на картах А и В. Существующий на сегодня баланс сил в Центральной Европе, где русские располагают преимуществом приблизительно три к одному, делает в нынешней ситуации маловероятной полную и решающую победу союзников на этой территории. Хотя у союзников лучше обстоят дела с организацией и чуть лучше со снаряжением [войск], русские в войне с немцами показали себя грозными противниками. Они располагают компетентным командованием, соответствующим снаряжением и организацией [войск], которая, возможно, и не отвечает нашим стандартам, но выдержала испытание [войной]. С другой стороны, лишь около трети их дивизий соответствуют высокому уровню [требований], другие значительно отстают от них, а по части мобильности все они без исключения существенно уступают соответствующим формированиям союзников.

8. Для нанесения решительного поражения России в тотальной войне потребуется, в частности, мобилизация людских ресурсов [союзников] с тем, чтобы противостоять нынешним колоссальным людским ресурсам [русских]. Этот исключительно продолжительный по срокам проект включает в себя:

а) широкомасштабную дислокацию в Европе колоссальных американских ресурсов [живой силы];

б) переоснащение и реорганизацию людских ресурсов Германии и всех западноевропейских союзников.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

9. Наши выводы:

а) если политической целью является достижение определенного и окончательного результата, необходимо добиться поражения России в тотальной войне;

б) результат тотальной войны с Россией непредсказуем, со всей определенностью можно сказать одно: победа в такой войне — задача очень продолжительного времени.

А в это время…

Вечером 24 мая председатель Комитета начальников штабов Великобритании, фельдмаршал сэр Алан Брук, читая план и размышляя о его возможных страшных последствиях, комментировал в своем дневнике:

«Этим вечером я внимательно прочел доклад аналитиков о возможности нападения на Россию, если наши с ней противоречия в дальнейшем станут непреодолимыми. Нам предписывалось тщательно изучить этот план. Идея, разумеется, совершенно фантастическая, и никаких шансов на успех этой операции нет. Нет и никаких сомнений в том, что в настоящее время могущество и полное доминирование России в Европе неоспоримы».

Пока по приказу Черчилля разрабатывалась «немыслимая операция», американцы скрупулезно просчитывали свои возможные потери в ходе завершающей стадии войны с Японией.

Общим было мнение, что, несмотря на бомбардировки, сражения будут исключительно кровопролитными. Как пишет американский историк Уайнберг, ситуация «требовала массового вовлечения в бои с японскими войсками в Маньчжурии Красной армии… Призванный руководить союзным вторжением генерал Макартур постоянно подчеркивал в Вашингтоне существенную необходимость крупномасштабных операций Красной армии в Маньчжурии».

Американцы совершенно справедливо рассчитывали, что, нанеся поражение японцам в Китае, Советская армия лишит окруженных японцев всякого шанса на успешное сопротивление, на создание тыла, на глубину обороны.

При этом военные планировщики полагали, что даже с участием СССР война на Тихом океане будет длиться не менее восемнадцати месяцев. Без помощи же СССР война «может длиться бесконечно и с неприемлемыми потерями». Подсчеты миллионных потерь американских военных выглядели устрашающими. Президент США тогда уже допускал, что атомная бомба будет применена против японцев примерно в августе 1945 года. Но никто в руководстве США не знал подлинной эффективности атомного оружия, к тому же военные предупреждали, что создать в 1945 году можно только две бомбы.

А вот возможности Красной армии тогда были хорошо известны. У президента Трумэна лежала на столе рекомендация Объединенного комитета начальников штабов: «Участие России в максимально приближенные сроки, которые позволяют ей ее наступательные возможности, крайне желательно». Словом, американцам было не до «немыслимых» планов Черчилля.

Только после капитуляции Японии в сентябре 1945 года американцы серьезно задумались над разработкой своего плана «Немыслимое». И уже 2 марта 1946 года Объединенный комитет военного планирования США разработал такой проект. Он получил название — операция «Пинчер». В нем учитывалось, что за прошедший период СССР создал кольцо дружественных государств вдоль своих границ. План рассматривал возможность обострения ситуации на Ближнем Востоке, в результате которого пострадают американские интересы, и они вынудят их нанести ответный удар и таким образом начать Третью мировую войну.

А в это время…

На Нюрнбергском процессе, в частности, уже началось представление обвинителями доказательств в отношении главных нацистских преступников и преступных организаций, а также по разделу обвинения «Нарушения законов и обычаев войны».

О реализации плана «Пинчер» американцы рассуждали совершенно хладнокровно, потому что теперь у них была атомная бомба. Их и англичан совершенно не смущало, что указанные проекты разрабатывались одновременно с подготовкой и работой Нюрнбергского трибунала. И все это при том, что, даже по мнению западных СМИ, люди во всем мире испытывали чувство глубокой благодарности к русским и от души сочувствовали колоссальным жертвам, которые СССР понес в этой войне. «Было почти нереально предположить, что уже меньше года спустя общественное мнение будет считать вполне „справедливым“ нападение на СССР», — пишет в наши дни английский историк Дж. Уокер.

Стратеги США завершили работу над планом операции «Пинчер» прямо накануне речи Черчилля в Фултоне, положившей начало «холодной войне». Политика США в отношении СССР повернулась на 180 градусов.

Разработчики операции «Пинчер» подсчитали, что весной 1946 года в распоряжении СССР находились 51 дивизия в Германии и Австрии, 50 дивизий на границах с Ближним Востоком и 20 дивизий в Венгрии и Югославии. Эти силы, в частности, поддерживались резервом из 87 дивизий, расположенных на территории государств-сателлитов в Восточной Европе.

Планировщики прогнозировали, что при атаке советских войск менее чем за месяц будет захвачена вся Западная Европа, ибо соотношение сил тогда было три к одному в пользу СССР. В случае обострения ситуации и чтобы избежать полного разгрома, американским войскам рекомендовалось отступать в Испанию и Италию, а затем в Великобританию.

Было также запланировано, что США и их союзники в этом случае должны будут предпринять массированные воздушные атаки с оставшихся баз в Великобритании, Египте и Индии, а также продолжат спешно наращивать запас атомных бомб. Применение ядерного оружия в этой войне пока не планировалось.

А в это время…

Осенью 1946 года в распоряжении США было всего 9 атомных бомб. До границ Советского Союза их мог доставить только «тяжеловес» В-29 «Сильвер Плейт». Однако для него еще не были обучены и подготовлены экипажи и надлежащим образом модифицирован сам самолет. Тем не менее к моменту первых советских ядерных испытаний у американцев уже насчитывалась около 400 атомных бомб.

Важнейшей особенностью планов была абсолютная секретность. Маршал Монтгомери, якобы прибывший в США с частным визитом, встретился с Эйзенхауэром и Трумэном, чтобы обсудить военные планы Запада. Телеграфируя отчет о переговорах премьер-министру Клементу Эттли, Монтгомери подчеркивал важность плана и то, что он «предназначен исключительно для глаз премьер-министра»: «Насколько мне известно, здесь никто, никто не знает о предмете обсуждения!» Монтгомери снова и снова подчеркивал: «Все согласны, что высшая степень секретности является в данном случае жизненно необходимой».

План операции «Немыслимое», предполагавший атаку на Советский Союз уже 1 июля 1945 года, так и не вышел за рамки узкого круга посвященных. Аналогичным образом план операции «Пинчер» изначально был известен только узкому кругу лиц. Но направленность этих планов, несомненно, была положена в стратегию Запада во время «холодной войны», а их отголоски можно услышать и в наше время.

А в это время…

Пятнадцатого ноября 1945 года главнокомандующий Группой советских оккупационных войск Германии маршал Советского Союза Г. К. Жуков телеграфировал первому заместителю председателя Совнаркома СССР, наркому иностранных дел СССР В. М. Молотову о том, что англичане до сих пор содержат в своей зоне немецкие, венгерские и другие войсковые части, сражавшиеся против нас и союзников. «Я считаю, — писал Жуков, — целесообразным поставить об этом вопрос в Контрольном совете и потребовать допуска в английскую зону комиссии контрольного совета. Наличие упомянутых немецких формирований подтверждается нашей агентурной разведкой. Прошу ваших указаний».

Несмотря на заявленный Советским Союзом решительный протест, роспуск частей вермахта в английской зоне оккупации Германии англичанами был завершен только в январе 1946 года.

Секретность — да, но ни американские, ни английские стратеги даже предположить не могли, что их немыслимые планы и «удары возмездия» станут известны в Кремле благодаря фантастической деятельности советской разведки и, в частности, знаменитой «кембриджской пятерки». Например, есть все основания считать, что об операции «Пинчер» в Москве узнали благодаря суперпрофессиональной работе одного из пятерых «кембриджцев» — Дональда Маклейна, который был одним из немногих, кто имел доступ к ядерной программе и другим совершенно секретным сведениям.

По мнению экспертов, бессилие западных спецслужб перед советскими было очевидным.

Профессор Эдинбургского университета Д. Эриксон в этой связи отмечает, что именно осведомленность Кремля о плане Черчилля помогает объяснить, «почему маршал Жуков неожиданно решил в июне 1945 года перегруппировать свои силы, получив из Москвы приказ укрепить оборону и детально изучить дислокацию войск западных союзников. Теперь причины понятны: очевидно, план Черчилля стал заблаговременно известен Москве и советский Генштаб принял соответствующие меры противодействия».

Так оно и было.

ДОКУМЕНТЫ ПО РЕАЛИЗАЦИИ ОПЕРАЦИИ «НЕМЫСЛИМОЕ»-3

В подборке представлены рассекреченные документы Министерства обороны Великобритании, относящиеся к периоду 1945–1946 годов и касающиеся Плана операции UNTHINKABLE («Немыслимое»).

В этих документах СССР рассматривается Великобританией как главный вероятный противник, угрожающий ее безопасности. Наряду с оборонными мерами, в нем учитывается политический фактор, а именно — необходимость навязать Советскому Союзу свою волю в развитии войны, рассматривается вариант оккупации частей СССР, имеющих жизненно-важное значение, урезания его территории до размеров, не позволяющих продолжать оказывать сопротивление.

Перевод с английского языка:

Совершенно секретно

КАНЦЕЛЯРИЯ МИНИСТРА ОБОРОНЫ

Премьер-министр

В приложенном докладе по операции «Немыслимое» начальники штабов предоставили голые факты, которые они могли бы конкретизировать в случае Вашей заинтересованности. По их ощущениям, чем меньше положено на бумагу по этой теме, тем лучше.

Подпись

8 июня 1945

Перевод с английского языка:

Совершенно секретно

КАНЦЕЛЯРИЯ МИНИСТРА ОБОРОНЫ

Премьер-министр

В соответствии с вашими рекомендациями, мы рассмотрели наши потенциальные возможности по оказанию давления на Россию путем угроз или использования силы. Мы ограничиваемся в нижеследующем кратким содержанием фактов и цифр. Мы могли бы изложить указанные вопросы подробнее во время обсуждения, если вы того пожелаете.

2. Относительное количество российских и союзных вооруженных сил в Европе может быть кратко отображено следующим образом:

(а) Сухопутные войска

По своей структуре российские дивизии отличаются от союзных. По этой причине мы перевели цифры для российских дивизий в дивизии, эквивалентные нашим. В таблице дается наша оценка общего количества вооруженных сил в Европе по состоянию на 1 июля:

Преимущество в количестве советских самолетов будет носить временный характер и компенсируется чрезвычайно превосходящей эффективностью Союзных ВВС, в особенности стратегической авиацией. Однако после ряда военных операций наш недостаток в подменных самолетах и экипажах серьезно ослабит нашу воздушную силу.

(с) Военно-морские силы

Союзники могли бы, конечно, достигнуть доминирующего превосходства на море.

3. Исходя из состояния сухопутных войск очевидно, что мы не в состоянии вести наступление для того, чтобы достичь быстрого успеха. Однако с того времени как русские и союзные сухопутные войска вступили в контакт от Балтики до Средиземноморья, мы неизбежно будем вовлечены в наземные операции. Предоставляя поддержку нашим сухопутным войскам, нам следует обладать техническим превосходством в тактической авиации, уступая в численности. Что касается стратегической авиации, то наше превосходство в количестве и техническом оснащении будет в некоторой степени снижено отсутствием стратегических задач, по сравнению с теми, которые решались в Германии, и необходимостью использовать стратегическую авиацию для содействия нашей тактической авиации при поддержке наземных операций.

4. По этой причине мы считаем, что с началом враждебных действий не в наших силах будет достичь быстрого рамочного успеха и нам следует быть готовым к затяжной войне в исключительно неблагоприятных условиях. Более того, эти условия станут непредсказуемыми, если американцы потеряют интерес и станут переключаться на войну в Тихом океане.

(Подписано) Алан Фрэнсис Брук

Эндрю Браун Каннингем

Дуглас Клод Стратерн Эвилл

(для централизованной службы приема и обработки информации)

8 июня 1945

Перевод с английского языка

«Немыслимое»

Совершенно секретно, шифротелеграмма

Получено О. Т. Р.

Срочно

Из: Вашингтон

Кому: Секретариат кабинета министров

FMW. 271 30 августа 1946

Лично, только для ознакомления генерала Исмея, начальников штабов от фельдмаршала Уилсона На COS(W) 364

1. Сегодня мы провели завтрак с американскими начальниками штабов, после которого состоялась очень доверительная и неформальная дискуссия.

2. Начальники штабов США имели твердое ощущение того, что состояние дел в Европе достигло стадии, когда неконтролируемое развитие событий, возникающее вследствие некоторых местных инцидентов, может перерасти в крупномасштабный конфликт с участием России или нашим собственным, несмотря на отсутствие желания у обеих сторон. Мы будем достойны порицания, если не начнем немедленно готовить общую оценку ситуации в Европе в противоположность локальной ситуации в Венеции Джулии. Упомянутая оценка будет нацелена на раскрытие многих различных проблем, которые неизбежно приведут к выработке плана внутри союзнических сил на случай агрессии со стороны России.

3. Их (американцев) видение сходится с нашим касательно того, что любое направленное усиление для стабилизации атаки на область Венеции Джулии, без сомнения, прибудет в тот регион слишком поздно, чтобы быть использованным на предварительном этапе, поскольку на тот момент столкновение перестанет носить локальный характер и, вероятно, распространится на центральную часть Европы. По этой причине любые планы по усилению должны быть основаны на возможности их применения на любой территории с целью поддержания военных операций, которые могут выйти за рамки локальных актов агрессии.

4. При условии, что атака в районе Венеции Джулии быстро перерастет в общий конфликт в Европе с участием России в качестве основного агрессора, очевидно, что планирование должно охватывать две фазы: (А) стабилизацию ситуации и формирование плацдарма, (В) наступательные операции для урегулирования ситуации.

5. Относительно фазы (А) начальники штабов США делают акцент на том, что начальная стадия должна принять форму вывода войск из наших зон оккупации на плацдарм. Генерал Эйзенхауэр обсудил возможные зоны, но отдал предпочтение одной, включающей страны Бенилюкса. Он привел следующие основные очевидные причины того, почему сохранение небольшого плацдарма в странах Бенилюкса будет предпочтительнее переброске войск из Центральной Европы в Италию или куда-либо еще.

(I) Обеспечение воздушного прикрытия и воздушных ударов силами, расположенными в Соединенном Королевстве.

(II) Налаженная система связи с нашими базами в Соединенном Королевстве.

(III) Недопущение использования на возможных зонах военных операций так называемого «оружия возмездия» или других новых вооружений против Соединенного Королевства.

Примут ли решение страны Бенилюкса или нет, важным является согласие между нами прежде всего по вопросу места расположения плацдарма и координации общего плана по стратегическому выводу войск в указанный район.

6. Что касается фазы (В), то ей было уделено мало внимания, за исключением акцента Эйзенхауэра на том, что любой план по урегулированию ситуации должен быть самодостаточным и не должен втягивать нас в количественное увеличение сил в районе, где уже будет существовать их явный переизбыток. В качестве примера детальных пунктов, требующих обсуждения на более поздних этапах планирования, возникающих из-за проблем, которые раскроет всесторонняя оценка, (Карл) Спаатс ссылался на существующую ограниченность воздушных линий в Соединенном Королевстве для применения эскадрилий В-29. Представитель ВМС поднял вопрос о необходимости повторной оккупации Исландии.

7. Подводя итог нашей дискуссии по вышеупомянутым вопросам, нам сказали, что планирующие органы США будут проинструктированы о начале подготовки всесторонней оценки незамедлительно. Они предложили все последующие дискуссии ограничить уровнем начальников штабов и ответственных за планирование лиц, с возможным исключением для таких лиц от министерства транспорта. Ни при каких обстоятельствах на данном этапе не разрешается проводить дискуссии за пределами этого уровня по обе стороны Атлантики, абсолютный минимум информации должен быть изложен на бумаге. Когда общий план действий обретет конечную форму, к нему должны быть привлечены наши командующие войсками в Европе и их начальники штабов. Американцы очень хотят договориться по поводу того, чтобы командная структура была установлена для различных фронтов, операции на которых могли бы быть осуществлены в ближайшее время.

8. Мы изложили ваши взгляды в параграфах 7 и 8 COS(W) 364, адресованного начальникам штабов Вооруженных сил США. Правительство США не будет готово по политическим причинам выступить с заявлением сейчас или в ближайшей перспективе.

9. У нас сложилось впечатление, что начальники штабов ВС США уверены, что Венеция Джулия или любая другая локальная проблема является неотъемлемой частью общеевропейской политики, но только ее дополняющей.

[Надпись, сделанная рукой.]

Рассылка

начальнику Главного морского штаба Великобритании

начальнику Имперского Генерального штаба

централизованной службе приема и обработки информации

оборонное ведомство

[Далее следуют неразборчивые надписи, сделанные рукой.]

2019

Злоключения «Святого Луки»

«Иностранец» На Новом Арбате

Когда в выходной день 9 марта 1965 года в Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина в Москве зашел скромно одетый молодой человек, никто не обратил на него никакого внимания. В Советской стране желающих обокрасть государственный музей было немного. За посягательство на государственные ценности можно было и высшую меру схлопотать. Да и способных купить ворованный шедевр было наперечет. Так что служители музея рассчитывали не на систему охраны, а на страх перед наказанием.

Но молодого человека страх, похоже, не терзал. Он стремительно пересек несколько залов и остановился перед небольшим полотном с изображением немолодого мужчины, склонившегося над рукописью…

Это была картина Франса Халса «Святой Лука», одна из самых известных работ голландского живописца. Евангелист на ней изображен сидящим за столом, за написанием Евангелия. За ним виден телец — символ евангелиста. Пространство комнаты едва обозначено, полотно выполнено в теплых коричневых тонах — привычная колористическая гамма в живописи эпохи Золотого века нидерландского искусства. Все внимание зрителя сосредотачивается на лице и руках Луки…

Но молодого человека это не интересовало. Оглянувшись, он достал из кармана нож и… несколькими резкими движениями вырезал полотно из рамы и спокойно покинул музей. Никто его не остановил.

На следующий день музейные работники привычно расходились по залам, готовясь к наплыву посетителей. А потом один из смотрителей увидел на стене пустую раму. Поднялась суматоха, никто ничего не понимал, вызвали милицию. Сотрудники уголовного розыска опросили тех, кто работал в музее накануне. И все, как один, заявили: посторонних людей в здании не было.

Как же вор попал в музей? И как ему удалось с картиной незаметно покинуть здание? Ситуация усугублялась тем, что на месте происшествия никаких улик не обнаружили — никаких следов…

Следственная группа не успела вернуться из музея на Петровку, 38, как ее руководителя вызвали для отчета в прокуратуру СССР. Дело о похищении картины Халса было взято под особый контроль Генеральной прокуратурой Советского Союза. Кража произведения искусства — событие, конечно, незаурядное. Но причина повышенного внимания к нему со стороны властей была и в другом…

Буквально за пару недель до этого министр культуры СССР Екатерина Фурцева, находясь в заграничной командировке, заявила: «В Советском Союзе, в отличие от Запада, музеи не грабят!» И на тебе — такой конфуз. Как специально, как будто в насмешку. Картину надо было найти во что бы то ни стало и в кратчайшие сроки.

Руководитель оперативно-розыскной группы Сергей Венедиктович Дерковский, который занимался поисками «Святого Луки», не мог рассчитывать на помощь общественности — в советских газетах об этом вопиющем преступлении не писали, дело было засекречено. Надо отметить, тогда в МУРе и не было специального отдела, который занимался бы именно кражами произведений искусства, он был создан гораздо позже. Но Дерковский был крепкий профессионал и прежде всего задался вопросом: почему именно Халс? Почему, например, не Рембрандт? В момент кражи в музее были и более ценные произведения искусства, но они остались нетронутыми… Значит, вор пришел именно за Халсом, именно за Лукой. Он что, был таким почитателем Халса? Вряд ли. Скорее, выполнял чей-то заказ…

И едва ли заказ принадлежал советскому ценителю искусства, скорее всего, иностранному коллекционеру.

Как правило, произведения искусства воруются по заказу. Преступник точно знает, что он берет и куда он отнесет картину после кражи. Живопись — это не бриллианты, которые тогда готовы были приобрести многие толстосумы и тихо припрятать. Картину, висящую в государственном музее, мог заказать только упертый коллекционер, которому не хватало именно ее для того, чтобы, возможно, его личная коллекция портретов евангелистов была полной. Может быть, у заказчика была мечта — собрать всех четырех евангелистов Халса вместе? Коллекционеры народ страстный, увлекающийся…

Дерковский узнал, что украденная из музея имени Пушкина картина — лишь часть цикла работ Франса Халса, на которых изображены четыре евангелиста: Лука, Матфей, Иоанн и Марк. Художник написал их в середине 20-х годов XVII века, находясь на пике популярности. Ведь тогда Халс фактически сделал революцию в изображении. Он использовал так называемый открытый мазок. Художник писал почти в эскизной манере, по грунтованному холсту, без предварительного рисунка, без подмалевки. Когда Ван Гог присмотрелся к черной палитре своего предшественника, то вдруг увидел, что Халс обладал невероятной тонкостью передачи красок — он использовал 27 оттенков черного…

Но вообще-то известность ему принесли вовсе не религиозные сюжеты. До какого-то времени он избегал их.

У Халса есть чудесная работа, которая называется «Веселый собутыльник». На картине изображен молодой человек, слегка выпивший, румяный, в желтом костюме и огромной черной шляпе, который держит в руках стеклянный бокал с белым вином. Вот это Халс, который всегда писал настоящую, живую жизнь во всем ее многообразии…

Голландия времен Халса — молодое буржуазное государство, которое после восьмидесяти лет борьбы с испанскими завоевателями наконец обретает независимость и становится крупнейшим торговым центром Европы. Голландцы спорили о том, куда вкладывать деньги, строили финансовые пирамиды, богатели и разорялись… Халс почти никогда не уезжал из родного Харлема, не было нужды. Он быстро вписался в новые рыночные отношения. К тому же в Голландии впервые в Европе сложился художественный рынок. И голландские художники конкурировали друг с другом за каждого покупателя.

Халс прославился в 1616 году после создания группового портрета «Банкет офицеров стрелковой роты Святого Георгия». У художника появился свой круг клиентов, среди которых были и знаменитости, например, математик Рене Декарт.

Он пишет индивидуальные портреты, часто это портреты парные — муж и жена. Рисует портреты корпоративные, типа «Банкет офицеров…». Это такой сугубо голландский жанр. Торговые корпорации, военные части, городская милиция и прочие вскладчину заказывали такие картины голландским портретистам. Франс Халс исполнял подобные заказы быстро и качественно и снискал себе действительно огромную славу среди современников. Днем Халс писал портреты на заказ, а вечером шел в любимый кабак и творил уже для души. На его работах голландское простонародье — жизнерадостные пьяницы, балагуры, весельчаки, продажные женщины…

Возможно, именно там, в кабаках и тавернах родного Харлема, Франс Халс нашел образы и для своих религиозных полотен, среди которых был «Святой Лука». Это мог быть случайный собутыльник, нищий, плотник, который строил корабли, купец, который мимо про ходил…

До какого-то времени считалось, что он религиозные композиции не писал. Да и кто в то время мог заказать Халсу портреты четырех евангелистов? Ведь в Нидерландах окончательно победил протестантизм, и Церкви больше не украшали изображениями святых. Может, художник написал эти полотна для католика, желающего тайно повесить их дома? Или для себя? Но был ли он глубоко верующим человеком? Ответов на эти вопросы нет, и вряд ли уже их удастся найти.

Московские оперативники тщательно «отрабатывали» всех, кто мог что-то сказать о краже. Прежде всего, разумеется, работников музея. И вот наконец… Сотрудники Пушкинского музея вспомнили иностранца, который подолгу простаивал перед картиной «Святой Лука» и делал какие-то заметки в блокноте. Выяснили, что это был бельгийский искусствовед Жак Ванденберг. В СССР он уже бывал и раньше и даже пытался установить какие-то контакты со спекулянтами антиквариата. За ним тут же установили слежку, а потом в отель «Метрополь», где жил Ванденберг, послали агента — симпатичную девушку, так называемую «ласточку», которая знакомится с подозреваемым. Она пригласила его к себе в гости, между делом рассказала легенду, согласно которой ее отец занимается коллекционированием предметов искусства, занимается давно, а сейчас она ищет покупателя, чтобы сбыть ценную картину. И девушка показала Ванденбергу мастерски сделанную копию Рембрандта и назвала цену. Потрясенный бельгиец просил дать ему день на раздумье.

Дерковский, подготовивший агентессу к этому рандеву, был уверен, что Ванденберг согласится. Однако на следующее утро он получил срочное сообщение: бельгийский турист только что зарегистрировался на рейс «Москва — Брюссель» и с минуты на минуту покидает СССР. Самолет задержали, Ванденберга пригласили на досмотр. Он особенно не возмущался, видимо, с собой у него ничего подозрительного и запрещенного не было. Обыскали багаж, провели личный досмотр, но ничего не нашли.

Дерковский перебирал версии. А был ли бельгиец причастен к похищению «Святого Луки»? Может быть, картину уже вывезли за границу другие люди? И почему все-таки украли именно эту картину?

У всех четырех картин Халса с евангельским сюжетом оказалась непростая судьба. Но больше всех не повезло «Святому Луке».

К концу жизни звезда Халса закатилась. Заказов стало все меньше, проблем все больше. Первая жена умерла, со второй не повезло. Двенадцать детей, долги, безденежье… За все надо было платить в этом безжалостном мире, приходилось много работать, ему просто физически не хватало сил. Главными персонажами его картин становятся старики и старухи из приютов для престарелых. Это темные полотна, наполненные глубоким пессимизмом. Последние дни жизни нищий художник провел в богадельне.

А после его смерти черная полоса началась и у четырех картин, посвященных евангелистам. В ХVIII веке они были куплены на аукционе, для коллекции Эрмитажа по заказу Екатерины II. Но до России добрались буквально чудом. Корабли, на которых их везли, попали в сильный шторм. Один из них затонул, а второй, с пробоиной, добрался до Санкт-Петербурга. По счастливой случайности полотна Халса находились именно на нем. Но публика их так и не увидела. В Эрмитаже картины сразу попали в запасники. Картины не были подписаны, и потому их сочли работами малоизвестного художника.

Спустя сорок лет по распоряжению императора Александра I тридцать картин из запасников Эрмитажа были отправлены на юг Российской империи «для украшения католических храмов Таврической губернии». Евангелисты Халса оказались в их числе. В революционные годы картины и вовсе были утеряны. И только в 1958 году «Святой Лука» объявился вновь. На одесском Привозе местный коллекционер увидел пожилую женщину, которая продавала небольшой портрет старика с пером в руке. Рассмотрев картину, коллекционер понял, что это необычное произведение. Спросил, сколько женщина хочет за полотно, она попросила шесть рублей, коллекционер заплатил девять, и женщина была совершенно счастлива.

Возможно, история о покупке на рынке шедевра Халса всего лишь легенда. Однако факт остается фактом: две картины из его евангелистического цикла — «Святой Лука» и «Святой Матфей» — оказались в одном из одесских музеев. Считалось, что их написал неизвестный русский художник.

По счастливой случайности, в 1959 году Ирина Владимировна Линник, ныне покойная, один из крупнейших специалистов в области атрибуции старой западноевропейской живописи, оказалась в Одессе, где в Государственном художественном музее западного и восточного искусства в запасниках ей показали две картины, которые считались произведениями русской школы XIX века… Это были изображения двух евангелистов — Луки и Матвея. Линник буквально остолбенела. Она сразу узнала кисть Халса!

Это открытие потрясло мир искусства. До нашего времени дошло примерно 300 картин Франса Халса, но, как писал американский искусствовед Сеймур Слайв, «шанс найти религиозную живопись Халса был примерно такой же, как найти натюрморты работы Микеланджело». То есть практически равен нулю.

Картины перевели в постоянную экспозицию Одесского государственного музея западного и восточного искусства, а в феврале 1965 года привезли на выставку в Москву, в Пушкинский музей, откуда «Святой Лука» и был украден среди бела дня.

С момента похищения прошло почти полгода, а у милиции никаких результатов. Не помогала ни агентура, ни рейды по скупщикам и барыгам. Фурцева почти ежедневно призывала к ответу министра охраны и общественного порядка РСФСР Вадима Тикунова, требуя найти картину, но он только руками разводил. А потом обрушивался на оперативников. Те сбились с ног, но след взять так и не смогли… И тогда решили подключить Комитет государственной безопасности, самую мощную и оснащенную в ту пору организацию.

В августе 1965 года, на проспекте Калинина, так тогда назывался Новый Арбат, прямо на улице к солидному мужчине в дорогом костюме подошел юноша и предложил купить полотно «уровня Рембрандта» за 100 тысяч рублей. Отошли в сторону, молодой человек торопливо повторил, что у него есть картина «уровня Рембрандта» и он готов ее продать. Иностранец на хорошем немецком языке сказал, что сам он не коллекционер, но помочь может и готов…

На ломаном русском он договорился с молодым человеком о новой встрече, на которую пообещал привести уже настоящего коллекционера. Молодой человек очень обрадовался. Он даже представить себе не мог, что случайный прохожий, которого он принял за немца, был сотрудником КГБ!

Тогда Новый Арбат, улица Горького плотно контролировались сотрудниками «конторы» либо их агентурой. Можно сказать, сотрудникам КГБ повезло, что на них похититель вышел сам. С другой стороны, они проявили настоящий профессионализм, быструю реакцию, просчитали ситуацию, избрали решение, которое позволяло установить неизвестного и выйти на предполагаемых похитителей.

За юношей тут же установили слежку. Каково же было изумление «наружки», когда молодой человек, оказавшись на Волхонке, направился прямо к Пушкинскому музею и зашел в него через служебный вход.

Молодой человек, который предлагал продать картину, оказался сотрудником музея!..

Установить личность подозреваемого не составило труда. Это был 27-летний реставратор Валерий Волков. Это сегодня расследование кражи из музея начинается с изучения сотрудников, а в то время сыщики даже предположить не могли, что картину украл человек, который служит в музее.

И сразу стала ясна картина преступления. В день, когда музей для публики был закрыт, Волков спокойно пришел в пустой зал — он реставратор, у него право свободного прохода по всему музею. Камер нет, смотрителей нет. Чтобы вырезать картину из рамы, достаточно секунд тридцать… Он вырезает холст, скручивает, кладет в карман пиджака. И спокойно уходит. Все до неправдоподобного просто.

На роль иностранного коллекционера, потенциального покупателя картины, подобрали сотрудника внешней разведки, назовем его Леонид Краснов. Он блестяще знал немецкий, работал под крышей посольства за рубежом. В Советский Союз приехал в отпуск.

Встреча с Волковым прошла без сучка и задоринки, у того не было и тени сомнения, что перед ним иностранец. Краснов, как подобает настоящему немцу, поторговался и сбил цену. Объяснил, что тогда он сможет отдать всю сумму наличными и сразу покинет СССР. Волков всему поверил. Важно было не спугнуть его, чтобы он в панике не уничтожил картину. Такое тоже бывало.

На решающую встречу переодетые под иностранцев сотрудники КГБ прибыли на «мерседесе» последней модели с автомобильными номерами ФРГ. Волков должен бы поверить, что он имеет дело с серьезными людьми, которые располагают серьезными деньгами.

Волков привел Краснова к двухэтажному старинному дому неподалеку и вынес небольшой газетный сверток. Это был «Святой Лука».

Кем же он был, этот похититель, на поиски которого ушло столько времени? Валерий Волков мечтал стать художником, хотел поступить в Суриковское училище. Не получилось. Он какими-то неправдами, чуть ли не по фальшивым документам, сумел попасть в Пушкинский музей и работал там реставратором-краснодеревщиком. Но с него все время требовали диплом, как было положено по инструкции.

В характеристике на Волкова, которая хранится в его личном деле, указано, что он «относился к работе добросовестно», но позже стал вступать в «конфликты с руководителями» и получал выговоры за прогулы. Его хотели уволить, но коллеги написали в его защиту письмо: «За время работы в музее он всегда был дисциплинирован, исполнителен. Он умеет содержательно заполнить свой досуг чтением, посещением выставок». Тот, кто подписывал эти строки, конечно, не подозревал, что спустя пару лет сей «исполнительный, дисциплинированный сотрудник» варварски вырежет ножом шедевр золотого века голландской живописи и беспрепятственно вынесет его из музея. И действовал он так не из спешки, а вполне расчетливо: отпечатки его пальцев, скорее всего, были в базе данных милиции из-за неблаговидных проступков в прошлом, и именно поэтому он не стал трогать раму, а просто полоснул по холсту ножом.

Опера сразу вспомнили, как в свое время «Мону Лизу» похитил итальянец Винченцо Перуджа, который работал в Лувре плотником и вынес картину под мышкой. Правда, он вообще не собирался ее продавать. Она у него лежала в чемодане, пока ее случайно не нашли.

Но, в отличие от похитителя Джоконды, который совершил кражу по идейным соображениям, мечтая вернуть картину в Италию, у Волкова были совершенно другие мотивы. На суде он заявил, что украл «Святого Луку» по заказу одного московского коллекционера. Именно тот якобы сподвиг его на дело, пообещав Волкову за это настоящий диплом Суриковского училища, который постоянно требовали в Пушкинском музее.

Волков убеждал следствие, что именно этот человек и сбил его с панталыку, потому что сначала он обещал Волкову за тысячу рублей настоящий диплом, а потом сказал, что надо не платить, а отрабатывать деньги. Но другие свидетели утверждали, что Волков был просто должен коллекционеру большую сумму — занимал деньги, чтобы водить по ресторанам свою девушку. Девушку звали Изольда, он очень хотел произвести впечатление, ухаживать красиво, но средств на это у него совершенно не было… Возможно, это и заставило его пойти на преступление. Однако романтическая история осталась до конца не известной. В ходе следствия причастность к краже коллекционеров или спекулянтов доказана не была. Ни одна из версий с ними не подтвердилась. Доказательств, что Волков действовал по заказу, следователи не нашли. А сам он мог говорить все, что угодно, чтобы как-то обелить себя.

В результате вся вина за совершение преступления легла на Валерия Волкова. В феврале 1966 года он был осужден к 10 годам лишения свободы. Почему он украл именно картину Халса, рассказывал Сергей Венедиктович, так и осталось непонятным. Добиться разумного объяснения от Волкова, к сожалению, не удалось.

По мотивам этого преступления в 1970 году был снят фильм «Похищение „Святого Луки“», Сергей Венедиктович Дерковский даже принимал участие в написании сценария картины. А вот руководство Музея изобразительных искусств имени Пушкина от фильма открестилось. Снимать в здании музея создателям кинокартины запретили. Свыше было дано указание полностью устранить в фильме ссылки на музей имени Пушкина. Сотрудники Пушкинского музея не хотели вспоминать эту историю. Даже те, кто в 1965 году здесь не работал, воспринимали похищение как личную драму. Эта история была настолько неординарной для музея и для людей, в нем работающих, это был такой стыд для них, что они не желали об этом вспоминать.

Во время беседы с Олегом Басилашвили, который сыграл в фильме «Возвращение „Святого Луки“» роль предприимчивого махинатора-спекулянта Юрия Лоскутова, он сказал: «Тогда все скрывали, все должно быть очень хорошо и ничто не должно волновать наши сытые и полные счастья умы. Это я сейчас только узнал, что в действительности это картина была похищена! Тогдашняя пресса и средства массовой информации очень многое от нас скрывали».

Несмотря на то, что официально картина Халса принадлежала одесскому музею и была привезена в Москву только на время, восстанавливать ее решено было в Пушкинском музее.

Реставрацию поручили одному из лучших специалистов Советского Союза Степану Чуракову. Он так волновался, приступая к работе, что у него на нервной почве даже голос сел.

«Святому Луке» страшно «не повезло». Волков не только варварски вырезал картину из рамы, но и свернул ее красочным слоем внутрь, что категорически запрещено — слой ломается. А потом несколько месяцев хранил полотно за печкой. Почему он, реставратор, так варварски обращался с шедевром? И почему он испортил полотно, картина была закопченной, грязной, когда ее нашли, если собирался его продать? Объяснений от Волкова так и не добились.

«Святого Луку» реставрировали два с половиной года. О том, что Франс Халс, а также все его картины прокляты, существует много легенд. По одной версии, это сделала его незаконнорожденная дочь, по другой — харлемская ведьма Малле Баббе, которой не понравился ее портрет, написанный художником.

Сегодня Франс Халс прочно занял свое место в тройке самых почитаемых художников «золотого века» голландской живописи наряду с Рембрандтом и Вермеером. Все четыре картины с изображениями евангелистов наконец прекратили скитаться по миру и заняли свои места в разных музеях. «Святой Марк» — в Пушкинском, «Иоанн» — в музее Гетти в Калифорнии, а «Матфей» и «Лука» вернулись в Одессу. Казалось бы, можно наконец думать, что черная полоса в жизни этих картин закончилась.

Однако в 2017 году «Святой Лука» вновь оказался в двух шагах от похищения. Из Одесского музея восточного и западного искусства украли «Поцелуй Иуды» кисти Караваджо. Картина Халса висела рядом…

2019

Красная площадь как «Шереметьево-3»

Полет в смутное время

В 1987 году Советский Союз переживал странные и страшные времена. Громадное государство и его граждане усомнились в своей истории, в своих возможностях, в своем будущем. Государство, словно в бреду, с помутненным сознанием неудержимо двигалось к распаду и самоуничтожению. В стране все громче звучала огульная критика всего своего — прошлого и настоящего, экономики и армии, науки и культуры. Каждый день приносил новые и новые разоблачения, которые создавали в стране атмосферу растерянности и непонимания происходящего.

Со слезами на глазах

И вот в это расшатавшееся время, 28 мая 1987 года в самом центре Москвы — над Красной площадью — заходит на посадку и садится на Васильевском спуске, на глазах у тысяч советских граждан, небольшой спортивный самолет. В его кабине находится восемнадцатилетний пилот-любитель из Гамбурга Матиас Руст. И первое, что он сказал, отвечая на вопрос, зачем вы прилетели: «I want to show my power» («Я хотел показать мое могущество»). Могущество, власть, силу — выбирайте сами. Для многих в СССР это было самое настоящее потрясение. А как же наша непобедимая армия и непреодолимая ПВО? А где же наши летчики-асы? Как такое вообще могло случиться — немецкий летчик в сердце столицы на Красной площади?! У кого-то произошедшее, особенно у военных, вызвало чуть ли не слезы: «Как можно было так опозориться? Да мы же кровью миллионов солдат заплатили, чтобы враг не прошел до Красной площади. А теперь какой-то немецкий сопляк долетел, добрался…» Для них это была настоящая трагедия. Но было уже немало и тех, для кого прилет Руста оказался замечательным поводом для нападок на армию и государство. Запустили в обиход ядовитое «Красная площадь — это теперь „Шереметьево-3“». Ходили издевательские анекдоты, поэты писали разоблачительные стишки, клеймили позором армию, генералов, летчиков, ракетчиков… Сегодня всем очевидно, что история с Рустом стала только началом тех больших потрясений и катастроф, которые ждали нашу страну.

Наглый полет стал катализатором, ускорившим процессы, бродившие в глубине советского общества. А тогда должностей лишились министр обороны и главком ПВО. Были сняты главнокомандующие всех видов и родов вооруженных сил. В общей сложности армия лишилась около трехсот генералов и офицеров. Эту кадровую перекройку вооруженных сил, пожалуй, не зря сравнивали со сталинскими чистками. Полет сыграл на руку очень многим политикам — и на Западе, и в Советском Союзе. Поэтому и сегодня остаются вопросы: а мог ли совсем молодой человек совершить такое в одиночку? Не помогали ли ему? Не готовили ли специально к этому полету, не вели ли по всему маршруту?

Воздух — земля

В мае 1987 года Матиас Руст арендовал в своем аэроклубе в Гамбурге «Сессну-172 Скайхок». Он готовился к длительному полету. Руст установил в самолете дополнительные топливные баки. Для этого пришлось удалить из кабины все, кроме сиденья пилота. Он утверждал потом, что сделал все сам, потому что скрывал свой подлинный маршрут. Дома Матиас сказал, что летит в Стокгольм и обратно. На борт самолета он наклеил изображение эллипса на трех ножках. Так на антивоенных плакатах часто изображали ядерную бомбу. 28 мая 1987 года в аэропорту Малми, близ Хельсинки, в 13:10 «сессна» идет на взлет. В полетных документах конечной точкой маршрута значится Стокгольм. Через 20 минут после начала полета Руст выключил бортовую радиостанцию. Перед этим он доложил, что все нормально, поблагодарил диспетчера и полетел на юго-запад, в сторону Стокгольма. Но затем он снижается до высоты 100 метров и летит над водами Финского залива в сторону Советского Союза. Когда самолет резко ушел вниз, он исчез с экрана радара аэропорта Малми. Диспетчер пытался связаться с пилотом, но ему это не удалось, и он объявил самолет терпящим бедствие. В предполагаемый район падения были направлены спасатели. Поиски продолжались несколько часов. Позже Матиасу предъявят счет на 100 тысяч долларов за «оказанные услуги».

В 14:10 Матиас Руст подлетел к территориальным водам Советского Союза. Курс самолета практически совпадал с направлением оживленной воздушной трассы Хельсинки — Москва, где в верхних эшелонах находилось несколько самолетов. Западная граница СССР — особый район. Все были уверены, что там и комар не пролетит. Ответственность за охрану государственной границы возлагалась на два ведомства — погранвойска КГБ СССР и войска противовоздушной обороны страны. Что же, они все ослепли, когда прилетел Руст? Нет, не ослепли. Пограничники видели самолет Матиаса. Но почему не доложили на ближайший радиолокационный пост? Почему не было доклада на КП дивизии? А потому, что «сессна» шла в коридоре для гражданских судов. Поэтому пограничники самолет Руста квалифицировали не как нарушителя границы, а всего лишь как нарушителя режима полетов. А таких нарушений режима полетов за сутки бывает десятки и больше. Самых разных. К примеру, какой-нибудь начальник в субботу полетел на рыбалку без всякого оповещения пограничников… Безобразие? Конечно. Но обстановка в войсках была уже такая, что строго за грубейшие нарушения режима полетов в воздушном пространстве практически никогда никого не наказывали. Привычное уже было дело.

Радар радиолокационной роты ПВО близ эстонского поселка Локса также засек «сессну». Но у оперативного дежурного не было уверенности, что это самолет. В мае шла миграция птиц, поэтому небольшой объект, вполне вероятно, мог быть стаей птиц. Оперативный дежурный радиолокационной роты сообщил о нарушении на командный пункт 14-й дивизии ПВО. Инструкция требовала срочно передать информацию наверх. Но опыт подсказывал: сначала надо выяснить, с кем имеешь дело. Дежурный все-таки докладывает, что видит самолет, а ему в ответ: какой самолет-нарушитель? Проспись, не может такого быть!.. А если дежурный, не разобравшись, выдавал «ненужную информацию» о «ложной цели», ему снижали оценки за боевое дежурство, а то и привлекали к дисциплинарной и партийной ответственности. Кому были нужны такие разборки? На выяснение, что летит, да и летит ли вообще, ушло больше пятнадцати минут. Отметка на радаре за это время была потеряна.

Однако система все-таки работала: повторно «сессну» обнаружили в двух-трех километрах восточнее. На командном пункте дежурная рота была приведена в боевую готовность. Неопознанному воздушному объекту был присвоен номер — цель 82/55. С этого момента авантюра Руста становится очень опасной для него самого. Надо сказать, советские ПВО в этом смысле не были предназначены для «вылавливания блох». Они изначально предназначались и готовились для того, чтобы регистрировать мощную военную технику противника, противодействовать массированному удару. Цель 82/55 пролетала прямо над частями ПВО, а они… Как пояснял потом на допросе один полковник: «Да, я как раз во двор вышел, смотрю — летит самолет. Ну, спортивный самолет. Я не придал значения». Что это? Разгильдяйство? Безответственность? Отчасти. Но была и другая причина бездействия военных. Без учета ее не понять случившегося…

В сентябре 1983 года над Сахалином произошла крупная авиационная катастрофа. Южнокорейский пассажирский «Боинг-747» отклонился от своего курса более чем на 500 километров и вошел в закрытое воздушное пространство СССР. Здесь он был сбит истребителем «Су-15» и рухнул в пролив Лаперуза. Погибли 269 человек. До сих пор идут споры, было ли это трагической случайностью или намеренной провокацией американских военных. Ни одного тела во время поисков так и не выловили. Достали со дна какие-то вещи, металлические предметы, но они мало походили на «Боинг-747». Поэтому эта история осталась загадкой. Но противники СССР использовали случившееся с максимальной для себя политической выгодой. В мире поднялась страшная волна возмущения и протеста. Американский президент Рейган назвал происшествие актом варварства и бесчеловечной жестокости. Организация Объединенных Наций осудила Советский Союз. Создалась обстановка, всерьез грозящая Третьей мировой войной… В международные конвенции тогда были внесены изменения, в соответствии с которыми запрещалось применять какое-либо оружие против пассажирских самолетов. И у нас тоже вышел приказ министра обороны, который запрещал применять любое оружие против пассажирских самолетов, спортивных самолетов, транспортных и так далее.

Так что, удивляясь действиям военных, будем учитывать, что этим приказом военные были фактически связаны по рукам и ногам. После истории с корейским самолетом у любого советского командира, который видел на экране локатора непонятную цель, возникали серьезные опасения: стоит ли действовать по ней, как по самолету противника? Пусть пролетает, а с ней разберется сосед…

Самолет Руста стремительно приближался к Чудскому озеру. В 14:27 командир 656-го истребительного авиационного полка поднял в воздух дежурную пару истребителей «МиГ-23» аэропорта Тапа. Один должен был перекрыть границу, другой — визуально опознать нарушителя. Руст увидел приближающийся советский военный самолет, он видел белый шлем пилота, видел оранжевый скафандр. В 14:36 истребитель, который пилотировал старший лейтенант Пучнин, дважды облетел «сессну». Пучнин доложил командованию, что видит легкомоторный самолет с синей полосой на фюзеляже. Доклад пилота был принят, но… остался без внимания. Решили, что обнаруженный самолет принадлежит одному из местных аэроклубов, где в это время шли плановые полеты. Команды на поражение или иных активных действий не последовало. Летчик Пучнин потом говорил, что, если бы хотел уничтожить «сессну», он бы просто сжег ее огнем из сопла, включив форсаж. Никто бы никогда не узнал, что какой-то там Руст летит. Но человек военный, он не мог сам принять решение об уничтожении, если нет команды. А какой-то Руст продолжил полет.

В 14:40 из аэропорта Громово поднялась еще одна пара истребителей. Была сплошная облачность, местами дождь, и получасовой поиск не дал результатов. Перехватчики «Су-15» имели электронные прицелы, которые на фоне земли такую цель, как самолет Руста, видели либо крайне плохо, либо вообще не видели. Опускаться ниже облаков для истребителей было опасно. Между тем Руста надо было искать именно там. Когда погода начала портиться, он резко снизил высоту и изменил курс — направился в сторону железнодорожной станции Дно. Когда Руст ушел на малую высоту, цель № 82/55 пропала с радаров на командном пункте 6-й армии ПВО. Зенитные ракетные дивизионы также не смогли ее обнаружить. И командующий армией, извещенный о происшествии, принял решение: цель представляла собой плотную стаю птиц, которая потом рассыпалась. Об этом он доложил на центральный командный пункт войск ПВО. Цель снова появилась на экранах радаров одной из радиолокационных рот, но уже в 20 километрах к западу от прежнего маршрута. Уверенности в том, что это самолет-нарушитель, по-прежнему не было. Информацию решили наверх не выдавать. Тем более что цель выходила из зоны радиолокационной роты и входила в зону ответственности соседнего соединения. В 15:05 самолет Руста в районе Ржева вошел в воздушное пространство, которое контролировалось Московским округом ПВО. Самый важный округ в стране был оснащен новейшей техникой, но за день до полета Руста поступила команда… выключить систему противовоздушной обороны для проведения регламентных работ. Кто дал команду, установить так и не удалось. Но команда прошла и была выполнена. Это и позволило Русту безнаказанно подобраться к столице. Маршрут «сессны» проходил через пилотажные зоны авиационного полка, где шли плановые полеты. В воздухе находилось около двенадцати истребителей.

В 15:00, в соответствии с графиком, изменился код системы опознавания «Я свой». Обычно этот процесс занимает не больше одной-двух минут. Но именно в этот день он затянулся на целых шестнадцать. С командного пункта требовали немедленно разобраться с ситуацией. И тогда оперативный дежурный дал команду присвоить всем самолетам в зоне полетов признак «Я свой». В том числе и… Русту. Таким образом, в 15:10 Руст временно получил легальную прописку в воздушном пространстве СССР. В 16:00 он подлетал к Торжку. Здесь накануне упал бомбардировщик «Ту-22», шли поисковые работы. Там летали и самолеты, и вертолеты, в этих условиях было тяжело разобраться, кто чей. И «сессну» Руста приняли за… вертолет. И не обратили на него внимания — откуда тут взяться нарушителю?!

В 17:40 самолет Руста попал в зону действия радаров аэропорта «Шереметьево». А что такое аэропорт «Шереметьево»? Бесконечная череда самолетов международных рейсов. Когда они подлетают один за другим, получается своеобразная «этажерка». Самолеты кружат и ждут своей очереди на посадку. В эту «этажерку» и ввинтился Руст. В плане самолет не значился, связи с экипажем не было. Это серьезно угрожало безопасности воздушного движения. Могло случиться столкновение с пассажирскими самолетами с большими жертвами… К счастью, не случилось.

В 18:30 «сессна» появилась над Ходынским полем и продолжала лететь к центру города. Впереди была видна Красная площадь. Руст пролетел на бреющем полете над головами людей, заполнявших Красную площадь, между Историческим музеем и музеем Ленина, почти подлетел к фасаду гостиницы «Москва», резко подал вверх, пролетел назад, сделал как бы мертвую петлю и повторил так три раза, демонстрируя свою силу и безнаказанность. И по-прежнему Руста никто не собирался останавливать. В 18:55, сделав три круга над Красной площадью, он развернулся над гостиницей «Россия» и со стороны Ордынки приземлился на Большом Москворецком мосту. Самолет плавно вырулил с моста на Васильевский спуск. Никаких представителей власти рядом не было. Прошло больше часа, Руст раздавал автографы изумленным зевакам, туристам и говорил, что прилетел в СССР с миссией мира. Наконец прибыла милиция…

Суд скорый

Второго сентября 1987 года в Москве начался суд над Матиасом Рустом. Процесс вызвал огромный интерес. У здания Верховного суда на улице Воровского собралась толпа. Зал был забит до отказа. На процесс приехали из Гамбурга родители пилота и его младший брат. Присутствовавшие в зале отмечали: выглядел Руст абсолютно спокойным. На все вопросы отвечал с непонятной улыбочкой, смотрел на всех иронично. Семья заметно волновалась и переживала, а он вел себя так, словно он тут ни при чем. Именно удивительное спокойствие Руста отмечали все присутствующие. Вольфганг Акунов, в те годы журналист АПН, был переводчиком на процессе Руста и рассказывал: «Атмосфера в зале, на мой взгляд, была странная, если хотите, приподнято-шутливая, хотя там было много работников судебной системы, в том числе и из регионов. Вторую половину составляли журналисты, в том числе и западные. Почему она была такой? Наверное, соответствовала настроениям общества того времени…» Руста судили по двум статьям — нарушение границы и хулиганство. Но практически не задавали острых вопросов. Спрашивали вполне миролюбиво: «А зачем вы прилетели в Москву?» — «Мне необходимо было встретиться с Михаилом Горбачёвым», — ответил он. Но всем было известно, что Горбачёв как раз в это время находился с визитом в Восточном Берлине. Еще Руст много говорил, что он с детства был очарован Россией, что он очень любит Россию, русских, все, что связано с Россией, с русской культурой… Ему не мешали. Задали вопрос: «Что вы сказали людям, собравшимся вокруг вас после приземления?» Руст сказал, что прилетел нести мир, дружбу, согласие… Он не оправдывался и не защищался. И сразу признал свою вину. «Я знаю, что я сделал огромную ошибку, и мне остается только выразить свое раскаяние. Я и в мыслях не имел причинить кому-либо боль или оскорбить кого-то. Я действительно не знал, какое огромное значение имеет Красная площадь для советского народа».

В ходе суда довольно подробно разбирали эпизод полета Руста над Красной площадью. В распоряжении следствия было больше 20 минут любительских съемок — в этот момент там оказалось восемь человек с кинокамерами, которые представили свою съемку. Дело было расследовано и направлено в суд достаточно оперативно. Да и сам процесс прошел очень быстро. Советское руководство не хотело выглядеть в глазах Запада жестоким и по-большевистски суровым.

Во время следствия Руст сидел в Лефортово в отдельной камере. Его хорошо кормили, он смотрел телевизор, читал. Советский журналист спросил мать Руста, каковы условия содержании ее сына. Она ответила: «Очень хорошее отношение». — «Довольны ли вы адвокатом?» — «Да!»

Владимир Иванович Андреев, с которым мне довелось в то время работать в прокуратуре Союза ССР, в 1987 году сначала осуществлял надзор за следствием по делу Руста. Потом стал государственным обвинителем на судебном процессе. Он мне рассказывал: «Я спрашивал его: „Как же вы могли сесть в черте города? Могли погибнуть же люди?“ Он смотрит на меня, улыбается: „А я об этом не подумал“. И так чуть ли не на все вопросы: „Почему ты сделал это? Почему это?..“ — „Я не подумал“. Я, как прокурор, был глубоко убежден, что меру наказания он должен получить серьезную. Существовала мировая практика по наказанию за такие действия. За пролет в Париже под мостом французский летчик получил двенадцать лет. Я, как прокурор, просил для Руста восемь лет…»

Адвокат Руста Владимир Яковлев построил защиту Руста на утверждении, что тот летел в Москву с миссией мира: «Говоря о намерении Руста прилететь в Москву с миссией мира, нужно четко поставить точку — или Руст приехал с благородной целью мира, дружбы между народами, или были у него какие-то иные мотивы…» Но Руст в суде толком так и не ответил на этот вопрос. Он вел себя так, будто прибыл просто покрасоваться, поучаствовать в шоу.

Перед судом Руст прошел психиатрическую экспертизу. Его признали нормальным. Но часто то, что он говорил на процессе, не было похоже на речь нормального человека. Вот примеры. «Скажите, когда вы увидели, что к вам приближается военный самолет, у вас не возникло чувство страха?» — «Нет, я был настолько уверен в величии моей миссии, что летел вперед». — «А если бы он вас сбил?» — «Ну, на мне же был шлем». — «Вы летели над аэропортом „Шереметьево“… Вы думали о том, что может произойти столкновение или авария, что в результате вашего безответственного полета могут погибнуть люди? Невинные люди?» — «Да, конечно, я не исключал такой возможности, что погибнут люди, но ради величия моей цели можно было пожертвовать человеческими жизнями… Я же и сам рисковал своей жизнью. Но величие цели в то время заслоняло все остальное». Оценивая все это, государственный обвинитель Андреев все чаще думал, что Руст пребывает на тонкой грани нормальности и ненормальности. Да, он не больной, но в то же время налицо признаки какого-то глубокого заболевания, интеллектуальной отсталости или заторможенности.

Потом стало известно, что на заседании Политбюро председатель Президиума Верховного Совета Андрей Громыко сказал: «Что касается Руста, то его надо осудить и дать ему в соответствии с законом не менее десяти лет. И проследить, чтобы он все просидел, все десять лет, день в день». Тем не менее суд над Рустом продолжался всего три дня. И приговор оказался на редкость мягким для такого резонансного дела: Матиас Руст получил четыре года лишения свободы в исправительной колонии общего режима. Но ни в какую колонию его не вывозили. На лесоповале он также не трудился. Никуда из Москвы не выезжал. Болел один раз — объелся шоколада. Чуть меньше, чем через год, Руст вышел на свободу. Приказ об амнистии подписал… Андрей Громыко. Видимо, теперь вина Руста уже не казалась ему такой серьезной. Наверное, нашлись товарищи, которые убедили его в этом.

Темная история

Как же удалось юному пилоту так филигранно преодолеть все препятствия в столь сложной операции? Был ли Руст авантюристом-одиночкой или участником большой политической игры, тщательно спланированной акции? Иначе почему он получил такую мягкую меру наказания? Предоставим слово тем, кому есть что сказать на сей счет. Игорь Мацкевич, Президент союза криминалистов и криминологов, почетный работник прокуратуры Российской Федерации:

— Руст говорил, что в авиацию пришел случайно. Ему было очень важно, чтобы его считали неопытным пилотом. Я же подозреваю, что был связан с авиацией с самого детства. В аэроклубе «Гамбург», где Руст учился пилотированию, он действительно налетал всего пятьдесят часов. Но потом выяснилось, что на самом деле он посещал два аэроклуба. Руст готовился очень серьезно к своей акции именно во втором клубе, о котором мало кто знал. Есть финансовые документы, которые подтверждают, что основные платежи за обучение Руста шли именно туда.

Вольфганг Акунов, переводчик на судебном процессе по делу Матиаса Руста:

— Тогда видео не было распространено, и люди с кинокамерами встречались редко. Но в момент прилета Руста на этом месте в это время оказалось сразу восемь человек с кинокамерами, причем все они стали его снимать. Было ли это совпадением? А может быть, кто-то знал заранее о прилете Руста, и его ждали? Еще более удивительное совпадение случилось во время посадки Руста на Большом Москворецком мосту. Он пролетел со стороны моста Москворецкого, где обычно густо протянуты провода и ходили троллейбусы. Почему-то именно в этот день провода были сняты якобы для каких-то ремонтных работ. Опять же, может, кто-то специально убрал все провода?

Юрий Кнутов, военный историк, директор музея войск ПВО:

— В свое время мне удалось встретиться с Рустом. Я ему задал вопрос: «Вас же могли сбить элементарно. Все было за то, что вы не долетите». Он мне ответил: «Вы знаете, я был уверен, что меня не собьют…» Нет, он даже не так сказал. Он сказал: «Я точно знал, что меня не собьют». Кто мог внушить ему такую уверенность? Я был всегда и остаюсь убежден, что полет Руста — это преднамеренная провокация западных спецслужб. В его возрасте знать и использовать тот объем информации, который необходим для такого дела, было просто невозможно. Были наставники, консультанты. Самолет Руста «сессна», по сути своей, представлял крылатую ракету. Его отражающая поверхность, то, что он может лететь на небольшой высоте, где-то в сто метров, а крылатая ракета так где-то от шестисот до ста метров и летит… Что получается? А получается, что если в крылатые ракеты заложить соответствующую программу — тот же самый маршрут, который проверил Руст на своем смешном мирном самолетике, то они могут преодолеть советскую противовоздушную оборону, долететь до Кремля и нанести ядерный удар. Даже одна ракета, если долетит, может фактически разрушить Кремль. Может, для того Руст и летел в Москву?

Игорь Корнаков, подполковник запаса, в 1982–1987 годах командир отдельной радиолокационной роты 14-й Таллинской дивизии ПВО:

— Накануне полета Руста на этом участке фиксировались массовые нарушения границы. Начиная с середины апреля, там с интервалом в пять-семь дней проводилась активная разведка линии государственной границы СССР воздушными судами, принадлежность которых была не установлена. Это была натуральная психическая атака. Если полет действительно готовили так тщательно, очевидно, что цель того стоила. А может быть, безобидный спортивный самолет прокладывал маршрут для более серьезного нарушителя границы?

Игорь Мальцев, генерал-полковник, в 1984–1991 годах начальник главного штаба войск ПВО СССР:

— Этот полет был организован, подготовлен и выполнен на пять баллов. Руст знал, знал о том, что там его никто радиолокационными средствами не засечет. Кому известны такие данные? Это спецслужбы, те, кто постоянно ведет разведку. Самолет хорошо готовился для полета, ему этого топлива хватило. «Сессна» могла совершить посадку, чтобы на время спрятаться от истребителей и ПВО. Однако сам Руст утверждал, что не сажал самолет. А переоделся он прямо в воздухе, поскольку еще на земле надел комбинезон вниз под джинсы с рубашкой. Возможно, Руста ждали? Кому-то в Советском Союзе было выгодно, чтобы «сессна» благополучно долетела до Москвы? Таким вопросом задавались многие. Не слишком ли много совпадений для одного полета? Трудно поверить, чтобы все эти нелепости так удачно совместились во времени и пространстве. Так, может быть, просчеты ПВО были намеренными? Но кому в СССР могло быть выгодно пропустить немецкого летчика к столице?

Леонид Ивашов, генерал-полковник, военный историк, специалист в области геополитики:

— Я военный профессионал, нас обучали и в войсках, и особенно в академии, что рассматривать подобные «случайности» следует как четко спланированную операцию. История с Рус том — это запуск завершающего этапа операции по развалу Советского Союза. За полгода до полета Руста, в октябре тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, Горбачёв встречается в Рейкьявике с Рональдом Рейганом. Обсуждают кардинальное сокращение ядерных вооружений. Тяжелые переговоры между СССР и США об ограничении ядерных вооружений в Европе шли уже с тысяча девятьсот восьмидесятого года. В стране за это время сменилось три лидера, но все они «держали удар» и не позволяли взять верх требованиям американской стороны. Однако с приходом к власти Михаила Горбачёва позиция Советского Союза смягчается. Генеральный секретарь ЦК КПСС был готов к серьезным уступкам. Горбачёв считал, что он совершил дипломатический прорыв и очень понравился на Западе. Ему очень нравилось демонстрировать Западу, какой Советский Союз мирный, не страшный и как он доброжелательно ко всему и всем относится. Американцы же, это я хорошо знаю, особенно за столом переговоров, это ковбои: если ты чуть-чуть пригнулся, уступил, они будут тебя додавливать. Часть военной элиты сопротивлялась курсу Горбачёва на переговорах. Маршалы и генералы, которые прошли Великую Отечественную войну, понимали, что любые заигрывания с Западом, уступки ему — это глупость. Но на переговорах по сокращению ракет средней и малой дальности тон задавали политики, военных отодвигали на задний план. Доходило до издевательств со стороны американцев. Военные участвуют в переговорах, добиваются компромиссов, и тут появляется госсекретарь США Бейкер и говорит: «Господа военные, вы можете идти, пить чай или виски, мы с господином Шеварднадзе уже обо всем договорились». А это значит — принят американский вариант. Но военные продолжали противостоять курсу Горбачёва и Шеварднадзе. Это могло растянуться на долгие годы. И тут прилетел Руст. И сразу без всяких разбирательств принимаются крутые меры против военных, как будто ждали повода. Из армии были уволены, отправлены с позором в отставку практически все, кто выступал против договора об ограничении ракет средней и малой дальности, кто доказывал, что этого делать нельзя. Когда военных вывели из игры, политики быстро нашли общий язык. Восьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года Михаил Горбачёв и Рональд Рейган подписали в Вашингтоне бессрочный Договор о ликвидации ракет средней и малой дальности. По нему к тысяча девятьсот девяносто первому году СССР уничтожил тысяча восемьсот сорок шесть ракетных комплексов, США — восемьсот сорок шесть, на тысячу меньше. В результате операции «Руст» пострадали не только военачальники. Вся армия была дискредитирована в глазах общества. Если она не может защитить границу, стоит ли вообще тратить на нее деньги? Офицеры тогда боялись ходить на службу в форме, чтобы не подвергаться оскорблениям.

Посланец из «Лагонии»

Что же из себя представлял гражданин Германии Матиас Руст как человек? Как он решился на такой рискованный полет? О детстве Матиаса Руста почти ничего не известно. Кроме того, что у него совсем не было друзей. С детства он не вписывался в обычные каноны привычного поведения. И конечно, ощущал себя изгоем. Отсюда его одиночество, страх, что ему никогда не удастся что-либо из своих планов реализовать. Это был, очевидно, человек, страдающий огромным количеством комплексов. Самый главный комплекс, которым он страдал, это комплекс Герострата — он мечтал войти в историю любой ценой. Мечты о славе, ограниченный кругозор, спонтанность в принятии решений. Такой человек действительно мог отважиться на отчаянный поступок. Конечно, он не был кадровым сотрудником спецслужб. Людей, способных в любой момент выкинуть все, что угодно, никто на такую работу не принимает. Но использовать могут…

Давайте не забывать, что в 18 лет жизнью не очень дорожат, ею можно рискнуть. Самые жестокие преступления совершаются в молодом возрасте, потому что нет чувства боли собственной и нет чувства боли чужой. Руст был человеком, сотканным из противоречий и внутренних противоборств. Вся его жизнь после знаменитого полета — одно сплошное мучение и отчаянные попытки самоутверждения. Чаще всего нелепые. Руста на Красной площади спрашивали, почему на его самолете нарисована бомба — эллипс на трех ножках, — именно так на антивоенных плакатах того времени часто изображали ядерную бомбу. «Какая бомба, что вы?!. — отвечал он. — Это символ мира. Я сам изобрел его. Вертикальный эллипс — это не что иное, как наша Земля, окруженная мирозданием, Вселенной. И три опоры человеческой цивилизации: свобода, равенство, братство». «Но почему бы не изобразить голубя — общепринятый символ мира», — спросили Руста. «Прошу заметить, — сказал он, — что символ голубя для меня неприемлем, ибо я его воспринимаю не как символ мира, а как христианский символ Святого Духа — абсолютно неприемлемый и чужой для меня». У Руста была своя религия. Он верил в «Лагонию». Так называлось всемирное экологическое государство, проект создания которого он собирался передать Горбачёву. Согласно «учению Руста», центр «Лагонии» должен был находиться на территории Афганистана, Непала и Тибета. Это государство должно было со временем охватить весь мир, оно должно было исповедовать единую религию природы, разума, растекающегося по планете и дальше по Вселенной. Никакой цивилизации — городов, техники, нефти. Полное единение с природой, дружба с дикими животными. В идеале со временем единый язык, единые, так сказать, идеалы, воззрения и так далее. То есть все это очень напоминает учение какой-то восточной секты. Чтобы «проникнуться духом мира и согласия», накануне полета в Москву Руст посетил Рейкьявик. Ведь в Исландии незадолго перед тем прошла встреча Михаила Горбачёва — лидера новой России с президентом США Рональдом Рейганом, этих двух конструкторов нового мира. «Но с тех пор прошло не меньше полугода», — напомнили ему. «Да, — ничуть не смутился он, — но дух-то остался. Я хотел напитаться этим духом рейкьявикской встречи».

Отбыв свой недолгий срок, Руст, вернувшись домой, не раз становился героем громких скандалов. Однажды напал с ножом на медсестру психиатрической клиники, которая отказалась его поцеловать. В результате провел 15 месяцев в тюрьме. Но и это его не образумило. В Гамбурге зашел в большой магазин и похитил свитер — надел его под куртку и хотел выйти. Когда его схватили и предложили ему либо заплатить штраф, либо сесть в тюрьму, он предпочел отсидеть срок. Немецкие власти лишили Руста лицензии пилота. Однако в 2000 году он сумел получить новую лицензию — в Южной Африке, и с тех пор иногда летает на Карибах. Руст обратился в индуизм. Зарабатывал на жизнь игрой в покер, преподавал йогу. Он два раза женился, один раз на польке, один раз на индианке, но оба брака закончились крахом — у него явно не складывались отношения с женским полом. Попытки проявить себя в общественной жизни тоже ни к чему не привели. В 1994 году Матиас вновь побывал в России, надеясь на встречу с Горбачёвым, но тот его не принял. В 2012 году Руст написал книгу о своем полете. Но она не имела успеха. Полет в Москву так и остался самым ярким событием его жизни. В 2007 году, через двадцать лет после полета, Руст объяснил свой поступок следующим образом: «Тогда я был полон надежд. Я верил, что возможно все. Мой полет должен был создать воображаемый мост между Востоком и Западом». А через пять лет объяснил: «Мне тогда было девятнадцать. Мой пыл и мои политические убеждения подсказали мне, что приземление на Красной площади было единственным вариантом для меня… Сейчас я смотрю на произошедшее совершенно по-другому. Я точно не стал бы повторять это и назвал бы свои тогдашние планы нереализуемыми. Это был безответственный поступок».

Неоконченный спор

Ожесточенные споры, связанные с полетом Руста, кипят у нас до сих пор. Так что же за таинственная сила помогла ему совершить дерзкий перелет? Или это было просто фантастическое везение? За эту силу выдают, с одной стороны, западные спецслужбы, а с другой — кого-то уже в Советском Союзе, кому было выгодно, чтобы «сессна» благополучно долетела до Москвы. И многие подробности истории как бы свидетельствуют об этом. Поведение военных, отключенные системы безопасности, отмененные инструкции, мгновенные расправы с военными. Вот еще несколько авторитетных мнений.

Генерал армии Петр Дейнекин, главнокомандующий ВВС РФ в 1991–1997 годах:

— Нет никаких сомнений, что полет Руста был тщательно спланированной провокацией западных спецслужб. И проведена она с согласия и с ведома отдельных лиц из тогдашнего руководства Советского Союза. На мысль о внутреннем предательстве меня наводит тот факт, что сразу после посадки Руста на Красной площади началась невиданная чистка высшего и среднего генералитета. Как будто специально ждали подходящего повода… Сбить «сессну» могли столько раз, сколько было нужно.

Игорь Морозов, полковник КГБ СССР отставке:

— Это была блестящая операция, разработанная западными спецслужбами. Спустя время становится очевидным, что спецслужбы — и это ни для кого уже не является секретом — смогли привлечь к осуществлению грандиозного проекта лиц из ближайшего окружения Михаила Горбачёва, причем они со стопроцентной точностью просчитали реакцию Генерального секретаря ЦК КПСС. А цель была одна — обезглавить Вооруженные силы СССР, значительно ослабить позиции Советского Союза на международной арене.

Полковник Олег Звягинцев, бывший заместитель командира корпуса ПВО:

— Когда начались разборки, я вспомнил, что у нас на севере страны дня три не менялось радиолокационное поле. Обычно оно меняется каждый день. А тут — три дня! Дежурные ПВО засекли Руста мгновенно, как только он пересек границу. Но в отчетах записали: «Стая птиц». И все же, все же…

Понимая нестерпимые обиды военных, все же предоставлю еще слово американскому специалисту по национальной безопасности Вильяму Одома:

— После пролета Руста в Советской Армии были проведены радикальные изменения, сопоставимые с чисткой армии Сталиным, организованной в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Последствия еще больше напоминают события после убийства Кирова в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Как давно известно, Сталин не принимал участия в организации покушения на Кирова, но использовал его для своих целей.

История с авантюристом Рустом — это такой нелепый случай, который сыграл свою роль в трагедии Советского Союза. Руст действительно все мог сделать сам — изучить карту, отточить летное мастерство, установить запасной бак. И даже узнать про низкую высоту полета, на которой не берут радары ПВО, — эти данные были в открытых источниках. Позже выяснилось, что он раньше уже приезжал в Москву как турист и мог изучить маршрут на месте — смотрел, видимо, зарисовывал, шагами измерял расстояния.

В России говорят: смелость города берет. Смелость, а точнее, наглость и фантастическое везение, когда все складывается в его пользу, и позволили ему оказаться на Красной площади.

А что касается таинственной силы, помогавшей Русту внутри великого и могучего Советского Союза…

То, мне представляется, была такая сила. Сила смуты и распада, захватившая все слои советского общества, поразившая и смутившая души и сердца советских людей. В такой ситуации и наступает время проходимцев и авантюристов разного толка. Само время работает на них…

2018

Грозный баловень судьбы, или по законам своего времени

Как-то, в одну из суббот, по многолетней привычке я заглянул в книжный магазин «Москва». В букинистическом отделе, среди множества книг бросился в глаза массивный, густо-коричневый том в тяжеленном, словно бронированном, переплете.

Я узнал его сразу. «Настольная книга следователя», изданная в 1949 году, где среди трех авторитетных членов редколлегии и авторов был Лев Романович Шейнин. В свое время эта книга многому меня, начинающего юриста, научила. Самое поразительное — она и сегодня, по отзывам многих практиков, не потеряла актуальности.

Разумеется, я тут же вспомнил о Шейнине и подумал: без него в те годы такой труд не мог обойтись!

Лев Романович Шейнин был человеком с необычной биографией и удивительной судьбой. А в ту пору он занимал мои мысли еще и потому, что я работал над романом-хроникой о Нюрнбергском процессе, а Шейнин в нем участвовал и даже был втянут в серьезную интригу, которая потом обернулась для него самого весьма печальным продолжением…

Человеком Лев Романович был, конечно, незаурядным. Многое успел сделать, многое пережил. Вот только исповедоваться — ни публично, ни в частных разговорах — никогда не желал: до конца дней своих хранил молчание о делах минувших. Что ж, чем оборачивается блуд словес, Шейнин хорошо представлял, ибо был посвящен в правила игры, существующие в обществе, в котором он жил, и сам неукоснительно их соблюдал. И когда знаменитый актер Василий Борисович Ливанов в шестидесятых годах прошлого столетия, едва прикоснувшись к истории его жизни и будучи поражен услышанным, предложил написать Шейнину мемуары: «Это будет бестселлер!» — тот посмотрел на него так, будто в первый раз видел, и только негромко сказал: «Васечка! Вы что, с ума сошли?!»

Шейнин не считал возможным предать гласности тайны былых времен, даже в ту пору, когда был к небу ближе, чем к земле. Он все равно молчал. Но и пружину молчания время от времени история приводит в движение…

О Льве Романовиче я говорил со многими — коллегами, друзьями, которых было не счесть, просто знакомыми и людьми, которым случайно довелось встретиться с ним на жизненном пути. И что-то из тайн, хранимых этим человеком, становилось более или менее понятным. Пусть не в деталях, а в виде общей картины, весьма разнообразной и поучительной…

На работу в прокуратуру после Гражданской войны его, семнадцатилетнего студента Литературного института, мобилизовали по комсомольской путевке — просто потому, что там некому было работать. И он, пылкий провинциальный юноша, мечтающий о литературной славе в столице, без всякой подготовки становится следователем, получает право арестовывать людей, отдавать их под суд, распоряжаться чужими судьбами. И одновременно сталкивается с самыми темными и грязными сторонами жизни, с пороками и жестокостью, превосходящими порой все фантазии, доступные молодому человеку.

И все это в условиях «обострения классовой борьбы», когда любые собственные промахи и даже проступки ничего не стоит оправдать «классовым чутьем» и «революционным сознанием». В этой ситуации сообразительный, умеющий мыслить и сопоставлять факты Шейнин, скорострельно окончивший юрфак МГУ, становится настоящим профессионалом следствия.

Это замечают и достаточно быстро назначают его следователем по особо важным делам.

Мало того, он не забывает о литературных пристрастиях и начинает публиковать в журналах рассказы, написанные на основе тех конкретных дел, которые он вел. Уже через несколько лет появляется ставшая знаменитой книга «Записки следователя». Было ему тогда 24 года.

А спустя год Шейнин пишет… учебник по криминалистике.

Его жизнь складывается на редкость удачно — карьера, литературная слава. Чего еще желать? Но у каждого времени свои законы. В 1934 году его привлекают для участия в расследовании убийства Кирова. Шейнин становится помощником прокурора СССР Андрея Вышинского, он работает на всех процессах того времени, участвует в разоблачении бесчисленных «врагов народа», руководствуясь порой совсем не теми методами следствия, которые сам описывал в учебнике криминалистики. Это, надо полагать, спасло его от участи многих прокуроров, немалая часть которых в те годы попала под каток репрессий.

Вероятно, именно тогда он понял, что есть вещи, о которых ему лучше не говорить никому и никогда. Тем более что и сам он в 1936 году был арестован. Его подержали недолгое время в лагере на Колыме, а потом оправдали и вернули на службу. Это было суровое назидание, которое он запомнил на всю жизнь.

В 1935 году Шейнин возглавил Следственный отдел прокуратуры Союза ССР и руководил им более двенадцати лет. Он вел тогда жизнь баловня судьбы. Получал награды, выпускал книги, по его пьесам и сценариям ставили спектакли и фильмы… Одновременно, а точнее, первоочередно, по долгу службы он вел и раскрывал громкие уголовные дела, при надобности сажал по указанию свыше, устраивал по ночам допросы с пристрастием.

Жил Шейнин широко и роскошно, сполна пользовался всеми благами, которые ему предоставляли служба в прокуратуре и литературные занятия. Имел машину, великолепную двухэтажную дачу в Серебряном бору, был женат, но это не мешало ему заводить краткосрочные романы с другими женщинами. В общем, ни в чем себе не отказывал.

Его книги издавались огромными тиражами. Я и сам в молодости читал их взахлеб. Правда, наиболее придирчивые сотрудники правоохранительных органов поговаривали о них с иронией. В реальности, мол, все выглядит иначе, факты изменены, сюжеты подогнаны под жесткую схему… Да, это так. Но, во-первых, это все-таки не отчеты о реальных делах и не комментарии к кодексам, а литературные работы. А во-вторых… Сегодня, конечно, трудно поверить в раскаявшихся «воров в законе», которых он описывал. Тех самых, которые в душевном порыве приходят в милицию, чтобы начать новую, честную жизнь. Также трудно представить, всех без исключения, безупречных, кристально честных работников НКВД, думающих только о выполнении поставленных партией и правительством задач. Хотя не понаслышке знаю очень многих сотрудников органов прокуратуры и внутренних дел, которые жертвенно и профессионально отдавались делу и преданно служили родине.

И именно такие работники становились героями многих произведений Шейнина. Поэтому, наверное, рассказы его этим и подкупают и делают их популярными вплоть до сегодняшнего дня. Может быть, дело в том, что они лишены плакатной назидательности, автор не педалирует сугубо идеологические моменты, а вот характеры преступников, сюжетные линии выстроены вполне занимательно, описаны весело и даже благодушно-снисходительно. Такое впечатление, что Шейнин вполне понимает своих героев. Да, жулики, воры, спекулянты, мошенники, но ведь и люди же…

Мне кажется, чувство тревоги и ответственности за дела политические, особенно тридцатых годов, не покидало Шейнина никогда. Люди, знавшие Льва Романовича, чаще всего разделяли эту мою мысль. Большинство из них считали, что Шейнин не был напрямую причастен к фальсификации доказательств, истязаниям и пыткам. Последним, кто мне об этом сказал, был известный художник-карикатурист Борис Ефимович Ефимов, и было это в 2005 году. Я тогда работал над документальным фильмом «Нюрнбергский набат» и встретился с художником, который трудился на процессе. Ефимову было уже 105 лет, но память он сохранил цепкую, многое помнил до мелочей. Мыслил он, когда этого требовала тема разговора, правовыми категориями, что совсем не удивительно: в 1917 году Ефимов поступил на юридический факультет Киевского университета и учился там у солидной профессуры. Говорил, что за четыре года до того, как он поступил на учебу в университет, его окончил Вышинский, с которым ему довелось встречаться в Нюрнберге.

На процессе Борис Ефимович общался со многими прокурорами, судьями, следователями, даже с контрразведчиками, но по возвращении в Москву близкие отношения сохранил только с Шейниным, который участвовал в Суде народов в качестве помощника Главного обвинителя от СССР Р. А. Руденко.

Ефимов называл Шейнина «весельчаком», «балагуром» и «душой компании». Утверждал, что они дружили. Шейнин был для него «просто Левчик», а он для Шейнина — «Боря». Рассказывал, что Лев Романович хорошо запомнился ему не только как остроумный, легкий и общительный человек, но и как настоящий профессионал:

«Помню, выступает Шейнин на процессе по разделу об ограблении музеев и вывозе фашистами из СССР в Германию произведений искусства, а Геринг, который, как известно, сам всем этим заправлял, сидит на скамье подсудимых и нервничает. Снимает наушники, потом опять их надевает. Потом бросает их перед собой.

Наконец не выдерживает и раздраженно говорит Шейнину:

— Господин обвинитель, а вам не кажется, что вы здесь всех вводите в заблуждение, поскольку пользуетесь фальшивыми доказательствами?

Лев Романович тут же отбрил „наци № 2“:

— А не кажется ли господину Герингу, что он уже не рейхсмаршал, которому позволено перебивать кого угодно, а просто обыкновенный преступник, который должен отвечать за свои преступления?

Тогда в Нюрнберге острая, молниеносная реакция со стороны Шейнина на реплику Геринга имела большой резонанс».

Кстати, о литературных трудах Шейнина Ефимов отозвался спокойно: «У него были литературные способности. А профессия давала ему материал и возможности».

Встреча с Ефимовым, его воспоминания о Нюрнбергском процессе заставили меня задуматься над одним из эпизодов в жизни Шейнина того времени.

Изучая материалы уголовного дела, возбужденного в 1951 году в отношении Шейнина, я наткнулся на допрос, в ходе которого он, уже будучи арестованным органами МГБ, утверждал, что одной из причин его ареста стал конфликт с руководителем бригады Главного управления «Смерш» полковником М. Г. Лихачевым в Нюрнберге.

Вот такие были в те времена сюжеты…

И это еще не все! Потом мне удалось установить, что материал о «мягкотелой соглашательской линии поведения нашей делегации в Нюрнберге» Сталину направил Берия. А Сталин дал поручение разобраться Молотову.

Об этом мне стало известно в 2008 году от нашего посла в Швейцарии Игоря Борисовича Братчикова, который работал и долгое время поддерживал дружеские отношения с известным советским дипломатом Владимиром Семеновичем Семеновым. В одной из бесед Семенов ему рассказал, что в 1946 году, когда он был политсоветником главноначальствующего СВАГД (Советская военная администрация в Германии), ему в Берлин позвонил Молотов и дал поручение съездить в Нюрнберг, посмотреть, как идут дела на процессе, и доложить о работе советской делегации.

Семенов спросил: «Будут ли какие-либо установки?» И получил ответ: «Нет, не будут».

Приехав в Нюрнберг, Владимир Семенович собрал совещание и выслушал доклады наших сотрудников, работавших на Трибунале. Затем он был на самом процессе, присутствовал на допросах Кальтенбруннера, Йодля, Розенберга и других. Спустя несколько дней он снова собрал совещание. Сказал, что доложит в Москву, что работают советские представители хорошо, умело отстаивают утвержденную линию, а так как он не специалист в юриспруденции, то делать ему здесь нечего, и он попросит разрешения вернуться в Восточную Германию, где ему необходимо лично контролировать ход земельной реформы.

Написав соответствующую шифротелеграмму и получив согласие Молотова, Семенов вернулся в Берлин.

А спустя примерно лет двадцать он встретил в санатории «Барвиха» тогдашнего председателя Верховного суда СССР Л. Н. Смирнова, также принимавшего участие в работе Нюрнбергского трибунала. Смирнов искренне поблагодарил дипломата за то, что четверть века назад тот спас его и некоторых других советских участников процесса от вероятных репрессий.

Семенов на это честно сказал: «Если бы Молотов сообщил мне о „сигналах“ Берии, то не исключаю, что по законам того времени „что-нибудь“ я бы в Нюрнберге нашел».

Вот так делались в то время большие государственные дела. Впрочем, разве только в то время?

Из Нюрнберга Шейнин возвращается триумфатором. Работа на высоком посту в прокуратуре, плодотворная литературная деятельность, Сталинская премия за фильм «Встреча на Эльбе»… Разве не слава?

Он не отказывал себе ни в чем. Один из приятелей сказал как-то, что Шейнин вел распутный образ жизни и делал это с таким цинизмом, что все выглядело как «домашний публичный дом». Шейнин отрезал: «Я сожительствовал с рядом женщин, но в публичный дом свою квартиру не превращал!»

В то время Шейнин работал над «Настольной книгой следователя», с которой начался наш рассказ. Книгой, по которой училось профессионализму не одно поколение следственных работников. Лев Романович активно писал, сотрудничал со многими литераторами. В этой связи вспоминается одна послевоенная стихотворная байка, популярная среди московских интеллектуалов: «На берегах литературы / Пасутся мирно братья Туры, / И с ними заводя амуры, / Лев Шейнин из прокуратуры».

Однако среди всего этого благополучия жизнь вдруг закрутила сюжет, который даже он, мастер драматургических ходов, не мог предусмотреть. Его нюрнбергский знакомый Лихачев становится заместителем начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР и начинает заниматься делом Еврейского антифашистского комитета, готовясь привлечь к ответственности как можно больше людей и намечая возможные жертвы.

В 1949 году, как раз когда «Настольная книга следователя» вышла в свет, Шейнина неожиданно освободили от должности, не объяснив причин. Сказали, что назначат директором Института криминалистики, но… Не назначили. Знак был, что и говорить, плохой. Шейнин сидел дома, писал рассказы, пьесы, сценарии. Выжидал, особенно не высвечивался, но при случае всегда зондировал почву, пытаясь понять, что его ждет. Он, конечно, догадывался, что освобождением от должности дело не закончится. На одной из вечеринок подвыпивший сотрудник органов сболтнул: «Эх, Лёва, Лёва, старый уголовник!.. Умная у тебя башка, а все же мы за тебя взялись…»

Кое-кто из его знакомых по писательскому цеху получил рекомендацию держаться подальше от Шейнина, так как его «выгнали» из прокуратуры по настоянию органов безопасности, а скоро вообще «возьмут». Разумеется, и это дошло до Шейнина…

Через несколько лет он объяснит такой неожиданный поворот в своей судьбе одним лишь словом: «Михоэлс…»

В 1948 году, накануне увольнения, Шейнин был командирован в Минск для проведения расследования по делу о загадочной гибели знаменитого артиста Соломона Михоэлса. По основной версии, его сбил грузовик. Но Шейнин стал разрабатывать и другие версии. Вскоре его отстранили от дела и уволили.

Но дело было не только в Михоэлсе. Тогда уже усиленно раскручивался так называемый «еврейский вопрос». Нужны были «заговорщики», которые могли сойти за организаторов заговора. И это еще не все. Шейнин был для Лихачева находкой. Прокурорский работник, литератор, имевший обширные связи, особенно в еврейской среде, как нельзя лучше подходил на главную роль заговорщика. К тому же было известно, что Шейнин, осторожный и хитрый, обладавший удивительной изворотливостью, был патологически боязлив. Многие его знакомые знали, что он боялся допросов с пристрастием и признавался, что не выдержит их.

После истории с Михоэлсом никто из высокопоставленных знакомых не мог его защитить.

Шейнина арестовали 19 октября 1951 года. Прокуратура даже не пыталась вступиться за своего бывшего сотрудника, как-никак отдавшего следственной работе более 27 лет жизни. Надо сказать, маховик был запущен с такой силой, что все попытки были бы бесполезны — летели головы и поважнее. Поначалу Шейнин связывал свой арест с происками главы МГБ Абакумова. Когда в январе 1949 года сгорела дача Ворошилова, Шейнин со своей командой занимался расследованием. Была установлена халатность органов госбезопасности, охранявших объект, виновные отданы под суд. После этого, встретившись с Шейниным, Абакумов обронил: «Все ищешь недостатки в моем хозяйстве, роешься. Ну, старайся, старайся».

Однако, думается, такая версия случившегося была притянута за уши. Ведь к этому времени Абакумов сам уже сидел в тюрьме и терпел пытки. Его даже одно время поместили в тесный холодный карцер без окон, без притока свежего воздуха, держали на хлебе и воде, включая беспрерывно холодильную установку. Описывая эти зверства в письме на имя Берии и Маленкова, Абакумов просил их только об одном: передать его дело в целях объективного расследования в прокуратуру СССР.

В рамках дела, возбужденного против Абакумова, был арестован коллега Шейнина — прокурор отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности прокуратуры СССР Дорон. Путем применения к нему незаконных методов ведения следствия от него добились показаний в отношении руководящих работников прокуратуры. Сослуживцы Дорона мне рассказывали, что, когда после смерти Сталина он был освобожден из-под стражи, он признался, что били его «с оттяжкой» металлической пряжкой по обнаженным ягодицам, приговаривая: «Вот тебе материальное право, а вот тебе процессуальное право».

В те годы, опять же по словам бывших сослуживцев Дорона, якобы проводилась операция под кодовым названием «Пушкинская, 15-а» (место нахождения прокуратуры СССР). По их версии, после еще нескольких арестов сотрудников прокуратуры дела Дорона и Шейнина должны были объединить в одно производство. В постановлении на арест Шейнина указывалось: «…изобличается в том, что, будучи антисоветски настроен, проводил подрывную работу против ВКП(б) и Советского государства. Как установлено показаниями разоблаченных особо опасных государственных преступников, Шейнин находился с ними во вражеской связи и как сообщник совершил преступления, направленные против партии и Советского правительства».

Борис Ефимов во время нашего разговора вспомнил, что в те дни арест Шейнина многие восприняли вполне философски: «Встретил на улице известного поэта, а он говорит: „А знаешь, Боря, этого толстяка Шейнина посадили. Говорят, упал в обморок, когда за ним пришли. Там теперь, поди, похудеет“. — „Да ты что? — остолбенел я. — Да он же сам всех сажает!“ — „Ну и что? Сажал, сажал и досажался“». Наверное, в этом «досажался» была доля истины. Здесь выразилось и отношение столичной культурной богемы к двойной жизни Шейнина.

Трудно представить в кабинетах Лубянки этого веселого жуира, который в своих рассказах писал о том, что презумпция невиновности выше всего, и считался чуть ли не автором «ставки на доверие» — особой формы установления контакта с допрашиваемым, а сам очень любил во время работы в следственном отделе «ночные бдения», то есть допросы ночью, когда арестантам по нескольку суток не дают спать.

Почему-то дело Шейнина тянулось два года, хотя другие, куда более сложные и запутанные, заканчивались значительно быстрее. Видимо, потому, что «умная голова» умела тянуть время. Будучи профессионалом, Шейнин тонко чувствовал, чего от него хотят, высчитывал, что можно сказать, а чего нельзя, пытался угадать по течению допросов, как меняется политика на самом верху. Допросы следовали за допросами, иногда перемежались очными ставками, дело пухло и к концу уже насчитывало семь огромных томов.

Делом занимались в разное время семь старших следователей Следственной части по особо важным делам МГБ СССР. Шейнина допрашивали не менее двухсот пятидесяти раз, большей частью ночью, а точнее, допросы начинались около десяти часов вечера и заканчивались далеко за полночь. Более года его держа ли в одиночке, часто в наказание «за провинности» лишали прогулок, книг, передач, а во время допросов шантажировали, оскорбляли, грозили побоями. Однажды его даже заковали в наручники и не снимали их в течение шести дней. Все это довело Шейнина до такого состояния, что к концу следствия, по его собственному признанию, запас «нравственных и физических сил был исчерпан». Были периоды, когда силы окончательно покидали его, и он ощущал холодное дыхание смерти, слышал, как в ночной тишине она читает ему приговор…

Протоколы допросов Шейнина я внимательно изучал. Что и говорить, это было тяжелое занятие… В первый год ведения дела следователи усиленно раскручивали так называемый «еврейский заговор». На этом этапе Шейнин давал показания охотно и подробно, выдавал всех и вся. Он говорил о своих «националистических» беседах с самыми известными деятелями советской культуры и искусства. «Закладывал» Шейнин и своих бывших сослуживцев по прокуратуре. Кстати, Бориса Ефимова он тоже присовокупил к числу заговорщиков, о чем я старому художнику во время нашего разговора с ним говорить не стал.

Шейнин с готовностью поведал о своих «националистических» беседах с Ильей Эренбургом, братьями Тур, Штейном, Кроном, Роммом, Рыбаком и многими другими известными деятелями культуры. Вот только один отрывок из его показаний об Эренбурге: «Эренбург — это человек, который повлиял, может быть, в решающей степени, на формирование у меня националистических взглядов. Эренбург говорил, что в СССР миазмы антисемитизма дают обильные всходы и что партийные и советские органы не только не ведут с этим должную борьбу, но, напротив, в ряде случаев сами насаждают антисемитизм…»

Следователи, видя его готовность, требовали показаний на Утесова, Блантера, Дунаевского и даже на Вышинского, руководившего знаменитыми процессами 1930-х годов. В своем письме на имя министра госбезопасности С. Игнатьева Шейнин потом писал: «Следователь пошел по линии тенденциозного подбора всяческих, зачастую просто нелепых данных, большая часть которых была состряпана в период ежовщины, когда на меня враги народа… завели разработку, стремясь меня посадить, как наиболее близкого человека А. Я. Вышинского, за которым они охотились». И в другом письме, уже на имя Берии: «Вымогали также от меня показания на Вышинского».

На Вышинского Шейнин показаний не дал, но вот своих сослуживцев не пожалел. Так, на вопрос следователя: «Вы все рассказали о своей вражеской работе против Советского государства?» — последовал ответ: «Нет, не все. Мне нужно еще дополнить свои показания в отношении преступной связи с работниками Прокуратуры СССР Альтшуллером и Рагинским». Называл он и многих других лиц, например прокурора Дорона, профессоров Швейцера, Шифмана, Трайнина…

Причем «шил» Шейнин к заговорам даже тех, о ком его и не спрашивали. Такой была его тактика: всячески демонстрировать готовность сотрудничать со следствием. А стратегия была одна — выжить, избежать пыток. Ради этого он готов был выложить любые подробности из личной жизни своих знакомых, включая самые интимные. Рассказывая об одной женщине, помощнике прокурора, Шейнин описал, какие предметы женского туалета оставались в кабинете после ее визита к начальнику.

Через какое-то время «еврейский вопрос» стал терять актуальность, и следователи принялись усиленно превращать Шейнина в шпиона. Пошли вопросы о связях с заграницей. Однако здесь Шейнин держался стойко. Он начисто отрицал свою вину в шпионаже или измене Родине.

Вот, например, отрывок из протокола допроса от 7 февраля 1953 года:

«Вопрос: Материалами дела установлено, что вы проводили враждебную работу против советского народа по заданию представителя иностранного государства. Признаете это?

Ответ: С представителями иностранных государств я не был связан и заданий по проведению вражеской работы из-за кордона я не получал.

Вопрос: Ваше заявление лживое. Имеющиеся в распоряжении следствия факты полностью изобличают вас в связи с заграницей. Прекратите уклоняться от правды.

Ответ: Еще раз заявляю следствию, что я агентом иностранной разведки не был».

Одновременно он писал заявления на имя первых лиц государства. Вот такие:

«У меня нет чувства обиды за свой арест, несмотря на перенесенные физические и нравственные страдания. Скажу больше: тюрьма помогла мне многое осознать и переоценить. И если мне вернут свободу, этот процесс нравственного очищения и глубокого самоанализа даст мне как писателю очень многое. Слишком легко мне раньше удавалась жизнь».

Что тут скажешь? После смерти Сталина, когда многие дела стали прекращаться, Шейнина держали в тюрьме еще более восьми месяцев. Он не мог не видеть, как меняется ситуация, а узнав, что его личный враг Лихачев арестован, резко изменил свои показания: многое из того, о чем говорил, стал отрицать. Кстати, Лихачев в декабре 1954 года будет осужден и расстрелян.

Баловень судьбы, Шейнин, понимая, что перемены наступили, писал многостраничные заявления: «Я „признавал“ факты, в которых нет состава преступления, что всегда могу доказать. Следователей же в тот период интересовали не факты, а сенсационные „шапки“ и формулировки. Чтобы сохранить жизнь и дожить до объективного рассмотрения дела, я подписывал эти бредовые формулировки, сомнительность которых очевидна… Я бы не перенес избиений».

Двадцать первого ноября 1953 года дело Шейнина было прекращено, его освободили. И он этому очень радовался. Радовался еще и тому, что далекое эхо невозвратных лет уже отголосило над его головой и над его угрюмой страной.

Как-то Лев Романович зашел в Верховный суд СССР. Председатель Верховного суда Анатолий Антонович Волин рассказывал, что, увидев его в коридоре, пригласил к себе в кабинет. Спросил: «Ну что, тебе там крепко досталось?» — «Да нет», — спокойно ответил Шейнин. — «Говорили, что ты признался еще в машине, когда тебя везли на Лубянку после ареста». — «Нет, все было не так». — «Но ты же признавался?» — «Я действительно что-то такое признавал, я боялся избиения», — коротко ответил Шейнин и сменил тему.

«Было очевидно, что он ничего не хочет рассказывать, — сказал мне во время одной из бесед Волин, когда вспоминал об этой встрече. — „Умная голова“ посчитала, что так будет лучше. А вообще-то он был по характеру нестойкий…»

Была у Шейнина памятная встреча и в родной прокуратуре, где ему и его коллеге Дорону вернули партийные билеты, хранившиеся там после ареста. Это было единственное, что можно было тогда сделать. Как сказал Генеральный прокурор СССР Г. Н. Сафонов, снятый в то время с работы за то, что не обеспечил надлежащего надзора за исполнением законов в органах МГБ, «где начинался порог МГБ, там заканчивался прокурорский надзор».

Впрочем, и сам Шейнин знал это не хуже. Он знал систему, в которой прошла его жизнь, которой он служил в меру своих сил, и потому никогда и ничего не любил вспоминать из прошлого — ни политических процессов, ни собственного ареста, ни бесчисленных допросов. Ведь многие тайны, в которые он был посвящен, были не только тайнами времени и системы, но и его собственными, глубоко личными тайнами.

В последние годы жизни Шейнин работал заместителем главного редактора журнала «Знамя», затем редактором на киностудии «Мосфильм», принимал активное участие в создании знаменитого сериала «Следствие ведут знатоки».

По его сценариям в это время были сняты фильмы «Ночной патруль», «Цепная реакция», «Игра без правил», поставлена пьеса «Тяжкое обвинение», завершена трилогия «Военная тайна».

В моей библиотеке хранится не совсем обычная книга Шейнина — «Записки следователя». Не совсем обычна она тем, что дарственная надпись автора сделана не мне, а Марку Юрьевичу Рагинскому, который в 1945–1946 годах в том же качестве, что и Шейнин, участвовал в Нюрнбергском процессе. Они дружили и работали вместе в прокуратуре СССР с 1934 года. А подарил мне эту книгу и «Настольную книгу следователя» уже после кончины Рагинского его сын — Дантон Маркович, вместе с некоторыми фотографиями отца и документами, касающимися Нюрнбергского процесса.

Когда был жив Марк Юрьевич, в самый разгар перестройки, в 1987 году, он сказал мне:

«Понимаете, Александр Григорьевич, объяснить в новой жизни, при новой власти то, что творилось тогда, невозможно. Никто не поймет. И Лев Романович это хорошо знал. Да и потом, скажем откровенно, воспоминания о прошлых делах могут преподнести самые неожиданные сюрпризы, особенно тем, кто принимается их ворошить. Я не раз на эту тему разговаривал с Шейниным, и он мне говорил, что не собирается ни с кем сводить счеты. Просто хочет жить в свое удовольствие, насколько позволят ему годы и здоровье. И вы знаете, он до конца дней оставался очень интересным, жизнелюбивым человеком, говорил, что получает удовольствие от творческой работы. Правда, он всегда немного хандрил и за полгода до смерти подписал мне эту книгу».

И Марк Юрьевич протянул мне эту самую книгу, которую я упоминал раньше — «Записки следователя»: «Прочтите. Вы видите, он здесь уже говорит в прошедшем времени и будто бы подводит некий итог. А итог — это, простите, ведь почти всегда некий конец!»

Я открыл книгу. Твердым, уверенным почерком на титуле было написано: «Дорогой Марк! Мы рядом прошли долгую и сложную жизнь. На старости уже нет времени менять друзей, и к тому же лучше старых не найдешь… Прими эту книгу как выражение этой идеи и неизменной любви к тебе и Иде. 6/IX 66. Ваш Лёва».

Действительно, Марк Юрьевич был прав: Шейнин с его интуицией чувствовал, что он находится на зыбком рубеже и для него уже пробил час прощаний и итогов. Через шесть месяцев и пять дней — 11 мая 1967 года — Льва Романовича не стало. Он ушел в мир иной после обширного инфаркта, хотя считал, что сердце у него абсолютно здоровое, и всегда боялся умереть от рака.

Льва Романовича Шейнина нет в этом мире более полувека, и мало кто сейчас вспоминает о его былых делах и пережитых страданиях, а вот книги его издаются и с интересом читаются. И имя его у абсолютного большинства поклонников ассоциируется исключительно с творческой деятельностью. С той деятельностью, которая, по признанию самого Шейнина, лечила ему душу и помогала жить.

«Только в творчестве, — говорил выдающийся русский юрист и писатель Анатолий Фёдорович Кони, — есть радость. Все остальное прах и суета». И ведь прав был…

2013

Враг народа товарищ Сталин

«Что касается фамилии, я лучше глотку себе перережу, чем изменю! Никогда на это не пойду, и говорить со мной об этом нет смысла. Сажали Сталина, судили Сталина, высылали Сталина, а теперь для их удобства менять… Нет! Каким родился, таким и сдохну!»

Василий Сталин написал это в письме к своей тете Анне Сергеевне. Написал в апреле 1961 года, в дни, когда страна ликовала после полета в космос Юрия Гагарина. Летчик Гагарин стал любимцем планеты, символом новой эры в жизни человечества, а летчик Василий Сталин был этапирован в эти дни в Казань. Там ему выделили однокомнатную квартиру в доме № 105 по улице, которая через некоторое время стала называться именем первого в мире космонавта. Паспорта у Василия Сталина тогда не было, полгода он жил по справке об освобождении из заключения. На все предложения поменять фамилию следовал решительный отказ: не хочу быть Джугашвили, хочу быть Сталиным!

Что было в этом отказе — упрямство, гордость, признаки психического расстройства или наивная надежда на чудо, на то, что перемены возможны? Кто ж знает… Только все-таки новый паспорт на фамилию Джугашвили он получит. Чуть позже.

Итак, 5 марта 1953 года скончался товарищ Сталин. Страна застыла в ожидании — что-то будет? А среди его соратников и сподвижников началась схватка за власть. Впрочем, не за власть, за жизнь, потому что ясно было — проигравшим пощады не будет.

В этой ситуации тягостного ожидания сын покойного вождя был никому не нужен. Он только мешал всем. Причем он и сам прекрасно сознавал это. Его сводный брат Артем Сергеев потом рассказывал, как Василий за несколько дней до смерти отца, достав пистолет, сказал:

«У меня два выхода… Или это. — И он поднес пистолет к виску… — Или это, — и указал на налитый до краев стакан. — Я живу, пока живет мой отец. Едва он закроет глаза, и на следующий день Берия, Маленков с Хрущёвым, да и Булганин порвут меня на части. Думаешь, легко жить под топором?»

Что ж, правила политической игры той поры он знал. Мог ли он избежать своей судьбы? Сложно сказать. Сказать можно было другое — чтобы сохранить себя в его положении, нужно было быть другим человеком.

Уже 26 марта 1953 года генерал Василий Иосифович Сталин был уволен в запас без права ношения военной формы за поступки, дискредитирующие высокое звание военнослужащего. 28 апреля он был арестован и по распоряжению Маленкова два года сидел в следственной тюрьме на Лубянке без суда и следствия.

Второго сентября 1955 года без всяких адвокатов и прокуроров он был осужден Военной коллегией Верховного Суда СССР к восьми годам исправительно-трудовых лагерей.

Через несколько лет уже совсем в другой жизни он скажет приятелю: «Меня посадили за мой язык. Я не постеснялся при всех напомнить Берии, что он насильник, да и Булганин — большой бабник. Трехкомнатную квартиру в Москве любовнице подарил и обставил ее дорогой мебелью…»

Господи, какая ерунда! Бабы, мебель… Просто сын Сталина в той обстановке — совершенно не нужный власти человек. Причем молодой — чуть за тридцать. Самого Берию через два месяца после ареста Василия заберут прямо в Кремле, а еще через полгода расстреляют. И он, вчера еще всесильный, наводивший на всех ужас, будет ползать на коленях и умолять: «Только жить!.. Только жить!»

В тюрьме о Василии просто забыли. Не нужен. Лишний. К тому же совершенно не управляем, алкоголик. Вспомнят о нем лишь через пять лет.

Пятого января 1960 года Председатель КГБ СССР Александр Шелепин и Генеральный прокурор СССР Роман Руденко направляют в ЦК КПСС записку следующего содержания:

«Совершенно секретно

Второго сентября 1955 года Военной коллегией Верховного Суда СССР осужден к восьми годам лишения свободы Сталин Василий Иосифович за злоупотребления служебным положением и антисоветскую агитацию… Сталин В. И. признан виновным в том, что, будучи командующим ВВС Московского военного округа с января 1948 по август 1952 года, преступно халатно относился к исполнению служебных обязанностей, систематически пьянствовал, злоупотреблял своим служебным положением, разбазаривал государственные средства и материальные ценности.

Кроме того, Военная коллегия в приговоре указала, что он проявлял недовольство проводимыми партией и правительством мероприятиями по реорганизации государственного аппарата, изданием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года „Об амнистии“ и высказывал намерения сделать иностранным корреспондентам заявление, направленное на дискредитацию руководителей партии и правительства.

Сталин В. И. содержится в заключении шесть лет восемь месяцев. За этот период времени администрацией мест лишения свободы характеризуется положительно.

В настоящее время он имеет ряд серьезных заболеваний (заболевания сердца, желудка, сосудов ног и другие недуги).

Учитывая вышеизложенное, просим ЦК КПСС рассмотреть следующие предложения:

применить к Сталину В. И. частную амнистию, освободить его от дальнейшего отбывания наказания и снять судимость; поручить Моссовету предоставить Сталину В. И. в г. Москве трехкомнатную квартиру; поручить Министерству обороны СССР назначить Сталину пенсию в соответствии с законом, предоставить ему путевку в санаторий сроком на три месяца и возвратить изъятое при аресте лично принадлежащее ему имущество; выдать Сталину В. И. тридцать тысяч рублей в качестве единовременного пособия…»

Ну что ж, по тем временам вполне по-человечески… Всем понятно, что пьянство и злоупотребление служебным положением, конечно, были. Просто потому, что молодой еще человек мог делать, что заблагорассудится, а противостоять ему никто не мог. Что же касается антисоветской агитации и заявлений иностранным корреспондентам, то это, разумеется, чепуха.

В 1960 году Василий Сталин вышел на свободу. Что сделала с ним тюрьма? Во что превратила? Как он собирался жить?

Девятого января Василий Сталин из Владимирского централа был под конвоем доставлен в Кремль, где в течение получаса его принимал сам Хрущёв, новый хозяин государства, вокруг которого уже вздымаются волны нового культа личности.

Вот что об этом рассказывает бывший начальник Следственного отдела КГБ генерал-лейтенант юстиции Н. Чистяков:

«Меня вызвал Шелепин и стал советоваться со мной как с юристом: можно ли освободить Василия Сталина? Я говорю: „Можно! Он отбыл уже больше половины срока. Никаких замечаний нет, тюремного режима не нарушал“. После этого состоялась наша встреча с Василием Сталиным в Лефортово в следственном изоляторе. С ним встречались генеральный прокурор Руденко, Шелепин и я. Весь разговор сводился к тому, что он просил освободить его из заключения, заверяя нас в том, что он больше пить не будет.

Надо сказать, что меня поразил его вид. Я увидел его, сорокалетнего генерала, в ужасном состоянии. Реденькие рыжие волосы на голове, маленькая „метелка“ рыжих усов. Изможденное, больное лицо. Он был в тяжелом состоянии. Врач лефортовского изолятора сказал, что он очень болен. У него больная печень, больное сердце, закупорка вен на ногах.

После этой встречи Шелепин говорит мне:

— Отвезите Василия в Кремль. С ним будет разговаривать Хрущёв.

Я повез Василия на машине в Кремль. Охрану не брал. Сказал по дороге, что его будет принимать Хрущёв. Он был очень обрадован. Приехали в Кремль. Прошли в приемную Хрущёва. Я остался в приемной, а Василия увели в кабинет.

Потом Шелепин мне говорил, что Василий в кабинете упал на колени и стал умолять его освободить. Хрущёв был очень растроган. Называл его „милым Васенькой“, спрашивал: „Что с тобой сделали?“ На глазах Хрущёва появились слезы. Василий и ему обещал не пить, вести себя правильно, просил дать ему работу.

Когда мы возвращались, Василий мне говорил, что очень доволен встречей…

Через некоторое время мне было поручено готовить документы для Президиума Верховного Совета СССР о применении к Василию частной амнистии, о его досрочном освобождении из заключения. Вскоре он был освобожден».

Для «милого Васеньки» сделали все, что можно. Если в 1953 году он был уволен в запас без права ношения военной формы, то теперь же задним числом министр обороны «уволил» его по болезни. Это означало, что теперь Василий имеет право носить генеральскую форму и получать повышенную пенсию. Власть, кажется, хочет сделать все, чтобы он мог пожить нормально.

После Хрущёва уже председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ворошилов принял Василия Сталина у себя в рабочем кабинете и побеседовал с ним, как говорится, «за жизнь». Помощники Ворошилова вели протокольную запись этой беседы:

«— Ну, рассказывай, Василий, как дела, как ты живешь?

— Плохо, Климент Ефремович, работать надо, прошу помочь, иначе без работы пропаду.

— Я тебя знаю со дня, когда ты появился на свет, приходилось нянчить тебя. И я желаю тебе только добра. Но сейчас буду говорить тебе неприятные, плохие вещи.

— Слушаю.

— Конечно, тебе дадут работу, однако прежде всего ты должен стать другим человеком. Ты еще молодой, а вон какая у тебя лысина, у отца твоего не было, хотя он дожил до семидесяти четырех лет. Все это потому, что ты ведешь слишком бурную жизнь, живешь не так, как нужно. То, что с тобой произошло, не должно больше повторяться. У нас социалистическое государство, мы строим коммунизм, боремся за каждого человека. Ты носишь фамилию великого человека, ты его сын и не должен это забывать. Ради его памяти тебе иначе надо жить. Ты не ожидал этого разговора?

— Ожидал, думал об этом.

— Помнишь, когда твой отец был уже безнадежно болен, а ты ходил пьяный по коридору? Я тебе говорил: брось пить, отбрось всякие нехорошие мысли. А потом ты стал пить еще больше. Как было горько видеть, когда Сталин не раз сожалел, что ты не умеешь себя вести. Сейчас вопрос так стоит: или тебя надо лечить, если ты не в состоянии сам начать новую жизнь, или ты соберешь свои моральные силы, возьмешь себя в руки и будешь вести себя как следует.

— Я вас понимаю, Климент Ефремович. Вы во всем правы. Полностью с вами согласен, мне надо исправляться, но для этого надо работать.

— Это не проблема. Работу дадут. Но надо понимать, что ты находишься до некоторой степени на особом положении. Я бы на твоем месте изменил фамилию. Прямо тебе скажу. К тебе всякая сволочь лезет. Недавно ты отдыхал с дочерью в Кисловодске, и как ты там себя вел? Безобразно. Об этом нам все известно, и мы не имеем права об этом не знать.

— Я понимаю.

— К тебе потянулась всякая дрянь. Ты мог бы занять себя чем-нибудь полезным, читал бы хоть книги, писал бы что-нибудь… А ты вместо отдыха устраиваешь встречи со всякими сомнительными людьми, подхалимы тебя восхваляют. Имей в виду, эта братва тебя толкнет в какую-нибудь яму. Почему эти люди не помогут тебе встать на правильную дорогу? Вот у нас есть письмо, написанное на имя Н. С. Хрущёва. Он сказал: „Будет у тебя Василий — прочитай ему“.

(Ворошилов читает письмо полковника запаса Тимофеева на имя Хрущёва о поведении В. И. Сталина в кисловодском санатории Министерства обороны.)

Во время чтения, там, где в письме говорится, что В. И. Сталин пьянствует и устраивает у себя в „люксе“ оргии, В. Сталин говорит: „Тимофеев сволочь, подлец он. Такие люди и хорошее могут изобразить плохим“.

— Я не согласен, что Тимофеев сволочь. Он член партии с тысяча девятьсот четырнадцатого года. Ему жаль тебя, и он хочет помочь. Понятно, тебе это не нравится, а он говорит то, что было. Ты продолжаешь пить. От тебя и сейчас пахнет водкой. Я в своей жизни насмотрелся на алкоголиков и знаю, что это такое. Если ты подвержен этому пороку, ты лишен объективности. Поэтому ты должен понять, что Тимофееву жаль тебя.

— Он писатель, книги пишет.

— Значит, он тебя лучше видит, чем другие.

— Он дал мне свою рукопись на рецензию, я прочитал и сказал, что книга дерьмо.

— Ты и обозлен на него. Но дело не в этом, надо вести себя как полагается.

— Я прошу, дайте мне работу.

— Работу дадут. Не в этом дело. Ты должен перестроить свою жизнь. Надо взять себя в руки и категорически прекратить пить. И это только от тебя зависит. Работу тебе дадут, но ты должен подготовить себя к этой работе, какая бы она ни была. Если ты этого не сделаешь, то тебя может постигнуть прежняя участь. У нас государство, а не лавочка, и нельзя терпеть, когда вокруг тебя околачивается всякая сволочь. Об этом к нам, кроме письма Тимофеева, поступают и другие сообщения.

— Прошу зачитать.

(Ворошилов читает донесение заместителя начальника Главного военно-медицинского управления по политической части генерала Лайок. Во время чтения В. Сталин сначала возмущенно пожимает плечами.)

— Напрасно ты возмущаешься. Люди не могут молчать, когда ты ведешь себя безобразно. Они отвечают за порядок в санатории, а значит, и за твое поведение, и, если хочешь, за твою жизнь.

— Да, я выпивал, но до утра не пропадал, ездил в Минеральные Воды и вернулся в этот же день около полуночи. Я вас понимаю, Климент Ефремович. Знаю ваше доброе ко мне отношение. После смерти отца считаю вас вторым своим отцом.

— Но ты своего отца не слушался. Сколько раз он нам жаловался, когда ты еще учился в школе.

— Людям, которые пишут эти бумажки, делать, видимо, нечего. Пусть правду пишут, а здесь сплошная ложь.

— А что здесь неправда? Ты не отмахивайся. Пишут правду. В тюрьму ты был посажен не так просто, а по делам. Теперь выпущен — надо ценить это. Вести себя как следует. Вот твоя сестра Светлана живет как полагается, и на нее никаких сигналов нет. Она любит тебя. А ты ведешь себя неправильно. Если наберешься сил, энергии, то можешь исправиться.

— Спасибо, Климент Ефремович.

— Ты не согласен, вижу?

— Нет, почему же? Но такие слова, конечно, не радуют.

— Дочь Надя, находившаяся с тобой в санатории, — от какой жены?

— От Галины — первой жены.

— Как же тебе не стыдно в присутствии шестнадцатилетней дочери устраивать пьянки? Ты можешь махать руками и возмущаться, но, прочитав эти письма, мы все, члены президиума, им поверили.

— Это и плохо.

— Ты вышел из тюрьмы. Теперь ты на свободе, тебе помогают найти свое место в нашем обществе. Ты должен оценить это по достоинству. Повторяю, ты необъективен к своим поступкам. Ты должен об этом хорошо подумать. Имей в виду, в компании с тобой могут быть и провокаторы, и люди, подосланные нашими врагами.

Сестра твоя ведет себя правильно, хорошо, к ней никто не придерется. Она считает тебя неплохим человеком. Она прямо говорит — во всем виновата проклятая водка. Повторяю, ты неправильно себя ведешь, за тебя душа болит. Наберись сил и возьми себя в руки.

— Спасибо, Климент Ефремович.

— Ты должен твердо заверить, что больше такие безобразия не повторятся. Ты даешь мне слово?

— Что говорить. Надо делать. Я докажу делом.

— Работа будет в зависимости от того, как будешь вести себя дальше. Если по-прежнему, то это не может быть терпимым.

— Первое и главное — надо работать.

— Прежде чем начать работать, надо покончить со всем тем, что тебе мешает жить и работать. Если ты не заверишь нас, что будешь вести себя хорошо, то работы не дадим.

— Хочу просить вас помочь мне встретиться с Никитой Сергеевичем.

— Я обещаю помочь, но Никита Сергеевич сейчас в отъезде.

— Куда он уехал?

— На юг.

— Я бы мог поехать к нему?

— Не следует этого делать. Он недели через три вернется.

— Сегодня я был у Малиновского, министра обороны, просил у него работу, но он сказал, что без Никиты Сергеевича решить этого вопроса не может. Вы разрешите мне, Климент Ефремович, к вам изредка приезжать?

— Не возражаю, если будешь приезжать трезвый.

— Если приеду трезвый — пустите, пьяный — выгоните. Я сейчас одинок, не с кем посоветоваться.

— Какую ты хочешь работу?

— Любую. Тяжело сидеть без дела. Выпрашивать неудобно, какую дадут.

— Если министр обороны не может, придется подождать. Еще раз говорю тебе — немедленно брось водку.

— Не такой уж я отпетый пьяница, больше создали славу. Пойду работать, и все встанет на свое место, исправлюсь.

— И надо, у тебя есть сила воли, исправляйся. А из твоих слов выходит, пока не работаешь, можно выпивать. Возьми себя в руки.

— Будет сделано, Климент Ефремович.

— Как живет сестра? Ты с ней встречаешься?

— Не знаю, я у нее не бываю.

— Почему? Она любит тебя.

— Дочь, которая отказалась от отца, мне не сестра. Я никогда не отказывался и не откажусь от отца. Ничего общего у меня с ней не будет.

— Это неправильно. Она не отказывается от всего хорошего, что сделал отец. Но в последние годы у твоего отца были большие странности, его окружали сволочи вроде Берии. Было же так, когда он спрашивал меня, как мои дела с англичанами, называл же он меня английским шпионом. Тысячи других невинных людей были расстреляны… Это все мерзости Берии, ему поддакивали Маленков и Каганович.

Я лишь потому уцелел, что он знал меня по фронту со времени гражданской войны. Мы жили в Царицыне рядом — он с твоей матерью, тогда невестой, я с Екатериной Давидовной и Петей. Он знал меня по делам. Когда на меня наговаривали мерзость, он гнал ее от себя, зная, что я не способен на это. Но меня могли и убить, как убили многих. Эта сволочь, окружавшая Сталина, определяла многое. Никто не отказывается от хорошего, что сделал твой отец. Но было много и нехорошего. У меня при Иосифе Виссарионовиче не раз дело доходило с Берией и Молотовым чуть ли не до драки. И ты не прав, когда говоришь, что Светлана отказывается от отца. Он любил ее. Но ты не можешь сказать, что отец был во всем прав. Не будем об этом говорить. Светлана очень хороший человек.

— Дай ей бог здоровья, желаю ей добра.

— Мы строим коммунистическое общество, авторитет которого и внутри страны, и за рубежом исключительно велик. И каждый советский человек должен беречь этот авторитет. Ты не просто гражданин, ты сын великого человека вчерашнего дня, да, повторяю, вчерашнего дня. Ты должен быть человеком, который активно работает, идет в ногу со всей страной в нашем обществе. Мы должны бороться за наши идеалы, за нашу страну. А кто вертит хвостом, тот не гражданин.

— А какое ко мне имеет отношение „вертеть хвостом“?

— Ты не вертишь, но почему к тебе лезут подозрительные люди, где гарантия, что они не подосланы врагами, зачем они тебе?

— Ко мне действительно много народа ходит. Вы правы, по лбу не узнаешь, кто хороший, а кто плохой.

— В том-то и дело. Почему эти люди тебе сочувствуют, тебе поддакивают?

— Приходит много народа, во всех не разберешься.

— Среди них есть сволочь и болтуны, и, возможно, связанные с заграничными учреждениями. Твое имя враги могут использовать за рубежом в ущерб интересам нашей страны.

— Я все это понимаю. Но я тут не виноват.

— Гони прочь всех шептунов и включайся в общее дело советского народа.

— Хочу помогать, работать вместе со всеми. Других помыслов у меня нет.

— Я доложу о нашем разговоре ЦК и Никите Сергеевичу.

— А этот Тимофеев, письмо которого вы мне прочитали, ругал Никиту Сергеевича и Аджубея. Я его за это изматерил, и на проекте его книги, которую он дал мне на отзыв, я написал, что это такое дерьмо, которое выпускать нельзя.

— Ты с ним разговаривал?

— Раз пять разговаривал. Он пишет книгу очерков о штурмовиках. Во время одного из разговоров он ругал Аджубея за то, что тот, будучи редактором „Комсомольской правды“, а затем „Известий“, не напечатал два его очерка. Он говорит: не имей сто друзей, а имей Аджубея, зятя Хрущёва… Тимофеев, видимо, считает, что я к Никите Сергеевичу должен плохо относиться, а я, кроме благодарности, к нему ничего не имею. Я был у Никиты Сергеевича, он хорошо меня принял, много сделал для меня, я благодарен ему. И когда кое-кто о нем говорит глупости, я им даю резкий отпор.

— То, что ты говоришь сейчас, подтверждает мои слова. Прекрати встречи с подобными людьми. Ты сболтнешь что-нибудь в пьяном виде, они переврут, добавят, преувеличат, и для тебя это может кончиться большими неприятностями.

— Полностью согласен с вашими словами, Климент Ефремович. Я убежден, что вы меня любите и желаете только добра.

— Люблю и хочу, чтобы ты жил другой, хорошей жизнью. Помирись с сестрой.

— Я постарше ее и первым к ней не пойду. Придет — приму хорошо.

— Ты давно с ней не встречался?

— За семь лет она ко мне ни разу не приехала. Я это ей не прощу.

— Светлана много раз говорила тебе, чтобы не пил.

— Никогда она мне этого не говорила. Она странная, у нее тяжелый характер, но я ее всегда поддерживал. Случись с ней, что случилось со мной, я бы все пороги обил. Не могла приехать, когда я сидел во Владимире, хотя бы на пятнадцать минут… Дети приезжали.

— Вижу, многого ты не понимаешь. Попал ты в свое время в канаву и, если не возьмешь себя в руки, опять соскользнешь с правильной дороги, на которую тебя вывели.

— Я буду отвечать не словами, а делами.

— Не пей с сегодняшнего дня. Дай слово!

— Я врать не умею. Возьмите надо мной шефство, а я вас не подведу.

— Вернется Никита Сергеевич, поговорим с ним, попрошу его принять тебя.

— Пока нет Никиты Сергеевича, может быть, уехать куда-нибудь отдыхать? Он дал мне путевки на четыре месяца, а я использовал только один месяц.

— Я не уполномочен руководить тобой.

— Я вам бесконечно благодарен, дорогой Климент Ефремович, за эту беседу. Мое единственное желание — как можно скорее получить работу».

За этой суконно-услужливой записью помощников Ворошилова со всей очевидностью проступали тайные пружины и смысл разговора. Это старая «сталинская гвардия» разговаривала с непутевым сыном своего бывшего вождя. Увещевала, уговаривала, пугала, намекала… «Ты, Василий, пойми: другие времена — другая жизнь». И этот безнадежно повторяемый призыв «Не пей!» на самом деле означает иное: «Молчи! Не болтай языком! Мало ли что у нас на уме, мы ведь помалкиваем!»

Поведение же сына Сталина — это поведение безнадежного пьяницы во всей красе, со всеми неуклюжими попытками хитрить, уходить от неприятных тем, обещать что угодно, зацикленность на одной теме, в данном случае — «Дайте работу». Какая там работа! Кем он мог работать? Как? Пьяницы всегда врут так — упрямо, безнадежно, хотя всем вокруг все про них уже понятно.

Да, он ничуть не изменился даже за годы в тюрьме. Стоит выпить — и в нем тут же проявляется исковерканный вседозволенностью двадцатипятилетний генерал, перед которым все стоят навытяжку. И в грехи отца он ничуть не верит, и Ворошилов с Хрущёвым для него только предатели, и сестра, отказавшаяся от отца, тоже…

Ворошилов после разговора направил записку Хрущёву:

«Очень прошу ознакомиться с беседой, которая записана почти слово в слово. Василий Сталин вел себя скромно и „немножко испуганно“, как мне показалось, но был вежлив и предупредителен в разговоре. Просит дать ему работу, связывая ее со своим поведением. „Дайте мне работу, и я исправлюсь“, — все время твердил об этом.

Сообщи, пожалуйста, и свое мнение, и предложение по существу. С большим братским приветом, К. Ворошилов».

Хрущёв передал записку Суслову. А уже на следующий день в ЦК КПСС поступила секретная записка Генерального прокурора СССР Руденко и председателя КГБ СССР Шелепина совершенно иного содержания.

«Совершенно секретно

Считаем необходимым доложить ЦК КПСС о следующем: несмотря на даваемые ЦК КПСС заверения, В. Сталин систематически пьянствует, проводит время в кругу лиц с низкими моральными качествами, пьяницами, грубит окружающим, выражается нецензурными словами в присутствии женщин и детей, допускает враждебные разговоры антисоветского порядка и возводит клевету на отдельных руководителей Коммунистической партии и Советского правительства.

Недавно, будучи в нетрезвом состоянии, В. Сталин наехал на машину японского посольства. В результате сидящий в ней сотрудник посольства получил ушиб головы. После столкновения с автомашиной японского посольства он не остановился и с места происшествия скрылся.

В. Сталин вызывался в Комитет госбезопасности и предупреждался о неправильном поведении, однако никакого воздействия эта беседа на него не возымела, и он по-прежнему ведет себя неправильно. Находясь в санатории Министерства обороны в Кисловодске, также систематически пьянствовал, нарушал установленный режим пребывания в санатории, проводил время с сомнительными лицами и вел себя непристойно.

В. Сталин на днях посетил китайское посольство, где якобы, по его словам, оставил письмо на имя Мао Цзедуна. Подробности разговора в посольстве и содержание этого письма нам неизвестны.

По имеющимся у нас данным, В. Сталин намерен пойти в китайское посольство и остаться там. Учитывая все это, КГБ и прокуратура СССР вносят предложение об отмене постановления Президиума Верховного Совета СССР от 11 января 1960 г. и водворении В. Сталина в места лишения свободы для дальнейшего отбытия наказания согласно приговору Военной Коллегии Верховного суда СССР от 2 сентября 1955 г.

Проект постановления ЦК КПСС и постановления Президиума Верховного Совета Союза ССР прилагаются».

Хрущёв, узнав об аварии, устроенной Василием Сталиным, долго матерился, спрашивал: «Что будем делать? Посадить — погибнет. Не посадить — тоже».

А еще через день происходит заседание Президиума ЦК КПСС, на котором рассматривается единственный вопрос — о Василии Сталине. На этом заседании Ворошилова резко критикуют, ему просто устраивают разнос — за то, что согласился на встречу с Василием Сталиным, за неправильное поведение во время разговора, беспринципность и политическую близорукость. Остались только тезисные обрывки состоявшегося обсуждения.

«Т. Суслов. Это антисоветчик, авантюрист. Следует пресечь деятельность В. Сталина. Отменить указ, водворить обратно в заключение. Поведение т. Ворошилова… Не надо было связываться, создается впечатление, что эту мразь вы поддерживаете. Себя держали с ним не как член Президиума ЦК.

Т. Ворошилов. Я принял этого дурачка. То, что прочтено, — подлейшая ложь.

Т. Игнатов. Водворить в тюрьму. Перерождение привело его к измене Родине. В данном случае он к вам пришел как друг. От вас он пошел в китайское посольство.

Т. Мухитдинов. В. Сталин оказался подлой, грязной личностью. Зачем т. Ворошилову надо было его принимать? К чему проявлять о нем такую заботу? Зачем надо ему говорить о себе? Советовали писать — что он может написать? Неправильный ход беседы.

Т. Шверник. Ты напрасно горячишься, неправильно сделал, что связываешься с этим человеком. Непартийное поведение. Изолировать.

Т. Фурцева. Что касается В. Сталина, надо его изолировать. В. Сталин дискредитирует вас и Президиум ЦК. Какой же он вам сын, от вас он пошел в китайское посольство.

Т. Куусинен. В. Сталин — двурушник, антисоветский человек. Вы не в качестве председателя его принимали — тем хуже. Он сумел противопоставить вас партийному руководству. Тон беседы — что вы его поддерживаете — нельзя оставить без осуждения.

Т. Козлов. В. Сталин — предатель Родины, побежал в китайское посольство. Его место в тюрьме. Запись беседы двойственная. Приласкал В. Сталина. После беседы с т. Хрущёвым он никуда не побежал, а после вашей беседы он побежал в китайское посольство. Осудить поведение.

Т. Полянский. Зачем понадобилось принимать… Если личный прием, зачем требовалось стенографировать? Другой повод? Что-то было не так. Зачем жалобы — „я старик, скоро уйду“, заявление „пока я жив, тебя никто не тронет“. Осудить поведение.

Т. Косыгин. В. Сталин — государственный преступник. Изолировать. Неправильно, что принял. Т. Ворошилов неправильно ведет себя, обзывая товарищей. Вот: „Вы — старый человек…“ Зачем это говорить?

Т. Ворошилов. Клянусь, что это выдумки.

Т. Косыгин. Осудить поведение т. Ворошилова.

Т. Ворошилов. Вы осудили поведение мое, что принял В. Сталина, признаю это.

Предложения:

1) отменить постановление в связи с…

2) считать неправильным поведение т. Ворошилова в связи с приемом В. Сталина».

Да, попал товарищ Ворошилов, попал… Судя по репликам, у товарищей была на руках более подробная стенограмма разговора, чем та, что Ворошилов послал Хрущёву. Что, впрочем, неудивительно — его помощники, естественно, работали на КГБ.

Конечно, многим сегодня покажется, что обзывать Василия Сталина «двурушником», «грязной личностью», «предателем» — это уж слишком. Но ведь сегодня мало кто помнит, что это было за время. Именно в том году в центральных газетах Китая была опубликована официальная статья «Да здравствует ленинизм!». В ней резко даже не критиковались, а обвинялись Советский Союз и КПСС за предательство коммунистических идей. Советский Союз был окончательно возведен в статус врага. В пропагандистский обиход китайцев прочно вошел термин «Угроза с Севера». Китайцы не могли простить развенчания Сталина, который в глазах китайского народа воплощал идеалы социализма. По их мнению, разоблачения сталинских преступлений вели к идеологической и психологической деградации народа, которая бы обернулась крахом надежд на возрождение великого Китая.

Так что Советский Союз оказался между двух врагов — между Западом и Китаем. Война с Китаем уже превращалась в реальность, уже говорили, что Китай будет воевать с помощью тактики «людских волн» — миллионы китайцев двинутся на наши границы, одна волна за другой, пока не сметут все… В такой ситуации задергаешься! А тут сын Сталина обращается к китайцам за помощью, пишет письмо Мао!..

И вот еще что тут — ведь сами-то они, сами, самые что ни на есть «сталинские соколы», им выращенные и на вершины власти возведенные. И прекрасно понимают они, что в стране миллионы людей в Сталина по-прежнему верят, а их во главе с дорогим Никитой Сергеевичем считают предателями…

А тут Василий Сталин, пусть уже и жалкий, ничтожный пьяница, но ведь за ним — тень самого… И люди недаром к нему льнут, и китайцы не просто так якшаются!

Но тем не менее по результатам состоявшегося обсуждения Президиум ЦК КПСС принял постановление:

«В связи с преступным антиобщественным поведением В. Сталина отменить постановление Президиума Верховного Совета СССР от 11 января 1960 г. о досрочном освобождении В. Сталина от дальнейшего отбытия наказания и снятия судимости; водворить В. Сталина в места лишения свободы для отбытия наказания согласно приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 сентября 1955 года».

А спустя год, 7 апреля 1961 года, председатель КГБ Шелепин и генеральный прокурор Руденко направляют в ЦК КПСС секретную записку:

«Двадцать восьмого апреля 1961 года подлежит освобождению из тюрьмы в связи с отбытием срока наказания Сталин В. И.

За период пребывания в местах заключения В. И. Сталин не исправился, ведет себя вызывающе, злобно, требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца.

На предложение, сделанное ему о том, чтобы после освобождения из тюрьмы выехать на постоянное жительство в гг. Казань или Куйбышев, В. И. Сталин заявил, что добровольно из Москвы он никуда не поедет.

На предложение о смене фамилии он также категорически отказался и заявил, что если ему не будут созданы соответствующие условия (дача, квартира, пенсия и т. д.), то он „молчать не будет, а станет всем говорить о том, что осудили его в свое время необоснованно и что в отношении его чинится произвол“.

В неоднократных беседах с ним он постоянно подчеркивал, что по выходе из тюрьмы будет добиваться приема у товарища Н. С. Хрущёва и у других членов Президиума ЦК КПСС, а также писать письма и заявления в различные инстанции. При этом он высказал мысль о том, что, возможно, снова обратится в китайское посольство с просьбой отправить его в Китай, где он будет лечиться и работать…»

Ну да, опять работать. Это кем же можно работать в стране, которая готовится к войне с твоей родиной?

«Прокуратура СССР и Комитет госбезопасности убеждены, что В. И. Сталин, выйдя на свободу, будет снова вести себя по-прежнему неправильно.

В связи с этим считаем целесообразным Постановлением Президиума Верховного Совета СССР, в порядке исключения из действующего законодательства, направить В. И. Сталина после отбытия наказания в ссылку сроком на пять лет в г. Казань (в этот город запрещен въезд иностранцам). В случае самовольного выезда из указанного места, согласно закону, он может быть привлечен к уголовной ответственности. В г. Казани предоставить ему отдельную однокомнатную квартиру.

По заключению врачей, состояние здоровья В. И. Сталина плохое, и он нуждается в длительном лечении и пенсионном обеспечении. Как прослужившему в армии более двадцати пяти лет в льготном исчислении В. И. Сталину была назначена пенсия в размере 300 рублей (новыми деньгами). Однако, учитывая, что он своими действиями дискредитировал высокое звание советского генерала, предлагается установить для него по линии Министерства обороны СССР пенсию в размере 150 рублей в месяц.

По улучшении состояния здоровья его можно было бы трудоустроить на одном из авиационных заводов г. Казани.

Считаем также необходимым при выдаче В. И. Сталину паспорта указать другую фамилию.

Проекты Постановлений ЦК КПСС и Президиума Верховного Совета СССР прилагаются».

Письмо А. Н. Шелепина и Р. А. Руденко в ЦК КПСС о В. И. Сталине

Донесение председателя КГБ СССР о кончине В. И. Джугашвили (Сталина)

Собственно, на этом и заканчивается история Василия Иосифовича Сталина, генерала авиации. Меньше чем через год он умер от «острой сердечной недостаточности, в результате резко выраженного атеросклероза на фоне алкогольной интоксикации».

И поскольку за два с половиной месяца до своей кончины, 9 января 1962 года, Василий Иосифович все же поменял фамилию, то хоронили его уже как Джугашвили. И было это в день его рождения — 21 марта. Организовало похороны местное управление КГБ. При выносе тела, по подсчетам чекистов, присутствовали 250–300 человек, «преимущественно женщин и детей, проживающих в рядом расположенных домах».

Последней в папке была копия документа из управления КГБ в Казани. «Справка. Расходы на похороны „Флигера“ составили 426 рублей 05 коп.».

«Флигер» переводится с немецкого на русский как «летчик».

2010

Патриарх и Бубликов

«Мои пути — не ваши пути, и мои мысли — не ваши мысли…»

Второго ноября 1917 года в Москве шли тяжелые бои между захватившими власть в Петербурге большевиками и юнкерами, поддерживавшими Временное правительство. Обстреливают Кремль. Счет убитых идет на сотни.

Группа священников во главе с митрополитом Платоном (Рождественским) направляется в штаб большевиков на Тверской. Они надеются остановить кровопролитие. Платон умоляет прекратить огонь, он даже готов встать на колени перед красными командирами. «Слишком поздно», — таким был ответ.

* * *

Действительно было поздно — революция находилась в стадии, когда остановиться сама уже не может, а остановить можно лишь жесточайшими способами. Но ведь еще три месяца назад, в августе 1917 года, многим верилось, что еще можно спасти страну от развала, в сползание в кровь братоубийственной войны. Потому 12 августа 1917 года в Большом театре и собрались участники Московского государственного совещания: депутаты Думы, лидеры эсеров и меньшевиков, видные генералы и офицеры, крупные промышленники.

Газеты окрестили форум «Земским собором», собравшимся «в годы разрухи и гибели». Еще была вера, что форум-собор может спасти Россию, как это было во времена Смуты ХVII века.

Но, кроме «Земского собора», в эти августовские дни в Москве открывается еще и Поместный собор Русской православной церкви. И с ним тоже были связаны надежды на умиротворение страны.

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 12 августа 1917 г.:

«Первое впечатление сегодняшнего исторического дня, в Москве открывается своего рода „собор лучших русских людей“. Самое неприятное: не ходят трамваи».

Забастовку трамвайщиков организовали большевики, которых не было в Большом театре, потому что за сорок дней до Государственного совещания сторонники Ленина вывели на улицы Петрограда десятки тысяч вооруженных манифестантов. Результат сего действа — сотни раненых, десятки убитых. После попытки захватить власть сторонники Ленина, казалось бы, обречены стать политическим изгоями. Лидеры партии — вне закона, в бегах или под арестом.

После июльских событий у всех на устах было имя военного министра Временного правительства Александра Керенского. Вот он — герой, единственный во Временном правительстве, кто в июльские дни проявил решительность, отдав войскам приказ немедленно подавить восстание большевиков. Публика верила: вот он, новый лидер, способный вывести страну из тупика.

Тридцатишестилетний Керенский становится главой нового коалиционного Временного правительства. Государственное совещание в Москве Керенский планировал превратить в грандиозную пиар-акцию имени себя, он думал сплотить вокруг своей персоны представителей государственных элит. Он и открывал форум. Во время речи зал более шестидесяти раз взрывался аплодисментами. Это был звездный час Керенского.

Может быть, страна спасена? Но в том-то и дело, что за пределами зала слишком многие думали уже иначе…

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 13 августа 1917 г.:

«Речь расцвечена крылатыми фразами, но не окрылила никого. Все равно нам несладко, сегодня жизнь идет тем же манером. На Чистых прудах все равно такое же безобразие, папиросы — рубль десяток, маленькое яблочко — двугривенный штука. И пьяных порядочно».

Положение в стране действительно продолжает ухудшаться. Хаос в деревне, в городах, на фронте. Крестьяне разоряют помещичьи усадьбы, рабочие бастуют. А солдаты не подчиняются приказам и отказываются воевать.

В катастрофических поражениях армии многие уже открыто обвиняют Временное правительство и лично Керенского. Ведь это он был главным вдохновителем летней военной кампании 1917 года. В июне войска Юго-Западного фронта получили приказ идти в наступление на Львов. В результате были уничтожены последние боеспособные части русской армии. Солдаты массово дезертировали. Керенский разъезжал по фронтам, братался с солдатами, заискивал перед ними, пытаясь вернуть им боевой дух цветастыми фразами. Но то, что производило впечатление на экзальтированных столичных барышень, не действовало на солдат в окопах. Там его уже окрестили «главноуговаривающим».

И тут появляется новый спаситель Отечества. За три недели до Государственного совещания, Верховным главнокомандующим русской армии назначен герой войны генерал Лавр Георгиевич Корнилов. Корнилов имел свою точку зрения на происходящее. Первым делом он приказывает немедленно восстановить отмененную смертную казнь на фронте для предателей и дезертиров.

Деятели демократического толка — и Керенский, и его окружение — Корнилову не доверяли политически, считая его монархистом, хотя именно он арестовывал семью царя. Они его просто боялись. И не зря.

Тринадцатого августа 1917 года, на второй день работы Государственного совещания, Корнилов прибывает на Александровский, ныне Белорусский, вокзал. Его в буквальном смысле слова выносят на руках из вагона. «Генерал, спаси Россию!» — вот какими словами встречает его Москва.

Корнилов сначала поехал помолиться Иверской иконе Божьей Матери и только потом направляется в Большой театр. Зал встречает его бурными овациями. Но аплодируют не все. Левые демонстративно отказались приветствовать генерала, в зале началась перебранка и чуть ли не драки.

Корнилов начинает тихим, но твердым голосом читать свой доклад: «С глубокой скорбью я должен открыто заявить, — у меня нет уверенности в том, чтобы Русская армия без колебаний исполнила свой долг перед Родиной».

Смысл его слов прост и ясен: Родина на краю гибели, а мы здесь о чем-то говорим.

Сразу после генерала Корнилова на трибуну поднимается митрополит Платон (Рождественский). Он — единственный представитель Русской православной церкви, которому дали возможность выступить на совещании. Это ему большевистский комиссар скажет через три месяца: «Слишком поздно». Но тогда еще были надежды…

Что же говорит святой отец? «В этом святом городе, где каждый камень говорит о прошлом — седом, религиозном — нашего народа, именно здесь, более чем где-либо, можно и должно помнить о Боге и его помощи…»

Трагические слова, но речь его прогрессивная публика встречает неодобрительным шумом и гамом, многие демонстративно выходят. Слова православного священника абсолютно противоречат господствующим настроениям зала. «Когда я был здесь и в прошлом, и нынешнем заседании, я ни разу не услышал слова „Бог“, даже обмолвкой», — тихо констатирует архиерей.

И действительно Бог, церковь, Евангелие в самосознании тогдашней политической элиты уже не воспринимались как веками объединяющее страну явление. Просто есть некая церковь, и все тут. Толку от нее нет…

Сквозь гвалт публики архиерей пытается донести до политиков, как важно для страны духовное начало: «Без Евангелия и Креста мы жить не будем». Он напомнил залу, что в эти августовские дни в Москве открывается Поместный собор Русской православной церкви, которого ждали целых 200 лет, но гвалт не стихает.

Напомним, что Поместному собору и впрямь предшествовал двухсотлетний синодальный период, когда церковь была, по сути, заложником политической системы.

После смерти патриарха Адриана Петр I запретил выборы нового главы Церкви — боялся, что он сможет препятствовать власти царя.

Двадцать пятого января 1721 года был обнародован царский Манифест об учреждении Святейшего Правительствующего Синода. В опубликованном чуть позже регламенте Духовной коллегии Петр был вполне откровенен насчет причин, заставивших его предпочесть синодальное управление патриаршему: «От соборного правления можно не опасаться Отечеству мятежей и смущения, каковые происходят от единого собственного правителя духовного».

Высшим органом церковного управления стал Святейший Синод. А надзирал за его деятельностью, а фактически руководил всем, назначенный императором чиновник — обер-прокурор. Это была система государственной церковности, которую Петр просто заимствовал у протестантских государств Западной Европы.

После свержения Романовых церковная политика не могла оставаться прежней. «Свободная церковь в свободном государстве» — вот лозунг Временного правительства. На первом заседании при Временном правительстве Святейшего Синода, которое состоялось 4 марта 1917 года, был представлен обер-прокурор князь Владимир Львов. Он предложил революционное решение: вынести царское кресло из зала заседания Синода, как символ порабощения Церкви императором.

После свержения монархии становится ясно: синодальный период в истории православной Церкви окончен. Правда, в отношении того, какие нужны перемены, внутри Церкви единства не было. Но идеи о восстановления патриаршества становились все популярнее.

Однако внутри церкви и в обществе была очень влиятельная и авторитетная партия тех, кто выступал против.

Эту либеральную партию еще называли «профессорской группой». Они исходили из того, что патриарх — это, по сути, тот же самый царь. А это опасно для либерального течения. Только что избавились от самодержавия царского и будем переходить к самодержавию патриаршему?!

У либералов имелась широкая программа реформ. По их мнению, в Церкви должно быть усилено влияние мирян и введены выборы епископов. Обер-прокурор Львов был на стороне либералов. Строптивых архиереев демократ Львов заставляет отказываться от кафедр. А накануне Пасхи 1917 года по-революционному бесцеремонно распускает Синод. Причем заслушивать указ Временного правительства он заставил архиереев, людей весьма почтенных, но не всегда здоровых, стоя.

По отношению к Церкви Временное правительство вело себя вполне по-большевистски. Когда летом 1917 года начались выборы участников Поместного собора, они проходили под мощным давлением церковных либералов. Вопроса о восстановлении патриаршества в повестке дня, собственно, и не было.

В начале августа участники Собора начинают прибывать в Москву. Их размещением занимается митрополит Московский Тихон (Беллавин). Именно он станет председателем Поместного собора.

Церковный съезд должен был открыться 15 августа в Успенском соборе Кремля — там, где уже 200 лет пустовало патриаршее место…

* * *

А в Большом театре в эти дни продолжается Государственное совещание. Один за другим на трибуну поднимаются выступающие. Но никакого согласия между ними по-прежнему нет.

Генерал Каледин, Донской атаман, заявляет: «Все комитеты Советов должны быть упразднены как в армии, так и в тылу. Страну может спасти только твердая власть, находящаяся в опытных, умелых руках лиц, не связанных узко партийными групповыми программами».

Ираклий Церетели, член президиума ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов, витийствует в ответ: «Только революция может спасти страну!» Павел Рябушинский, банкир, подводит итог дебатов: «Россией сегодня управляют мечта, невежество и демагогия».

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 14 августа 1917 г.:

«От пышной речи Керенского не осталось уже никакого впечатления; одно опровергнуто, другое осмеяно, третье обложено недоверием. В контру крылатым словам произнесено множество слов еще крылатее, и получилось то, что впору сказать по-толстовски: „А ен все терпит“, то есть русский человек».

Владелец богатейшего банка страны Алексей Путилов сидит в ложе почетных гостей. Он не выступает, зато уже несколько месяцев финансирует контрреволюционные офицерские общества.

В кулуарах совещания происходит встреча Корнилова с Путиловым, на которой Корнилов откровенно говорит, что он планирует совершить выступление против властей в Петрограде и установить военную диктатуру. Путилов обещает генералу четыре миллиона рублей. Но этих денег явно недостаточно. Другие промышленники и банкиры поддерживать Корнилова не торопятся. Они готовились работать с любой властью, которая победит. Они, увы, патриоты своего кармана, а не патриоты своей страны. И летом 1917 года многие банкиры и промышленники переводят капиталы на Запад, туда, где уже готовится совсем иной план по «спасению» России — интервенция.

Четырнадцатого августа Александр Керенский зачитывает телеграмму, которую ему только что передали: «Беру на себя смелость послать членам великого совещания, заседающего в Москве, сердечные поздравления от народа Соединенных Штатов, выражение уверенности в конечном торжестве идеалов демократии. Президент США Вудро Вильсон».

Участники Совещания поворачиваются к царской ложе Большого театра, где восседают представители иностранных государств и военные представители стран Антанты, и громко кричат «браво». Именно американцы в эти летние месяцы становятся главными политическими спонсорами Временного правительства. Они, безусловно, делают это не из благотворительных соображений. Их интересуют российские ресурсы. Американские инженеры уже прибыли на отдельные участки Транссибирской магистрали и начали составлять планы ее эксплуатации.

Выход России из войны — это страшный сон для Антанты. Потому что тогда рушится Восточный фронт, и вся масса австро-немецких войск переводится на Западный фронт, взятие Парижа немцами становится неизбежным. Американцы формулируют российским деятелям прямо и безапелляционно: «Нет сражений — нет займов». Хотя долги уже были громадными. Все западные затраты аккуратно записывались в национальный долг России, чтобы была гарантия их возвращения после победы над Германией. Долги легли бы тяжкой ношей на плечи многих поколений русских.

В конце июля 1917 года, накануне Государственного совещания, британский посол Бьюкенен приезжает на завтрак в дом министра иностранных дел, богача Михаила Терещенко.

Предмет встречи — новый кредит для закупки британской артиллерии. В ответ Бьюкенен фактически выдвигает ультиматум: наше правительство предоставит вам пушки только в случае, если полную власть в русской армии получит генерал Корнилов. Пусть он любыми средствами восстановит дисциплину на фронте и в тылу, прежде всего — в столице.

Англичане сделали свою ставку — военным диктатором России должен стать Корнилов. Речь шла о создании нового правительства, которое ликвидирует влияние Советов и солдатскую вольницу.

Во главе Российского государства им нужны были люди абсолютно лояльные Антанте.

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 14 августа 1917 г.:

«Прошел мимо Большого театра. Он окружен солдатами: там продолжается Государственное совещание. На площади народа очень мало; или поумнели, или охладели ко всему: к Москве, к революции, к войне».

Пятнадцатого августа 1917 года, в последний день работы Государственного совещания, Керенский, никому ничего не сказав, уходит из Большого театра и направляется в Кремль, где в эти часы открывается Поместный собор Русской православной церкви.

Керенский прибежал на молебен в Московский Кремль чуть ли не тайком, чтобы и там немного помаячить. Как объяснить такое поведение? С одной стороны, он не был уверен, что его либеральные товарищи по коалиции одобрят сей поступок. С другой — авторитет церкви еще не утрачен в людях окончательно, может быть, и на него придется опереться когда-нибудь…

Не дождавшись окончания службы, Керенский исчезает. В этих таинственных метаниях вся его сущность.

Уже под занавес работы Госсовета случился эпизод, который либеральные газеты назвали главным «достижением» Московского совещания. В своей речи депутат Бубликов, выступавший от имени промышленников, призвал к единству всех партий и классов на благо «горячо любимой родины». После чего к Бубликову подошел социалист Ираклий Церетели и пожал ему руку. В зале раздались аплодисменты.

Сам Бубликов спустя пару месяцев скажет об этом выдающемся «достижении»: «Зал, утомленный говорением, инстинктивно искал случая, чему бы обрадоваться, дабы избегнуть признания полного банкротства дела».

Совещание, которое должно было определить путь страны к спасению, по сути, окончилось ничем. Просто красиво поговорили.

Керенский в заключительной речи продекларировал, как плохой актер: «Я брошу далеко ключи от сердца, любящего людей, я буду думать только о государстве». Что это значит, он и сам не знал. Московский городской голова Николай Астров позже скажет: «Это уже не политика, это истерика».

* * *

А Поместный собор открывался весьма впечатляющим действом. Участники, поклонившись кремлевским святыням, вышли на Красную площадь, куда уже стекались крестные ходы из сотен московских храмов.

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 15 августа 1917 г.:

«Тысячи хоругвей, сотни священников в золотых ризах, торжественный звон по всей Москве, и все это под куполом жаркого ясного дня.

Зрелище великолепное и умилительное, но, к сожалению, оно не привлекло несметных толп народа. Не то ему теперь нужно, не хоругви, а красные флаги ведут его за собой».

Вопрос «Почему народ идет за красными, а не за нами?» звучал на Соборе, но как-то вскользь. Самые жаркие споры — о восстановлении патриаршества в Русской церкви. А ведь недавно вопрос даже не стоял в повестке дня.

О роли патриарха говорили все — и авторитетные епископы, и обычные миряне. В первые дни соборных деяний большинство участников были настроены против восстановления патриаршества. Но по мере того как нарастали кризисные явления в жизни страны, как революция приобретала все более и более угрожающий масштаб, менялось и настроение Собора.

Многим запомнилась речь крестьянина Юдина: «Мы не разбираемся в тонкостях канонического права, мы не разбираемся в каких-то тонких исторических вопросах. Но мы приехали сюда сказать, что крестьянская масса ждет отца своего народа, не в виде царя, а в виде духовного отца, она хочет патриарха».

Единства в этом вопросе так и не достигли. Казалось, дискуссии могли длиться годами.

Но в 20-х числах августа произошло событие, которое полностью изменило жизнь в стране, — стало понятно, что война подошла совсем близко. Гражданская война.

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 28 августа 1917 г.:

«Сегодня Москва ошеломлена выпуском экстренных газет. Верховный главнокомандующий Корнилов прислал к Керенскому обер-прокурора Львова с требованием немедленно передать ему диктаторскую власть над всем государством».

О «достижениях» Московского совещания уже никто не вспоминал. Казалось, его и не было никогда.

На Петроград выдвинулся корпус генерала Крымова. Керенский объявляет всеобщую мобилизацию и выпускает большевистских лидеров из тюрем. Профсоюз железнодорожников блокирует эшелоны корниловских войск на подъезде к Петрограду. Под воздействием большевистских агитаторов мятежные солдаты переходят на сторону Временного правительства. Переворот заканчивается без единого выстрела. Корнилов арестован, генерал Крымов покончил жизнь самоубийством.

Историки до сих пор спорят, почему переворот провалился?

Егор Яковлев, историк, считает: «Генерал Корнилов был знаменит совершенно безудержной храбростью, всегда первым рвался в бой. Всей армии была известна его личная отвага, доходившая порой до безрассудства. Но в политическом смысле он был чрезвычайно наивен. И Керенский его просто обвел вокруг пальца…»

После так называемого «мятежа» Керенский объявил Корнилова «врагом революции и изменником». Однако вскоре выяснились неприличные подробности провалившегося «мятежа». Оказалось, что в заговоре участвовал еще один человек — сам Керенский. Именно по договоренности с ним на столицу был направлен конный корпус генерала Крымова. Он должен был очистить город от радикальных элементов. Несколько недель до этого Корнилов и Керенский вели между собой тайные переговоры с целью создать новое правительство, которое ликвидирует все организации социалистов, Советы и комитеты — уничтожит «большевистскую угрозу». И фактически установит в стране военное положение.

Договорились обо всем, кроме одного, — кто станет новым диктатором России? Керенский понимал, что стране нужна сильная диктаторская власть, но во главе этой власти видел только себя. А в Корнилове он видел серьезного соперника. И потому просто предал и подставил его. Но чего он добился своим предательством? Лишь чуть продлил агонию своего правительства. К концу лета вся система власти оказалась полностью дискредитирована. Новая сила выходила на авансцену истории.

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 31 августа 1917 г.:

«Президиум Петроградского Совета в полном составе сложил свои полномочия. Причина — принятие большинством голосов постановлений, продиктованных большевиками. Да! Большевики мало-помалу делаются все сильнее и сильнее. С ними скоро придется считаться всей России».

В дни корниловского мятежа Поместный собор молится в Троице-Сергиевой лавре. Соборно произносятся молитвы о прекращении на Руси гражданской войны, о прекращении междоусобной брани.

Церковь стала первым общественным институтом, предупредившим нацию о надвигающейся братоубийственной войне. Увы, уже было «слишком поздно».

На заседаниях Поместного собора часто звучало имя патриарха Гермогена. В годы Смуты начала XVII века патриарх Гермоген, заточенный поляками в Чудовом монастыре, благословляет народные ополчения и рассылает по стране патриотические воззвания.

В начале XVII века эти воззвания сыграли большую роль в преодолении Смуты того времени. Но 22 октября 1917 года в Успенском соборе неизвестные солдаты осквернили мощи святителя патриарха Гермогена.

Из беседы с Василием Цветковым, историком, профессором МПГУ:

«Можно увидеть определенные совпадения между осквернением мощей священномученика патриарха Гермогена, которое произошло как раз накануне октябрьских событий 1917 года, и той смутой, которая начнется через несколько дней…»

Спустя еще три дня, 28 октября, в Москве начинается «кровавая неделя»: столкновения отрядов юнкеров, верных Временному правительству, с силами большевиков. В центре города идут ожесточенные бои, улицы и отдельные здания по несколько раз переходят из рук в руки. Гибнут бойцы и мирные жители.

Председатель Собора митрополит Московский Тихон начинает в этот день свою речь так: «Сбываются слова Спасителя нашего — наступят брани, восстанет брат на брата, родители на чад, а чада на родителей».

Митрополит Тихон предлагает прекратить дальнейшие прения и проголосовать, вопрос о высшем церковном управлении. 28 октября 1917 года большинство участников Собора голосуют за восстановление патриаршества в России. Им кажется, что появление «духовного отца народа» еще может на что-то повлиять.

Но события развиваются уже совсем по иной логике.

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 2 ноября 1917 г.:

«Когда шел по Устинскому мосту, с глубокой тоской поглядывал на Кремль. Он виден был в тот момент неотчетливо, не то туман, не то дым от выстрелов или пожаров».

Первого ноября отряды большевиков начали методично обстреливать Кремль из тяжелых артиллерийских орудий с Воробьевых гор. Для них Кремль не священное сердце Руси, а лишь место, где может располагаться пулеметное гнездо или наблюдательный пункт юнкеров.

Второго ноября Поместный собор принимает решение вмешаться в политическое противостояние и призвать сограждан к миру. И направляет в главный штаб большевиков миссию во главе с митрополитом Платоном (Рождественским). Сохранились его (митрополита) воспоминания: «Я видел тяжелые, уставшие лица, замученные красные глаза, многие подходили под благословение, многие смотрели мне вслед…»

Остановить бои не удалось — слишком поздно.

Через несколько дней Москва хоронила жертв «кровавой недели». Поместный собор принял решение отпевать и тех и других. Удалось уговорить победителей-большевиков. В храме Большого Вознесения отпевали в эти дни несколько сот юнкеров, русских юношей, которые по гибли, защищая Кремль. Это были бывшие студенты, гимназисты, которые во время войны наскоро обучались, чтобы быть офицерами. Погубленная юность России.

После московской трагедии Поместный собор выпустил воззвание к народу, там были такие слова: «Не может никакое земное царство держаться на безбожии: оно гибнет от внутренней распри и партийных раздоров».

Многие участники собора говорили, что гибель людей — не случайный эпизод в суете политической жизни, что это «суд Божий над всеми нами».

Но собору надо было принимать какие-то конкретные решения, и Председатель собора митрополит Московский Тихон получает короткую записку, под которой подписи большинства членов Собора: «Предлагаем немедленно избрать по спискам трех кандидатов для того, чтобы из них выбрать патриарха». Так и было сделано — то, о чем готовы были несколько дней назад спорить годами, уже казалось не важным.

Голосование за кандидатов в патриархи проводится в несколько туров, до тех пор, пока один из кандидатов не получит половины голосов плюс один голос.

На голосование были представлены три кандидата — архиепископ Антоний (Храповицкий), архиепископ Арсений (Стадницкий) и митрополит Тихон (Беллавин). Во время голосования наибольшее количество голосов получил архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), один из самых давних и последовательных сторонников восстановления патриаршества.

С самого начала было решено — после голосования тянуть жребий. Ибо только так можно узнать Божий Промысел. Пятого ноября 1917 года в храме Христа Спасителя перед иконой Владимирской Богоматери, принесенной из Успенского собора Кремля, был установлен ковчег с тремя жребиями. Старец Алексий из Зосимовой пустыни, почти слепой, вынул жребий. Пятитысячный собор замер… И звучит голос: Многие лета патриарху Московскому и всея Руси… Тихону!

В «Ветхом завете» сказано: «Мои пути — не ваши пути, и Мои мысли — не ваши мысли». И на Соборе воля Божья не совпала с волей человеческой. И все приняли ее. И сказал патриарх: «Испытание изнурительной войной и гибельная смута терзают родину нашу. Но всего губительнее снедающая сердца смута духовная. Ныне потребно дерзновение веры, бестрепетное ее исповедание во всяком слове и делании. Да возгорится пламя светоча вдохновения в Церкви Российской, да соберутся силы, расточенные в безвременьи…»

Но был ли он кем-то услышан? Какое впечатление произвело на современников избрание патриарха?

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 10 ноября 1917 г.:

«Распадается великая Россия, трещит по всем швам… Одна только Церковь силится удержаться, и дай Бог, чтобы „не одолели врата адовы“. В воскресенье выбран по жребию Святейшим Патриархом Московский Митрополит Тихон».

«Вот избрали патриарха всея Руси… А где же эта вся Русь?»

Иван Бунин. «Окаянные дни»

История не терпит сослагательного наклонения. Однако невольно задаешься мыслью: как повернулась бы судьба страны, если бы патриарх был избран до октябрьских событий 1917 года? А вдруг?

Но этого мы никогда уже не узнаем. Случилось то, что случилось. И нового патриарха ждала тяжкая судьба, которая уже не могла быть иной в новой России…

2018

Заговор против Шолохова

Как-то — а было это в семидесятых годах прошлого столетия, — к Шолохову пришел старый казак, чтобы поблагодарить за помощь, оказанную ему Михаилом Александровичем в одном деле. Когда беседа подошла к концу, казак неожиданно сказал: «А ведь я тебя, Мишка, когда-то в бурунах долго на мушке держал… Приказано было убить, когда будешь возвращаться с Букановки. Прицелился… и не выстрелил. Не смог». И это был не единственный случай, когда жизнь великого писателя висела на волоске…

* * *

Внук писателя, директор Государственного литературного и природного музея-заповедника в станице Вешенская, Александр Михайлович Шолохов, вздохнул и, глядя в бездонное, без единого облачка донское небо, на какое-то мгновение замер.

Мы сидим с ним на скамейке рядом с домом Шолохова в станице Вешенской. А в самом семейном гнезде писателя, откуда мы только что вышли, в разных комнатах размещена обширная экспозиция. Чего тут только нет. И фотографии, и письма, и документы, и книги, и разнообразное огнестрельное оружие, принадлежавшее Михаилу Александровичу. В самом большом — представительском — кабинете писателя рабочий стол с приставным столиком и с письменными принадлежностями, книжный шкаф, кресла, диван, настольная лампа, небольшой транзисторный приемник, часы, пепельница — без нее никуда — Михаил Александрович много курил.

Во дворе дома-музея восстановлена обстановка прошлых лет. Сарай, погреб, летняя печка, беседка — все это в неизменном виде находится в усадьбе Шолоховых вот уже долгие годы. В общем, все как при жизни писателя…

Тут же совсем недалеко Детский музейный центр, где проводятся занятия с детьми по традиционным промыслам Донского края. Бурлит вокруг весенняя жизнь, и уже новые поколения казачат дышат чудесным степным воздухом над бескрайним степным донским простором, и жаркое солнце наполняет их жизнь теплом и светом. А я сижу рядом с Александром Михайловичем и истосковавшимся взором гляжу на этот сияющий рай земной, вспоминая свое, пусть и совсем мотыльковое, донское детство…

Но наш разговор с внуком Шолохова совсем об иных временах.

— Александр Михайлович, у нас все как-то привыкли к мысли, что Шолохов был обласкан властью, был своим для нее, что ему всюду и во всем шли навстречу. А ведь получается, что это не так…

— Да, такое представление бытует, — оторвав взгляд от поднебесья, продолжил Александр Михайлович. — Но на самом деле все обстояло далеко не так. Охота на Михаила Александровича Шолохова началась очень давно, еще в период репрессий тридцатых годов…

— А в чем была причина?

— Он посмел выступить против произвола всесильных руководителей края. К этому времени Шолохов уже был автором «Донских рассказов», двух книг «Тихого Дона», первой книги романа «Поднятая целина». Авторитет и популярность писателя росли, к нему за советом и помощью обращались сотни людей, и не только земляки. Пришла и международная известность. Роман «Тихий Дон» начал «триумфальное шествие» по Европе и по всему миру, и в иностранной прессе уже поднимался вопрос о присуждении Шолохову Нобелевской премии.

Михаил Александрович много ездил по Донскому краю, готовил статьи для «Правды», давал интервью, по издательским делам часто бывал в Москве. На экраны страны вышел фильм режиссеров И. Правова и О. Преображенской «Тихий Дон», снятый по первым двум книгам романа, в Большом театре шла опера «Тихий Дон» композитора И. Дзержинского. И именно в тысяча девятьсот тридцатые годы, когда талант Шолохова был признан, он стал участником драматических общественно-политических событий в стране и, в частности, на Дону.

Он остро реагировал на трагические события, связанные с коллективизацией, не раз высказывался против беззакония, репрессий, грабежа казаков, злоупотребления властью и в Вешенском районе, и в крае. В поездках по колхозам Верхнего Дона он видит, что люди начинают пухнуть от голода, нет семян для весеннего сева, нет корма для скота, идет массовый падеж коров и лошадей. Нарастает безысходность, вера в справедливость почти утрачена.

Шестнадцатого января тысяча девятьсот тридцать первого года Шолохов отправляет Сталину полное горечи письмо. В нем с еле сдерживаемым гневом он сообщает о злоупотреблениях при проведении коллективизации на Дону, об угрожающем положении в колхозах ряда районов Северо-Кавказского края, просит прислать комиссию в бывший Донецкий округ. В двадцать пять с небольшим лет молодой писатель осмелился прямо сказать вождю о том, как на Дону идет коллективизация: «Горько, т. Сталин! Сердце кровью обливается…»

Когда в самых хлебных регионах страны был страшный голодомор и умирали тысячи людей, Михаил Александрович Шолохов вновь обращается напрямую к Сталину с письмом, в котором открыто говорит ему и ЦК о голоде на Дону и преступных действиях краевого руководства…

— А что конкретно он писал Сталину?

— Давайте еще раз зайдем в музей, я вам покажу…

Вот это письмо. Читайте сами.

«Четвертого апреля 1933 г. Т. Сталин! Вешенский район не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян. В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники и единоличники; взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями.

Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяжинского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве же можно так издеваться над людьми? В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках у матери, сама мать обморозилась».

Далее в этом письме М. А. Шолохов перечисляет зверские способы, при помощи которых добыты 593 тонны хлеба:

«В Лебяжинском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допрашиваемого из дробовиков. В Верхне-Чирском колхозе допрашиваемых ставили босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых же, на мороз. Это — не отдельные случаи загибов, это — узаконенный в районном масштабе „метод“ проведения хлебозаготовок».

— Да, суровую правду-матку — а тем более по тем временам — вывернул он «вождю народов». Судя по всему, несмотря на свою молодость, каких-то двадцать восемь лет, Михаил Александрович имел большой авторитет в Донском крае, все знал, за всем смотрел, всем интересовался. И был, если можно так выразиться, недреманным оком степей донских, простых казаков… И какая реакция была у Сталина на это обращение Шолохова?

— На письмо Сталин сразу ответил телеграммой, в которой просил сообщить «о размерах необходимой помощи». Вскоре на Дон было отправлено сто двадцать тысяч пудов хлеба, и тысячи людей были спасены от голода.

— То есть власть с мнением Шолохова все-таки считалась и даже приняла кое-какие меры. Но тогда возникает вопрос: за что же было убивать Шолохова? Кто мог посметь поднять руку на человека, с мнением которого считался сам Сталин?

— Шолохов позволил себе непозволительное: он обличил в преступлениях местное начальство, в частности, краевой НКВД. Оно ему такого, естественно, простить не могло, и деятели всесильного ведомства стали искать способ отомстить.

— Да, понимаю, месть — конечно же, дело людское, но есть ли этому какие-то документальные подтверждения?

— Да. В середине тридцатых годов в один из приездов в Москву Михаил Александрович, как всегда, остановился в гостинице «Националь». Поужинав со своим другом В. Кудашевым в ресторане гостиницы, они довольно поздно — уже за полночь — расстались. Михаил Александрович лег спать, но его разбудил телефонный звонок. П. Буланов, секретарь наркома внутренних дел СССР Г. Ягоды, настойчиво приглашал писателя к себе домой, объясняя это позднее приглашение тем, что у него в гостях очень интересные люди, с которыми Михаилу Александровичу нужно встретиться.

— Михаил Александрович был знаком с Булановым? Любопытно, что их объединяло, когда и при каких обстоятельствах произошла их первая встреча?

— С ним Шолохов познакомился у Горького. Страстный охотник, Шолохов мечтал приобрести охотничью собаку, и Буланов подарил писателю щенка, потом даже приезжал в гости в Вешенскую.

Шолохов долго отказывался от позднего приглашения, но Буланов сказал, что уже выслал за ним машину. Михаил Александрович вынужден был поехать. Приехав к Буланову, Шолохов не обнаружил никаких гостей, стол был уже практически пуст, на нем оставались недопитая бутылка водки, что-то из закуски, открытая банка сардин. Хозяин, извиняясь, объяснил, что все почему-то срочно разъехались, и предложил выпить, налив из открытой бутылки водки. Шолохов пригубил рюмку, от закуски отказался, так как был сыт. Но Буланов, наколов на вилку сардину, настойчиво предложил закусить. Михаил Александрович откусил маленький кусочек сардины, от дальнейшего угощения отказался и вскоре уехал.

В гостинице ему стало плохо, начались невыносимые боли в желудке. Шолохов позвонил Кудашеву: «Васька, я умираю». Примчавшись в гостиницу, Кудашев вызвал «скорую», которая каким-то странным образом оказалась рядом с гостиницей. Шолохова привезли на улицу Грановского, в Кремлевскую больницу. Как позже рассказывал сам писатель, у него создалось впечатление, что его ждали.

Дежурный врач, обследовав больного, диагностировал приступ аппендицита и предложил срочную операцию. Хирургическая бригада была в сборе, один из врачей, поздоровавшись, назвался Левиным.

И тут Михаил Александрович заметил, что медсестра тревожно-пристально смотрит на него, глазами как бы предупреждая о чем-то. Он все понял, встал с операционного стола, от операции отказался и ушел. Кудашев с вещами в приемном покое ждал его и отвез в гостиницу. Михаилу Александровичу по-прежнему было плохо.

Уже в гостинице им встретился пришедший на работу шеф-повар «Националя» Андреянович, с которым у Шолохова и его семьи были дружеские отношения. Увидев Михаила Александровича в таком состоянии, расспросив и поняв, что налицо все признаки отравления, Андреянович довольно быстро вылечил больного, отпоив его молоком. Аппендицит «рассосался»!

— Способ избавления от неугодного человека хоть и не оригинальный, но зато хорошо проверенный временем. Злые языки судачили, что и самого Сталина якобы отправили на тот свет подобным же образом. Но я понимаю так, что после неудавшегося покушения Шолохова оставили в покое?

— Да нет. НКВД стал готовить новую попытку физического устранения писателя. На этот раз ее готовили долго и тщательно: расставили по местам доносчиков и провокаторов, заготовили схему дознаний, на допросах «выбивали» компрометирующие Шолохова материалы.

Еще осенью тысяча девятьсот тридцать шестого и летом тысяча девятьсот тридцать седьмого года органами НКВД были арестованы друзья писателя — «районщики» Красюков, Луговой и Логачев. Их объявили врагами народа, мучили голодом, избивали, выбивали показания на Шолохова как врага народа. Чтобы спасти невинно пострадавших руководителей Вешенского района, сидевших в тюрьме на Лубянке, Шолохов через головы руководителей края обратился в Москву, к Сталину.

— И как же отреагировал Сталин на сей раз?

— Тогда рядом с Шолоховым появляется Иван Погорелов. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году именно Погорелову было передано распоряжение начальника Ростовского областного управления НКВД Гречухина подготовить показания подпольных контрреволюционеров на Шолохова как на руководителя повстанческих групп на Дону, чтобы представить его врагом народа. Погорелов лично знал Шолохова еще в свою бытность секретарем парткома Индустриального института. Ведь именно этот институт в тысяча девятьсот тридцать седьмом году выдвинул Шолохова кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.

— Удалось ли Погорелову выполнить задание? Ведь приказ непосредственного начальника — в те годы был больше чем закон для подчиненного. Невыполнение его могло стоить жизни. Поэтому интересно узнать, что рассказал Погорелов.

— А Погорелов вот что рассказал: «Когда я слушал задание, мне с самого начала стало ясно, что я попал в грязное и опасное дело. У меня в голове мысли шли так быстро, что я перед собою видел Шолохова, Лугового, Логачева, Красюкова. Мысль в голове не укладывалась, что они готовят восстание. Я сам себе говорил — нужно из этой ловушки по-умному выйти. Или я выйду умно, или погибну. Неужели такое задание давал Сталин? Не может быть! Нет, это все провокация. Это дело местных работников. В общем, я твердо был убежден, что Шолохов никакого восстания не готовит. Я был потрясен сообщением Гречухина. Я не верил тому, что Шолохов — враг народа. Понимал всю опасность угрозы, нависшей над выдающимся писателем, и, думая о том, как бы его предупредить и спасти, я дал согласие на эту операцию…»

Ивану Семеновичу повезло — ему удалось получить документ, изобличающий руководство Ростовского НКВД в заговоре: в его записной книжке Коган, помощник Гречухина, своей рукой записал адрес конспиративной квартиры и начертил план, как туда доехать.

Погорелов нашел возможность предупредить Шолохова о грозящей опасности: «Я помню, как очень горячо доказывал, что ему нужно немедленно уехать из Вешенской и спасти свою жизнь. Я сказал, что сделаю все, чтобы сообщить об этом в ЦК».

— А что же сам Михаил Александрович? Он же понимал, что опасность очень серьезная…

— Вот как об этом вспоминал сам Шолохов:

«Предупредили меня, что ночью приедут арестовывать, и из Ростова уже выехала бригада. Наши станичные чекисты, как сказали мне, тоже предупреждены — их у окон и у ворот поставят. Что делать? Бежать! В Москву. Только Сталин и мог спасти. И бежал. На полуторке. Но поехал не в Миллерово, а к ближайшей станции в другой области…» Приехав в Москву, Шолохов оставил в приемной ЦК письмо на имя Сталина: «Дорогой т. Сталин! Приехал к Вам с большой нуждой. Примите меня на несколько минут. Очень прошу. М. Шолохов.16. Х.38 г.».

— И что же было потом?

— По словам Погорелова, «Шолохов в Москве был принят Сталиным, которому он рассказал об анонимном письме и о задании, которое мне дали в Ростове. Сталин после беседы с Шолоховым дал указание разыскать меня и вызвать в Москву».

Погорелов, получив разрешение Гречухина, поехал в Новочеркасск к жене, где ему удалось уйти из-под наблюдения сотрудников НКВД. Долгим, трудным и полным опасности был путь его в Москву. Пешком он добрался до Украины, ночуя в лесу, в стоге сена. «Приехав в Москву, я думал: где мне жить? Решил на ночь выезжать за город в лес и там ночевать. Спал я на сосновых ветках…» Он оставил свое заявление на имя Сталина с изложением существа вопроса и уехал из Москвы. Снова скрывался…

— То есть он, по сути дела, перешел на нелегальное положение…

— Да. Но спустя какое-то время, через секретаря Новочеркасского горкома, узнал, что его вызывают в Москву. Что было потом, Погорелов описал так: «Приехав в Москву, я позвонил Поскребышеву, который сказал, что в Москве Михаил Александрович Шолохов и что он очень меня ждет, остановился в гостинице „Националь“… Мы ждали разбора нашего дела почти три недели. В тот день мы сделали заказ в номер „Националя“ и выпили. Через короткое время после этого прозвучал звонок Поскребышева, вызывавшего нас в Кремль».

Тридцать первого октября тысяча девятьсот тридцать восьмого года в Кремле состоялось заседание Политбюро ЦК с участием Сталина, Молотова, Кагановича, Маленкова. На заседание были приглашены: Ежов, Погорелов, Луговой, Шолохов, а также представители Управления НКВД Ростовской области: Гречухин, Коган, Щавелев, Лудищев…

«Я поднялся и стал рассказывать подробно, как было дело. Когда я говорил, ко мне подошел вплотную Сталин, он внимательно слушал и смотрел прямо в глаза, а я смотрел прямо ему в глаза, — расскажет потом Погорелов. — Коган, как и Гречухин, сказал, что они со мной никогда не говорили и не вызывали и что это все провокация… В это время я вспомнил про свою записную книжку, поднялся и стал говорить:

„Товарищ Сталин, они вам неправду говорят, что они со мной не встречались, и делают меня провокатором. У меня вот книжечка, в которой рукой Когана написан адрес конспиративной квартиры, где я встречался с ним…“

Сталин ответил: „Нам давно известно, что они говорят неправду…“ Коган и Гречухин были вынуждены признаться в организации заговора против Шолохова. После этого Сталин сказал: „Есть предложение кончать. Все ясно. Вас много, товарищ Погорелов один, у него выходит, у вас не выходит. По глазам видно, товарищ Погорелов честный человек. Товарищ Погорелов показал себя в гражданскую войну. На груди у него сияет орден Красного Знамени. Он показал себя как коммунист и в мирных условиях“».

— Интересно, общался ли после этого Сталин с Шолоховым? Может, дал какое-нибудь напутствие?

— Да, Сталин общался с Михаилом Александровичем после этого памятного случая. И дал ему совет: «Пишите, больше вас никто не будет беспокоить и травить». Как затем рассказывал Погорелов, Сталин, попрощавшись с Шолоховым, обратился к нему и сказал: «Ваши действия были правильны, и, если у вас что случится в будущем, обращайтесь ко мне лично. Хорошо, что вы не струсили, а то они бы вас с товарищем Шолоховым запрятали и уничтожили». На протяжении всей встречи, по своему обыкновению, Сталин прохаживался вдоль стола за спинами сидевших за ним участников. И когда все закончилось, он, стоя за спиной Шолохова, задал в свойственной ему манере обезличенный полувопрос-полуутверждение: «Говорят, товарищ Шолохов много пьет…» На что Михаил Александрович, в свойственной уже ему манере, ответил: «От такой жизни запьешь, товарищ Сталин!» Я не слышал примеров такого ведения беседы за тем столом, и в этом — весь Шолохов.

— И как сложились отношения в дальнейшем между Шолоховым и Погореловым?

Из Москвы Шолохов и Погорелов вернулись друзьями. В 1939 году И. С. Погорелов переехал из Новочеркасска в Москву, получив назначение в наркомат боеприпасов. С 1968 по 1972 год Погорелов работал помощником писателя по депутатским делам. В 1974 году Погорелова не стало, но воспоминания его стали документальным свидетельством заговора против Шолохова.

Александр Михайлович закончил свой рассказ. Таял чудный день. И только благодаря великой милости природы долгожданное майское солнце все еще грело землю и светило ярко, проливая из поднебесья на бескрайние просторы, настоянные на буйном степном разнотравье, животворящие лучи.

Вставая со скамейки, я еще раз посмотрел на Шолохова и наконец-то уловил объект его внимания — степной орел. Гордый, высокий, реющий полет этого недреманного ока степей донских периодически приковывал взгляд Александра Михайловича. А тем временем орел, неторопливо наворачивая круги, удалялся от станицы все дальше и дальше к горизонту — к Дону-батюшке, вековечной реке, казацкой радости и печали.

Мы шли с Шолоховым по усадьбе, сухо шелестела от ветра трава, и где-то высоко в небе заливался, сыпя трелями, неугомонный жаворонок. Прощались мы долго. Говорили о разном. О романе Шолохова «Они сражались за Родину», об истории его создания, об одном из его героев — моем однофамильце Звягинцеве. Естественно, коснулись и моих донских корней. Потом Александр Михайлович, предавшись воспоминаниям, щедро, с хорошим шолоховским юмором делился ими со мной, очень увлеченно и интересно рассказывая о своем именитом деде и бабушке, о том, как с ними рыбачил и охотился. Когда мы подошли к калитке, из детского центра вырвались гурьбой юные казачата и повалили в сторону Дона. Голоса их разорвали тишину. Какой будет их жизнь в этих воспетых Шолоховым местах? Кто знает. Важно только, чтобы они помнили, какой ценой оплатили ее их отцы и деды.

2013

Кто же стоял за убийством Столыпина?

Первого сентября 1911 года в 22 часа 30 минут — в Киевском городском театре, в антракте, во время представления оперы Н. А. Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане», чуть ли не на глазах самого императора, революционер Дмитрий Богров, бывший осведомителем охранного отделения и пришедший в театр по пропуску, выданному ему охранкой, почти в упор расстрелял председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина. Это было десятое и последнее покушение на жизнь знаменитого премьера-реформатора. Но это было и первое в кровавой истории ХХ века фактически нераскрытое убийство видного государственного деятеля.

Смертельно раненный двумя пулями Столыпин, прибывший в Киев на открытие памятника Александру II в составе свиты Николая II, почил в бозе четырьмя днями позднее — 5 сентября 1911 года в Хирургической больнице доктора медицины И. С. Маковского, которая находилась недалеко от Киевского городского театра на улице Малой Владимирской (теперь это улица Олеся Гончара № 33). Современники утверждали, что когда 3 сентября император приехал проведать Столыпина, супруга премьера, Ольга Борисовна, не пустила его к мужу. Петр Аркадьевич завещал предать тело земле там, где его настигнет смерть. Столыпин был захоронен в Киево-Печерской лавре рядом с легендарными Василием Кочубеем и Иваном Искрой, обличителями гетмана Мазепы, который казнил их за то, что те сообщили Петру I о намерении гетмана порвать с Россией. В центре Киева, на Крещатике, Столыпину был воздвигнут бронзовый памятник, снесенный после революции. Мать Богрова требовала от властей, чтобы на этом месте установили бюст сына.

Кем был для России сын севастопольского героя генерал-лейтенанта А. Д. Столыпина, Петр Аркадьевич, предками и родственниками которого были полководец А. В. Суворов, поэт М. Ю. Лермонтов, дипломат А. М. Горчаков? Тогда, 6 сентября 1911 года, пожалуй, лучше других сказала газета «Новое время»: «Горячий приверженец порядка и законности, он шел прямым путем к скорейшему осуществлению нового уклада государственного строя. Просвещенный политик, экономист, юрист, крупный административный талант, он почти отказался от личной жизни, свою удивительную работоспособность, не знакомую с утомлением, вложил в дело государственного устроения и строительства. Как человек П. А. Столыпин отличался прямодушием, искренностью и самоотверженной преданностью Государю и России. Он был чужд гордости и кичливости благодаря исключительно редким качествам своей уравновешенной натуры. Враг всяких неясностей, подозрений и гипотез, он чуждался интриганства и интриганов и мелкого политиканства. По своим политическим взглядам П. А. Столыпин не зависел от каких-либо партийных давлений и притязаний. Твердость, находчивость и высокий патриотизм были присущи его честной открытой натуре. Столыпин особенно не терпел лжи, воровства, взяточничества и корысти и преследовал их беспощадно».

Тогдашний министр юстиции, генерал-прокурор И. Щегловитов, сразу же после покушения прибыл в Киев. Он участвовал в похоронах Столыпина. Вместе с оберпрокурором Святейшего Синода Саблером и другими нес гроб. Присутствовал в зале судебного заседания во время процесса над Богровым.

Родственники премьера настаивали на том, чтобы действия лиц, обязанных охранять П. А. Столыпина, были расследованы сенатором. И. Щегловитов согласился с этим. Выбор пал на сенатора М. И. Трусевича, бывшего незадолго перед этим директором департамента полиции.

Подозрение в причастности полиции к убийству было настолько серьезным, что даже председатель Третьей Государственной думы А. И. Гучков говорил: невозможно разобрать, кто убил премьер-министра — революционеры или полиция. Была и другая точка зрения — Столыпина убрала одна из группировок при дворе.

Со своей стороны, генерал-прокурор И. Щегловитов был одним из ревностных поборников привлечения к уголовной ответственности за небрежное выполнение служебных обязанностей товарища министра внутренних дел Курлова, начальника Киевского охранного отделения Кулябко, вице-директора департамента полиции Веригина и подполковника Спиридовича. По его мнению, они создали обстановку, в которой и стало возможно покушение Богрова на жизнь премьер-министра.

Однако они так и остались безнаказанными.

Что касается самого Богрова, то после роковых выстрелов в театре он прожил еще 11 дней. По делу его допрашивали четыре раза. Самые существенные показания он дал ночью 1 сентября. Он заявил: покушение на жизнь Столыпина совершил потому, что считал его «главным виновником наступившей в России реакции».

Девятого сентября 1911 года в одном из помещений Киево-Печерской военной крепости под названием Косой Канонир, где Богров содержался под стражей, состоялся суд. Государственным обвинителем на нем выступил генерал-лейтенант Костенко, от защитника подсудимый отказался. По словам прокурора, на суде «Богров держал себя корректно и совершенно спокойно, говорил он, обращаясь больше к публике, в числе которой был и И. Щегловитов».

Началось заседание в 4 часа дня и продолжалось примерно до половины десятого вечера. Приговор огласили через полчаса.

Жена Столыпина, Ольга Борисовна, обратилась к царю с просьбой отложить казнь над Богровым до тщательного расследования всех обстоятельств дела. Однако это ходатайство удовлетворено не было. В ночь на 12 сентября, в 4 часа смертный приговор киевского военно-окружного суда был приведен в исполнение. Палачом стал Юшков, один из каторжан Лукьяновской тюрьмы. Казнь происходила на Лысой горе под обрывом Лысогорского форта. Место казни было оцеплено плотным кольцом казаков.

На казни Богров сохранял полное присутствие духа, как писал один из свидетелей, «держал себя спокойно и разглядывал собравшихся, освещенных светом факела». На предложение прокурора встретиться с раввином Богров согласился, но попросил эту встречу провести «в отсутствие полиции». Прокурор отказал.

Все присутствующие на казни, уезжая с Лысой горы, взяли на память по куску веревки, на которой был повешен Богров.

После убийства Столыпина многие состоятельные евреи стали спешно покидать Киев, так как боялись мести. (Богров принадлежал к известному в Киеве и весьма преуспевающему еврейскому роду. Звали его Мордкой Гершовым.) Город был на грани взрыва. Дух погрома витал в воздухе. Чтобы предотвратить межнациональный конфликт, на следующий день после покушения с маневров были отозваны три казачьих полка, которые разместили на Подоле — в районе наибольшего скопления еврейского населения.

Почему же не было удовлетворено ходатайство вдовы Столыпина отложить казнь над Богровым до тщательного расследования всех обстоятельств дела? Почему так спешили со следствием и судом? Может быть, что-то пытались скрыть?

Дело в том, что в 1906 году под личным давлением Николая II была учреждена так называемая «скорострельная юстиция». Стремясь остановить волну террористических актов, зачинщики которых зачастую уходили от возмездия, пользуясь судебными проволочками и адвокатскими уловками, в России ввели еще и «скорострельные» военно-полевые суды. Приговоры должны были утверждать командующие 12 военных округов; предание суду происходило в пределах суток после акта убийства или вооруженного грабежа. Разбор дела мог длиться не более двух суток, приговор приводился в исполнение в 24 часа. И хотя сам Столыпин не являлся сторонником и тем более инициатором создания военно-полевых судов и применения смертной казни (в феврале 1907 года Столыпин даже предлагал царю ликвидировать военно-полевые суды), в России виселицы стали называть «столыпинскими галстуками». Такое название к ним закрепилось с легкой руки депутата Ф. Родичева, который с думской трибуны именно так окрестил висельную петлю. Столыпин в ответ на это оскорбление вызвал Родичева на дуэль. Однако депутат не рискнул стреляться с обидчивым премьером и предпочел взять свои слова обратно.

Так кто же стоял за убийством Петра Аркадьевича Столыпина? До сих пор идут споры на эту тему. И высказывают по этому поводу различные версии. В конечном счете, как мне представляется, их можно свести к четырем основным.

Версия первая. Богров был агентом охранного отделения и до покушения на Столыпина активно занимался провокаторской деятельностью, выдав самодержавию в общей сложности 112 своих товарищей по революционной борьбе. Под угрозой разоблачения и ликвидации, чтобы сохранить свою жизнь, Богров вынужден был пойти на убийство одного из первых лиц Российской империи — таково было условие его соратников-анархистов. По словам Богрова, в марте 1911 года с ним встретился некий «господин, присланный из тюрьмы. В это время как раз многие поотбывали наказание и стали делегатами партий, скопившихся в тюрьмах, товарищи требовали от меня объяснений по провокации». В июне 1911 года делегаты из Парижа якобы потребовали от Богрова отчета в растраченных партийных средствах. Богров сообщал на следствии: «Около 15 августа явился ко мне один анархист, заявил мне, что меня окончательно признали провокатором, и грозил об этом напечатать и объявить во всеобщее сведение. Это меня страшно обескуражило, так как у меня много друзей, мнением коих я дорожил». Уличенному секретному агенту предложили, по его словам, до 5 сентября реабилитировать себя террористическим актом.

И еще одна немаловажная деталь. Многие зрители в киевском театре обратили внимание на то, что после тех роковых выстрелов Богров на несколько секунд замешкался. Не исключено, что после совершенного покушения должен был погаснуть свет, и убийца, воспользовавшись темнотой и всеобщим замешательством, получал возможность выбежать из театра и сесть в поджидавший его автомобиль. И Богров, вероятно, ждал этого момента! Рассказывали, что подозрительного человека, пытавшегося подойти к рубильнику, спугнул электрик. Этим человеком, как говорят, был начальник императорской дворцовой охраны полковник А. Спиридович, якобы и организовавший всю операцию по устранению П. Столыпина.

Версия вторая. Богров был честным революционером, а легенда о нем как об агенте охранки была злобной клеветой, пущенной в оборот начальником Киевского охранного отделения Кулябко для оправдания своего полнейшего провала. Промах Киевского охранного отделения ставил под сомнение эффективность системы политического сыска во всей империи. Этой версии придерживался известный литератор А. Мушин, опубликовавший в 1914 году в Париже книгу «Дмитрий Богров и убийство Столыпина». А то, что царские спецслужбы потерпели полный провал, доказывает следующий факт.

Влиятельные сторонники Столыпина, в своих требованиях опиравшиеся на решение Киевского военно-окружного суда, прямо заявили, что существовал сговор высших чинов секретной полиции. Под их давлением царь вынужден был поручить Государственному совету провести расследование деятельности Курлова, Веригина, Спиридовича и Кулябко в Киеве накануне и в момент убийства Столыпина. Первый департамент Государственного совета приступил к рассмотрению этого дела только 20 марта 1912 года.

Предварительное следствие было возложено на сенатора Шульгина. В ходе проведенного расследования Государственный совет пришел к следующему выводу по делу Курлова, Спиридовича, Веригина и Кулябко: «Таким образом, в отношении всех четырех обвиняемых по настоящему делу следует считать установленным бездействие власти, а также создание угрозы жизни государя и его семьи. Богров имел полную возможность подойти во время представления к царской ложе или даже взять с собой в театр снаряд и бросить его в царскую ложу при совершении убийства Столыпина, какового несчастья не случилось только благодаря самому злоумышленнику, не дерзнувшему на такое посягательство».

Далее следовали конкретные обвинения, полностью подтверждающие такой вывод.

«I. Кулябко. Допустил Богрова в партер, не проверив, нет ли у него оружия или взрывчатого снаряда. Не учредил внутри театра охраны царской ложи. Тем самым:

а) создал условия для непосредственной угрозы жизни государя;

б) создал условия для убийства Столыпина;

в) не произвел проверки заявлений Богрова;

г) пустил Богрова в сад купеческого собрания, не удостоверившись, нет ли у него оружия. Оставил Богрова в саду без всякого наблюдения, чем создал угрозу жизни государя императора, находясь в ближайшем расстоянии от пути шествия государя императора.

II. Курлов. Знал, что Богров находился в сношениях с анархистами-коммунистами, и не принял надлежащих мер, чем создал опасность для жизни государя и его семьи. Не поручил Кулябко установить тщательное повседневное наблюдение за Богровым, что не позволило разоблачить ложь Богрова, сочиненную им для проникновения в места посещения высочайших особ (сад купеческого собрания и театр). 31 августа и 1 сентября 1911 года Богров, вооруженный револьвером, оба раза находился в близком расстоянии от государя императора. Бездеятельность Курлова повлекла также за собой убийство Столыпина.

III. Спиридович. Не воспрепятствовал выдаче билетов Богрову, не доложил об этом своему начальству и не учредил в театре и саду купеческого собрания тщательного наблюдения за Богровым, не удостоверился, есть ли у него оружие или какие-либо метательные снаряды. Противозаконное бездействие власти со стороны его, Спиридовича:

а) создало непосредственную, явную опасность для жизни императора;

б) привело к убийству Столыпина».

Веригин обвинялся в том же.

«Вследствие сего, — говорится в заключении Государственного совета, — Курлов, Спиридович, Веригин, Кулябко подлежат суду судебного присутствия уголовного кассационного Департамента правительствующего Сената с сословными представителями».

Казалось, полицейским авантюристам-преступникам на сей раз не отвертеться. Но не тут-то было. Вмешался царь. 4 января 1913 года без каких-либо объяснений своего решения он начертал на заключении Государственного совета: «Отставного подполковника Кулябко считать отрешенным от должности. Дело об отставных генерал-лейтенанте Курлове и ст. сов. Веригине, а также о полк. Спиридовиче прекратить без всяких для них последствий».

Если можно назвать заговором убийство Столыпина, то это был, образно говоря, заговор всей системы политического розыска, помноженный на непрофессионализм и некомпетентность отдельных должностных лиц. Прекратив уголовное дело в отношении этих людей, Николай II по существу оправдывал саму систему розыска. Недаром на благодарственной телеграмме бывшего товарища министра царь сделал приписку: «Благодарю. В верности службы генерала Курлова я никогда не сомневался». Более того, Николай II собирался назначить генерала Курлова на место убитого Столыпина, и только ставший известным факт, что Курлов во время киевских торжеств присвоил миллион рублей из специальных средств, вынудил царя отправить его в отставку.

Версия третья. В устранении П. Столыпина от власти был заинтересован Николай II. Власть и популярность премьер-министра выросли настолько, что личность Петра Аркадьевича стала затмевать фигуру императора. А столь всевластный премьер, который к тому же ставил своему государю ультиматумы и ратовал за ограничение прав самодержца, Николаю II был не нужен.

Рассказывают, что в августе 1911 года в Крыму, прогуливаясь по дорожкам Ливадийского дворца, Николай II встретил начальника своей личной секретной полиции полковника Спиридовича, проверявшего посты царской охраны. Приветливо поздоровавшись, царь спросил:

— Куда это вы все время от меня прячетесь, Александр Иванович? Если не возражаете, погуляем вместе. Насколько помню, в круг ваших служебных обязанностей помимо моей охраны входит и тайное наблюдение за высшими чинами империи. Не могли бы вы мне подробнее рассказать о Петре Аркадьевиче Столыпине? Чему он в настоящий момент особенно симпатизирует? Последнее время ко мне поступают самые разноречивые сведения. Думаю, и в вашей «комнате провокаторов» в Царскосельском дворце, — царь чуть заметно усмехнулся, — накопилось на этот счет немало материалов.

Произнеся столь необычно длинный для него монолог (он вообще говорил очень мало — больше слушал), император замолчал в ожидании ответа.

Спиридович ответил после некоторого раздумья:

— Утверждают (думаю, не без основания), что по своим политическим взглядам он сторонник конституционной монархии английского типа. Примерно неделю тому назад в Английском клубе в Петербурге в карточной игре приняли участие Столыпин, Бобринский, Гучков и мой доверенный человек, пользующийся расположением Петра Аркадьевича. Во время игры Столыпин жаловался, что, несмотря на его высокое положение в государстве, он не чувствует себя уверенно и прочно. В любой момент государь может прогнать его как последнего лакея. В Англии же, где, как известно, существует просвещенная конституционная монархия, ничего подобного с премьер-министром произойти не может. Снять его с поста, если этого потребуют интересы государства, может только парламент большинством голосов.

Царь и Спиридович не заметили, как спустились к морю. Увидев стоящую у причала лодку, царь предложил:

— А не покататься ли нам немного?

Николай II сел за весла, а Спиридович устроился на корме. Царь греб легко и свободно, как хорошо тренированный, привычный к гребле человек.

— Я слушаю вас, продолжайте, Александр Иванович, — обратился он к Спиридовичу, возвращаясь к прерванному разговору.

— Так вот, когда после основательной выпивки зашел разговор о внутреннем положении России, нынешний лидер октябристов в Государственной думе Гучков начал горячо убеждать присутствовавших, что революционное затишье в России крайне непрочно и вряд ли долго продержится, что лучше бы, не ожидая новой революционной бури, которая наверняка сметет и монархию, и всех нас, самим сверху проделать малую революцию, превратив Думу в полноправный парламент по английскому образцу. Бобринский, ваше величество, заявил, что якобы настоящий царь в России — это Столыпин, подлинный герой всех сословий, сумевший усмирить смуту в России и держащий сейчас в своих руках все сложные нити политической жизни страны.

— Ну и что же Столыпин? — перебил царь.

— Промолчал, ваше величество.

Царь нервно погладил рукой бороду. Приближенные знали: этот жест означает крайнее волнение.

— А я-то все размышляю, почему Столыпин решился разговаривать с императором языком ультиматума. Вы, конечно, Александр Иванович, слышали о его последней беспрецедентной выходке — угрозе уйти в отставку, если я не введу земства в западных губерниях. Требует распустить Государственную думу и Государственный совет, отказавшиеся утвердить эту его затею. Значит, слухи о том, что идет подготовка дворцового переворота, не лишены основания? Что вы можете сказать по этому поводу, Александр Иванович?

— Думаю, что пока это одни разговоры, ваше величество. Но разговоры опасные, и было бы крайне неразумно оставить их без последствий. Всякую опасность надо душить в зародыше.

Царь посмотрел куда-то вдаль, поверх головы Спиридовича, чуть слышно проговорил:

— Эти доморощенные либералы просто не знают, с кем они имеют дело. Я как-то одному из таких либералов, министру иностранных дел Сазонову, в ответ на его бредни о либеральном переустройстве России сказал: «Поверьте мне, если когда-нибудь вы и другие вроде вас очутитесь лицом к лицу с русским народом, недели через две от вас ничего не останется».

Неожиданно царь рассмеялся, по привычке прикрыв рукой рот.

— А знаете, Александр Иванович, мне действительно удивительно не везет на премьер-министров. Витте был больше француз, чем русский, Столыпин, как теперь выясняется, больше англичанин, чем русский, да еще сторонник конституционной монархии. Прямо напасть какая-то…

Известно, что после смерти Столыпина, назначая Коковцова председателем Совета министров, Николай II сказал ему: «Надеюсь, вы не будете меня заслонять так, как это делал Столыпин?»

Версия четвертая. Если не в гибели, то в отставке Столыпина были заинтересованы очень многие влиятельные особы из окружения российского царя. В частности, Григорий Распутин.

Премьер-министр не любил «нашего друга» и всячески его избегал. В своих «Воспоминаниях» дочь Столыпина Мария Бок пишет, что, когда она завела разговор с отцом о Распутине, который в те годы еще не достиг апогея своего влияния, Петр Аркадьевич поморщился и сказал с печалью в голосе, что ничего сделать нельзя. Столыпин неоднократно заводил разговор с Николаем II о недопустимости нахождения в ближайшем окружении императора полуграмотного мужика с весьма сомнительной репутацией. На это Николай ответил дословно: «Я с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы». Интерес Столыпина к полуграмотному крестьянину из Тобольской губернии был обусловлен несколькими факторами. Газетные статьи о мужике во дворце подрывали престиж царской семьи, плодили опасные слухи. Вмешательство «отца Григория» в политику было невыносимо для Столыпина, тем более что связь с Распутиным установил один из самых влиятельных и опасных оппонентов Петра Аркадьевича — С. Витте. Да и сам премьер подвергался унижениям. Как писала А. Богданович: «Недели три назад приехал с докладом Столыпин и прождал полчаса… потому что царь находился у жены, у которой в спальне сидел этот блажка». В октябре 1910 года Столыпин, как министр внутренних дел, приказал департаменту полиции установить за Распутиным наружное наблюдение. Однако продлилось оно всего несколько дней, так как по личному указу царя было вскоре снято. В начале 1911 года настойчивый премьер представил монарху обширный доклад о Распутине, составленный на основании следственных материалов Синода. После этого Николай II предложил главе правительства встретиться со «старцем», чтобы развеять негативное впечатление, сделанное на основании собранных документов. При встрече Распутин пытался гипнотизировать своего собеседника. «Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, — рассказывал Столыпин, — произносил какие-то загадочные и бесполезные изречения из Священного Писания, как-то необычно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение к этой гадине, сидящей напротив меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что она производит какое-то довольно сильное, правда отталкивающее, но все же моральное влияние. Преодолев себя, я прикрикнул на него и, сказав ему прямо, что на основании документальных данных он у меня в руках и я могу его раздавить в пух и прах, предав суду по всей строгости законов о сектантах, ввиду чего резко приказал ему немедленно, безотлагательно и при том добровольно покинуть Петербург и вернуться в свое село и больше не появляться».

После этого разговора Распутин отправился паломником в Иерусалим. В Петербурге он вновь появился лишь после убийства Столыпина. И тогда начали распространяться слухи о том, что Распутин прямо предсказывал скорую гибель премьера. Илиодор в своей книге «Святой черт» цитирует будто бы слова Распутина: «Ведь я за семь дней предсказал смерть Столыпина». По другим свидетельствам, 29 августа 1911 года, стоя в толпе, мимо которой проезжал Столыпин, Распутин вдруг воскликнул: «Смерть пришла за ним, здесь она, здесь!» В связи с этим поползли слухи о том, что Распутин как-то связан с убийством Столыпина. Достоверность этого утверждения проверить невозможно. Тем не менее совершенно очевидно, что гибель Столыпина была выгодна и Распутину.

1992

Пощечина русскому Агасферу, или перстень самоубийц

Во время одной из командировок в Женеву я встретился с графом Сергеем Сергеевичем Паленом, с которым меня связывают давние дружеские отношения. Рандеву прошло в уютном кафе на берегу Женевского озера.

— Только дочитал очерк об Александре Федоровиче Керенском в вашей книге «Роковая фемида», — сказал мне Сергей Сергеевич. — Но вот одну любопытную деталь вы все-таки упустили. Я имею в виду скандальную историю, когда Керенский сообщил о том, что он арестовал Николая II и его семью. А ведь моя бабушка тогда в ответ при всем честном народе залепила ему увесистую пощечину. Понимаю, что вы этого могли и не знать, ведь об этом раньше нигде не писалось.

Я поблагодарил графа за ценную информацию. И тут к нашему разговору присоединился Иван Андреевич Гучков, внук того самого Александра Ивановича Гучкова, председателя Государственной думы и министра Временного правительства. Он передал привет от батюшки, напомнил об одном прекрасном вечере, который мы как-то провели вместе в доме Палена в Париже, и в свою очередь рассказал, что хорошо помнит Керенского, который бывал у них в гостях.

Слово за слово, и в ходе нашего разговора из небытия возникла фигура неординарного человека, который, оказавшись в нужное время в нужном месте, заметно повлиял на ход российской истории, за что и получил в свое время прозвище Агасфера русской революции. (Не все уже, наверное, помнят, что Агасфером называли иудея, который подгонял Иисуса Христа, когда тот нес свой крест на Голгофу; за это Бог обрек этого человека на вечные скитания.)

Своим невероятным взлетом Керенский был обязан случаю: в мае 1912 года он в составе комиссии сенатора С. С. Манухина участвовал в расследовании причин Ленского расстрела. Благодаря этому в том же году Керенского избрали от Трудовой партии в Четвертую Государственную думу. Он активно использовал думскую трибуну для борьбы с царским самодержавием и к началу Февральской революции был в Думе неоспоримым лидером. Помогли и масонские связи — с 1912 года Керенский состоял в масонской ложе и вскоре стал одним из ее руководителей. В 1915 году он был уже Генеральным секретарем президиума Верховного совета масонов России.

Александр Керенский имел репутацию «человека даровитого, но не крупного калибра», тем не менее его яркие и эмоциональные ораторские выступления неизменно привлекали всеобщее внимание. 2 марта 1917 года А. Ф. Керенский вошел в первый состав Временного правительства в качестве министра юстиции и генерал-прокурора и сразу же оказался на гребне славы. В те дни Керенский работал день и ночь и от напряжения иногда терял сознание во время выступлений. Он неоднократно выезжал в Москву, Финляндию, Царское Село, на фронт, всюду встречая восторженный прием. Ему приходилось решать одновременно множество сложнейших задач: и наведение порядка в столице, и замена старого чиновничьего аппарата, и образование новых судебных учреждений, и отмена устаревших, противоречащих «революционному правосознанию» законов, и расследование деятельности высших царских сановников. Популярность Керенского была огромна и все возрастала. Он умел, как никто другой, «зажигать сердца людей» и быть «всеобщим оракулом, вождем и любимцем».

Вскоре грянули июльские события 1917 года, сотни тысяч солдат и рабочих вышли на улицы Петрограда с требованием передачи власти Советам. Керенский фактически становится руководителем Временного правительства. После подавления корниловского мятежа в августе 1917 года и провозглашения России республикой Александр Фёдорович получил неограниченные права: возглавил Директорию из пяти человек и стал Верховным главнокомандующим. Последнее коалиционное правительство было им сформировано 25 сентября 1917 года, но продержаться ему суждено было только один месяц. 25 октября (7 ноября) 1917 года Временное правительство было низложено. Потерпев неудачу, в июне 1918 года Керенский эмигрировал и прожил за границей более пятидесяти лет — сначала в Лондоне, потом в Берлине, позже — в Париже. Когда немецкие войска стали угрожать Парижу, он покинул Францию и перебрался за океан. В России у него осталась жена Ольга Львовна Барановская-Керенская с сыновьями Глебом и Олегом, которых Керенский бросил на произвол судьбы. Позже им удалось перебраться на Запад, обосновались они в Лондоне, где первое время жили в страшной нищете. В эмиграции Керенский вторично женился на Терезе Нелль, с которой прожил до ее кончины в 1946 году.

Александр Фёдорович умер в Нью-Йорке, но волею судеб был похоронен в Лондоне. И именно поэтому в один из субботних июньских дней, будучи на берегах Туманного Альбиона, я и отправился на поиски могилы «русского Агасфера». Знал, что могила Керенского находится на каком-то муниципальном кладбище в британской столице, и свои поиски начал с Putney Lower Common Cemetery.

Покосившиеся облупленные надгробия, поваленные каменные кресты, развалившиеся памятники, затоптанные могилы, какие-то ямы, словно из них выкапывали покойников… и ни одной живой души! Казалось, холодный и безжалостный ветер времени ворвался на этот забытый богом пятачок среди громадного мегаполиса и разнес все в пух и прах, и некому было привести разрушенное в порядок. Я не мог поверить своим глазам. В Лондоне, кичащемся своей цивилизованностью, такое варварство и запустение! Хотелось как можно быстрее покинуть эту забытую равнодушными людьми часть города. Побродив среди обломков неведомых жизней и не найдя ничего похожего на фамилию Керенский, я направился к выходу.

Следующим пунктом стало Putney Vale Cemetery. Это кладбище не производило гнетущего впечатления. Аккуратная металлическая решетка, симпатичный двухэтажный домик в готическом духе при входе, широкие дорожки среди бесчисленных деревьев, образующих тенистые аллеи даже в январе. Поваленные, скособочившиеся надгробия встречались и тут, но они были очень редки и не вызывали столь тягостных чувств. Я зашел в здание администрации, взял план-схему захоронений известных людей, среди которых значился и Керенский, и направился в указанное место. Почти тут же наткнулся на свежую могилу — холмик засохшей земли, три горшка с цветами и оранжево-желтый деревянный православный крест. Какими судьбами занесло на днях православную душу на лондонское кладбище? Бог весть.

Прошел еще немного и сразу увидел слева, среди высоких, потемневших, «не наших» каменных крестов два невысоких, ярко-белых, словно мерцающих православных крестика. Подошел — действительно, могила Керенского.

Два чистеньких белых надгробия с пространством для зеленой травы. Под одним — сам Керенский, под другим — сын Глеб и первая жена Александра Фёдоровича Ольга Львовна. И не сразу понял, что по другую сторону от могилы Керенского место упокоения еще одного его сына — Олега. Без всякой ограды, с грязновато-облупившимся, заросшим травой и ушедшим в землю надгробием. Я стоял у этих могил и думал о том, что Керенский всю жизнь бегал от своей жены и сыновей, а смерть опять соединила их; думал и о том, что лежит теперь бывший верховный правитель России в чужой земле, на чужом погосте…

Я не имел удовольствия встречаться с Александром Фёдоровичем Керенским при его жизни. Но Генриху Аверьяновичу Боровику повезло, он виделся с Керенским в Нью-Йорке, причем дважды. И именно от Генриха Аверьяновича еще в середине девяностых, когда он был у меня в гостях, я услышал эту удивительную историю.

— Господин Боровик, — возмущенно говорил мне Керенский, — ну скажите у себя в Москве! Ну пусть перестанут писать, будто я бежал из Зимнего дворца в женском платье! Не было этого! Согласно нашему общему решению, уехал навстречу нашим войскам, которые все не прибывали и не прибывали из Гатчины на подмогу Временному правительству! Уехал на своем автомобиле и в своем обычном полувоенном костюме. Со мной на заднем сиденье сидел Кузьмин, командующий войсками Петроградского округа. А за нами шла другая машина, с американским флажком. В ней сидел один из моих адъютантов. Меня многие видели, я не особенно и скрывался-то. Солдаты даже красные, если узнавали меня, отдавали мне честь!.. При чем тут женское платье?!

Жена Генриха Аверьяновича, Галина Михайловна, присутствовавшая при этой встрече, решила сделать комплимент бывшему премьеру Временного правительства: «Удивительный перстень у вас, таинственный! Видимо, старинный?»

Керенский поднес к незрячим глазам руку с перстнем, потер его другой рукой, покрутил на пальце: «Ему две тысячи лет. Вокруг него много легенд. Рассказывают, что все, кто им владел, кончали жизнь самоубийством. Он достался мне от одного французского пэра. Мне понравился перстень на его руке, он и подарил. А ему подарил его какой-то восточный набоб. Он называл имя, но я забыл его. Тот набоб и рассказал французу о легенде. А пэр мне. Причем француз уверял меня, что набоб кончил жизнь самоубийством».

Генрих Аверьянович с большим мастерством рассказывал о деталях своей второй встречи с Керенским, которая состоялась у него через несколько недель после первой. Во время этой беседы, вспоминал он, в комнату зашла дама лет сорока, темноволосая, с приятным русским лицом и большими темными глазами. Это была Элен, которую он называл «мой генеральный секретарь».

В 1982 году, когда Керенский уже ушел из жизни, Г. А. Боровику позвонили в Москву из одного нью-йоркского театра и сказали, что собираются ставить его пьесу «Интервью в Буэнос-Айресе». Сообщили, что ее переводит на английский язык превосходная переводчица, у которой есть к нему несколько вопросов. Этой переводчицей оказалась та самая Элен, Елена Петровна.

Скоро во время одной из командировок в Нью-Йорк Боровик с женой познакомились с Элен ближе. Подружились. В беседах чаще всего, конечно, шел разговор об Александре Фёдоровиче Керенском.

Элен тогда смеялась, шутила: «Я выполняю его завещание. Он все уговаривал меня написать книгу о нем. Говорил, что только я могу.

Но у меня нет таланта».

В ноябре 1967 года Керенский тяжело заболел. Нужна была операция. Ее сделали 18 ноября как раз в день рождения Элен. Он успокаивал ее: «Раз в день твоего рождения, значит, все будет благополучно». Операция, по словам врачей, действительно прошла удачно. Но ему удалили часть желудка и вывели наружу зонд. После госпиталя он вернулся в медицинское учреждение госпожи Симпсон. Она к нему очень хорошо относилась и, как всегда, приютила его. Своего дома у Керенского не было.

Однажды госпожа Симпсон позвала Элен и сказала, что он стал совершенно невыносим. Ему требуется уход. Но он ненавидит, оскорбляет медсестер. Всех гонит вон. Каждый раз ей приходится платить неустойку, а это большие деньги.

Надо было что-то делать. А у Элен тогда не было ни копейки. У самого Керенского тоже. Госпожа Симпсон звонила сыновьям Александра Фёдоровича в Лондон, но те никакой помощи отцу не обещали.

Как всегда, Керенского выручила одна знакомая дама. В его жизни добрые дела для него всегда делали преимущественно женщины. Мужчинам он нравился меньше. На этот раз знакомых дам было сразу две: княжна Илинская и ее кузина Флора Соломон, жившие в Англии. Через длинную цепочку знакомых они нашли клинику в Лондоне, начальница которой согласилась положить туда Керенского и предоставить ему уход.

Клиника была муниципальной, для самых бедных, то есть практически бесплатной. Клиника имела лишь один недостаток: она была абортной. В ней делались аборты женщинам с улицы, которым нечем было платить за операцию. Гораздо позже Елена Петровна узнает: когда лондонские поклонницы Керенского обсуждали это обстоятельство, одна из них сказала: «Ну и что? Он всегда любил женщин. Он будет себя чувствовать здесь в своей тарелке. Да он и не протянет долго. Во всяком случае, это гораздо лучше, чем умереть под забором».

Сыновья восприняли эту весть без восторга, но спокойно. Было условлено: ни одна живая душа, кроме самого необходимого узкого круга лиц, не должна знать ни адреса клиники, ни телефона. Так Александр Фёдорович Керенский, бывший министр-председатель Временного правительства России, был положен умирать в муниципальной абортной клинике одного из районов Лондона.

Госпоже Симпсон передали (а она передала Элен) тогда только одно: Керенского удалось с большим трудом устроить в клинику, где ему обеспечен хороший уход. Но администрация клиники поставила условие: полная секретность, иначе его «выбросят оттуда немедленно».

Перелет в Лондон сказался на самочувствии Керенского плохо. Он впал в бессознательное состояние. Очнулся уже в клинике. Встать не мог. Ему не говорили, в какое заведение он попал. Но постепенно он сам начал догадываться. В его палату заглядывали пациентки с изможденными лицами, сновали санитарки в грязных халатах с окровавленными тряпками и бинтами в руках. Ни одного мужчины. Однажды он спросил у медсестры: что это за клиника? Та ответила. Он пришел в ужас. Состояние его стало резко ухудшаться. Начальница клиники сообщила своим знакомым, которые по просьбе Илинской устраивали Керенского к ней, что ему все хуже, он постоянно без сознания, а в редкие минуты, когда приходит в себя, просит, чтобы вызвали Элен, так как жить ему осталось недолго. Об этом известили Елену Петровну.

На следующий день Элен прилетела в Лондон. Только войдя в клинику, поняла, куда попал Керенский. Он лежал худой, обросший бородой, очень бледный. Она подошла к кровати и назвала его по имени. Он сразу узнал ее голос, встрепенулся, открыл незрячие глаза. Она взяла его руку, погладила. Керенский несколько раз шепотом повторил ее имя и снова впал в забытье. Элен просидела рядом с ним несколько часов, не отнимая руки, пока он снова не пришел в себя. Не открывая глаз, он назвал ее имя.

В те дни в Лондоне стояла хорошая погода, и, когда Александру Фёдоровичу стало немного лучше, он несколько дней с утра до вечера спал в кресле во дворе. Только ночевал в палате. Постепенно начал приходить в себя. Элен побрила его, и он снова стал похож на прежнего Керенского. Александр Фёдорович очень переживал, что земную юдоль ему приходится заканчивать в этом убогом и малопрестижном лечебном заведении. «Ты только представь, в энциклопедии будет написано, что бывший премьер России умер в абортной клинике…» — говорил он Елене Петровне.

Правда, он не упоминал о той легенде, которую приклеили к нему, о побеге из Зимнего в женском платье. Но Элен знала, что Керенский со страхом думает, как к этой легенде добавят еще и смерть в абортной клинике. Однажды он спросил: «А где мой перстень? Тот, старинный?»

Перстень находился в камере хранения.

— Принеси мне его, я хочу надеть.

И в ответ на встревоженный взгляд Элен успокоил: «Не бойся, я ничего не хочу с собой сделать. Просто я привык к нему».

Начальница клиники была поражена и обрадована: русский господин ожил! Пошел на поправку! Она была уверена, что он умрет в ее больнице, а смерть мужчины, тем более бывшего премьера России, в абортной клинике могла принести неприятности. Элен и Керенский решили: пока не поздно, пока он чувствует себя немного лучше, надо отсюда уезжать.

Но куда? На какие деньги? «Ну, неужели в Англии нельзя найти благородного лорда с поместьем, в котором он дал бы возможность спокойно и достойно мне умереть?» — однажды сказал Керенский.

И Элен взялась за это нелегкое дело.

После многих телефонных переговоров, встреч, просьб нашелся один лорд с поместьем. Его заинтересовала фамилия Керенского. Лорд, может, и происходил из старинного рода, но, судя по всему, не блистал ни умом, ни тактом. Александр Фёдорович возненавидел его в первую же минуту. Беседа кончилась скандально. Выяснилось, что лорд все напутал. Хотя у него и были собственный замок, герб и впечатляющее генеалогическое древо, но не было денег! И Керенский заинтересовал лорда только потому, что он предполагал поправить свои финансовые дела, сдав замок в аренду бывшему премьеру России. Керенский был в гневе.

Так закончилась попытка Керенского достойно умереть в английском родовом поместье. А Элен снова принялась искать выход из положения. И вспомнила об архиве Керенского. Когда она сказала ему об этом, он только махнул рукой: кому нужны его нынешние архивы? Что в них осталось после того, как большую их часть похитили в тридцатых годах агенты НКВД, а меньшую пришлось бросить, когда он бежал от немцев из Франции в США… Но она убедила его попробовать.

И это ей удалось. Архив купил один американский университет.

Получив деньги, они переехали в Нью-Йорк.

Деньги уходили быстро: квартира, постоянная сиделка, лекарства — все это стоило дорого. Но однажды все переменилось. Керенский неожиданно упал в квартире. Его отвезли в госпиталь. Оказалось, он сломал шейку бедра. Попав в больничную палату, он сразу сник — видимо, вспомнил свое пребывание в лондонской клинике и уже на другой день, когда к нему пришла Элен, сказал ей: «Я устал. Я хочу умереть. Мое существование абсурдно». Элен пыталась успокоить его, говорила, что он поправится. «Чтобы поправиться, придется истратить все наши деньги. Но впереди новые болезни. И куда я попаду? Снова в абортную клинику?!»

Элен не верила, что он действительно хочет уйти из жизни. Но мысль о самоубийстве Керенского не оставляла, становилась все навязчивее.

…Однажды Елена Петровна ушла из госпиталя позже обычного. Весь день она провела с Александром Фёдоровичем, но он почти все время был без сознания. Прощаясь, Элен поцеловала его в лоб, и Керенский вдруг очнулся и произнес громко и явственно: «Я ухожу… ухожу… иди…» Это были последние слова, которые она слышала от него. 11 июня 1970 года в пять утра его осмотрела дежурная сестра. Он дышал ровно. Еще через полтора часа, в 6.30, к нему пришли, чтобы сделать укол. Но он уже был мертв.

Александр Фёдорович не был религиозным человеком. Однако хотел быть похороненным на православном кладбище и несколько раз говорил об этом Элен. Она обратилась в Анастасьевскую церковь, неподалеку от которой Керенский много лет прожил в доме госпожи Симпсон и которую иногда посещал. Но прихожанами там в основном были монархисты, и Элен ответили отказом: нет, господина Керенского им у себя отпевать не хотелось бы. После смерти отца прилетел Олег. Но он тоже ничего не смог сделать с похоронами в Нью-Йорке. В конце концов, Александр Фёдорович Керенский совершил свой последний путь снова в Лондон. Его погребли там, на кладбище, где хоронят людей неопределенной веры…

В память о Керенском Элен сохранила тот самый перстень «самоубийц». Она приезжала в Москву, и Галина Михайловна, супруга Генриха Аверьяновича Боровика, увидев этот перстень, как-то сказала: «Боже мой, это у вас перстень Александра Фёдоровича?»

По словам Генриха Аверьяновича, через несколько лет он опять приехал в Нью-Йорк в командировку и узнал, что год назад Элен умерла от злокачественной опухоли. Ее соседка рассказала ему, что Элен не хотела мучиться и совершила суицид, выпив огромную дозу снотворного.

Так завершилась известная мне часть истории перстня самоубийц. Кто теперь носит его и носит ли вообще — мне неведомо…

1995–2011

Именем человечества

Это было эпохальное событие, заложившее фундамент послевоенного мироустройства, предотвратившее многие беды, грозившие обрушиться на человечество!

Восьмого августа 1945 года представители правительств СССР, США, Великобритании и Франции заключили соглашение об организации суда над главными военными преступниками фашистской Германии.

Это решение вызвало одобрительный отклик во всем мире: человечество требовало, чтобы авторы и исполнители человеконенавистнических планов мирового господства, массового террора и убийств, зловещих идей расового превосходства, геноцида, чудовищных разрушений, ограбления огромных территорий понесли заслуженное наказание.

В дальнейшем к этому соглашению присоединились представители еще 19 государств, и Трибунал стал с полным правом называться Судом народов.

В ходе Нюрнбергского судебного процесса был рассмотрен вопрос о признании преступными ряда политических и государственных институтов — руководящего состава нацисткой партии Германии (НСДАП) и ее военизированных формирований (штурмовых отрядов (СА)), службы безопасности (СД), а также тайной государственной полиции (гестапо), правительственного кабинета, Верховного командования и Генерального штаба.

Судебный процесс над главными нацистскими преступниками явился ответом мирового сообщества на невиданные ранее в истории злодеяния, он стал важной вехой в развитии международного права и национальных правовых систем.

Несмотря на все сложности и трудности, создав международный трибунал и доведя его до конца, народы мира доказали, что они могут успешно противостоять вселенскому злу, вершить справедливое правосудие.

Международный военный трибунал в Нюрнберге был первым в мировой истории опытом осуждения преступлений государственного масштаба — правящего режима, его карательных институтов, высших политических и военных деятелей, финансистов и промышленников.

* * *

В качестве автора идеи и сценариев и художественного руководителя проекта я принимал участие в создании многих фильмов о Нюрнбергском процессе. Один из них мне очень хотелось начать так.

Хроника

Мир после величайшей из войн в истории человечества. Разрушенные города, бесчисленные могилы, несчастные потерянные люди, победители и побежденные, слезы и радость выживших, горе и надежды — такое не может и не должно повториться…

Закадровый текст

Девятнадцатого октября 1945 года Международный военный трибунал в Нюрнберге предъявил Обвинение главным нацистским преступникам…

«Союз Советских Социалистических Республик, Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии, Соединенные Штаты Америки, Французская Республика обвиняют всех сидящих на скамье подсудимых в преступлениях против мира и военных преступлениях, в преступлениях против человечности и создании общего плана или заговора для совершения этих преступлений…

Обвинители убеждены: преступления эти столь преднамеренны, злостны и имеют столь разрушительные последствия, что люди Земли не могут не дать этим злодеяниям должной оценки. И обязаны свершить суд гласный и праведный. И вынести приговор, который бы воздал каждому по заслугам его, ибо, если этого не сделать, эта абсолютная машина зла заработает снова, пожирая человечество и разрушая цивилизацию».

Из мглы выплывают лица подсудимых. Звучат их ответы на предъявленное обвинение…

Герман Геринг: «Победитель — всегда будет судьей, а побежденный — обвиняемым!»

Из приложения «А» к Обвинению главным военным преступникам. Формулировка индивидуальной ответственности за преступления (формулировки содержат материалы, на которых будет основываться судебное обвинение, поскольку они устанавливают наряду с другими материалами индивидуальную ответственность каждого обвиняемого):

«Обвиняемый Геринг в период с 1922 по 1945 год был членом нацистской партии, верховным руководителем войск СА, генералом войск СС, членом и президентом рейхстага, министром внутренних дел Пруссии, начальником прусской полиции и прусской государственной тайной полиции, председателем Прусского государственного совета, уполномоченным по четырехлетнему плану, имперским министром авиации, главнокомандующим военно-воздушными силами, председателем Совета министров по обороне государства, членом Тайного совета, главой промышленного комбината „Герман Геринг“ и назначенным преемником Гитлера.

Обвиняемый Геринг использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние и тесную связь с фюрером следующим образом: он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков и укреплению их власти над Германией, как это было изложено в Разделе первом Обвинительного акта; он способствовал военной и экономической подготовке к войне, указанной в Разделе первом Обвинительного акта; он участвовал в планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта; и он санкционировал, направлял и принимал участие в военных преступлениях, изложенных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, изложенных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая многочисленные преступления против отдельных лиц и собственности».

Рудольф Гесс: «Я ни о чем не сожалею».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Гесс в период с 1921 по 1941 год был членом нацистской партии, заместителем фюрера, имперским министром без портфеля, членом рейхстага, членом Совета министров по обороне государства, членом Тайного совета, назначенным преемником фюрера после обвиняемого Геринга, генералом войск СС и генералом войск СА.

Обвиняемый Гесс использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние и тесную связь с фюрером таким образом, что он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков и укреплению их власти над Германией, что излагается в Разделе первом Обвинительного акта; он содействовал военной, экономической и психологической подготовке к войне, указанной в Разделе первом Обвинительного акта; он участвовал в политическом планировании и подготовке к агрессивным войнам и войнам, нарушающим международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он участвовал в подготовке и составлении планов нацистских заговорщиков по вопросам внешней политики, указанных в Разделе первом Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая многочисленные преступления против отдельных лиц и собственности».

Иоахим фон Риббентроп: «Обвинение предъявлено не тем людям. Все мы были тенью Гитлера».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Риббентроп в период с 1932 по 1945 год был членом нацистской партии, членом нацистского рейхстага, советником фюрера по вопросам внешней политики, представителем нацистской партии по вопросам внешней политики, специальным германским делегатом по вопросам разоружения, чрезвычайным послом, послом в Лондоне, организатором и директором „бюро Риббентропа“, имперским министром иностранных дел, членом Тайного совета, членом политического штаба фюрера при Главной ставке и генералом войск СС.

Обвиняемый Риббентроп использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние и тесную связь с фюрером таким образом, что он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков, как это указано в Разделе первом Обвинительного акта; он способствовал военным приготовлениям, указанным в Разделе первом Обвинительного акта, он участвовал в политическом планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, как это указано в Разделах первом и втором Обвинительного акта.

В соответствии с принципом „фюрерства“ он осуществлял и брал на себя ответственность за выполнение планов по внешней политике нацистских заговорщиков, указанных в Разделе первом Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, изложенных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, изложенных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая, в особенности, преступления против отдельных лиц и собственности на оккупированных территориях».

Вильгельм Кейтель: «Приказ для солдата — всегда приказ!»

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Кейтель в период с 1938 по 1945 год был начальником Верховного командования германскими вооруженными силами, членом Тайного совета, членом Совета министров по обороне Германии и фельдмаршалом.

Обвиняемый Кейтель использовал вышеуказанные посты, свое влияние и тесную связь с фюрером таким образом, что он способствовал военным приготовлениям, указанным в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он участвовал в политическом планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он осуществлял и принял на себя ответственность за выполнение планов нацистских заговорщиков по ведению агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта.

Он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая в особенности военные преступления и преступления против человечности, выразившиеся в жестоком обращении с военнопленными и гражданским населением на оккупированных территориях».

Эрнст Кальтенбруннер: «Я не несу ответственности за военные преступления, я лишь выполнял свой долг как руководитель разведывательных органов и отказываюсь служить неким эрзацем Гиммлера».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Кальтенбруннер в период с 1932 по 1945 год был членом нацистской партии, генералом войск СС, членом рейхстага, генералом полиции, государственным секретарем по безопасности в Австрии, руководителем австрийской полиции, начальником полиции Вены, Нижней и Верхней Австрии, начальником имперского Главного управления безопасности и начальником полиции безопасности и службы безопасности.

Обвиняемый Кальтенбруннер использовал вышеуказанные посты и свое личное влияние следующим образом: он способствовал укреплению власти над Австрией, захваченной нацистскими заговорщиками, как указано в Разделе первом Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая в особенности преступления против человечности, выразившиеся в создании системы концентрационных лагерей».

Альфред Розенберг: «Я отвергаю обвинение в „заговоре“. Антисемитизм являлся лишь необходимой оборонительной мерой».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Розенберг в период с 1920 по 1945 год был членом нацистской партии, членом рейхстага от нацистов, имперским руководителем нацистской партии по вопросам идеологии и внешней политики, редактором нацистской газеты „Фелькишер беобахтер“ и „НС монатсхефте“, главой внешнеполитического отдела нацистской партии, особым уполномоченным по вопросам духовного и идеологического воспитания нацистской партии, имперским министром Восточных оккупированных территорий, организатором так называемого „штаба Розенберга“, генералом войск СС и генералом войск СА.

Обвиняемый Розенберг использовал вышеупомянутые посты, свое личное влияние и тесную связь с фюрером следующим образом: он развивал, распространял и применял методы нацистских заговорщиков, указанные в Разделе первом Обвинительного акта; он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков и консолидации их контроля над Германией, указанным в Разделе первом Обвинительного акта; он способствовал психологической подготовке к войне, указанной в Разделе первом Обвинительного акта.

Он участвовал в политическом планировании и подготовке к агрессивным войнам и войнам, нарушающим международные договоры, соглашения и заверения, указанные в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая многочисленные преступления против отдельных лиц и собственности».

Ганс Франк: «Я рассматриваю данный процесс как угодный Богу высший суд, призванный разобраться в ужасном периоде правления Гитлера и завершить его».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Франк в период с 1932 по 1945 год был членом нацистской партии, генералом войск СС, членом рейхстага, имперским министром без портфеля, имперским комиссаром по координации юстиции, президентом Международной палаты права и Академии германского права, начальником гражданской администрации в Лодзи, высшим административным начальником военного округа Западной Пруссии, Познани, Лодзи и Кракова и генерал-губернатором оккупированных польских территорий.

Обвиняемый Франк использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние и тесную связь с фюрером следующим образом: он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков и укреплению их власти над Германией, указанные в Разделе первом Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая в особенности военные преступления против человечности, совершенные при управлении оккупированными территориями».

Вильгельм Фрик: «Все обвинение основано на предположении об участии в заговоре».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Фрик в период с 1922 по 1945 год был членом нацистской партии, рейхсляйтером, генералом войск СС, членом рейхстага, имперским министром внутренних дел, прусским министром внутренних дел, имперским уполномоченным по выборам, главным уполномоченным по администрации империи, главой Центрального управления по воссоединению Австрии с германским государством, директором Центрального управления по присоединению Судетской области, Мемеля, Данцига, Восточных присоединенных территорий, Эйпен, Мальмеди и Морнэ, директором Центрального управления протектората Богемии и Моравии, генерал-губернатором Нижней Штирии, Верхней Каринтии, Норвегии, Эльзаса, Лотарингии и всех других оккупированных территорий и имперским протектором Богемии и Моравии.

Обвиняемый Фрик использовал вышеупомянутые посты, свое личное влияние и тесную связь с фюрером следующим образом: он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков и укреплению их власти над Германией, указанным в Разделе первом Обвинительного акта, он участвовал в планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая особенно преступления против отдельных лиц и собственности на оккупированных территориях».

Юлиус Штрейхер: «Данный процесс — триумф мирового еврейства».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Штрейхер в период с 1932 по 1945 год был членом нацистской партии, членом рейхстага, генералом войск СА, гауляйтером Франконии, главным редактором антисемитской газеты „Дер Штюрмер“.

Обвиняемый Штрейхер использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние и тесную связь с фюрером таким образом, что он содействовал приходу к власти нацистских заговорщиков и укреплению их власти над Германией, указанным в Разделе первом Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая в особенности подстрекательства к преследованию евреев, как указано в Разделах первом и четвертом Обвинительного акта».

Ялмар Шахт: «Я вообще не понимаю, почему мне предъявлено обвинение».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Шахт в период с 1932 по 1945 год был членом нацистской партии, членом рейхстага, имперским министром экономики, имперским министром без портфеля и президентом Германского имперского банка.

Обвиняемый Шахт использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние и связь с фюрером таким образом, что он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков и укреплению их власти над Германией, указанным в Разделе первом Обвинительного акта; он способствовал подготовке войны, указанной в Разделе первом Обвинительного акта; он участвовал в выработке военных и экономических планов и в подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта».

Вальтер Функ: «Если я по неведению или вследствие заблуждений и совершил деяния, перечисленные в Обвинительном заключении, то следует рассматривать мою вину в ракурсе моей личной трагедии, но не как преступление».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Функ в период с 1932 по 1945 год был членом нацистской партии, экономическим советником Гитлера, национал-социалистским представителем в рейхстаге, начальником прессы имперского правительства, государственным секретарем имперского Министерства общественного просвещения и пропаганды, имперским министром экономики, министром экономики Пруссии, председателем Германского имперского банка, уполномоченным по экономическим вопросам и членом Совета министров по обороне империи.

Обвиняемый Функ использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние и тесную связь с фюрером таким образом, что он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков и укреплению их контроля над Германией, указанным в Разделе первом Обвинительного акта; он содействовал приготовлениям к войне, указанным в Разделе первом Обвинительного акта; он участвовал в военном и экономическом планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая в особенности преступления против отдельных лиц и собственности, связанные с экономической эксплуатацией оккупированных территорий».

Карл Дёниц: «Ни один из пунктов обвинения не имеет ко мне ни малейшего отношения.

Выдумки американцев!»

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Дёниц в период с 1932 по 1945 год был командующим подводной флотилией имени Беддингена, главнокомандующим подводным флотом, вице-адмиралом, адмиралом, гросс-адмиралом и главнокомандующим германским военно-морским флотом, советником Гитлера, преемником Гитлера как главы германского правительства. Обвиняемый Дёниц использовал вышеуказанные посты, свое влияние и тесную связь с фюрером таким образом, что он способствовал подготовке войны, указанной в Разделе первом Обвинительного акта.

Он участвовал в военном планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, включая в особенности преступления против лиц и собственности в открытом море».

Бальдур фон Ширах: «Все беды — от расовой политики».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Ширах в период с 1924 по 1945 год был членом нацистской партии, членом рейхстага, имперским руководителем молодежи от штаба Верховного командования СА, имперским уполномоченным нацистской партии по образованию молодежи, главой гитлеровской молодежи, имперским уполномоченным по обороне, наместником и гауляйтером Вены.

Обвиняемый Ширах использовал вышеуказанные посты, личное влияние и свою тесную связь с фюрером таким образом, что он содействовал приходу к власти нацистских заговорщиков и укреплению их контроля над Германией, указанным в Разделе первом Обвинительного акта; он способствовал психологической и воспитательной подготовке войны и милитаризации руководимых нацистами организаций, указанных в Разделе первом Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая в особенности антисемитские мероприятия».

Фриц Заукель: «Пропасть между идеалом общества, вынашиваемым и защищаемым мною, и этими ужасными событиями — концентрационными лагерями — глубоко потрясла меня».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Заукель в период с 1921 по 1945 год был членом нацистской партии, гауляйтером и наместником Тюрингии, членом рейхстага, генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы, организатором совместно с обвиняемым Леем Центральной инспекции по наблюдению за иностранными рабочими, генералом войск СС и СА.

Обвиняемый Заукель использовал вышеупомянутые посты и свое личное влияние следующим образом: он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков, как указано в Разделе первом Обвинительного акта; участвовал в экономической подготовке агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая особенно военные преступления и преступления против человечности, выразившиеся в принуждении жителей оккупированных стран к работе в качестве рабов в оккупированных странах и в Германии».

Альфред Йодль: «Вызывает сожаление смесь справедливых обвинений и политической пропаганды».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Йодль в период с 1932 по 1945 год был подполковником, начальником отдела армейских операций германских вооруженных сил, полковником, начальником оперативного отдела Главного командования германских вооруженных сил, генерал-майором и начальником штаба верховного командования германских вооруженных сил и генерал-полковником.

Обвиняемый Йодль использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние и тесную связь с фюрером таким образом, что он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков и укреплению их власти над Германией, указанных в Разделе первом Обвинительного акта; он способствовал подготовке к войне, указанной в Разделе первом Обвинительного акта.

Он участвовал в военном планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая различные многочисленные преступления против отдельных лиц и собственности».

Франц фон Папен: «Обвинение ужаснуло меня теми преступлениями, которые были совершены некоторыми из моих соотечественников. Последние необъяснимы с психологической точки зрения».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Папен в период с 1932 по 1945 год был членом нацистской партии, членом рейхстага, имперским канцлером, вице-канцлером при Гитлере, специальным уполномоченным в Сааре; вел переговоры о конкордате с Ватиканом, был послом в Вене и послом в Турции.

Обвиняемый Папен использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние и тесную связь с фюрером таким образом, что он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков, участвовал в укреплении их власти над Германией, как указано в Разделе первом Обвинительного акта; он содействовал подготовке войны, указанной в Разделе первом Обвинительного акта; он участвовал в политическом планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта».

Артур Зейсс-Инкварт: «Хочется надеяться, что это — последний акт трагедии Второй мировой войны».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Зейсс-Инкварт в период с 1932 по 1945 год был членом нацистской партии, генералом войск СС, государственным советником Австрии, министром внутренних дел и безопасности Австрии, канцлером Австрии, членом рейхстага, членом имперского кабинета, имперским министром без портфеля, начальником Гражданской администрации Южной Польши, заместителем генерал-губернатора оккупированных польских территорий и имперским комиссаром оккупированных Нидерландов.

Обвиняемый Зейсс-Инкварт использовал вышеуказанные посты и свое личное влияние таким образом, что он содействовал захвату и укреплению власти над Австрией нацистскими заговорщиками, указанным в Разделе первом Обвинительного акта; он участвовал в политическом планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанных в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая различные многочисленные преступления против лиц и собственности».

Альберт Шпеер: «Процесс необходим. Даже авторитарное государство не снимает ответственности с каждого в отдельности за содеянные ужасные преступления».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Шпеер в период с 1932 по 1945 год был членом нацистской партии, рейхсляйтером, членом рейхстага, имперским министром вооружения и снаряжения, главой организации Тодта, генеральным уполномоченным по вооружению в управлении четырехлетнего плана и председателем Совета вооружения.

Обвиняемый Шпеер использовал вышеуказанные посты и свое личное влияние таким образом, что он участвовал в военном и экономическом планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанные в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и участвовал в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая особенно преступное использование и эксплуатацию человеческого труда на принудительных работах для ведения агрессивной войны».

Ганс Фриче: «Это самое ужасное обвинение всех времен. Ужаснее может быть лишь одно: грядущее обвинение, которое предъявит нам немецкий народ за злоупотребление его идеализмом…»

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Фриче в период с 1933 по 1945 год был членом нацистской партии, главным редактором германского официального телеграфного агентства „Deutsches Nachrichtenbüro“, главой радиослужбы и отдела внутренней прессы имперского Министерства пропаганды, директором в Министерстве пропаганды, главой радиоотдела департамента пропаганды нацистской партии и уполномоченным по политической организации пангерманского радио.

Обвиняемый Фриче использовал вышеупомянутые посты и свое личное влияние в целях распространения и разработки основных доктрин нацистских заговорщиков, указанных в Разделе первом Обвинительного акта, и для пропагандирования, поощрения и подстрекательства к совершению военных преступлений, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и преступлений против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая в особенности антиеврейские меры и безжалостную эксплуатацию оккупированных территорий».

Эрих Редер от письменных и устных заявлений отказался.

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Редер в период с 1928 по 1945 год был главнокомандующим германского военно-морского флота, генерал-адмиралом, гросс-адмиралом, адмирал-инспектором германского военно-морского флота и членом Тайного совета.

Обвиняемый Редер использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние таким образом, что он способствовал подготовке войны, указанной в Разделе первом Обвинительного акта; он участвовал в политическом планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанные в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он осуществлял и принял на себя ответственность за выполнение планов нацистских заговорщиков по ведению агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанные в Разделах первом и втором Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, включая в особенности военные преступления, связанные с морской войной».

Константин фон Нейрат: «Я всегда был против обвинений без возможной защиты».

Из приложения «А»:

«Обвиняемый Нейрат в период с 1932 по 1945 год был членом нацистской партии, генералом войск СС, членом рейхстага, имперским министром, имперским министром иностранных дел, президентом Тайного совета, имперским протектором Богемии и Моравии.

Обвиняемый Нейрат использовал вышеуказанные посты, свое личное влияние и близкую связь с фюрером таким образом, что он способствовал приходу к власти нацистских заговорщиков, как указано в Разделе первом Обвинительного акта; он содействовал подготовке войны, указанной в Разделе первом Обвинительного акта; он участвовал в политическом планировании и подготовке нацистскими заговорщиками агрессивных войн и войн, нарушающих международные договоры, соглашения и заверения, указанные в Разделах первом и втором Обвинительного акта; в соответствии с принципом фюрерства он выполнял и принимал ответственность за выполнение внешнеполитических планов нацистских заговорщиков, указанных в Разделе первом Обвинительного акта; он санкционировал, руководил и принимал участие в военных преступлениях, указанных в Разделе третьем Обвинительного акта, и в преступлениях против человечности, указанных в Разделе четвертом Обвинительного акта, включая в особенности преступления против лиц и собственности на оккупированных территориях».

* * *

Так они отвечали на предъявленные им Международным военным трибуналом обвинения.

Мне казалось очень важным, чтобы люди услышали эти слова. Их мало кто знает. Но они передают всю неимоверную сложность и необычность Нюрнбергского процесса. Перед его судьями была поставлена задача, которая доселе не ставилась ни перед кем — осудить не только конкретных виновников этих злодеяний, но и преступные организации, преступную государственную машину, преступную политику, преступные меры ведения войны…

За ними — тяжелое осознание того факта, что осудить преступников удалось, но вот заставить их, тех, кто замышлял и воплощал преступные замыслы, раскаяться, ужаснуться всему содеянному — нет! Они не раскаялись и не покаялись, а лишь искали способ избежать ответственности, переложить вину на кого-то другого…

Американский писатель Тим Таунсенд, автор книги «Миссия в Нюрнберге» при съемках фильма о Нюрнбергском процессе в 2016 году с прискорбием констатировал: «Вопрос о том, раскаялись ли нацисты, обсуждается со времен Нюрнбергского процесса. Кейтель, Франк и Шпеер подошли очень близко к признанию содеянного, но до конца никогда в этом не признались».

А вот к какому выводу пришел американский психолог Густав Гилберт, который каждый день во время процесса разговаривал с подсудимыми один на один: «Чаще всего в беседах с нацистскими главарями звучали всякого рода отговорки, общие фразы, целью которых было самооправдание и взаимные обвинения. Именно их яростные протесты, именно их куда более критичный настрой по отношению к другим своим подельникам, нежели к себе самому, как нельзя лучше раскрывают их характеры и мотивации».

И тут один из главных и горьких уроков процесса, о котором надо думать и думать: до конца раскрыть тайну фашистского дурмана, овладевшего десятками миллионов людей, подчинившего их своей воле, так и не удалось. Хотя сделано на Нюрнбергском процессе для этого было очень много. Нам досталось продолжить его дело, если мы не хотим нового ада на нашей планете.

Конечно, осуществить все задуманное в кино мне не представилось возможным — ведь там свои законы. И в мои фильмы о Нюрнбергском процессе какие-то сюжеты, темы, очень важные для меня мысли не вошли, просто не вместились в окончательный вариант.

Не все вошло и в книги о процессе, которых тоже немало. Но без этих мыслей, тем и сюжетов представление о таком грандиозном событии, как Нюрнбергский международный военный трибунал, как мне представляется, будет неполным. А это очень важно. И важно потому, что современность все жестче и жестче убеждает нас: жуткая машина зла заработала снова, пожирая человечество и разрушая цивилизацию…

2018

Ариогерманцы и «Миф крови»

Из речи Главного обвинителя от СССР Р. А. Руденко:

«Вся их так называемая „идеологическая работа“ заключалась в культивировании зверских инстинктов, во внедрении в сознание немецкого народа нелепой идеи расового превосходства и практических задач уничтожения и порабощения людей „неполноценных рас“, представлявших якобы лишь удобрение для произрастания „расы господ“. Их „идеологическая работа“ заключалась в призывах к убийствам, грабежам, разрушению культуры, истреблению людей.

Подсудимые готовились к этим преступлениям давно, а затем их осуществляли, нападая на другие страны, захватывая чужие территории, истребляя людей».

Расчленители

Сегодня это трудно, невозможно себе представить, но 9 мая могло стать одним из самых черных дней в истории Европы, особенно России. Как выяснилось на Нюрнбергском международном военном процессе, именно в этот день, в 1941 году, главный нацистский идеолог Альфред Розенберг изложил Гитлеру план расчленения Советского Союза — шестой части земного шара. И получил высочайшее одобрение фюрера. Если бы этот план Гитлеру удалось осуществить, то трудно сказать, что бы ожидало тогда человечество!

Смысл плана был в том, что Россия никогда больше не должна быть единой. Ее нужно не просто захватить, ее нужно практически уничтожить, создав на ее месте множество слабых национальных автономий, которые будут враждовать между собой под присмотром рейха. Ставка делалась на сепаратистские движения и разжигание межнациональной розни. Пришло время реализовать идею, которую Розенберг вынашивал еще с 1920-х годов: расчленить СССР и противопоставить один славянский народ другому. «Мы стоим перед выбором: посредством жесткого и одинакового для всех обращения сделать врагами 120 миллионов человек или посредством разделения сделать впоследствии половину своими помощниками», — писал он в своем дневнике.

Крым как благодатную территорию он полагал навсегда включить в состав рейха. И увлеченно придумывал для городов полуострова немец кие названия. Вот еще одна запись в дневнике: «Фюрер одобрил мое предложение переименовать Симферополь в Готенбург, а Севастополь — в Теодорихсгафен».

Россия должна была быть расколота на множество мелких государств или зависимых образований. Нужно было русскую нацию превратить в конгломерат маленьких наций. То есть чтобы, условно говоря, жители Брянска, не считали бы себя такими же, как жители Тулы. Розенбергу виделись разные субнациональности — мелкие, неопасные, поглощенные враждой.

Планировалось образовать пять губернаторств.

В первое — Остланд — Розенберг намеревался включить Латвию, Эстонию, Литву и Белоруссию, их надо было радикально «онемечить» на протяжении жизни всего лишь двух поколений.

Вторым губернаторством мыслилась Украина с некоторыми прилегающими территориями. Из украинцев планировалось сделать противовес русскому народу. И не просто противовес, а сугубо враждебный, настроенный крайне агрессивно ко всему русскому. Украина должна была стать опорой Германии в контроле над Россией. Ее жителей нацисты готовились превратить в бессловесных, необразованных рабов, вымирающих от болезней и пьянства. Никакой близости между русскими и украинцами, русскими и белорусами. Это должны быть противоборствующие нации, враждебные друг другу нации.

Отдельным губернаторством должен был стать Кавказ. Отдельным — Туркестан. Вот что вспоминал потом начальник Следственной части делегации Советского Союза в Нюрнберге Г. Н. Александров, с которым мне в свое время не раз приходилось беседовать.

«Предъявляем Розенбергу запись его собственной беседы с Гитлером, где речь шла о переименовании Симферополя и Севастополя.

— Вам известен этот документ?

— Да.

— Здесь все правильно записано? В конце стоит ваша подпись, не так ли?

— Да.

— Прочтите вот это место, — показываем мы Розенбергу, — здесь говорится, что вы долго ломали голову над переименованием Симферополя и Севастополя, и Гитлер одобрил предложенный вами вариант переименовать Симферополь в Готенбург, а Севастополь в Теодорихсгафен. Припоминаете это место вашей записи?

— Да, — слышим ответ Розенберга.

— Для какой цели вы занимались этим вопросом, если вам еще не было ясно, что произойдет в случае победы гитлеровской Германии?

— Это носило отвлеченный характер, ведь практически никто не переименовывал эти города, — пытается вывернуться Розенберг.

— Вы правы, Симферополь и Севастополь не были переименованы, но этого не произошло по причинам, от вас никак не зависящим. Была бы ваша воля…»

«Сверхчеловеки»

Есть смысл более подробно остановиться как на личности главного идеолога нацизма Альфреда Розенберга, так и на идеологии, которую Гитлер лишь довел до логического конца.

Это тем более важно, что труды Альфреда Розенберга не прошли даром. Они оказались востребованы спустя многие годы и уже совсем в других политических условиях.

Альфред Розенберг еще в 1934 году взялся вести дневник — намеревался запечатлеть свою проницательность и широту мышления для потомков.

Эти записи сыграли с ним злую шутку — на Нюрнбергском трибунале они полностью разоблачили своего хозяина. Однако после суда дневник Розенберга таинственно исчез. Лишь в конце 2013 года сотрудники Министерства внутренней безопасности США обнаружили дневник в частной коллекции. Выяснилось, что после Трибунала его незаконно присвоил американский обвинитель Кемпнер.

И оказалось, что дневник Розенберга — не просто исторический документ, а весьма актуальное чтение с весьма современными для некоторых идеями и призывами.

Альфред Розенберг родился в 1893 году в Ревеле, так назывался тогда Таллин, в семье балтийских немцев. Его отец был мастеровой, портной. И это вот была та самая среда, где довольно сильно процветал немецкий национализм. В конце XIX века там появилось очень мощное движение, так называемый «Уход к корням». Его смысл: «Надо вспомнить, что мы не подданные Российской империи, а что мы — немцы».

Еще ребенком Розенберг усвоил, что немцы — лучшие. Спустя годы он подробно пропишет это в своей расовой теории.

В 1910 году Альфред Розенберг поступил на архитектурный факультет Рижского политехнического института.

Летом 1915 года Рижский политехнический институт был переведен в Москву, и Розенберг продолжил учиться уже там. В начале 1918 года защитил дипломную работу. Это был проект… крематория. Выбор им в качестве дипломного проекта крематория не случаен и очень символичен. Дело все в том, что всю последующую жизнь и деятельность Розенберга пронизывала воинствующая антихристианская позиция.

Крематорий — это как раз такая вот квинтэссенция антихристианского захоронения.

Вместо христианской религии Розенберг собирался основать и ввести свою. Хотел стать апостолом нового язычества.

В своем главном труде — книге «Миф ХХ века» — Розенберг напишет: «Сегодня мир пробуждается к новой вере — к мифу крови. Нордическая кровь составляет ту тайну, которая выше и больше всех старых святынь».

Оказавшись на исторической родине, Розенберг быстро втягивается в политическую круговерть, которая началась в стране сразу после Первой мировой войны. В Германии тогда существовало бесконечное количество маленьких обществ, группировок, движений, кружков самой разной направленности. Они выпускали множество журналов и книг. Розенберг тесно сходится с местными националистами. Вскоре становится членом общества «Туле». Это был полуоккультный, полуязыческий, полудревнегерманский кружок, состоявший, в общем, из довольно состоятельных людей, имевших определенные финансовые средства. Кружок ставил своей целью возрождение германских начал. Собрания общества «Туле» посещал Адольф Гитлер, хоть и не состоял в нем официально.

Он был совсем молод, придавлен бедностью, даже нищетой, но его интересовала история, вернее, мир древних германцев, их верований, законов. Там он и познакомился с Розенбергом.

Об этом движении в германском обществе стоит поговорить подробнее, потому что именно это теоретическое «возрождение» обернулось практикой нацизма и чудовищными преступлениями против человечества.

Увлечение древними германцами, как объясняли потом их поклонники, началось с неприятия того пошлого и грязного мира, который окружал их. Зато их страстно интересовало средневековое прошлое Европы и религиозные рыцарские ордены. Они верили, что это был прекрасный мир сказочных героев, совершенных и неотразимых в своем величии. Это был завораживающий мир. Мир отважных рыцарей, благочестивых монахов, великолепных замков, богатых монастырей, прекрасных, чистых и верных женщин. Мир, который никогда не существовал в реальности… Доброе и светлое начало в мире воплощены в арийской расе, а различные темные отклонения, злые начала воплощены в негроидах, монголоидах, семитских жителях Средиземноморья…

Так что ариогерманцы, считали они, обладали абсолютной правотой, когда распространяли свою власть по всему миру. Из этого следовал вывод: Германия уже не могла себе позволить лишиться «Золотого руна мира», поскольку вся планета была ее естественной колонией…

Пройдет время, и эти видения обернутся провозглашенным Гитлером и Розенбергом правом для каждого смелого германского солдата на поместье, где рабы из низших рас должны будут работать на ариогерманцев.

Уже тогда было ясно, что химеры о прекрасных ариогерманцах противоречат христианским заповедям, но это не останавливало. «Мечтатели» утверждали, религия того времени не была столь безвкусно человечной и вялой. Это был крайне аристократичный культ истинных арийцев, осознающий свою силу и свой долг. Строгая, военизированная экономическая и политическая организация, рассчитанная только на героических людей — истинных арийцев… Эта религия должна была безжалостно искоренить «человеческие подвиды, несущие страшные звериные начала…» Или же гуманно содержать их в еврейских гетто, чтобы они не заражали прекрасный мир!

Христианство, проповедовали они, из суровой самоотверженной веры превратилось в сентиментальную альтруистическую басню, утверждавшую, что все люди равны, что нужно любить своего соседа, независимо от того, какой он расы и какие начала в нем заложены… Европа стала жертвой длительного процесса разложения, закончившегося торжеством темных народных масс и демагогов, которые ублажали их слух болтовней о равенстве и братстве. Но отважный воин, поражающий зверя, не может быть ему равен! Тем более он не может быть ему братом.

Для членов кружков, исповедовавших эти воззрения, и того же «Туле», тогда это были скорее мечтания, если хотите, сны об утраченном прошлом… У них не было идей и конкретных планов по претворению их в жизнь.

Претворял эту мечту в жизнь Адольф Гитлер. Из этой мечты выросли законы о запрещении межрасовых браков, «Дома материнства» Lebensborn, где незамужние германские женщины хороших кровей смогут зачинать детей от чистокровных героев СС… И Бухенвальд, и Освенцим, и Равенсбрюк… И те, кто мечтал услышать прекрасный хор героев и совершенных людей, услышал чудовищный рев взбесившихся мясников…

Гиммлер, Геббельс, Кальтенбруннер и другие бонзы Третьего рейха оказались реально воплощенными в жизнь идеалами поклонников древнегерманского мифа.

В начале 1919 года Розенберг вступил в национал-социалистскую партию. То есть он был одним из фактически первых членов нацистской партии. Гитлер же стал ее членом лишь в сентябре того же года. С самого начала Розенберг стал позиционировать себя как главный философ и идеолог национал-социалистов. Почти все труды Розенберга тех лет — о евреях и масонах.

Розенберг и сформулировал для Гитлера основные постулаты своего учения. Главных было два. Прежде всего, совершенно ярый антисемитизм. Убеждение, что евреи — это враги немецкого народа. Что все, что идет от евреев, — должно быть побеждено и ликвидировано. Второе — это яростная антихристианская позиция.

Цементировала столпы базисная расовая теория. Именно развитие расы и интересы расы — тот самый фактор, который формирует мировую историю, всю мировую историю, провозгласил Розенберг.

Свою теорию он изложил в объемном фолианте «Миф ХХ века», вышедшем в 1930 году. В нем Розенберг пытается всесторонне обосновать превосходства арийской расы над всеми остальными народами — то есть излагает суть идеологии нацизма. Народы делятся на «здоровые» и «нездоровые», отрицательные общественно-исторические процессы объясняются смешением рас и засильем евреев, «упадническое искусство» противопоставляется «арийской культуре».

Эта книга стала вторым по значимости после «Майн кампф» трудом в национал-социалистской идеологии. Ее тираж составил более миллиона экземпляров.

Розенберг как никто другой понимал: важно оставить правильное слово в истории. И это правильное слово — «миф».

Розенберг сразу понял, что Гитлер — тот человек, за которым стоит идти.

Своего характера, чтобы стать харизматичным лидером, у Розенберга не хватало. Поэтому он стал ярым приверженцем Гитлера. И Гитлер это чувствовал. Особенно в первые годы нацистского движения, когда в общем и целом в партии были определенные трения и лидерство Гитлера было не совсем неоспоримым. Но он знал, что на Розенберга он может положиться, что Розенберг ему будет верен.

И он был верен — всегда и во всем. Когда Гитлер в 1923 году приказал Розенбергу развестись с женой, он сделал это беспрекословно.

Еще одно задание фюрера!

В 1933 году, после прихода нацистов к власти, Розенберг стал рейхсляйтером — получил под свое руководство Внешнеполитическое управление, целью которого была пропаганда нацизма во всем мире.

Он проявлял все больший интерес к внешней политике — одобрительно отзывался о сепаратистских движениях, особенно — о возможном отделении Украины от России.

Двенадцатого ноября 1941 года было объявлено о назначении Розенберга рейхсминистром по делам восточных оккупированных территорий. Гитлер сказал: «Розенберг, теперь настал ваш час!» В дневниках он писал об этом восторженно: «Фюрер дал мне еще одно задание! Фюрер дал мне управлять Россией!»

Фактически в его ведение были переданы все оккупированные территории Советского Союза, где существовала гражданская администрация. И на этих территориях по его фактически приказам совершались военные преступления, массовые расстрелы, преследование мирного населения.

Вот выдержка из протокола совещания Экономического штаба «Ост»: «Многие десятки миллионов жителей этих территорий станут избыточными — умрут или должны будут переселиться в Сибирь».

Розенберг записал в своем дневнике: «Окажется необходимой огромная эвакуация. Русский народ ожидают тяжелые времена».

Он ненавидел Россию, причем ненавидел ее на каком-то клиническом уровне — скорее всего, это все шло из его детского воспитания.

Показательно, что Розенберг активно выступал против сотрудничества с русскими эмигрантами. Он был убежден, что белое движение, которое существовало тогда в Европе, — это бомба замедленного действия. «Потому что они выступают за великую и неделимую Россию. А термин „великая и неделимая Россия“ — это антигерманский термин. Так же, как христианство».

Главный пункт программы Розенберга по разделу СССР — создание местных национальных правительств. Сформировать украинское правительство — все с тем же Бандерой, сформировать белорусское правительство, сформировать ряд правительств на территории России.

Жесткий оккупационный режим, проводимый Розенбергом, помогали поддерживать коллаборационисты и предатели. И зачастую зверства, которые они творили со своими согражданами, по жестокости превосходили захватчиков.

Особенно ярко это поведение проявилось в западных областях Украины, где орудовали дивизия «Галичина» и другие военные и полувоенные формирования, входившие в состав СС.

Идея Розенберга по поводу создания Украинской автономии, которая должна была выступить своеобразным противовесом всему русскому, не сработала. В конце концов, он, оставаясь министром восточных оккупированных территорий, фактически утратил контроль над ними.

К давнему оппоненту Розенберга Геббельсу, который отнял у него весь сектор пропаганды, добавились секретарь фюрера Мартин Борман и рейхскомиссар Украины Эрих Кох. Они окончательно лишили Розенберга власти. Это были более агрессивные люди, которые всегда, как потом выяснилось на Нюрнбергском процессе, относились к Розенбергу с презрением, считали его большим путаником, который держится на плаву только благодаря покровительству Гитлера. Они постепенно оттеснили его от фюрера.

В дневниках Розенберг все время жалуется на однопартийцев — и этот предатель, пишет он, и тот. Все уходит из-под его контроля.

Розенберг воевал со всеми. Каждый год он все больше и больше утрачивал позиции. И одна из последних записей: «У меня все рухнуло, там у меня больше нет ничего… Я прохожу по улицам моего родного города, и идут советские танки», — запись в дневнике.

Разбитые химеры

В Нюрнберге Розенберг был самым бесцветным подсудимым. Ни красноречия, ни харизмы.

Вот как вспоминал о Розенберге начальник Следственной части делегации Советского Союза Г. Н. Александров, который допрашивал Розенберга накануне процесса.

«Альфреда Розенберга гитлеровцы называли своим „теоретиком“. Мы вначале думали, что допрос Розенберга может приобрести именно в силу этого острый политический характер…

Начинаем с выяснения вопроса об агрессивном характере войны гитлеровской Германии против Советского Союза. Для этого обращаемся к истокам немецкого фашизма — к „Майн кампф“, к этой библии нацистов. Розенберг длинно и заумно рассуждает о том, что „Майн кампф“, так сказать, полемическое произведение, многое в положениях гитлеризма изменилось, многое было данью времени, было вызвано периодом острой политической борьбы, и, видите ли, не совсем было удобно вносить изменения в эту книгу, поскольку она была написана самим Гитлером.

— Но основные положения нацизма ведь не только сохранились, но и яростно пропагандировались среди немцев и воспитывали в них милитаристские, захватнические и человеконенавистнические идеи? — спрашиваем Розенберга.

Он это отрицает. По его словам, он сам не был согласен с рядом положений Гитлера, не разделял даже расовой теории, а что касается так называемой проблемы расширения „жизненного пространства“, то на самом деле эту проблему имелось в виду разрешить мирным путем.

Спрашиваем Розенберга: вы сами в собственной книге „Миф XX века“ писали о том, что „германское влияние должно прозвучать до Урала“. Как это понимать? Разве это не пропаганда агрессивных планов?

— Видите ли, „Миф XX века“ был написан очень давно. И кроме того, меня неправильно понимают. Когда я писал о германском влиянии до Урала, я имел в виду, что германское влияние должно быть оказано на Россию в том смысле, чтобы экономическое и политическое развитие России распространялось в сторону Урала, на восток. Мы же, немцы, будем распространять свое влияние на запад. Это как раз обеспечивало возможность мирного сосуществования двух государств с противоположными политическими системами, — вывертывается Розенберг».

Это была позиция человека, который готов поступиться любыми своими идеалами, честью и совестью во имя спасения собственной шкуры. Розенберг — карьерист, и он любит позерство, а тем более позу «идейного борца».

Мы настолько привыкли ко лжи нацистских преступников, что не удивляемся ничему. И если Гесс утверждал, что он не знает, кто такой Гитлер, стоит ли удивляться «скромной» лжи Розенберга. Недаром Гитлер учил своих сообщников, что при умелой пропаганде народу можно представить как рай самую убогую жизнь и, наоборот, рай представить адом. Вот в чем еще, оказывается, «идейная» сущность нацизма! И этой «идее» — идее лжи — преданы и верны до самого конца гитлеровские преступники…

И все же не стоит думать, что Розенберг обыкновенный лжец и жалкий трус. Его вклад в нацистскую идеологию велик. Вот что он писал в 1939 году: «Мы достигли прогресса во внедрении национал-социалистской идеологии в умы германской молодежи, от католической молодежи остались только небольшие группки, которые со временем также будут включены в состав гитлеровской молодежи… Более того, наша программа относительно воспитания в наших школах всех категорий уже составлена с таким антихристианским и антиеврейским направлением, что подрастающее поколение будет избавлено от жуликов в черных рясах…»

Несмотря на то что Альфред Розенберг вошел в историю как неудачливый идеолог и преступник, импульсы центробежной силы, запущенной им, продолжают действовать. И недооценивать этого и сегодня нельзя.

Ракурс

Леонидас Афисидис, историк, публицист (Греция)

«После прихода Гитлера к власти миллионы людей стали отождествлять правительство Гитлера с Германией.

Германию, где нацизм стал идеологией, сложно назвать государством. Это было высокотехнологичное племя варваров с примитивным пониманием государства, его роли в жизни личности и роли личности в жизни государства. Это была догосударственная структура. Гитлер занимался натуральным грабежом. Награбленное у евреев, поляков, греков, скандинавов, французов он последовательно распределял среди своих сограждан. Гитлер не обманывал немцев, он их честно купил.

Таким образом, идеология и практика нацизма удовлетворяют запросы, происходящие из особенностей психологии одной части населения, и задают ориентацию другой части: тем, кому не нужны ни власть, ни подчинение, но кто утратил веру в жизнь, собственные решения и вообще во все на свете.

Сегодняшняя молодежь, пополняющая ряды неонацистов, должна знать, что идеология нацизма ни в каком виде не приемлет свободу личности и требует самоотречения индивида, сведения его к пылинке. Нацист должен принести личное в жертву общему, отказаться от всякого права на личное мнение, личные интересы, личное счастье. Воспитать нациста — это значит научить человека молча переносить любую несправедливость и жестокость».

2017

Правила игры синхрониста Гофмана

Вскоре после того, как вышла моя книга о Нюрнбергском процессе, позвонил Михаил Шмушкович, старинный приятель, первый заместитель генерального директора телеканала «Россия». Поговорили о книге, и Михаил неожиданно предложил мне встретиться с его родственником — сыном «дяди Жени» — Евгения Абрамовича Гофмана, руководившего во время Нюрнбергского процесса группой советских переводчиков. Сказал, что у Ильи Евгеньевича Гофмана есть рукописные воспоминания отца, которые хранятся в семье уже не один десяток лет и их до сих пор никто не видел. Я, разумеется, сразу согласился.

О Евгении Абрамовиче Гофмане даже мне, перерывшему горы материалов во время работы над книгой, встретившемуся с огромным количеством людей, причастных к деятельности трибунала, очень мало что было известно. И на самом процессе, и после его окончания он всегда держался в тени, воспоминаний о работе в Нюрнберге, в отличие от коллег, никогда не публиковал. А ведь ему было что рассказать — он работал на процессе с главным обвинителем от СССР Романом Андреевичем Руденко, участвовал в допросах Геринга, Кальтенбруннера, Риббентропа, Гесса и многих других бонз Третьего рейха.

В нескольких книгах о Суде народов его фамилия упоминалась, но и только. Вот, например, в подробной книге Аркадия Полторака «Нюрнбергский эпилог»: «Говорит, например, один из защитников (разумеется, по-немецки) — микрофон в руках Жени Гофмана. Председательствующий неожиданно прерывает адвоката вопросом на английском. Женя передает микрофон Тане Рузской. Вопрос лорда Лоуренса переведен. Теперь должен последовать ответ защитника, и микрофон снова возвращается к Гофману…» Вот, собственно, и все.

Обычно, когда в разговоре о Нюрнбергском процессе всплывает фамилия Гофман, речь идет о двух совершенно разных людях.

Первый — Генрих Гофман — был личным фотографом и другом Гитлера, и именно его фотоснимки фигурировали на процессе в качестве вещественных доказательств. Кстати, этот самый Гофман познакомил Гитлера с Евой Браун, работавшей у него в фотоателье ассистенткой. Во время денацификации Германии его причислили к главным обвиняемым (группа I), однако он добился обжалования решения суда, приговорившего его к десяти годам заключения. В конце концов срок был снижен до четырех лет заключения с полной конфискацией имущества. После своего освобождения в 1950 году Гофман вновь поселился в Мюнхене, где умер через семь лет в возрасте 72 лет.

Второй — Иосиф Гофман — был адъютантом и личным телохранителем главного обвинителя от СССР Романа Руденко. Война застала его пятнадцатилетним мальчишкой, через два года он ушел добровольцем на фронт, стал лихим разведчиком, членом партии. А потом судьба забросила его в Нюрнберг в охрану первых лиц советской делегации. Он даже написал книгу воспоминаний о Суде народов, полную весьма любопытных деталей и наблюдений, о которых он мне поведал в Нюрнберге во время открытия музея Нюрнбергского процесса в 2011 году. Кстати, не менее интересные факты о тех далеких временах вспомнили тогда присутствующие на церемонии открытия личный охранник Главного обвинителя от США Роберта Джексона Мориц Фукс и обвинитель от США Бенджамин Ференц.

А вот третий Гофман словно растворился после окончания процесса. Почему? Размышляя об этом, я нашел одно объяснение, имеющее право на жизнь. Евгений Абрамович Гофман, скорее всего, был связан с разведкой или контрразведкой. И это было вполне естественно — человек с таким немецким языком, разумеется, не мог остаться незамеченным во время войны с Германией. Да и Нюрнберг во время процесса был буквально наводнен разведчиками и агентами из всех стран. Эту догадку подкреплял тот факт, что после войны Евгений Гофман работал в Военном институте иностранных языков, учреждении закрытом и весьма специфическом, подготовившем немало сотрудников спецслужб.

Мои догадки подтвердил при встрече сын Гофмана. Жизнь Евгений Абрамович прожил непростую и полностью посвятил ее служению отечеству. Но рассказывать об этом был не вправе. И свои воспоминания о Нюрнберге он просил родных публиковать уже после его смерти, да и то не сразу, а спустя несколько лет. Он знал правила игры и соблюдал их неукоснительно. Мне повезло. Я был первым, кто их получил.

И вот теперь я представляю читателям некоторые фрагменты из воспоминаний Евгения Абрамовича Гофмана.

«Впервые мне пришлось выступать в роли синхронного переводчика в 1946 году в Нюрнберге. Когда я направлялся в этот старинный город, приковавший в то время внимание миллионов людей всего мира, следивших за работой Международного военного трибунала, я не имел ни малейшего представления о задачах, которые мне предстояло выполнять.

И вот я в мрачном сером здании Дворца юстиции. Видавший виды, дышащий Средневековьем…»

Здесь, мне кажется, следует сделать небольшое отступление. Поначалу советская сторона настаивала на проведении суда в Берлине, американцы называли Мюнхен. Выбор Нюрнберга определился именно тем, что находящийся там Дворец правосудия во время боевых действий почти не пострадал, что выглядело то ли чудом, то ли символическим перстом судьбы, ведь весь центр Нюрнберга был размолот авианалетами буквально в пыль. Потом уже Нюрнбергский адрес даже считали своего рода возмездием — ведь гитлеровским преступникам пришлось предстать перед судом в городе, который был для них своеобразной столицей фашистской империи, где они утверждали, что нет иных законов, кроме тех, что установили сами.

Нюрнберг — старинный город, ему без малого тысяча лет. Здесь появились первые карманные часы и первый глобус, на котором не было еще не открытой тогда Америки. Именно в Нюрнберге появились одни из первых в Европе астрономическая обсерватория и гимназия. В этом городе родился и работал художник Дюрер, творили скульпторы Крафт, Фишер, Штос, создал свои знаменитые стихи и музыкальные произведения народный композитор Ганс Сакс.

В 1356 году Карл IV провозгласил, что каждый новый император Священной Римской империи германской нации должен собирать свой первый имперский рейхстаг только здесь. Этот город очень любил Фридрих I Барбаросса, помешанный на идее мирового господства и бесславно погибший на подступах к Палестине во время Третьего крестового похода. Закономерно, что в 1930-е годы именно Нюрнберг стал партийной столицей нацистов. Они считали свою Германию Третьим рейхом после Священной Римской империи и государства Бисмарка, созданного в 1871 году.

Нюрнберг подвергался интенсивным бомбардировкам союзников как раз и в силу своей имперской роли. Здесь нацисты устраивали партийные съезды и манифестации. Гитлер символически выполнил предписание Золотой буллы, изданной Карлом IV, — свой первый партийный съезд после прихода к власти он провел в Нюрнберге. Здесь проходили пышные нацистские сборища, когда город содрогался от топота тысяч кованых сапог. А вечерами колонны факельщиков с диким ревом маршировали по улицам…

Но вернемся к воспоминаниям Гофмана.

«Главный зал выглядит необычно. Слева, в два ряда, скамьи подсудимых, огороженные массивной дубовой оградой, справа, на возвышении, длинный судейский стол, в центре столы защитников и стенографисток, в глубине зала четыре стола обвинения от СССР, США, Англии и Франции, еще дальше места прессы, над которыми навис балкон для немногочисленных гостей. В левом углу мое внимание привлекло странное сооружение из стекла, похожее на соты из четырех ячеек с чернеющими за стеклом микрофонами. Это и были кабины переводчиков».

Все время процесса, длившегося почти год, Гофман сидел в метре от подсудимых — Геринга, Риббентропа, Кейтеля, Гесса… Если бы не высокая стеклянная перегородка, он мог бы рукой дотянуться до них.

«На другой день после приезда американцы, возглавлявшие группу переводчиков, устроили проверку новым переводчикам. Из зала в микрофон читался немецкий текст, который нужно было переводить на остальные рабочие языки (русский, французский, английский). Проверка прошла благополучно, и уже на другой день я сидел в кабине рядом со своими коллегами.

Председательствующий предоставил слово немецкому адвокату, защитнику подсудимого гросс-адмирала Редера. На меня посыпался дождь юридических толкований различных законов, сформулированных в сложнейших синтаксических периодах. С огромнейшим трудом я продирался через эту чащу, старался ухватиться за малейшие проблески здравого смысла.

Когда я вышел из кабины, в голове у меня был сплошной туман».

Тут надо сказать, что сотрудничество с американцами складывалось не без труда не только у переводчиков. У наших следователей тоже. Допросы обвиняемых, например, проходили на втором этаже, где была выделена специальная секция из восьми специально оборудованных для проведения допросов кабинетов. Для обеспечения полной безопасности они связаны системой сигнализации с внешней охраной. Подсудимых туда доставляли по подземному ходу, ведущему прямо из тюрьмы. Американские следователи работали по специальному графику, поэтому заключенные могли в разные дни попадать к разным следователям. Время допросов не должно было превышать шести часов. Поэтому допросы велись в быстром темпе, очень интенсивно. Главное — выдержать установленный график. Дополнительных и уточняющих вопросов практически не задавали. Как только обед или конец рабочего дня, тут же все заканчивалось.

Советским следователям проводить допросы самостоятельно американцы долгое время не разрешали — только через американских следователей. Наши потом получали ответы в письменной форме в виде протокола. Советская делегация много раз требовала, чтобы нашим разрешили допрашивать самим, но… Американцы только обещали. Наши следователи оказались в очень непростом положении — у них был перечень вопросов, утвержденный Москвой на самом верху, но американцы вели допросы так, что ответов на эти вопросы не было… Москва же требовала и настаивала.

Как жаловались наши следователи, иногда даже казалось, американцы не совсем понимают, о чем речь… Фактически получался не допрос, а так — формальный опрос для получения информации. Но объяснялось это не только какими-то умыслами американцев, хотя может быть были и такие, но и тем, что в их системе предварительное следствие, до суда, в отличие от нас, в нашем понимании практически не ведется. Все решается уже в суде во время битвы прокурора и адвоката на глазах у судьи. Но в конце концов наши добились своего, и им разрешили допрашивать обвиняемых самостоятельно.

А теперь снова записи Гофмана.

«Каждая делегация обеспечивала перевод на свой родной язык. Перевод на немецкий язык делали американские переводчики. В каждой из четырех открытых сверху кабин одновременно сидели переводчики с английского, немецкого и французского языков. На столе кабины, перед стеклом, за которым сразу же начинались скамьи подсудимых, был установлен переносной микрофон, которым завладевал один из переводчиков, в зависимости оттого, выступал ли оратор на английском, немецком или французском языках.

Случалось и так, что за шесть часов работы французскому переводчику ни разу не пришлось произнести ни слова. Зато, когда выступали подсудимые и их защитники, немецким переводчикам приходилось „жарко“. Часто они работали без отдыха всю смену — полтора часа, а когда один из коллег выбывал из строя по болезни, то и две и даже три смены… Непосвященного человека, входившего в зал, поражал многоголосый гул, доносившийся из кабин…

Среди иностранных переводчиков преобладали американцы. В основном это были люди солидного возраста и с большим переводческим стажем. Значительная часть из них были эмигранты, проживающие много лет в Англии или США. При знакомстве они представлялись: князь Серебрянников, князь Васильчиков, граф Толстой…»

Тут нельзя не заметить, что наши переводчики были в основном отчаянно молоды, комсомольского возраста. Это была встреча двух Россий — дореволюционной и советской. И они с удивлением открывали для себя друг друга. Однажды упоминавшемуся выше Аркадию Полтораку пришлось вступить в спор с начальником отдела переводов Генерального секретариата полковником Достером. С некоторым опозданием наша делегация стала переводить с русского на английский язык текст предстоящей речи помощника Главного советского обвинителя. Полковник Достер отказался обеспечить своевременный перевод. Чтобы убедить наших в невозможности своевременно перевести обе речи, полковник Достер повел Полторака в русскую секцию бюро переводов, целиком состоявшую из эмигрантов, уверенный, что переводчики поддержат его. Но возглавлявшая секцию княгиня Татьяна Владимировна Трубецкая сказала ему:

— Полковник, вы, конечно, правы. Но на этот раз позвольте нам, русским, самим договориться с русскими.

И заверила, что работа будет выполнена в срок. И слово свое сдержала.

В иностранных делегациях между синхронными и письменными переводчиками было проведено строгое размежевание, вспоминает Гофман. Синхронные переводчики не занимались письменными переводами, и наоборот. У нас же таких разграничений не было. Жили дружно. «По вечерам после работы и в перерывах между сменами мы сверяли свои стенограммы с оригиналами, правили их и считывали после перепечатки на машинке, переводили документы и речи, выступали в роли устных переводчиков при переговорах с представителями других делегаций. Так незаметно прошел почти год. Процесс закончился, но мы продолжали трудиться сначала в Нюрнберге, а затем в Лейпциге над обработкой стенограмм. Эта работа была завершена лишь в 1947 году».

Но, разумеется, не все шло гладко. Гофман вспоминал случаи, когда во время заседаний вдруг все стопорилось — переводчики (в основном американцы, наши, естественно, себе такого не позволяли) вскакивали, срывали с себя наушники, отказывались переводить. Заседание трибунала прекращалось. Происходило это в основном тогда, «когда оратор, несмотря на сигналы переводчиков, мчался, закусив удила… Оратору делалось внушение, он просил извинения у переводчиков». И трибунал опять продолжал работу.

Но были моменты и покруче. Однажды трибунал по вине иностранных стенографисток вообще несколько дней не заседал — они объявили забастовку, требуя повышения заработной платы. И их требования были частично удовлетворены… Для наших «комсомольцев» это было, конечно, что-то совершенно непредставимое и невозможное.

«Работа с радиоаппаратурой и микрофоном была для советских переводчиков в новинку. Волнение придавал статус международного и исторического значения процесса. Переводчики понимали, что каждое слово здесь на вес золота и некорректный перевод может иметь самые неприятные последствия. Переводческая группа из Советского Союза была самой малочисленной. Однако именно советской группой было положено начало работы переводчиков-синхронистов в парах. При синхронном переводе даже самый опытный переводчик непременно отстает от оратора. Переводя конец только что произнесенной фразы, он уже слушает и запоминает начало следующей. Если при этом в речи дается длинный перечень имен, названий, цифр, возникают дополнительные трудности. И вот здесь-то к нашим переводчикам всегда приходили на выручку товарищи по смене. Они обычно записывали все цифры и названия на листе бумаги, лежавшем перед тем, кто вел перевод, и тот, дойдя до нужного места, читал эти записи, не напрягая излишне память. Это не только гарантировало от ошибок, но и обеспечивало полную связность перевода.

Справедливости ради не могу не заметить, что такая форма товарищеской взаимопомощи вскоре получила распространение и среди переводчиков других делегаций».

Успех обвинения на Нюрнбергском процессе во многом зависел именно от умения квалифицированно, быстро и абсолютно адекватно перевести услышанное. Синхронный перевод сразу на несколько иностранных языков тогда только начал применяться. И, пожалуй, только после Нюрнбергского процесса, где он прошел серьезную обкатку, вышел на широкую дорогу. Затем он был применен на Токийском процессе, а потом уже и в Организации Объединенных Наций.

Можно говорить, что именно в Нюрнберге первое поколение наших переводчиков-синхронистов во главе с Евгением Абрамовичем Гофманом получило настоящее боевое крещение.

2010

В гостях у потомков Моны Лизы

Княгиня Ирина Владимировна Строцци меня сразу предупредила: «Не верьте GPS, слушайте меня или мою дочь Наталию. Мы будем постоянно на связи». Несмотря на то что моим попутчиком был старый приятель Вадим, человек обстоятельный и бывалый, отлично знающий Тоскану, добраться до имения «Кузона» действительно оказалось непросто. Найти затерявшееся среди изумрудно-зеленых холмов Тосканы родовое поместье семьи Строцци удалось не сразу. Мы поколесили по району изрядно. Имение «Кузона» оказалось буквально в двух шагах от городка Сан-Джиминьяно, башни которого, по словам княжны Наталии, «щекочут небо, а холмы вокруг кажутся очертаниями самой природы, словно спелые груди и бедра красавицы».

С членами этой удивительной семьи я познакомился почти четверть века назад. Случилось это в 1993 году во время визита в Россию великой княгини Леониды Георгиевны. Происходило все в Москве на Большой Дмитровке в здании генеральной прокуратуры. Княгиня Ирина Владимировна Строцци была в числе сопровождающих лиц. Помню, как внуку великой княгини Георгию очень понравился макет подводной лодки, который стоял в кабинете на подоконнике. Уезжал он от нас с субмариной. Газеты тут же сообщили: «Генеральная прокуратура России преподнесла наследнику российского престола подводную лодку».

Потом были у нас еще встречи. Пожалуй, более всего мне запомнилось общение с княгиней Ириной Строцци и ее братом Владимиром Рэном осенью 2005 года в Париже. Тогда мы вместе участвовали в церемонии перезахоронения Антона Ивановича Деникина и Ивана Александровича Ильина. Панихида проходила в храме Александра Невского в Париже на улице Дарю. Вместе с Никитой Михалковым, Александром Трубецким, Зурабом Чавчавадзе и бывшим министром культуры России Александром Соколовым мы выносили из храма гроб с останками Деникина. Улетали в Москву вместе с княгиней Ириной Строцци и Владимиром Рэном спецрейсом. В Москве в тот памятный октябрьский день 2005 года стояла ясная солнечная погода. Это был один из тех дней, что так гениально воспел Пушкин. В присутствии патриарха Московского и всея Руси Алексия II, под шелест неторопливо падающих на землю листьев прах Ильина и Деникина был погребен в некрополе Донского монастыря со всеми, как подобает в таких случаях, почестями.

В Москве мы с княгиней Ириной Строцци и Владимиром Рэном вместе обедали, ужинали, говорили о судьбах наших соотечественников. Я подарил княгине свой роман, а она мне — книгу мемуаров своей дочери Наталии. С Владимиром Рэном я поддерживал отношения до самой его смерти — июль 2012 года. Семья Строцци несколько раз приглашала меня в гости в их загородное поместье «Кузона», расположенное между Флоренцией и Сиеной. Но все как-то не получалось.

И вот я наконец на итальянской земле, в том самом имении «Кузона», о котором так много слышал и читал.

Само имение весьма обширное — более 500 гектаров, это одно из самых больших поместий в Италии. А находящийся прямо напротив живописнейший очень древний городок Сан-Джиминьяно входит в число объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО и знаменит своими тринадцатью 50-метровыми каменными башнями — так называемыми небоскребами Средневековья. Это единственное место в Италии, где сохранились подобные памятники тщеславию местных знатных семейств, желавших постройкой башен подчеркнуть свое общественное положение. Говорят, что в этом крошечном городке в свое время было построено 72 «небоскреба», но не все устояли до наших дней. Гениальный скульптор Микеланджело Буонарроти воспел эти благословенные места в своем стихотворении «Л’Айоне» (1643):

В том благородном холмистом краю, Украшенном башнями, Мы обошли прекрасный Сан-Джиминьяно. Немало в нем башен, тянущихся ввысь от земли, И колокольня, верно, в сто локтей. Но горожане издавна воюют с чужакамиПри помощи предательницы Верначчи. Ею угощают всякого гостя, Она же целует, лижет, кусает, колет и жалит.

Встретить меня вышла княжна Наталия Строцци. А чуть позже в имение подъехало и все семейство Строцци — князь Джироламо, его супруга княгиня Ирина Владимировна и их младшая дочь, княжна Ирина.

Глава семейства — успешный адвокат, профессор университета, консультант по международному праву, бизнесмен-винодел и, наконец, почетный консул России.

Ирина Владимировна, урожденная Рэн, чемпионка Франции по конному спорту, из семьи белоэмигрантов. Княгиня Ирина Владимировна без всякого преувеличения славится на всю Италию своим чисто русским гостеприимством. Побывать у нее в гостях считали и считают за честь многие мировые знаменитости. Здесь бывали Галина Уланова, Майя Плисецкая и Мстислав Ростропович, Рудольф Нуриев и Владимир Васильев, Николя Саркози, Грегори Пэк и нынешний премьер-министр Италии Маттео Ренци, являющийся учеником князя Джироламо Строцци. Заглядывает сюда и Сильвио Берлускони…

Старшая дочь Наталия — ученица великого танцовщика Рудольфа Нуриева, бывшая солистка балета Мариинского театра в Санкт-Петербурге, хореограф, композитор, пианистка, актриса театра и кино, телеведущая, свободно говорит на пяти языках.

Младшая, Ирина — балерина и пианистка, экономист и финансист, тоже полиглот — говорит на семи языках.

Вот и на этот раз хлебосольная Ирина Владимировна накрыла шикарный стол, предложив мне отведать ее фирменных блюд, которые она приготовила собственноручно. Естественно, что стол украсила и бутылочка той самой предательницы Верначчи (восхитительное белое вино), о которой писали великие Микеланджело и Данте в «Божественной комедии». Перед обедом разговор зашел о Тоскане, флорентийцах и знаменитых предках семьи Гвиччардини-Строцци.

— Синьор Джироламо, у вас множество титулов. Как к вам обращаться — граф Гвиччардини, князь Форанский или герцог Баньольский?

— Вы можете обращаться ко мне по имени. Согласно геральдическим документам, меня правильно называть князем Строцци. Вот наш герб. Он состоит из гербов Строцци и Гвиччардини, это слияние двух древних родов путем бракосочетания. Вот генеалогическое древо. Здесь уместилась вся семья Строцци с XIII до XVIII века, здесь почти каждый персонаж был личностью. Вот, например, портрет Франческо Гвиччардини[1], который первым написал «Историю Италии».

От князя Строцци я узнал, что во Флоренции шутят относительно своих аристократов: если ты не Медичи, то обязательно Строцци. Традиционные противники Строцци — флорентийская семья Медичи. Строцци и Медичи попеременно одерживали победу в борьбе за власть. Проигравший отправлялся в изгнание.

С конца XIII века семейство Строцци активно участвовало в политической жизни Флоренции. Но особо известным оно стало в конце XIV и начале XV века. Одним из первых прославился Паоло Строцци (1372–1462), философ и писатель, основавший первую публичную библиотеку во Флоренции в монастыре Святой Троицы.

Филиппо Строцци-старший (1426–1491) начал постройку знаменитого дворца — палаццо Строцци во Флоренции, а Филиппо Строцци-младший (1488–1538) — самый известный из семьи Строцци — известен тем, что женился на Клариссе де Медичи и возглавил борьбу против клана Медичи. Два их сына бежали во Францию и там служили в армии и на флоте у французских королей. Портреты этих сыновей можно увидеть сегодня в Батальной галерее Версальского замка: Пьеро Строцци (1500–1558) стал маршалом во Франции, а его брат Леоне (1515–1554) — адмиралом на французской службе.

Сенатор Карло Строцци собрал в XVII веке архив Carte Strozziane, который стал основой государственного архива Флоренции.

Гвиччардини тоже были весьма известны. Из графов Гвиччардини в Средние века прославился уже упомянутый Франческо, выдающийся политический деятель, друживший с великим Никколо Макиавелли (1469–1527). В архиве семьи Гвиччардини-Строцци среди 600 томов оригинальных документов содержится обширная переписка этих двух известных людей. Так что во Флоренции по справедливости имеется не только виа Строцци (улица Строцци), но и виа Гвиччардини.

В новейшей истории, в начале ХХ века, предок Наталии и Ирины, тоже по имени Франческо Гвиччардини (1851–1915), занимал должности министра сельского хозяйства и министра иностранных дел Италии, а также мэра Флоренции.

От генеалогических воспоминаний нас оторвала княгиня Ирина Владимировна.

— Я хочу показать вам свой сад. Тосканский сад — это не только эффектное оформление или клумбы с цветами. Это своеобразная экспозиция окружающей природы. И в тосканском саду отражаются не столько пожелания владельцев имения, сколько безупречный врожденный эстетический вкус, присущий тосканским крестьянам, ухаживающим за садом.

Пока мы бродили по ухоженным, причудливым и удивительно милым аллеям сада, по восхитительным зеленым лабиринтам, я не удержался, чтобы не задать княгине волнующие меня вопросы.

— Вы, когда выходили замуж, понимали, кто такой Строцци?

— Абсолютно нет. Когда человека встретишь и полюбишь, ничего другого для тебя не существует. Это уж потом я стала понимать и впитывать все это.

Когда я сюда приехала, то ничего не трогала, не меняла, пыталась все осознать. Флорентийцы люди очень сложные, они совсем другие. Взять хотя бы ту же одежду. Итальянцы одеваются ярко, броско, напоказ, а флорентийцы в этом плане очень строгие. Потому их и называют итальянскими «англичанами».

Княгиня Ирина Строцци родилась в Париже, она потомок первых русских эмигрантов. Когда премьер-министр Великобритании Тони Блэр гостил в поместье Строцци, английские газеты писали, что его принимает самая влиятельная аристократка Италии.

— А себя вы чувствуете флорентийкой?

— Да, потому что я впитала вот эту жизнь, этот характер. Но во мне течет славянская кровь. Она перебарывает все. Если в вас есть хоть капля славянской крови, она даст о себе знать — и еще как! Это я привнесла русское гостеприимство в этот дом, в эту семью. Флорентийцу и в голову не придет озаботиться тем, чтобы пригласить кого-то. Да, он будет рад, если к нему кто-то придет. Но создавать открытый для всех дом, чтобы всегда наготове стоял кипящий самовар, говорить: «Милости просим!», «Мы счастливы, что вы к нам пришли (кто бы вы ни были)», — это не по-флорентийски.

— А как родственники мужа отнеслись к тому, что вы учили своих дочерей говорить по-русски?

— Вначале очень этому противились. А муж тогда сам вообще не говорил по-русски, теперь немножечко научился.

— А правда, что вы дома говорите только по-русски?

За княгиню Ирину Владимировну ответила старшая дочь княжна Наталия:

— Мама всегда говорит только по-русски. Мне даже мешает, когда она говорит по-итальянски. В эти моменты я понимаю, что происходит что-то не то и не так, что мама явно сердится. Русский язык — это наш сердечный язык. Моя первая книжка в жизни была русская «Азбука». Это был подарок от мамы и бабушки.

Спрашиваю князя Строцци:

— А насколько вы хорошо понимаете русский язык?

— Конечно, после стольких лет я кое-что по-русски понимаю, но скорее бытовой язык. Ну, например: «Идешь мыться?», «Что будешь есть?», «Хочешь борщ?». Должен сказать, что я не прилагал никаких усилий, чтобы выучить русский язык, потому что рядом со мной всегда находится переводчик — моя старшая дочь.

— А как ваши родители отнеслись к тому, что вы, представитель славного древнего рода, решили жениться не на флорентийке, не на жительнице Тосканы и даже не на итальянке, а на русской?

— Отца на тот момент уже не было в живых. А мама, не скрою, поначалу была немного в недоумении. Потому что у нас в Тоскане есть поговорка: «Жену и быка не бери издалека». Ну а если серьезно, уже была традиция отношений между Флоренцией и Россией. И с этой точки зрения у меня не было никаких проблем.

Чтобы содержать такое огромное имение, нужны средства, и немалые. И семья Гвиччардини-Строцци занимается бизнесом — виноделием.

Познакомить меня с этим отнюдь не простым производством и показать знаменитые подземелья, где хранятся миллионы бутылок и несметное количество огромных бочек, вызвалась княжна Наталия.

По ее словам, Гвиччардини занимаются виноделием с 1524 года, с тех пор как один из их предков женился на Констанции Барди, дочери богатого банкира из Флоренции. В качестве приданого он получил древнее поместье с домом и обширными виноградниками. Само хозяйство «Кузона» известно аж с 994 года, тогда оно называлось «Козона» и являлось собственностью лордов Биббиано — поэтому одно из местных вин называется 994 Millanni.

В начале ХХ столетия уже упомянутый Франческо Гвиччардини женился на Луизе Строцци. Именно он основал компанию «Кузона». В 70-е годы прошлого столетия наш гостеприимный хозяин князь Джироламо Строцци начал осуществлять вывоз вина за границу. В этом ему активно помогали и помогают жена Ирина и дочери Наталья и Ирина.

— Здесь хранятся самые старые урожаи и самые старые коллекции наших вин. Самое знаменитое из них — белая Верначча, о которой с упоением писали Данте, Боккаччо и Микеланджело. Это правда, что вина Гвиччардини-Строцци всегда имели самую высокую репутацию. По случаю исторической встречи в этом году Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла и Папы Римского Франциска мы преподнесли им наше знаменитое на весь мир вино Верначча ди Сан-Джиминьяно «Кузона» — 1933 года.

С 1998 года мы начали расширять винодельческую деятельность. Мой отец приобрел участки земли в Болгери (побережье Тосканы), Скансано, Массе Мариттима и на сицилийском острове Пантеллерия. Сегодня в нашей винодельне производится двадцать два наименования вин. Из винограда сорта Верначча также изготавливаем игристое вино «Кузона брют» и водку «Граппа». Но, повторяю, старейшим и наиболее значимым является Vernaccia di San Gimignano, производимое уже почти тысячу лет. Это особое вино пили при дворе наших врагов Медичи, а Лоренцо Медичи Великолепный посылал его Папе Римскому Иннокентию VIII.

Кстати, мой папа забыл сказать вам о еще об одной важной детали нашей семейной генеалогии: Уинстон Черчилль также принадлежал к роду Гвиччардини-Строцци.

Когда мне показывали документы семейного архива, я обратил внимание на многочисленные газетные публикации относительно родства семейства Строцци с Лизой дель Джокондо, урожденной Герардини, более известной как Мона Лиза. Уже документально подтверждено, что княжны Наталия и Ирина являются прямыми потомками в пятнадцатом колене Моны Лизы, позировавшей величайшему из величайших художников мира Леонардо да Винчи…

После прогулок и интересных бесед о жизни, политике и наших народах наступило время ужина. Княгиня Ирина Владимировна по моей просьбе рассказала о своих родителях.

Ее отец Владимир Рэн по происхождению был французом, уроженцем Одессы. Вместе с братом Николаем он сражался в рядах царской армии против немцев. Однажды, когда Николай II осматривал войска, ему доложили, что в рядах его армии служат двое французов. Царь попросил представить их ему и пожал им руки. Отец Ирины Владимировны рассказывал, что, когда их глаза встретились, его поразил печальный, глубокий взгляд царя, взгляд, светившийся добротой.

Мать Ирины Владимировны, Наталия Костка-Непржецкая, в честь которой она назвала свою старшую дочь, родилась в Киеве. У мамы был божественный голос, рассказывает Ирина Владимировна. Партию Татьяны из оперы Чайковского «Евгений Онегин» она выучила с первой исполнительницей Татьяны Марией Муромцевой-Массне, с которой занимался сам Чайковский. Во время революции 1917 года Наталия Костка-Непржецкая уехала из России. В 1925 году она поселилась в Париже, где родились ее дети — Ирина и Владимир. Наталия Костка-Непржецкая совершила турне вместе со знаменитой Частной русской оперой. Все восхищались ее голосом, но никто, увы, не помог ей получить стипендию и продолжить обучение. У нее было лирическое сопрано с легкой, врожденной колоратурой. Если бы не революция, из нее могла бы получиться еще одна волшебная Каллас.

Четырнадцатого февраля 1964 года в Париже на приеме Наталия Костка-Непржецкая познакомилась с Марией Каллас. Во время их беседы она сказала Каллас:

— Вы делаете всемирную карьеру, вы стали дивой нашего века. Как знать, может, я бы тоже сделала похожую карьеру. Но я вышла замуж и оставила сцену.

Каллас ответила:

— Я действительно завоевала всемирную известность, но я очень одинока. У вас, по крайней мере, есть семья.

За ужином у Строцци зашел разговор и об охоте. Я не преминул уточнить, где хозяйка дома княгиня Ирина Владимировна берет дичь, из которой готовит такие замечательные блюда.

— В наших собственных охотничьих угодьях. К нам часто приезжают поохотиться великие мира сего. Да и мы с мужем и дочерью Ириной частенько отправляемся с ружьем в потаенные уголки нашего поместья, чтобы добыть на обед зайца или кабана.

Я рассказал, как однажды во время охоты на лося на реву зверь пошел на меня, и я чудом спасся. Князь Джироламо в свою очередь поведал мне о том, как во время охоты в его собственном имении на него напал кабан. После этого князь долго лежал в госпитале: страшные шрамы остались на теле и по сей день.

— Но вот Ирина-младшая, — добавил князь, — ничего не боится и смело идет на этого опасного и могучего зверя. Ведь ей помогает в этом наша любимица из породы аргентинских догов Душка. Порода используется как травильная гончая по крупному зверю. Это бесстрашная собака: никакая другая гончая в мире не способна в одиночку справиться с горным львом — пумой, чей вес достигает ста килограммов. Аргентинские доги легко обучаются, это очень контактные, способные, умные и понятливые животные.

Все время, пока гостил в семье Строцци, белоснежная красавица Душка не отходила ни на шаг. А когда покидал поместье, она на прощание лизнула меня и ласково заглянула в глаза. Ну и, конечно же, я пообещал ей вернуться.

И когда в январе 2017 года я опять появился в имении Строцци, радости ее не было предела…

2017

Главный враг итальянской мафии

Он сделал фантастическую карьеру, о которой мечтает каждый итальянец: от скромной должности мирового судьи в маленьком поселке на Сицилии поднялся до высших постов в государстве — председателя сената Итальянской Республики и исполняющего обязанности президента страны. Сорок три года своей жизни отдал судебной и прокурорской системе Италии. Как никто другой знает итальянскую мафию: семь лет был национальным прокурором по борьбе с ней. После убийства знаменитого борца с мафией, судьи Джованни Фальконе, именно он, не раздумывая, сменил своего погибшего коллегу на этом смертельно опасном посту. Благодаря его усилиям был арестован один из самых коварных боссов «Коза ностра» Леолука Багарелла, а еще в 1779 мафиози осуждены в общей сложности на тысячи лет заключения. С этим легендарным человеком я познакомился в 1998 году в Милане. Он тогда занимал должность заместителя прокурора Италии по борьбе с мафией. При всей своей невероятной занятости — пост председателя сената Итальянской Республики обязывает — господин Пьетро Грассо выкроил для меня время и ответил на несколько вопросов.

— Вы сделали головокружительную карьеру. Что помогло вам добиться этого?

— Уже в детстве я хотел стать судьей: мне казалось, что это самый действенный способ борьбы с несправедливостью, которую я видел в своем городе, в Палермо. Законность, истина и справедливость — именно этих ценностей я старался придерживаться в своей жизни. На протяжении всей моей профессиональной карьеры меня вдохновляли личный пример и самопожертвование многих коллег и друзей, таких как Джованни Фальконе и Паоло Борселлино. Посвятив практически сорок три года борьбе с мафией на посту прокурора, я посчитал необходимым стать политиком, чтобы добиваться тех же целей, однако используя иные инструменты и действуя в иной сфере. Конечно, я не мог представить, что стану председателем Сената. Но, занимая эту должность, я по-прежнему продолжаю бороться за торжество закона, правды и справедливости, ибо считаю их основополагающими лучшего будущего моей страны.

Я слушал Пьетро Грассо и вспоминал, как в 1992 году делегация Генеральной прокуратуры России, возглавляемая руководителем ведомства Валентином Степанковым, посетила Италию и встретилась с Джованни Фальконе. Переговоры прошли доброжелательно, удалось установить дружеские отношения и даже наметить совместный план действий. Договорились и об ответном визите Фальконе в Россию. Хорошо помню, как мы готовились принять этого знаменитого итальянского ратоборца, составили программу формальных и неформальных встреч. Однако нашим планам не суждено было сбыться: буквально за неделю до намеченного визита в Россию легендарный борец с мафией был убит. Окидывая взором те далекие годы, я думал о том, какую невероятно трудную и опасную жизнь приходится вести и теперь Пьетро Грассо. Ведь уже ни для кого не секрет, что сегодняшняя итальянская мафия мимикрировала, успешно встроилась в нынешнюю действительность: мафиози стали видными политиками и даже, как говорят, ухитрились продвинуть своих людей на самый верх. То есть фактически стали частью итальянской политической элиты…

Сейчас в Италии проходит судебный процесс, в котором обвинение за связи с «боссом боссов» мафии Сальваторе (Тото) Риина предъявлено бывшему министру внутренних дел Италии Никола Манчино, одному из основателей партии «Вперед, Италия» и экс-сенатору Марчелло дель Утри, а также троим высокопоставленным офицерам корпуса карабинеров. Я был в Италии как раз в то время, когда арестовывали это преступное сообщество. И в контексте этих событий я спросил у Пьетро Грассо:

— На протяжении жизни вы занимали важнейшие должности, начиная с того времени, когда были назначены судьей «Большого процесса» против «Коза ностра» и таким образом были уполномочены вынести приговор по этому делу. Вы стали одним из наиболее авторитетных экспертов в области борьбы с организованной преступностью и завершили карьеру в качестве государственного прокурора по борьбе с мафией. Реализацией какой цели вы гордитесь в наибольшей степени?

— Громкий процесс против мафии стал одним из наиболее значимых событий в моей карьере. Он также стал вехой в истории Италии, потому что именно благодаря ему было окончательно доказано существование мафии: с тех пор «Коза ностра» больше не считалась выдумкой досужих журналистов, «слишком рьяных» полицейских либо судей, но была признана неоспоримой реальностью.

Другим важнейшим событием стала поимка «босса» Бернардо Провенцано, которая состоялась спустя несколько месяцев после моего перехода из прокуратуры города Палермо в Государственную прокуратуру. Его арест стал освобождением от кошмара: уклонение Провенцано от правосудия порождало среди людей миф о непобедимости мафии, порождало насмешки над теми, кто день изо дня ценой неимоверных усилий, без устали боролись с организованной преступностью, не получая широкого признания. На посту государственного прокурора исключительно важным делом стало сотрудничество со следствием Гаспаре Спатуцца — именно мне выпала удача первым взять его показания по этому делу. После многих лет борьбы бывший киллер мафии в конечном счете начал сотрудничать со следствием.

Да, я знал, что у итальянских мафиози существует свой «закон» — заповедь молчания: даже рядовые мафиози дают клятву пожизненно держать рот на замке, ничего не рассказывать о своей деятельности.

А не так давно мне в руки попал секретный документ под названием «Десять заповедей „Коза ностра“». Честно говоря, меня особенно поразил ритуал посвящения в мафиози. Новобранцу надрезают палец и поливают икону его кровью. Он берет икону в руку, и ее зажигают. Новичок должен терпеть боль, пока икона не сгорит в его руках. При этом он говорит: «Пусть моя плоть горит, как и этот святой, если я нарушу законы мафии». Судя по этим заповедям, мафиози свято блюдут патриархальные семейные законы: под страхом смерти им запрещено изменять своим женам, нанесенная обида может быть смыта только кровью обидчика, предательство карается убийством не только самого предателя, но и всех его родственников.

Мои итальянские коллеги рассказывали мне, что мафия выросла из вполне благородного начинания — национально-освободительного восстания 1282 года на Сицилии против французских завоевателей, которое по начальным буквам своего лозунга «Morte Alla Francia, Italia Anela!» («„Смерть Франции!“ — взывает Италия») и называлось MAFIA. Потом сицилийская мафия стала защищать сельских бедняков от всевластия богачей. Потом она стала тайной организацией преступников — настолько тайной, что даже вездесущее американское ФБР до 1963 года вообще ничего не знало о ее существовании и считало все разговоры об итальянской мафии кухонными сплетнями, не стоящими выеденного яйца.

На сегодня в Италии существуют как минимум 5 разных мафий: «Каморра» — в Неаполе, «Стидда» и «Коза ностра» — на Сицилии, «Сакра Корона Унита» — в Апулии, «Ндрангета» — в Калабрии. Мне давно не дает покоя вопрос: почему именно Италия стала родиной этого уродливого явления? Ведь никто не говорит о немецкой мафии или о французской…

И я вновь обратился за разъяснениями к своему собеседнику. Ведь лучше Пьетро Грассо на этот вопрос никто не ответит.

— Итальянскую мафию боятся во всем мире из-за ее могущества и жестокости. С вашей точки зрения, почему мафия так прочно обосновалась в Италии?

— Появление итальянской мафии уходит своими корнями глубоко в историю. Тем не менее в любую эпоху ей удавалось идти в ногу со временем и извлекать выгоду из глобальных изменений в различных сферах. Изначально их сила основывалась на умении проникать в жизнь простых людей и обеспечивать потребности любых общественных институтов. Неспособность государства выполнять свои функции, предоставить рабочие места, обеспечивать защиту прав гражданина — все это привело к тому, что подобные организации получали все больше власти на различных территориях во всех сферах жизни.

Мафиозные организации можно победить, если объединить все силы в сфере суда, политики, гражданского общества с общей целью — установить верховенство закона над принципом сговора. В борьбе с сицилийской мафией были достигнуты значительные успехи, для этого были применены различные средства, прежде всего введение наложения ареста на имущество членов мафии, а также других преступных организаций, существующих в Италии.

Итальянские друзья рассказали мне о том, что с недавних пор мафию стали использовать… в рекламных целях. В Италии был запущен проект «Консорциум надежды», в рамках которого земли и виллы, конфискованные у главарей мафии, пускаются на благое дело: на полях выращивают зерно и овощи, из которых потом изготавливают продукты, пользующиеся сейчас особым спросом, а виллы часто превращаются в летние туристические лагеря, гостиницы и фермы. Так вот якобы на Сицилии сейчас для того, чтобы произвести впечатление на гостей, организаторы банкетов и ужинов потчуют их не самым качественным местным красным вином, на этикетках которого значится: «С сицилийской земли, конфискованной у мафии». Говорят, что не меньшим успехом пользуются макароны, сделанные из пшеницы, которая выросла на поле бывшего киллера мафии.

По секрету мне поведали также, что при Муссолини вся мафия была уничтожена: якобы дуче не потерпел двоевластия и без суда и следствия пересажал десятки тысяч людей, так или иначе причастных к мафиозным делам.

Не мог я не спросить Пьетро Грассо и о том, почему в Италии до самого последнего времени упорно замалчивались преступления немецких нацистов, которые в годы Второй мировой войны обагрили свои руки кровью десятков тысяч итальянцев.

— В январе этого года по вашему приглашению я присутствовал в Сенате Итальянской Республики на закрытом заседании, которое было посвящено презентации десятитомника «Трудное правосудие. Процессы над немецкими военными преступлениями с 1943 по 2013 год», написанного прокурором Марко де Паолисом совместно с историком Паоло Пеццино. Вы открывали это собрание. В этой связи хотел бы спросить у вас: нацисты были замешаны в самых жестоких преступлениях в Италии, среди которых множество случаев массового убийства гражданского населения. Тем не менее многие из таких преступлений не были до сих пор расследованы. Как такое могло случиться?

— Массовые убийства населения нацистами — открытая рана в сердцах и мыслях итальянских граждан. Органы правосудия столкнулись с многочисленными сложностями и различными препятствиями, которые не всегда могли быть объяснены. К счастью, благодаря упорству некоторых государственных служащих и гражданского общества эти преступления не забыты.

В последние годы проходило множество судебных процессов, связанных с преступлениями нацистов. В первую очередь, в этой связи приходит на ум приговор Эриху Прибке и расследования нацистских преступлений, совершенных на севере страны. Италия вносит существенный вклад в расследование других событий, которые затронули жизнь других стран. Например, в Риме прошел процесс против участников плана «Кондор»: недавно суд присяжных города Рима вынес приговор, что стало серьезным шагом вперед в расследовании подобных дел.

Несмотря на то что прошло много лет, я убежден, что необходимо продолжать идти по пути истины, со всей твердой решимостью наказывая виновных. Преступления против человечества не имеют срока давности и не могут быть списаны в архив, а тем более забыты. Их необходимо расследовать не из чувства мести, а во имя правосудия даже спустя десятилетия после того, как они были совершены, чтобы передать потомкам правду о прошлом.

2017

Ночные оборотни

В мае 2009 года двое мужчин в масках подъехали к деревне Ремягино Волоколамского района. Они спрятали машину в лесу и пошли пешком через поле — прямиком к дому одинокого старика. Незваные гости потихоньку вскрыли дверь, прошли в зал, обступили спящего и стали хладнокровно избивать его битами. После едва живого деда выволокли во двор и выбросили умирать на снег — весна в том году была аномально холодной. Пока несчастный метался в предсмертной агонии, преступники вынесли из его жилища большую древнюю икону «Праотцы Вениамин и Иов» (ее стоимость на черном рынке — 4 миллиона рублей), подожгли дом и скрылись. На пожар сбежались местные жители, нашли полумертвого старика, вызвали «скорую». В больнице он скончался. Перед смертью прошептал: «Спасите икону. Это семейная хранительница. Мой отец во времена советской власти ее из огня вытащил».

Это был первый эпизод многотомного запутанного дела. В течение нескольких следующих лет подобные нападения стали для жителей Волоколамского района и некоторых соседних территорий кошмарной реальностью. Впоследствии выяснилось, что за два года было произведено около тридцати налетов и грабежей — чаще, чем раз в месяц! Стиль нападавших поражал хладнокровием и жестокостью — налетчики, вооруженные битами и пистолетами, являлись ближе к ночи, без суеты, будто всякий раз заранее знали, куда идут. С леденящей кровь деловитостью убивали жертв или избивали их до полусмерти, похищали иконы, антиквариат, деньги и бесследно растворялись в ночи. Немногие выжившие свидетели ничего толком рассказать не могли — люди в масках, и все тут.

К весне 2011 года налеты стали настолько дерзкими и многочисленными, что известие о взрывоопасной криминальной обстановке в регионе дошло до милицейского руководства Московской области. В Волоколамск отправили одного из лучших московских следователей — Юрия Гришина. Он стал знакомиться с переданными ему рапортами и отчетами и обратил внимание, что ни одно расследование не доведено до конца. «Нет никаких зацепок! — разводили руками в Волоколамске. — Невероятно, но факт!»

Пришлось ждать, когда преступники снова проявят себя. Но ожидание было недолгим — 14 марта поступил сигнал об очень похожем происшествии, но уже в Тверской области, в селе Венецианово, где преступники пытались ограбить храм Спаса Нерукотворного, в котором находятся уникальные и очень дорогие иконы школы знаменитого русского художника Алексея Венецианова. Именно пытались — это был единственный эпизод, когда все обошлось без трупов и тяжких увечий. Следователь Юрий Гришин тут же выехал на место происшествия — сотрудники ДПС ГИБДД ОВД по Удомельскому району Тверской области задержали подозреваемого.

Почерк был все тот же. Немолодой мужчина явился к храму, который по раннему времени был еще закрыт. Попросил открыть церковь, объяснив, что у него сейчас тяжелый период в жизни, что душа просит молитвы и общения с Господом. Настоятель храма был в отъезде, однако его супруга, матушка Любовь Грибанская, сочла просьбу вполне законной: «Был Великий пост, и мне стало очень жаль этого человека… Подумала, что будет мне грех, если я не открою…» Однако при этом все же почувствовала что-то нехорошее: «Какая-то тревога у меня появилась, даже не передать… Я позвонила прихожанке Маргарите, которая помогала при храме, и попросила прийти».

Оказалось, что тревога была не беспочвенной. Как только двери храма были открыты, проситель вместо общения с Господом подал знак своим сообщникам. В церковь ворвались еще двое — с большими сумками наготове. Только заполошный крик прихожанки: «Милиция! Спасите! Помогите! Милиция! Там убивают!» спас ситуацию.

«Она кричала, как будто помощь была уже за воротами, — говорит следователь Юрий Гришин. — Был создан сильный психологический эффект, двое с сумками бросились бежать. Но тот, первый, оказался хладнокровнее и все же попытался довести дело до конца — вынул пистолет…»

Однако выстрелить не решился. Впоследствии он и сам не мог объяснить почему. Возможно, его остановила святость места — все-таки храм…

Его-то и задержали. Это оказался Василий Румянцев — рецидивист, вор со стажем. Отпирался он недолго — при обыске в его доме нашли старинные иконы и монеты, церковную утварь, оружие, словом, все то, что проходило по нераскрытым делам. Но, главное, нашли мобильный телефон. И выяснилось, что один из наиболее часто набираемых номеров принадлежит… оперуполномоченному уголовного розыска ОВД по Волоколамскому району ГУВД по Московской области, тридцатидвухлетнему Александру Новосадову. Новосадова задержали в тот же день, на работе и дома провели обыск. И первое, что обнаружили сыщики, — ценную древнюю икону «Праотцы Вениамин и Иов». Ту самую, ради которой два года назад был убит старик.

Теперь предстояло самое главное — доказать вину Новосадова и разыскать других членов банды. В том, что это банда, сомнений уже не было.

А доказать было нелегко. Новосадов, что называется, «ушел в отказ». И если бы не признание одного подозреваемого, Романа Евсюкова, следователю пришлось бы трудно. «Евсюков сожалел о совершенных преступлениях, — рассказывает Юрий Гришин. — Он никак не мог забыть первое дело — забитого до смерти старика и горящий дом. И сказал, что не хочет один сидеть за Новосадова».

Постепенно выяснилась полная картина преступлений банды. И, главное, стало понятно, почему столь дерзкие и многочисленные налеты, грабежи и убийства безнаказанно продолжались на протяжении нескольких лет. Новосадов — не единственный в банде «оборотень в погонах». Его правой рукой являлся еще один милиционер — оперуполномоченный того же отдела тридцатилетний Сергей Большаков. Классическая ситуация — «оборотни» грабят и убивают людей, после чего сами же «расследуют» свои преступления, преспокойно спуская дело на тормозах.

При этом Новосадову хватило ума вести себя очень осторожно, и с виду он мог считаться примерным сотрудником МВД. Не пьет, не курит, занимается спортом сам и призывает к тому же других, не выскочка. Пусть звезд с неба по служебной линии не хватает, как говорится, «крепкий середнячок», зато скромный.

Подробности выяснились только в ходе расследования. За этой личиной скрывался умный, хладнокровный, расчетливый убийца с очень специфическим видением жизни. В его банде было семь человек, и все, по старинному выражению, «ходили в его воле».

На то были причины. Скажем, Евсюкова он «поймал» на простенькую наживку: «Роман, хватит уже жить бедно. У тебя машина, иди ко мне, вместе что-нибудь придумаем». Большакова же ему удалось подловить, когда тот незаконно прикрыл дело одного своего приятеля. Новосадов об этом узнал и путем шантажа заставил себе повиноваться. Но помимо этих классических приемов было и еще кое-что. То, что делало главаря банды особо опасным.

«Человек властолюбивый и честолюбивый, он умел и любил подчинять себе других, в том числе и своих соучастников, — рассказывает Снежанна Колобова, в 2010–2011 годах следователь по особо важным делам первого управления Следственного управления СК РФ по Московской области. — Он занимался восточной философией, восточными единоборствами, изучал литературу по психологии — при обыске у него обнаружили книги по управлению человеческим сознанием, по оккультным практикам…»

В банде была железная дисциплина. Алкоголь исключался. Инструктажи Новосадов проводил у себя дома. Там же хранил и перед каждым делом выдавал оружие. После налета имел привычку выворачивать у своих «коллег» карманы, проверяя, не утаили ли чего. Жестокость преступлений была деловитой и расчетливой — всегда предполагалось, что людей надо убрать. Это давало дополнительный эффект — Новосадова боялись. И ему это нравилось. Со временем он уверовал в собственную силу и неуязвимость до такой степени, что, зная о задержании своего подельника Румянцева, даже не подумал скрываться: «У меня своя религия! Миром правит сила мысли!»

Подельники рассказали о Новосадове любопытный факт — в юношестве он примкнул к сатанистам. «Возможно, отсюда такая жестокость преступлений, — говорит Гришин. — Но Бог его все-таки наказал!»

В 2015 году приговором судьи Московского областного суда членам банды назначено наказание от одиннадцати до девятнадцати лет лишения свободы. Также они лишены воинских званий — майора и лейтенанта милиции. Двое членов банды — граждане Таджикистана — скрылись и до сих пор находятся в международном розыске.

2020

Симфонический детектив

В середине 1980-х годов я окончательно перебрался в Москву и поселился у своего старинного друга — именитого пианиста Виктора Бунина, сына известного композитора, лауреата Сталинской премии Владимира Бунина. Благодаря Виктору мне довелось общаться со знаменитыми советскими музыкантами. В их числе был и Георгий Васильевич Свиридов. Увы, прошло уже восемнадцать лет, как не стало этого гениального русского композитора. Уже после смерти Свиридова я познакомился с его племянником, президентом Национального Свиридовского фонда Александром Сергеевичем Белоненко. Во время очередной нашей встречи он выразил радость по поводу положительных перемен в отношении чествования столетнего юбилея Георгия Свиридова, и мы вспомнили одну «детективную» историю, о которой мне ранее рассказывали музыковеды — исследователи творчества этого композитора.

И ударили громогласно литавры. Изо всех сил помчались следом скрипки, а потом вступили и флейты с кларнетами… Мощный хор валторн за ними. На этом фоне запела труба…

Музыка заполнила собой все пространство. Потрясенные души слушателей живо отозвались на волшебную силу музыки великого Свиридова…

Но внезапно все стихло.

Сам Евгений Светланов, величайший дирижер современности, непревзойденный знаток русской музыки, обескураживающе объяснил: «Боюсь, сделать здесь почти ничего нельзя. По крайней мере, я за это не возьмусь».

Увы, авторская рукопись неизвестного крупного сочинения русского композитора-классика Георгия Васильевича Свиридова — его Первой симфонии — сохранилась в удручающем состоянии. Треть ее была размыта водой: чернила расплылись и образовали на страницах партитурной бумаги безобразные «озера» с рваными краями. Следы уничтоженного текста не читались. То, что здесь был когда-то текст, сомнений не возникало, но вот какие именно ноты написал композитор, — уже было не разобрать.

История этой симфонии вообще необычна. Она была написана в 1937 году — в год, когда в СССР начался печально известный «Большой террор» и был отмечен небывалый рост рождаемости, совершен первый беспосадочный перелет Валерия Чкалова через Северный полюс, а для советского павильона на Всемирной выставке в Париже Верой Мухиной и Борисом Иофаном создана скульптурная группа «Рабочий и колхозница».

Георгий Свиридов тогда только что закончил свою Первую симфонию, а его учитель Дмитрий Дмитриевич Шостакович как раз написал знаменитую Пятую симфонию. На Шостаковича в тот период обрушились чудовищные гонения со стороны идеологического руководства ВКП(б): его оперу «Леди Макбет Мценского уезда» и балет «Светлый ручей» разгромили в газете «Правда». На заседании Союза композиторов СССР Шостаковичу даже предложили «помочь встать на правильный путь».

Шостакович бросился за помощью к своему покровителю — маршалу Тухачевскому, но… Буквально через несколько дней маршала расстреляли.

В такой обстановке предварительное прослушивание симфоний Свиридова и Шостаковича решили проводить скрытно, в условиях строгой секретности, в присутствии предельно узкого числа лиц. Говорят, что слушателей было всего… трое.

Тем не менее после этого тайного прослушивания Шостаковичу дали «зеленый свет». Доброжелательно оценили и симфонию Свиридова. Дирижер, исполнявший произведение Георгия Васильевича, высказал лишь несколько пожеланий композитору по части оркестровки.

Свиридов принес рукопись симфонии домой для доработки. После этого она таинственным образом бесследно исчезла. Как? Чьими стараниями? Неизвестно. Одни догадки…

Сам Георгий Васильевич был уверен, что симфония утеряна безвозвратно, о чем и говорил всем составителям списка его произведений. «Местонахождение рукописи неизвестно». Эта надпись автоматически переходила из одного нотографического указателя в другой.

Прошли годы. Уже после смерти композитора его племянники стали разбирать оставшиеся вещи и совершенно случайно, в бабушкином сундуке, обнаружили ноты симфонии! Правда, изрядно поврежденные. Можно только гадать, какие причины заставили кого-то из домочадцев в свое время засунуть залитую водой рукопись на дно сундука.

Поначалу у наследников сложилось впечатление, что симфония так и не была окончена — уж слишком много оказалось «белых пятен» на страницах партитуры. Не обнадеживало и однозначное заключение Евгения Светланова: «восстановлению не подлежит». Казалось, симфонии уготована судьба черновика, наброска…

Прошло еще несколько лет. Все ближе становилось столетие со дня рождения Георгия Васильевича Свиридова. К юбилею композитора так хотелось найти что-то свежее, а лучше бы — неизвестное сочинение из его богатого творческого наследия. И тут вспомнили о Первой симфонии. Неужели мир так и не услышит это произведение великого композитора?

Официальные структуры к этому произведению особого внимания не проявили. Наверное, в силу вышеуказанных обстоятельств. И вот тогда за дело взялись энтузиасты из Культурно-просветительской ассоциации ОРДЕН вместе с Александром Сергеевичем Белоненко.

К работе над пострадавшей рукописью решили привлечь технических специалистов по восстановлению утраченных текстов. Но как и где их искать? Ведь подобных «узких» профессионалов, возможно, вообще не существует. И все-таки решили испытать судьбу. Обратились к экспертам из МВД, но получили вежливо-уклончивый ответ: «Техническими возможностями для выполнения таких работ не располагаем». Может быть, искать помощи в ФСБ?

И тут пришла идея: а не попытать ли счастья в наших художественных музеях? Ведь при реставрации проводят самые сложные исследования произведений живописи, просвечивают и фотографируют слой за слоем. Возможно, там смогут помочь?

Неожиданно быстро на запрос откликнулся петербургский Русский музей. Заведующий отделом технологических исследований музея Сергей Владимирович Сирро согласился взяться за фотосъемку проблемных мест рукописи в особых лучах. Сирро снимал, снимал и еще раз снимал покалеченные страницы, упорно искал технический режим, при котором можно попытаться прочитать смытые знаки, нанесенные рукой композитора…

И — о чудо! Утраченный нотный текст постепенно стал «оживать», возвращаться к жизни. Нет, исследователи не получили сразу и без проблем фотографии нотных листов, когда-то написанных композитором. Но следы смытых знаков стали яснее, а за ними проступило направление музыкальной мысли Свиридова, а потому стало ясно — однозначно ясно! — какие же ноты были так безжалостно смыты водой и временем. Смыты, но не уничтожены. Вот уж действительно: рукописи не горят и, как выяснилось теперь, в воде не тонут!

Целый год день за днем шла кропотливейшая работа. Шаг за шагом, нота за нотой…

И пробил час, когда неизвестная симфония Свиридова наконец была возвращена миру.

А 2 декабря 2016 года на V Санкт-Петербургском международном культурном форуме, который открывал президент России Владимир Путин, произошло эпохальное событие. Под величественными сводами Государственной академической капеллы Санкт-Петербурга впервые в Северной столице прозвучала недавно возрожденная Симфония великого Георгия Свиридова. Уже выстроилась очередь из больших дирижеров и лучших оркестров мира, чтобы исполнить это сочинение Георгия Свиридова…

И можно быть уверенным: ударят громогласно литавры. Изо всех сил помчатся следом скрипки, а потом вступят и флейты с кларнетами… Мощный хор валторн за ними. На его фоне воспоет труба…

Гармония звуков заполнит собой все пространство. Слушателей подчинит и увлечет за собой волшебная сила музыки великого русского композитора Свиридова.

Постскриптум

Нельзя не отметить прискорбный факт: в столице весьма скудно увековечена память о великих русских композиторах. Была улица Чайковского — ее не стало. Нет улицы Шостаковича, нет улицы Сергея Прокофьева. Нет и улицы Георгия Свиридова, нет даже памятника. А ведь именно им российская культура обязана своей мировой славой! Но это тема другого разговора, который, я думаю, тоже нужно начать…

2017

«Мне дан мандат и на зверей, и на людей»

1. «Вот такую партию мы тогда сыграли»

Анатолий Антонович Волин прожил очень долгую жизнь — 104 года. Двадцать лет из них он провел на вершине властной пирамиды — был прокурором РСФСР, самой большой республики Советского Союза, а потом председателем Верховного суда СССР. Причем занимал он эти посты в самые тяжкие и выматывающие времена — в годы массовых репрессий, во время Великой Отечественной войны, в послевоенный период.

Жизнь и судьба юристов такого ранга в те годы часто висели на волоске, но Волин каким-то чудом уцелел, хотя, например, к концу 1937 года почти половина всех прокуроров на местах были сняты с работы и исключены из партии. Свыше двухсот восьмидесяти прокуроров и следователей тогда осудили, около ста из них — расстреляли. Из сорока четырех прокуроров республик, краев и областей к высшей мере наказания были приговорены двадцать три. И хотя прокуратура РСФСР, руководить которой Волина назначили в 1939 году, тогда сама непосредственно не вела следствия по такого рода политическим делам, он все же имел возможность не раз убедиться, от какой малости или даже случайности зачастую зависит судьба человека…

В свое время я часто бывал в гостях у Волина в его уютной квартире на восьмом этаже большого дома по Тверской улице, что рядом с Центральным телеграфом. Это были уже совсем другие времена, совсем другая страна.

Анатолий Антонович, несмотря на годы, был бодр, энергичен. Сразу становилось ясно, что хотя он и работает над мемуарами, но не живет прошлым, внимательно следит за всем, что происходит в стране, имеет обо всем собственное мнение.

Часто мы играли с ним в шахматы. Играл он блестяще, легко. Поэтому разыгранная партия не особенно отвлекала от разговора.

Как-то он сказал:

— Знаете, размышляя о собственной, можно сказать, уже прожитой жизни, я постоянно пытаюсь понять, что же определило ее? Под влиянием каких факторов, каких сил сложился мой жизненный путь, мой внутренний мир? Была ли моя жизнь моим собственным выбором или, подхваченный мощной волной революции, я плыл по ее течению? Причем считая это все сметающее на своем пути течение моим собственным выбором…

Анатолий Антонович сделал свой ход и продолжил:

— Короче говоря, принадлежал ли я себе? Насколько были применимы к моей жизни такие прекрасные, гордо звучащие слова, как свободная воля, свободный дух, собственные цели, наконец, собственное жизненное кредо? Размышляю об этом, и… даже сегодня, с высоты моих лет, я не могу на эти вопросы дать однозначные ответы… Хотя, честно говоря, полностью самостоятельный выбор я сделал лишь в страшно далеком тысяча девятьсот двадцать шестом году, когда решил поступать на факультет права (судебное отделение) Ленинградского государственного университета. После этого я служил там, куда меня направляли партия и государство. Так было положено. Так я оказался в Карелии, куда очень не хотел уезжать из Ленинграда. Выбор был такой — или подчиниться партийной дисциплине, или положить партбилет на стол со всеми вытекающими последствиями…

Потом из его рассказа выяснилось, что именно в Карелии он начал работать в прокуратуре. Там же серьезно увлекся шахматами, стал даже чемпионом Петрозаводска. И так случилось, что благодаря шахматам он сумел вернуться в Ленинград. Было это так. В начале 1935 года на Всекарельское совещание судебно-прокурорских работников приехал нарком юстиции РСФСР Николай Крыленко. Будучи заядлым шахматистом, он захотел сразиться с кем-нибудь за доской. Что никого не удивило, ведь Крыленко редактировал шахматный журнал, возглавлял шахматную организацию СССР, был инициатором трех международных турниров в Москве.

В соперники наркому карельское руководство определило Волина. По словам Анатолия Антоновича, Крыленко играл слабовато, и первую партию он у него легко выиграл. По лицам партийных работников, плотно обступивших столик, за которым сражались нарком юстиции и прокурор, он понял, что совершил ошибку. Чтобы не огорчать именитого партнера, вторую партию он просто сдал. Общий ничейный счет вызвал вздох облегчения у карельской верхушки. Доволен был и нарком.

После игры Волин решился зайти к Крыленко в гостиницу, надеясь с его помощью вырваться из Карелии. Нарком принял молодого прокурора благодушно, внимательно выслушал и даже пообещал свое содействие.

Прошло несколько месяцев после его отъезда, и — никаких известий. Желание Волина уехать было так велико, что он пошел на неординарный по тем временам шаг — решился напомнить о себе наркому. Чем этот шаг может закончиться для него, он даже не хотел думать. Зайдя как-то раз в кабинет секретаря обкома, попросил соединить его по правительственной связи с Крыленко, сказав, что ему нужно срочно переговорить по одному важному делу. Трубку снял сам Крыленко. Он сразу же вспомнил Волина и признался, что за суматохой дел забыл о его просьбе. И пообещал немедленно все уладить. И действительно, вскоре в Петрозаводск приехал новый прокурор, а Волина отозвали в Ленинград.

— Можно сказать, мне повезло, — задумчиво сказал Волин. — Ведь скоро Крыленко стал наркомом юстиции СССР, началась борьба между ним и Генеральным прокурором Вышинским за влияние в органах юстиции… Кто его знает, вспомнил бы он в пылу этой борьбы обо мне? Ведь уже в январе тысяча девятьсот тридцать восьмого года его сняли со всех постов, исключили из партии и арестовали… Кстати, шахматы тоже сыграли в этом свою роль. Его критиковали за то, что он тратит слишком много времени на альпинизм и шахматы, когда другие работают. Через несколько месяцев его расстреляли, суд продолжался двадцать минут… На вопрос председателя Крыленко ответил, что виновным себя признает и показания, данные им на предварительном следствии, подтверждает. Причем были арестованы и репрессированы почти все члены так называемой «группы Крыленко», люди которых он поддерживал и выдвигал.

Под страхом пытки Крыленко оговорил почти всех своих сотрудников.

— Вы ведь тоже могли оказаться в их числе?

— Мог, наверное… Вот такую партию мы тогда сыграли с товарищем Крыленко.

— Зато его враг Вышинский даже пережил Сталина и умер в Нью-Йорке, будучи представителем СССР при ООН. Правда, после его смерти в сейфе нашли заряженный браунинг, и ходили слухи о самоубийстве…

— Все это ерунда. Никогда бы Вышинский не покончил с собой, не тот был человек… Знаете, я был знаком со множеством людей, жизнь которых теперь так обросла мифами, что уже и непонятно, где ложь, где правда. Хотя…

Волин, чуть прищурившись, посмотрел на меня:

— Вот, например, о Вышинском можно сказать ясно — человек очень образованный, способный, даже талантливый, но стопроцентно человек Сталина, готовый выполнить, не моргнув глазом, любое его указание. Да что не моргнув глазом — с усердием, творчески, с перехлестом. Да он и указаний не ждал — сам предугадывал. Это он первым подхватил тезис Сталина, что в определенных условиях «закон придется отложить в сторону». Для юриста такой подход просто немыслим! Главное для него было — возвыситься. Любыми путями… Ему нравилось помыкать людьми, играть их жизнями, унижать, оскорблять… В те годы повсюду был слышен голос только одного человека — Вышинского. От всех, кто пытался с ним конкурировать, он избавлялся, не выбирая средств. Поверьте, я знаю, что говорю, мне приходилось много работать с Вышинским. Он вот погребен у Кремлевской стены, но ни о каком-то его служении социализму и речи быть не может. Он просто был на стороне тех, кто наверху, у кого власть. Были бы другие, он и им бы служил, ни секунды не колеблясь.

— А сегодня?

— А сегодня он был бы за демократию, рынок и права человека, — усмехнулся Волин. — Проклинал бы Сталина и его клику…

— Ну, а как вы сами сегодня относитесь к социализму?

— Я и сейчас считаю социализм лучшим устройством человеческой жизни, но признаю, что методы его построения у нас, особенно в сталинскую эпоху, были бесчеловечны.

— А наша нынешняя жизнь вам понятна?

— Представьте себе… Мы сейчас движемся по пути дикого капитализма. Я говорю это со всей ответственностью, потому что кое-что понимаю в экономике…[2] Если мы и построим когда-нибудь капитализм, то это будет капитализм самого худшего типа. В нем не будет ни настоящей демократии, ни благосостояния народа. Не будет главного…

— Что вы имеете в виду?

— Национальную идею! А без национальной идеи никакое государство не может существовать нормально. Оно всегда будет нестабильно, его всегда будут раздирать противоречия, накапливающиеся в обществе. А как сказано в Библии, дом, разделившийся внутри, не устоит…

Наше общество буквально захлебывается в море беззакония и коррупции. Цена человеческой жизни девальвирована, не утихает террор, растут бедность и нищета, проституция, наркомания, убийства… Зато исчезает все, что делает человека человеком, что придает смысл и ценность жизни. Представители преступного мира проникают в правительственные и коммерческие структуры, в политику, искусство… Можно сказать, профессия преступника становится такой же привычной, как и все остальные. Это то, чем мы расплачиваемся и будем расплачиваться за тот путь, по которому пошли…

— А вы знаете другой путь?

— Дело не во мне. Знаете, меня все сильнее мучает вопрос: а по силам ли нам вообще добраться до правового государства? С нашей исконно слабой способностью рационально управлять сложным государством? С нашим неуважением к законности, нашим необузданным стремлением к свободе? Вернее, не свободе, а воле без конца и без края… Нет ли зерна истины в злых утверждениях, что Россия не успокоится до тех пор, пока не будет уничтожено все то, что есть у нее еще сильное и здоровое?

— Как-то это слишком невесело звучит, Анатолий Антонович…

— Но ведь надо смотреть правде в глаза. Со страной может случиться все, что угодно, если законы на деле не станут определять нашу жизнь. Именно беззаконие — страшный бич России.

Эта мысль действительно не давала покоя Волину. Даже когда 22 июля 1998 года в связи с девяностопятилетием со дня рождения его тепло поздравил Генеральный прокурор Российской Федерации Ю. И. Скуратов, он в ответ прислал не просто благодарственную отписку, а серьезное и взволнованное письмо. В нем он писал:

«Сегодня, когда в нашем обществе все еще происходит драматическая переоценка всех ценностей: социальных, духовных и острее всего идейных, часто можно слышать, что старые кадры, кадры еще сталинской эпохи — консервативны, склонны к возврату прошлого. В общем, это справедливо, но справедливо и то, что передовая часть этого поколения, осуждая многое, что было в этом прошлом, и прежде всего — жестокие сталинские репрессии, насилие как один из методов государственного управления, положительно воспринимают перемены, происходящие сегодня в обществе. Старые кадры лишь не приемлют тот глубоко антинародный принцип, по которому Россия жила всегда не столько под властью права, живущего в сознании народа, сколько по принципу: все рабы, кроме одного, принцип, который и сегодня еще не изжит полностью. Передовая часть старого поколения живет надеждой, что утверждение права, справедливых законов в реальной жизни народа явится поистине историческим событием в государстве Российском».

И далее о месте органов прокуратуры в современном обществе:

«Не требует доказательств мысль, сколь важно избегать влияния со стороны различного рода внешних сил, а тем более давления этих, часто влиятельных сил, что не в интересах законности, а порой и опасно для общества, да и для самой прокуратуры. К этим внешним силам можно отнести и средства массовой информации, которым по их природе со времен Адама свойственна поспешность в подаче обществу сообщений о тех или иных фактах и событиях, не всегда поэтому достаточно проверенных, продуманных или просто преждевременных. Опыт жизни научил меня не поддаваться ажиотажу, а ведь жизнь — лучший учитель человека. Она, в частности, научила меня держать вместе тело и душу».

2. «Мечом и пером, делом и пламенным словом»

Работая над книгами по истории советской прокуратуры, я часто вспоминал рассказы Волина. И особенно его сравнение судеб Крыленко и Вышинского. Думал, что, пожалуй, эти два человека были самыми яркими и незаурядными юристами сталинской эпохи. Но абсолютно разными.

Крыленко был из породы революционеров, безоглядных разрушителей старой жизни, верящих в возможность построения социалистического рая на земле и готовых ради этого на любые жертвы, готовых пролить ради этого реки крови. Таким был, например, и тезка Крыленко — Николай Бухарин, «любимец партии» как называл его Ленин, Бухарчик, так вроде бы любя и в то же время пренебрежительно звал Сталин. Будучи пусть и недоучившимся, но юристом, он оправдывал соединение в ВЧК функций органов следствия, суда и исполнения приговоров, хотя не мог не понимать, что это породит чудовищные злодеяния и произвол.

Но миллионы жертв гражданской войны, голода, эпидемий, разрухи, одичания Бухарин считал «неизбежными издержками революции», был совершенно согласен с Троцким, который говорил, что, «если понадобится срезать триста миллионов голов, — срежем».

Побыв недолгое время Верховным главнокомандующим в 1917 году, Крыленко, уже весной 1918 года перешел в Наркомат юстиции РСФСР, где занялся организацией работы первых революционных трибуналов. Вначале он возглавил отдел, а затем — коллегию обвинителей Революционного трибунала при ВЦИК, учрежденного 16 мая 1918 года для «суждения по важнейшим делам». Его жена Елена Розмирович стала руководителем следственной комиссии этого трибунала.

Выбор его Главным государственным обвинителем не был случайным. Он слыл блестящим оратором и полемистом, при этом фанатично преданным идеям революции и безжалостным к ее врагам. Выступал он тогда почти беспрерывно — поддерживал обвинение по всем крупным контрреволюционным и уголовным делам, заслужив репутацию «Прокурора пролетарской революции». В некоторых белогвардейских изданиях его называли не иначе как «советским генерал-прокурором» — настолько велико влияние на правовую политику молодой республики. Ну а какой была «правовая политика» во времена террора, легко себе представить. Крыленко выступал обвинителем в процессах английского дипломата Локкарта, провокатора Малиновского, левых и правых эсеров, а также по делам бывшего царского прокурора Виппера, тюремного надзирателя Бондаря, сотрудника ВЧК Косырева и многих других. Выступал он исключительно с классовых позиций, был принципиально беспощаден к тем, кого считал врагами революции. Сейчас, когда читаешь его речи той поры, ясно видишь не просто твердость, но и неоправданную жесткость, предвзятость по отношению к подсудимым. В его речах все решали соображения революционной целесообразности.

Одним из самых громких процессов того времени был процесс правых эсеров, который проходил в Москве с 8 июня по 7 августа 1922 года.

Тогда Крыленко произнес в Верховном трибунале большую многочасовую речь, в которой с присущей ему революционной страстностью доказывал вину подсудимых — их было 34 человека. В самом начале своей речи он сказал: «Дело суда истории — определить, исследовать, взвесить и оценить роль индивидуальных лиц в общем потоке развития исторических событий и исторической действительности. Наше же дело, дело суда, решить: что вчера, сегодня, сейчас сделали конкретно эти люди, какой конкретно вред или какую пользу они принесли или хотели принести республике, что они еще могут сделать, и в зависимости от этого решить, какие меры суд обязан принять по отношению к ним. Это наша обязанность, а там? — пусть суд истории судит нас с ними».

История рассудила — сегодня никто не верит, что на этом процессе судили за конкретные дела, а не по политическим соображениям.

Крыленко много работал, с его именем неразрывно связана вся история становления органов советской прокуратуры. В сентябре 1928 года, оставаясь заместителем наркома, он был назначен прокурором республики.

В мае 1928 года в Москве под председательством Вышинского начался грандиозный политический процесс над группой «вредителей» в угольной промышленности, известный как «Шахтинское дело». Специальному присутствию Верховного суда СССР были преданы 53 специалиста старой буржуазной школы. По версии следствия, «вредители», инженеры и техники Шахтинского района Донбасса, были тесно связаны с бывшими собственниками предприятий, русскими и иностранными, и ставили своей целью «сорвать рост социалистической промышленности и облегчить восстановление капитализма в СССР». Поддерживал обвинение по этому делу Крыленко. Тогда они с Вышинским были вместе. Но уже 5 мая 1931 года Крыленко был назначен народным комиссаром юстиции РСФСР. Свое прокурорское место он уступил Вышинскому, новой восходящей юридической «звезде», который всего через несколько лет растопчет и предаст анафеме имя Крыленко, а его самого уничтожит.

На посту наркома юстиции Крыленко уже не выступал на громких уголовных и политических процессах, этим с упоением занимался Вышинский. Но он оставался верным проводником идей партии и правительства, по-прежнему громил «классовых врагов», по-прежнему был беспощаден к ним.

На 1935 год пришлись два юбилея Крыленко — тридцатилетие активной революционной и профессиональной деятельности и пятидесятилетие со дня рождения. В печати появилось много приветственных статей и поздравлений. В одном из них отмечалось: «Мечом и пером, делом и пламенным словом т. Крыленко отстаивал и отстаивает партийные позиции в борьбе против врагов революции, открытых и тайных». Тут надо заметить, что Крыленко был человеком разносторонних интересов. Среди советских прокуроров трудно найти другого, который имел бы такие далекие от юриспруденции увлечения и в которых он достиг подлинного мастерства. К пятидесяти годам Крыленко был не только лидером в юридической науке и практике, но и признанным альпинистом, не раз штурмовавшим неприступные горные вершины, иногда даже в одиночку. О своих походах он тоже написал несколько интересных книг. Кроме того, он активно занимался развитием советского туризма, руководил обществом охотников и шахматной организацией страны. Он еще был поклонником эсперанто и носил даже на груди зеленую звезду эсперантиста.

Но приближался 1937 год. Крыленко, уже нарком юстиции Союза ССР, находится в самом расцвете сил. Казалось бы, что ему может угрожать? Тем более он сам принимает самое активное участие в чистках органов юстиции, которые заканчивались арестами и расстрелами. Но обстановка была такой, что уже никто ни за что не мог поручиться. И Крыленко нес свою долю ответственности за происходящее.

Вот как вспоминал ее Анатолий Антонович Волин:

«Меня не коснулась роковая круговерть тех лет, но я насмотрелся, как судьба играет человеком, когда исчезает то один, то другой партийный, советский или иной деятель. Москва жила двойной политической жизнью — одной, официальной, на виду, другой — скрытой, в кругу семьи или друзей. Неистовствовал глубоко ложный накал бдительности, порой переходящий в явный психоз. Повсюду выискивались враги народа и их пособники, повсюду шла острая борьба с так называемым либерализмом и примиренчеством к врагам народа, вызывая обстановку, которой пользовались действительные враги народа, карьеристы, различного рода проходимцы да лица, сводившие личные счеты. Подметные письма, клевета, ложные доносы стали распространенным оружием в избиении честных людей. Всякий доносчик, „боровшийся“ с либерализмом и примиренчеством, считался надежным, бдительным человеком, а сомневающийся, а тем более защищающий, считался подозрительным, если не прямым пособником врагов народа. Все это наводило на многих людей страх и неуверенность в завтрашнем дне, страх за жизнь мужей, отцов, братьев, сестер.

Заканчивался процесс Бухарина и других видных деятелей. Ошеломляли покаянные, униженные признания подсудимых, которые, как позже стало известно, были заранее согласованы в Кремле. Что творилось на Старой площади и на Лубянке, не знал никто, в том числе, как это ни удивит современников, прокурор республики и я, его заместитель.

Не обзаведясь еще новыми друзьями, я чувствовал себя в Москве одиноким, не с кем было поделиться сокровенным. В те дни многие старались показать себя истинными революционерами, но искренне отваживались говорить только вдвоем — третий мог оказаться доносчиком».

Двадцать шестого июля 1937 года был арестован брат Крыленко, работавший на Уралмедстрое заместителем главного инженера (расстрелян в марте 1938 года). А в ЦК партии «неожиданно» стали поступать письма и заявления, в которых совсем иначе оценивалась деятельность Крыленко. В одном из них, озаглавленном «О хамах и иудах», сообщалось, что Крыленко груб по отношению к посетителям, а его «неистовый крик, топанье ногами, угрозы, стопудовые остроты… общеизвестны». Там же говорилось, что любимым изречением наркома было и есть — «расстрелять», причем произносимое им через неоднократное «„р-р-р“ и „металлическим“ („под Троцкого“) голосом». Приводилась фраза, якобы произнесенная Крыленко, когда тот был прокурором республики и одновременно руководителем Союза охотников: «Мне дан мандат и на зверей, и на людей…».

И это похоже на правду — темперамент у наркома был бурный, революционный.

Ну а дальше — арест. Обвинения в том, что Крыленко «является активным участником антисоветской организации правых и организованно был связан с Бухариным, Томским и Углановым. С целью расширения антисоветской деятельности насаждал контрреволюционные кадры правых в наркомате. Лично выступал в защиту участников организации и проталкивал буржуазные теории в своей практической работе».

Были и другие обвинения — все в духе столь почитаемой Крыленко «революционной целесообразности».

В ночь на 1 февраля 1938 года Крыленко арестовывают в его квартире в доме № 25 по Новинскому бульвару.

Следствием занимался сотрудник госбезопасности Коган. Он и произвел первый допрос бывшего наркома. Однако «признательные» показания Николая Васильевича появились в деле только 3 февраля 1938 года, причем даже не оформленные официальным протоколом. Это было заявление Крыленко, адресованное наркому внутренних дел Ежову и написанное на разрозненных листках бумаги. Текст был такой: «Я признаю себя виновным в том, что с 1930 года я являюсь участником антисоветской организации правых. С этого же года начинается моя борьба с партией и ее руководством. Антипартийные шатания я проявил еще в 1923 году по вопросу внутрипартийной демократии. Если в этот период я из своих взглядов никаких организационных выводов не сделал, то внутреннее недовольство положением в партии не изжилось. Организационной связи с троцкистами я тогда не имел, организационной борьбы с партией не вел, но оставался человеком, оппозиционно настроенным на протяжении ряда лет…»

Далее он подробно излагал, в чем конкретно заключалась его «вредительская» деятельность. Свое заявление закончил так: «Признаю целиком и полностью громадный вред, причиненный моей антисоветской деятельностью делу строительства социализма в СССР».

Перелистывая более чем через семьдесят лет уголовное дело, я не переставал удивляться, как, несмотря на столь обширное заявление с признанием своей «вины», первый протокол допроса Крыленко был оформлен лишь спустя два месяца, 3 апреля 1938 года. Он был отпечатан на машинке на двадцати шести листах. И хотя после этого Николай Васильевич неоднократно вызывался к следователю, второй протокол допроса, теперь уже на тридцати листах, составлен лишь 28 июля 1938 года. Крыленко снова подтвердил свои признательные показания и даже назвал тридцать человек, якобы вовлеченных им в организацию правых. Люди эти были ни в чем не виноваты.

Примерно за десять дней до окончания следствия его делом стал заниматься сотрудник госбезопасности Аронсон. 28 июля 1938 года Аронсон предъявил ему обвинение в контрреволюционной деятельности, и в тот же день состоялось подготовительное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР под председательством Ульриха. Обвинительное заключение, очевидно, было составлено загодя, так как на нем стоит дата «27 июля 1938 года».

Судебное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР открылось 29 июля 1938 года в 13 часов 20 минут. На вопрос председателя Крыленко ответил, что виновным себя признает и показания, данные им на предварительном следствии, подтверждает.

Больше Крыленко никаких вопросов не задавали, сразу же предоставили последнее слово. Он сказал, что у него за плечами двадцать пять лет революционной работы и только восемь лет антисоветской деятельности, поэтому он надеется на соответствующее решение суда.

И суд действительно не замедлил дать ответ. Уже через несколько минут Ульрих объявил приговор: высшая мера наказания — расстрел с конфискацией имущества. Заседание продолжалось всего двадцать минут и закрылось в 13 часов 40 минут. Приговор был приведен в исполнение в тот же день.

Такой была судьба этого пламенного революционера.

3. «Специальные методы дознания»

Был ли революционером Андрей Януарьевич Вышинский — Ягуарович, как называли его между собой коллеги, — большой вопрос. Особенно для того, кто знает его жизненный и, так сказать, творческий путь. Да, участвовал в студенческих беспорядках, вступил в бакинскую организацию РСДРП (меньшевиков), выступал на митингах и собраниях со страстными речами, громя самодержавие, эсеров и черносотенцев, создал боевую дружину из нескольких сотен рабочих, даже был ранен. Да, в 1906–1907 годах его дважды арестовывали, был приговорен к одному году заключения в крепости, где состоялось знакомство со Сталиным. Но в те годы кто из молодых в Российской империи не ждал революции? Это была мода, поголовное увлечение.

После освобождения из тюрьмы Вышинский не только сумел восстановиться на юридическом факультете в Киевском университете, но и блестяще его закончил. Потом опять вернулся в Баку, где занялся газетно-репортерской деятельностью.

В 1915 году он приезжает в Москву и два года работает помощником у Павла Малянтовича — знаменитого адвоката, специализировавшегося на политических делах. У Малянтовича было два помощника, фамилия одного из них была — Керенский, а другого — Вышинский. И если первый отблагодарил своего наставника, сделав его министром юстиции во Временном правительстве, то второй не пошевелил и пальцем для спасения Малянтовича, когда тот оказался в застенках НКВД. Именно в бытность Вышинского прокурором СССР Малянтович будет арестован и в 1940 году расстрелян.

После Февральской революции Вышинский становится комиссаром милиции, ревностно выполняет указания Временного правительства, в том числе и по розыску Ленина, скрывавшегося от властей после июльских событий.

Октябрьская революция застала Вышинского на посту председателя Якиманской районной управы. Он не сразу поддержал большевиков, не верил, что они пришли всерьез и надолго. Зато когда понял это, в 1920 году вступил в ВКП(б) и сразу устроился работать в Наркомат продовольствия — ведь время тогда было не только тревожное, но еще и голодное. В одной из характеристик, сохранившихся в архивах наркомпрода отмечается: «Энергия полная. Дисциплина средняя. В полемике ведет себя не совсем „товарищески“. Собой владеет полностью. Ошибки признает не всегда. Более эффективно может быть использован на пропагандистском фронте». Тем не менее это дало возможность Вышинскому, конечно же, благодаря поддержке Сталина, делать карьеру. Вышинскому уже тридцать семь лет, и он понимает, что надо спешить.

Уже в 1923 году в должности прокурора Верховного суда РСФСР он участвует в нескольких крупных процессах. Весной 1923 года в Верховном суде республики слушалось дело по обвинению в злоупотреблениях директора-распорядителя Государственной экспортно-импортной торговой конторы при Госторге Когана, его заместителя Зельманова и других. Вышинский темпераментно и красноречиво доказывал, что, хотя факты корысти со стороны подсудимых не установлены, все обстоятельства так и кричат о том, что «здесь пахнет жареным». Адвокаты категорически возражали против такой постановки вопроса, возобладала точка зрения обвинителя. Коган и Зельманов были приговорены к расстрелу, а остальные подсудимые — к различным срокам заключения. Здесь уже виден стиль и почерк Вышинского.

Затем в Ленинграде рассматривалось грандиозное дело судебных работников. Обвинителем выступал Вышинский. Скамью подсудимых заняли 42 человека — 17 следователей, судей и других служителей Фемиды и 25 нэпманов. Собственно говоря, прямой связи между всеми подсудимыми не было, в деле искусственно были соединены материалы о нескольких преступных группах.

Но Вышинский говорил вдохновенно, с театральным пафосом: «Взятка сама по себе — гнуснейшее орудие разврата, но она становится чудовищной, когда дается следователю или работнику юстиции. Ведь едва ли можно вообразить что-либо ужаснее судей, прокуроров или следователей, торгующих правосудием. Я требую беспощадного наказания, которое разразилось бы здесь грозой и бурей, которое уничтожило бы эту банду преступников, посягнувших на честь судейского звания.

Пусть этот приговор очистительной грозой пронесется над головами преступников. Я требую расстрела всех главных виновников».

Верховный суд счел недоказанной вину лишь двух подсудимых, которых и оправдал. Остальных приговорил к различным мерам наказания, семнадцать человек были расстреляны.

Учителями Вышинского можно смело называть деятелей Великой французской революции, которые оперировали не столько доказательствами, сколько высокопарным красноречием, апеллируя не к закону, а к интересам революции.

В эти годы начинается эра репрессий и политических процессов. Для одних это была трагедия, а для других — удобная возможность отличиться, выслужиться или избавиться от личных врагов, получив от этого не только моральное, но и материальное удовлетворение. Здесь-то в полной мере и проявились дарования Вышинского. В дальнейшем на всех важнейших процессах 1930-х годов Вышинский, будучи уже руководителем прокуратуры, выступал в роли государственного обвинителя. Красноречие его не знало границ. Вышинский торжествовал свою победу еще до начала сражения, потому что знал, что все процессы — спектакли, в которых все, в том числе и обвиняемые, послушно исполняют предназначенные им роли. Знал это Вышинский и потому, что сам был одним из режиссеров-постановщиков этих спектаклей.

Когда в 1931 году Вышинский был назначен прокурором РСФСР, сменив на этом посту Крыленко, о нем заговорили как о новой восходящей звезде на юридическом небосклоне. Ни одно важное событие в правовой жизни страны, будь то совещания, активы, громкие судебные процессы, особенно по политическим делам, не обходилось без участия Андрея Януарьевича. К этому надо добавить его многочисленные выступления в печати, издание книг и брошюр по правовой тематике, лекции и доклады на разнообразных конференциях и симпозиумах. Он чутко реагировал на все выступления Сталина, тщательно штудировал статьи вождя и тут же пытался использовать идеи вождя в своей практической деятельности.

Даже если дело касалось не политики, а культуры, он призывал громить и уничтожать: «Органы юстиции обязаны со всей беспощадностью обрушивать свои удары на головы оказывающих делу культурного строительства сопротивление, пытающихся дезорганизовать ряды борцов культурного фронта».

Двадцатого июня 1933 года ЦИК и СНК СССР приняли постановление «Об учреждении Прокуратуры Союза ССР». Первым прокурором СССР был назначен известный государственный и политический деятель Иван Алексеевич Акулов, который не был юристом и не имел высшего образования. А. Я. Вышинский стал его заместителем.

Одним из первых громких дел, в расследовании которого принял участие Вышинский уже в новом качестве, было дело об убийстве Кирова. Сталин заявил, что «убийство Кирова — дело рук организации». Через несколько дней он добавил: «Ищите убийцу среди зиновьевцев». Эта установка стала для Вышинского определяющей. Он лично допрашивал арестованных, допросы больше походили на оформление предварительно выбитых показаний.

Убийство Кирова развязало руки властям для организации массовых репрессий по всей стране. Для того чтобы их проводить, по поручению Сталина срочно изменили процессуальный закон. Вышинский составил обвинительное заключение. Он же два-три раза ездил с Акуловым в ЦК к Сталину, и тот лично редактировал обвинительное заключение. Вышинский восторженно рассказывал, как тщательно и чисто стилистически редактировал Сталин этот документ. 26 декабря Сталин вызвал к себе Ульриха и Вышинского и дал указание провести процесс в два дня и приговорить всех обвиняемых к расстрелу. Тут же был составлен приговор по делу. Все подсудимые были приговорены к расстрелу. Через час приговор был приведен в исполнение.

Третьего марта 1935 года ЦИК СССР назначил Вышинского прокурором СССР. Освобожденный же от этой должности Акулов был переведен секретарем ЦИК СССР, а спустя два года арестован и после скоротечного суда расстрелян.

Вышинский услужливо, с готовностью выполнял роль главного инквизитора вождя — она ему нравилась, он упивался ею. Он завладел всеми ключевыми позициями юридической науки и практики, его боялись.

Среди многих научных трудов академика Вышинского особенно высоко в те времена ценилась монография «Теория судебных доказательств в советском праве». Именно в ней приводился один из главных постулатов древних, который активно эксплуатировался репрессивной машиной: «Признание обвиняемого — царица доказательств». Особыми директивами НКВД разрешалось добывать это признание с по мощью «специальных методов дознания», то есть с помощью пыток. Немногие вышедшие из застенков ГУЛАГа живыми и в своем уме, рассказывали об этих «специальных методах» такое, что волосы становились дыбом. Многие из этих методов удивительно напоминают способы дознания святой инквизиции во времена мрачного Средневековья.

На одном из допросов арестованный нарком внутренних дел СССР Ежов, лично принимавший участие в пытках арестованных, рассказал, что идею о непригодности гуманного отношения к «врагам народа», отказывавшимся говорить «правду», подал Сталину именно Вышинский во время расследования дела Тухачевского. Сталин на это якобы сказал: «Ну, вы смотрите сами, а Тухачевского надо заставить говорить все и раскрыть свои связи. Не может быть, чтобы он действовал у нас один…»

Физическое воздействие на подследственных Ежов называл «санкциями». По его словам, Вышинский заверил, что органы прокуратуры не будут принимать во внимание заявления арестованных о побоях и истязаниях. Как показал Ежов, Вышинскому же принадлежит одобренная Сталиным идея создания так называемых троек, внесудебных органов с широкими полномочиями в составе начальника областного управления НКВД, прокурора области и секретаря обкома партии.

Если первое время с юридическими новациями Вышинского полемизировали, в частности, нарком юстиции Крыленко и директор Института права Академии наук СССР Пашуканис, то после устранения Крыленко, Пашуканиса и других «спорщиков» в теоретическую схватку с Андреем Януарьевичем уже никто не вступал.

Советские газеты печатали речи Вышинского на первых полосах. Они поражали своей велеречивостью: «Пройдет время. Могилы ненавистных изменников зарастут бурьяном и чертополохом, покрытые вечным презрением честных советских людей, всего советского народа. А над нами, над нашей счастливой страной, по-прежнему ясно и радостно будет сверкать своими светлыми лучами наше солнце. Мы, наш народ, будем по-прежнему шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости прошлого дороге, во главе с нашим любимым вождем и учителем — великим Сталиным — вперед и вперед, к коммунизму!»

Пафос, доходивший до истерики, прикрывал откровенную топорность и нелепость предъявляемых обвинений. Бухарина, например, обвиняли в том, что он начал свою шпионскую деятельность против советского строя… в 1912 году, когда строя еще не существовало вовсе. Но абсурд не смущал, даже некоторые иностранные журналисты писали, что обвинения, скорее всего, совершенно правдивы. В кинотеатрах шел документальный фильм «Приговор суда — приговор народа», снятый в марте 1938 года на процессе Бухарина и Рыкова. И с киноэкрана Вышинский, все больше распаляясь, кричал: «Изменников и шпионов расстрелять, как поганых псов! Раздавить проклятую гадину!» Призывал уничтожить «вонючую падаль» и «бешеных собак»… Здесь уже виден человек совершенно распоясавшийся.

Бывший Главный военный прокурор СССР Н. Афанасьев (при Вышинском он занимал должность прокурора Орловского военного округа) рассказывал: «Так каков же был Вышинский? Внешне строгий, требовательный — в общем, человек, чувствующий свой „вес“, явно показывающий, что близок к „верхам“, и сам являющийся одним из тех, кто на самом верху вершит дела. Таким Вышинский был перед подчиненными. А на самом деле Вышинский был человек с мелкой душонкой — трус, карьерист и подхалим. Так что вся „значимость“ Вышинского — позерство и трюки провинциального актера, до смерти боящегося за свою карьеру, а главное, конечно, за свою меньшевистскую шкуру».

Однако Вышинский, как ни странно, репрессирован не был. Хотя периодически и над ним сгущались тучи, но что-то наверху в последний момент не складывалось, и его не трогали. Он и сам понимал: чтобы уцелеть, пора бы и сменить сферу деятельности. Незаметно оставив свой пост, в 1940 году он уходит «в дипломатию» и становится заместителем наркома иностранных дел. В январе 1946 года Вышинского назначили главой делегации СССР на первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Поначалу, выступая, он еще употреблял выражения «наши американские и английские друзья», но очень скоро, по мере усиления «холодной войны», стали крепчать и его речи. Подтверждая, что «демократия — это есть ограничение тирании», он одновременно выступал против «принципа неограниченной свободы». Символично, что, когда в 1948 году ООН принимала Декларацию прав человека, позицию Советского Союза озвучил именно Андрей Януарьевич. Всю жизнь призывавший к расстрелу за любые проявления инакомыслия, теперь он сетовал на то, что в Декларации не прописано право на уличные демонстрации…

Он, и будучи представителем СССР в ООН, давал волю своей артистической натуре, на устраиваемые им концертные номера, в которые он по старой привычке превращал все свои речи, сбегались посмотреть. Человек с моментальной реакцией, блестящей эрудицией, богатейшим лексическим запасом, он славился непредсказуемыми выходками. «Вот он, поджигатель войны!» — мог крикнуть Вышинский, указывая на человека пальцем. При этом Ягуарович был примерным семьянином — еще в 1903 году он женился на Капитолине Исидоровне Михайловой и прожил с ней в счастливом браке свыше пятидесяти лет. Нежно любил свою дочь Зинаиду.

4. Личные обстоятельства

Помню, еще во время нашего первого знакомства с Волиным я не удержался и спросил, как ему удалось уцелеть в годы массовых репрессий. «Я никогда не держался за кресло», — коротко ответил он.

Вряд ли это что-то объясняет. Гибли тогда и те, кто делал карьеру любой ценой, и те, кто не держался за кресло, и те, кто никаких высоких кресел не занимал.

Можно пытаться объяснить судьбу Крыленко его принадлежностью к старым революционерам, его горячностью, несдержанностью, кипящим темпераментом. А судьбу Вышинского — хитростью, лицемерием, умением приспосабливаться, угодничать. Но опять же не все пылкие революционеры были расстреляны, были и такие, что прожили долгую жизнь, и не все хитрецы и приспособленцы избежали гибели, смогли обмануть судьбу.

Из этих историй можно сделать лишь один безусловный вывод. Когда закон в государстве попирается (неважно из каких соображений — революционной сообразности или карьерной выгоды, высоких мечтаний о грядущем счастье или низких расчетов), каждый человек может стать жертвой произвола, насилия. И личные обстоятельства становятся лишь деталями этого произвола, неумолимого и необъяснимого.

2009

Дело не в докладе, а в докладчике

В искусстве докладывать дела венценосным особам ему не было равных в России. Когда другие вельможи, пораженные тем, с какой быстротой он получает положительные решения по самым трудным вопросам, спрашивали, как это ему удается, Дмитрий Прокофьевич Трощинский уклончиво отвечал:

— Дело не в докладе, а в докладчике.

Но прежде чем постичь это искусство, Трощинский прошел не только хорошую школу жизни, но и имел непревзойденного учителя — Александра Андреевича Безбородко.

Встреча тридцатидвухлетнего Дмитрия Трощинского, происходившего из мелкопоместных шляхов, со своим земляком, статс-секретарем Екатерины II Александром Безбородко оказалась для него судьбоносной. Родившийся в небогатой семье, талантливый и умный Безбородко сумел сделать головокружительную карьеру, стал графом, затем светлейшим князем и «главным истолкователем решений императрицы в делах внешней политики». Им лично были написаны многие важнейшие высочайшие манифесты и именные указы.

Но человек слаб. Поэтому нет ничего удивительного в том, что этот же человек был подвержен слабостям и необузданным страстям.

На докладах у императрицы видели энергичного, подтянутого вельможу, четко и ясно излагавшего свои мысли. Но, когда служба заканчивалась, Безбородко преображался. Каждую субботу после обеда он надевал элегантный синий сюртук, круглую шляпу, брал трость с золотым набалдашником, клал в карман сто рублей и выходил на прогулку. Александр Андреевич посещал самые злачные места Петербурга, проводил ночи напролет среди «молодых прелестниц». Часов в пять утра возвращался домой и заваливался спать. В восемь его будили, окатывали холодной водой, причесывали, и он полусонный ехал во дворец. Перед кабинетом Екатерины снова происходило превращение — апатия и сонливость куда-то вмиг исчезали, Безбородко входил к императрице твердым шагом и без запинки докладывал.

Однажды курьер из Царского Села с поручением от государыни за стал Безбородко в самый разгар «пламенной» оргии. Вельможа, чтобы протрезвиться, приказал пустить себе кровь из обеих рук и за считаные минуты привел-таки себя в надлежащее состояние.

Екатерине II, конечно же, докладывали о похождениях ее любимца, и, когда ей вконец надоела его «гениальная распущенность», она сказала:

— Александр Андреевич, тебе, поди, стало трудно вставать с по стели в такую рань. Присылай-ка ты мне с докладами кого-нибудь из секретарей.

Безбородко выбрал для этой цели коллежского советника Трощинского, выдающиеся способности которого он уже успел оценить, а потому нещадно эксплуатировал. Александр Андреевич заставлял Дмитрия Прокофьевича писать проекты указов по всем сенатским делам, находящимся на контроле у императрицы.

Услужливый и сметливый секретарь пришелся по душе стареющей Екатерине II. Она благоволила к нему и однажды приказала подготовить указ о награждении его орденом Святого Владимира, пояснив:

— Я не привыкла работать с секретарем без звезды.

Так началось стремительное возвышение Дмитрия Прокофьевича Трощинского. Вскоре он был назначен одним из статс-секретарей императрицы.

Дмитрий Прокофьевич прослыл человеком прямым и резким, не склонным к интригам. О нем говорили, что друзьям он друг, а врагам — враг. Даже возвысившись, он никогда не изменял своим прежним благодетелям.

При Павле I Трощинский стал сенатором и руководителем почтового ведомства. От императора получил ряд орденов, в том числе Александра Невского Иерусалимского, богатые поместья. Прямота, с которой он выражал свое мнение, приводила в трепет придворных. Однажды на их глазах Трощинский разорвал указ императора, с которым был не согласен.

— Ах! Да император его в Сибирь сошлет! — говорили все.

Однако, узнав об этом, Павел I только воскликнул:

— Именно такие люди и нужны мне!

Тем не менее накануне своей гибели Павел I все же отправил Дмитрия Прокофьевича в отставку «по болезни». Новый взлет его карьеры пришелся на начало царствования Александра I. В ночь убийства Павла I Трощинского, еще не знавшего о произошедшем, срочно вызвали во дворец. Не успел он перешагнуть порог кабинета, как Александр Павлович кинулся к нему на шею со словами:

— Дмитрий Прокофьевич, будь моим руководителем!

И тут же при участии Трощинского был написан высочайший манифест о вступлении на престол Александра I.

На короткое время Дмитрий Прокофьевич стал наиболее влиятельным советником царя. Но вскоре его потеснили молодые друзья государя: Виктор Кочубей, Николай Новосильцев, Адам Чарторыйский и Павел Строганов, составившие так называемый Негласный комитет — неофициальный совещательный орган при императоре, подготовивший проекты учреждения министерств, преобразования Сената и другие реформы.

Трощинский, будучи активным противником образования министерств и считая наиболее приемлемой для России коллегиальную форму устройства высших учреждений, подал прошение об отставке.

Выйдя в отставку в августе 1817 года, Трощинский первое время жил в Петербурге, а затем поселился в своем полтавском имении Кибинцы, устраивал приемы и представления в небольшом домашнем театре. Некоторые пьесы сочинял для него Василий Афанасьевич Гоголь-Яновский, отец Николая Васильевича Гоголя.

В августе 1814 года Александр I вновь призвал стареющего Трощинского на службу, поручив ему управление Министерством юстиции и прокуратурой. Дмитрию Прокофьевичу пришлось работать много и напряженно, разбирая образовавшиеся за годы войны завалы уголовных и тяжебных дел, пытаясь искоренять в среде чиновников волокиту и мздоимство. Когда его спрашивали о работе, он только горестно вздыхал:

— Без отдыха сижу за делами по своему департаменту, о коем можно сказать вслед за Давидом: сие море великое и пространное, в нем же гадов несть числа!

Богатый гостеприимный дом его всегда был полон молодежи. Приезжали сюда и будущие декабристы: братья Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, Михаил Бестужев-Рюмин и многие другие. Жизнь в имении била ключом: балы, маскарады, театральные представления. Всеми хозяйственными делами в доме занимался отец Николая Васильевича Гоголя — Василий Афанасьевич, которого Трощинский при сыне часто поругивал, порой показывая свое превосходство. За это известный писатель очень недолюбливал Дмитрия Прокофьевича.

Незадолго до своей кончины в 1829 году Трощинский отправил своему давнему приятелю Бантышу-Каминскому письмо. В нем он писал: «Вижу, что борьба жизни моей со смертью скоро кончится, ибо последней служит надежной помощницей моя старость».

1976

Министр на доверии, или дело Сухомлинова

Август 1917 года. Первая мировая в разгаре. Российская империя, сломанная заговорами и революцией, лежит в развалинах. Будущее страны скрывается в непроглядной мгле. А в Петрограде в главном зале Офицерского собрания идет судебный процесс. И какой! За ним следит весь изнемогающий от бесконечной войны мир.

Это было уникальное дело — перед судом присяжных глава военного ведомства Владимир Александрович Сухомлинов. Казнокрад, взяточник, немецкий шпион — таков набор обвинений. Если докажут измену — бывшего царского министра ждет смертная казнь.

Большой бальный зал Офицерского собрания армии и флота России не случайно был избран для слушания дела. Величественные интерьеры этого здания вызывали чувство парадности, торжественности. И для того чтобы обставить эти слушания с наибольшей помпой, продемонстрировать, что законность в новой «свободной» России куда сильнее старой, царской, лучшего места было не найти…

Правда, время было для этого не самое подходящее. Страна стремительно погружалась в хаос и разруху. Свои законы диктовала вооруженная толпа.

А ведь два года назад все было иначе.

Весной 1915 года на Юго-Западном фронте пала австрийская крепость Перемышль. Русские войска взяли турецкий Сарыкамыш. Армия Брусилова заняла основные перевалы в Карпатах… Гигантские победы! В стране необыкновенное воодушевление. По улицам Петрограда шествовали патриотические демонстрации, торжествующие победу. Демонстранты подходили к квартире Сухомлинова и приветствовали военного министра как победителя…

Они, конечно, не могли подозревать, что в эти же дни министр юстиции, он же генерал-прокурор империи Иван Щегловитов, получил донесение о серьезном государственном преступлении в Ставке Верховного главнокомандующего, бросающим тень и на самого военного министра Владимира Сухомлинова.

Щегловитов оказался перед тяжелейшим выбором. Все-таки идет война, а тут вдруг обнаружены факты, которые ставят под удар армию… Поколебавшись, он направляет в Ставку товарища (заместителя) прокурора Петроградской Судебной палаты В. Д. Жижина.

В сведениях, полученных генерал-прокурором, речь шла о шпионской деятельности в пользу Германии полковника С. Н. Мясоедова, ближайшего помощника военного министра Сухомлинова…

Мясоедов был военным переводчиком в отделе разведки 10-й армии. Той самой, которая потерпела серьезное поражение в феврале 1915 года. Значительная часть ее центральных корпусов попала в окружение и была уничтожена немцами… Российские войска были выбиты из Восточной Пруссии, чего не ожидал никто. Это был гром среди ясного неба. Поползли слухи — предательство и измена… Виновника всех бед нашли мгновенно — Мясоедов! Кто еще так часто разговаривал с врагом, как не военный переводчик? Кто имел доступ к военным тайнам, как не офицер разведки?

Восемнадцатого марта 1915 года в Варшавской цитадели по делу Мясоедова начал работу особый военно-полевой суд. Уже вечером судьи огласили приговор — осужден как немецкий шпион. Через несколько часов Мясоедова повесили.

После поражения 10-й армии в начале 1915 года в России поднялась настоящая волна шпиономании. Она стремительно охватила общество. Все требовали немедленной расправы над проклятыми шпионами. Их искали на фронте, среди коммерсантов, журналистов и дипломатов. В столице громили немецкие магазины, выискивали людей с немецкими фамилиями, которых в России было великое множество. Под подозрение попал даже символический глобус, который венчал башню торгового дома «Зингер» в Санкт-Петербурге. В народе возникли досужие домыслы, что внутри этого стеклянного глобуса находится секретный радиопередатчик, который всю информацию прямо отсюда, из Северной столицы, передает в германский Генеральный штаб. Причин для этих слухов не было никаких, кроме фамилии владельца торговой компании — Зингер. Почему-то считалось, что компания принадлежит немцам. На самом деле «Зингером» владели американцы. Но несчастный глобус это не спасло. Самые недоверчивые граждане все же проникли внутрь конструкции. Передатчика, правда, не нашли…

Пока повсюду искали изменников, вспомнили одну старую историю. Мясоедов тогда служил начальником жандармского отделения Петербургско-Варшавской железной дороги. Находилось оно в Вержболово. В то время это была пограничная станция между Россией и Германией, довольно важный пункт. Станция не простая, и пост не простой. По долгу службы Мясоедов имел право свободно передвигаться по обе стороны границы: встречал и провожал важных государственных сановников и обеспечивал их досуг.

Рядом находилось имение кайзера Вильгельма II, который приезжал туда на охоту. Пограничные русские власти традиционно представлялись монархам соседнего государства.

Общество страстного охотника Мясоедова пришлось кайзеру по душе. Он не раз приглашал полковника на обед и даже провозглашал в его честь тосты. Во время суда над Мясоедовым одним из доказательств было то, что у него нашли портрет Вильгельма II с автографом императора.

Был ли Мясоедов шпионом? Историки спорят об этом до сих пор. Но сомнений нет в том, что полковник злоупотреблял служебным положением и частенько нарушал закон: помогал нелегально переходить границу и переправлять контрабандный товар. Конечно же, за хорошую мзду. Его неподобающее для сотрудника спецслужбы поведение, склонность к коррупции привели к тому, что в 1912 году Мясоедова с позором выгнали из департамента полиции. Казалось бы, дорога на государственную службу была закрыта навсегда. Но только не для него. У Мясоедова были покровители на высоких должностях.

Бывший жандарм пишет письмо военному министру Сухомлинову. Они знакомы давно, еще с довоенных времен. Тогда Сухомлинов был генерал-губернатором Киева. Их связывали общие дела, а жена полковника, Клара Мясоедова, дружила с госпожой Сухомлиновой. Министр решил помочь старинному приятелю и начал продвигать Мясоедова на приличные должности в Военное министерство. Его предупреждали, что не надо этого делать. Предупреждало МВД, которое изгнало Мясоедова из своих рядов, однако министр заверил императора, что на Мясоедова можно положиться. Пообещал, что тот не будет иметь доступа к секретным документам. И… Вскоре он своим приказом создал при министерстве Особое бюро, якобы для составления отчетов и прояснения ситуации о революционной пропаганде в войсках. Туда он и посадил Мясоедова начальником разведки. Хотя премьер П. А. Столыпин говорил, что «этому человеку ни в коем случае нельзя доверять никакую ведущую должность, тем более такую высокую». Но Сухомлинов убедил императора…

На новом месте Мясоедов пользовался полным доверием министра. Он мог запрашивать информацию и в военной контрразведке, и в разведке, и в департаменте полиции. Что и зафиксировано было в ходе расследования по обвинению Мясоедова в шпионаже. В основном он собирал сведения в штабе контрразведки той самой 10-й армии, которая потерпела катастрофическое поражение в феврале 1915 года.

Естественно, что после суда над Мясоедовым взоры обратились на Сухомлинова…

На основании рапортов, полученных из Ставки, генерал-прокурор Щегловитов начал служебное расследование о связи должностного лица с врагом государства. Довести дело до конца он не успел — сместили. Его преемник на посту генерал-прокурора Алексей Хвостов считал своим долгом докладывать обо всех материалах, связанных с Сухомлиновым, самому императору.

Хвостов обратил внимание государя на особую важность фактов, указывающих на связь бывшего военного министра с врагом. Но Николай II вскоре вернул эти материалы без всякой резолюции.

Дело в том, что император Сухомлинова искренне уважал — ценил за преданность короне и прежние заслуги. Да и что сказать — герой Балканской войны, кавалер Георгиевского креста, командир эскадрона кирасирского его Императорского величества лейб-гвардии полка, генерал-губернатор Киева, начальник Генштаба Российской империи… Солидный и внушающий уважение послужной список.

Кроме того, Сухомлинов был по-человечески симпатичен императору. С ним Николаю II было легко. Сухомлинов умел сочетать почтительное поведение и непринужденную беседу. Легко, с юмором мог говорить с царем о самых сложных и запутанных делах. Когда он приезжал во дворец на еженедельные доклады, их беседы с императором зачастую затягивались. Обычно, если все происходило нормально, император имел обыкновение во время беседы курить. Когда же его настроение менялось, он начинал переставлять на своем столе фотографии и другие безделушки. Сухомлинов это знал и при малейших признаках раздражения моментально менял тему разговора. Во всем, что бы он ни делал и ни говорил, он умел найти подход к императору и убедить его в своей точке зрения.

Военному таланту министра Николай II доверял безоговорочно. Тем более что в армии шли серьезные реформы, и вроде бы весьма успешно. Многие специалисты считали, что армия к 1914 году будет серьезнейшим образом отличаться от той, какой она была, скажем, десять лет назад во время русско-японской войны.

Двадцать седьмого февраля 1914 года газета «Биржевые ведомости» публикует статью с громким заголовком «Россия хочет мира, но готова к войне!». Статья без подписи, но все понимают, что автор — министр Сухомлинов. Он уже заверил императора: армия пребывает в полной боеготовности, оставалось убедить в этом общественность. Сухомлинов расписывал новейшие изобретения, используемые в войсках, например, телефонную связь в каждой роте… Из статьи следовало, что Россия не победить в приближающейся войне не может.

Но в действительности все оказалось далеко не так благостно. Той же телефонной связи в каждой роте не было. А что говорить про радиосвязь, радиостанции!.. Не было, например, броневиков, очень плохо обстояли дела с авиацией.

Уже на второй год войны русские войска терпят одно поражение за другим. Они вынуждены отступать под градом снарядов немецкой артиллерии, ведь отвечать было нечем — к тому времени большая часть российского арсенала израсходована. Со всех позиций доносился стон: «Дайте снарядов!» Это был крик души русских офицеров. Уже в 1915 году фактически до 70 процентов офицерского состава кадровой армии было выведено из строя, погибли целые гвардейские полки…

Кто несет за это ответственность? Конечно, военный министр! Тот самый, что хвастал готовностью и поставил рядом с собой германского шпиона? А может, он и сам шпион?..

Столица гудела как растревоженный улей. То и дело находятся «свидетели» шпионских вылазок министра Сухомлинова. Говорили, что он, переодевшись то ли крестьянином, то ли кучером, ходил на какие-то конспиративные квартиры к какому-то немецкому инженеру… Это же полный бред! Прямых доказательств ни у кого не было, но поражения требовали отмщения. Общественное мнение значило уже многое — просто игнорировать его было нельзя в накалившейся атмосфере.

Известный депутат П. Н. Милюков, которого называли «Цицероном Государственной думы», произнес тогда свою знаменитую фразу: «Что это — глупость или измена?» Всем было понятно: «Измена».

Сухомлинову припомнили все. И прежде всего, что он, министр, принял Мясоедова на службу, несмотря на заявленные ему предостережения, сообщал ему секретные сведения, поддерживал с полковником дружеские отношения.

Пресса подняла шум: немецкий шпион — протеже военного министра!

Кроме того, Сухомлинова обвиняют в преступной халатности и сознательном бездействии — не обеспечил армию самым необходимым! Что ж, надо признать, непринятием должных мер Сухомлинов фактически способствовал тому, что русская армия осталась без боеприпасов и без крупнокалиберной артиллерии в самый разгар боевых действий.

Николай II в создавшейся ситуации был вынужден принять меры. В июне 1915 года Сухомлинов получает от государя письмо, в котором тот извещает его об отставке с поста военного министра. Но при этом письмо носит очень доброжелательный характер, в нем говорится, что только при стечении обстоятельств император вынужден сделать этот шаг, а сам Сухомлинов остается всецело в памяти императора как порядочный, добросовестный воин и доблестный товарищ.

Но отставкой дело не кончится. «Ввиду соблюдения достоинства судебной власти» Сухомлинов был арестован. Это произойдет в начале апреля 1916 года. Сделать это было очень нелегко.

Здесь надо сказать, что назначенный еще предшественником Хвостова прокурор Жижин, хотя и проводил расследование под наблюдением Ставки, но полученные указания начальства выполнял четко — направлял секретные донесения Щегловитову, а после отставки Ивана Григорьевича его преемнику. Последний доставлял эти рапорты на высочайшее рассмотрение.

Представив очередной рапорт, Хвостов обратил внимание государя на особую важность приведенных в нем фактов, указывающих на связь бывшего военного министра с врагом. Но Николай II вскоре вернул эти материалы без всякой резолюции. Когда игнорировать «изменнические действия» Сухомлинова стало уже невозможно, была образована Верховная следственная комиссия, состоящая из членов Государственной думы и Государственного совета.

Комиссия работала ни шатко ни валко. Создавалось впечатление, что правительство пытается тормозить дело. Однако улики были настолько вескими, а преступление Сухомлинова настолько тяжким, что Хвостов добился назначения официального следствия, которое по его выбору производил сенатор И. А. Кузьмин, чья «чистота и самостоятельность» считались бесспорными.

К началу 1916 года генерал-прокурору стало ясно, что необходимо арестовать Сухомлинова. Он доложил дело новому председателю Совета министров престарелому Б. В. Штюрмеру. Тот вначале засомневался в целесообразности такой жесткой меры, но, когда Хвостов припугнул того возможностью побега Сухомлинова, согласился. После этого Хвостов доложил и государю о том, что намерен арестовать Сухомлинова.

Николай II ответил весьма неопределенно:

— Да-да, я понимаю, что вы не испрашиваете указаний, я сам и не дал указаний…

По существующей тогда процедуре постановление об аресте Сухомлинова подписал сенатор Кузьмин. Бывший военный министр, отставной генерал от кавалерии Сухомлинов в апреле 1916 года был арестован и заключен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Перед этим помогавший в проведении расследования сенатор С. А. Богородский допросил генерала в его квартире. Сухомлинову было официально предъявлено обвинение по статье 108 Уголовного уложения, то есть в способствовании и благоприятствовании неприятелю в его военных и иных враждебных против России действиях и шпионаже. По этой статье виновный мог быть подвергнут смертной казни.

Окончив допрос, сенатор Богородский сообщил бывшему министру, что, поскольку тот обвиняется в исключительно тяжком преступлении, вынесено постановление о его аресте. Сухомлинов некоторое время сидел молча, как бы в оцепенении, а затем, поклонившись, хрипло проговорил:

— Я к вашим услугам и считаю своей первейшей обязанностью подчиниться суровому велению закона.

В крепости Сухомлинову были предоставлены льготные условия содержания: в камере поставили складной столик и кресло, на кровати появились настоящий матрас и постельное белье, ему разрешалось гулять два часа в день (в два приема). Комендант крепости, старый знакомый Сухомлинова, бывший командующий войсками Одесского военного округа генерал В. Н. Никитин, посещал арестованного в его камере.

Арест министра стал мировой сенсацией. Газеты тогда взорвались убийственными сообщениями не только в России, но и во всем мире. Ведь привлекали к ответственности не просто министра, а военного министра Российской империи. Причем во время ведения боевых действий!

После ареста Сухомлинова начались неустанные хлопоты о нем высших сановников и даже самой императорской четы. Уже на следующий день к Хвостову явились ходатаи, говорившие, что «несчастный старик» арестован необоснованно и что государь, конечно же, будет «огорчен такой мерой». Генерал-прокурор разъяснил им, что императору уже все известно, а арест Сухомлинова произведен правильно.

Николай II во время докладов Хвостова всегда спрашивал о ходе расследования и подчеркнуто интересовался: нужна ли такая крайняя мера к старику, который «никуда не убежит»? Намеки были совершенно очевидны.

Давление на генерал-прокурора шло со всех сторон. Однажды премьер-министр Штюрмер сказал ему, что императрица Александра Федоровна крайне встревожена тем, что Сухомлинов содержится в крепости. Будь он в тюрьме, она бы скорее примирилась с этим обстоятельством. На это Хвостов твердо ответил:

— Почему же вы не могли доложить императрице, что заключение Сухомлинова в крепость вызвано именно соображением по возможности облегчить ему содержание под стражей? Судебной власти нужно только, чтобы он содержался в одиночном заключении. Между тем, если бы он был заключен в тюремное здание, он подвергся бы общему тюремному режиму.

Тем не менее Штюрмер предложил Хвостову самому объясниться с императрицей. На следующий день Александра Фёдоровна приняла генерал-прокурора. Государыня была обходительна, тем не менее стала указывать на невозможность совершения военным министром такого тяжкого преступления. В конце беседы Александра Фёдоровна сказала, что верит Хвостову, но тут же добавила:

— Может быть, вас все же обманывают…

Прокурор был непреклонен. Он ответил, что хорошо знает людей, которые ведут следствие, и что собраны неопровержимые доказательства виновности Сухомлинова. Очередная стычка между императором и Хвостовым произошла в Ставке. После рассмотрения какого-то материала, принесенного генерал-прокурором, Николай II, отойдя, по своему обыкновению, к окну, неожиданно сказал:

— Повелеваю вам прекратить дело Сухомлинова.

Александр Алексеевич ничего не ответил. Тогда государь, повернувшись к нему лицом и немного повысив голос, повторил свое распоряжение, спросив прокурора, почему тот молчит.

— Думаю, как бы лучше исполнить волю вашего величества, — ответил Хвостов. — Прекращение дела о Сухомлинове, безусловно, вредно для государства и для династии. Но если вы, ваше величество, настаиваете на том, то я бы сделал так: я бы прекратил дело по собственному почину. Не сомневаюсь, что скоро вред такой меры станет очевидным. Тогда ваше величество может уволить меня как неугодного министра юстиции, а имя ваше не будет к этому прикосновенно.

Николай II удивленно поднял брови, однако быстро взял себя в руки. Взвесив все «за» и «против», государь принял решение — он отказался от намерения прекратить уголовное преследование Сухомлинова. Хвостов покидал Ставку победителем.

По этому случаю известный правовед того времени Сергей Завадский писал: «Я смею думать, что Хвостов избрал единственный путь, на котором была вероятность успеха; такое щепетильное желание оградить царское имя от нареканий даже за действительно отданное царем распоряжение тем более исключительно, что обычно сановники наши предпочитали свои ошибки прикрывать именем монарха».

Тридцатого июня 1916 года состоялся очередной доклад Хвостова императору. На сей раз Хвостов представил государю фотоснимки с различных следственных документов, писем Сухомлинова, его дневника. Этот доклад «с иллюстрацией» произвел на Николая II сильное впечатление. Тем не менее император неожиданно предложил Хвостову взять отпуск. Министр сказал, что он не может покинуть министерство более чем на две недели. На это государь ответил:

— Когда вернетесь, приезжайте ко мне с докладом, потом опять уезжайте в отпуск, потому что нужно беречь ваши силы.

Хвостову пришлось подчиниться, и он взял отпуск. Однако уже через неделю он был освобожден от должности министра юстиции и генерал-прокурора. Такова была манера императора расставаться с теми, кем он был недоволен.

Новоназначенный генерал-прокурор Александр Макаров оказался таким же несговорчивым, как и Хвостов, и также отказался прекратить дело Сухомлинова.

В ходе прокурорского расследования почти на всех знакомых четы Сухомлиновых был найден серьезный компромат. Например, друг семьи Николай Соловьев был уличен в шпионаже в пользу Германии. Судьба другого близкого приятеля министра Сергея Мясоедова уже известна. Подобная участь, скорее всего, ожидала бы и коммерсанта Александра Альтшиллера, но он вовремя, еще до начала войны, бежал из страны в Австро-Венгрию, поэтому приговор был заочным. Тем не менее Альтшиллер был признан виновным в шпионаже против Российской империи. Еще одного завсегдатая дома Сухомлиновых артиллерийского офицера Иванова во время войны осудили за передачу противнику плана вооружения Кронштадтской крепости…

Вот такие люди крутились в доме военного министра. Был ли сам министр вовлечен в антироссийскую деятельность? Передавал ли врагу важную информацию?

Прямых доказательств этому следствие не нашло. Однако было очевидно — хотел того Сухомлинов или нет, в силу своей неразборчивости он мог открыть нечистоплотным «друзьям» доступ ко многим тайнам государственной важности.

Доказать, что Сухомлинов грел руки на военных заказах, было очень сложно. Вновь пошли разговоры о том, что министра пора отпустить. Очень хлопотала за него императрица. Отчего Александра Фёдоровна так волновалась о Сухомлинове? И здесь возникает фигура Григория Распутина.

Как известно, Распутин имел большое влияние на императрицу. А вот что тобольского старца связывало с арестованным министром? Как выяснилось, ничего. Только… жена Сухомлинова — красавица Екатерина. Она не раз навещала Распутина, вела с ним долгие беседы. А самое поразительное, что Распутин потом 69 (!) раз приезжал к супруге военного министра за довольно короткий период времени. Это зафиксировали филеры, которые вели за Распутиным наружное наблюдение.

Очевидно, старец проникся, скажем так, симпатией к госпоже Сухомлиновой, и эту симпатию он так или иначе внушил императрице. Так что Александра Фёдоровна, вполне вероятно, именно поэтому настойчиво инструктировала венценосного супруга по данному вопросу.

Однако удержать бывшего военного министра в крепости Макаров не смог. Император продолжал давить и на Макарова, и на министра внутренних дел А. Д. Протопопова. Последнему он говорил о Сухомлинове:

— Неужели я поверю, что он изменник? Просто легкомысленный человек. Мне жалко его, старика. Что вы думаете, если ему поменять меру пресечения, выпустить под домашний арест?..

Протопопов ответил, что это может вызвать «большой шум». Но император никак не желал видеть опасные последствия такого шага. Жалость к старому знакомому оказалась сильнее государственных и династических интересов. И 11 октября 1916 года Сухомлинов был переведен из крепости под домашний арест.

Освобождение Сухомлинова не удовлетворило никого — ни его сторонников, ни императора. Николай II направил генерал-прокурору Макарову телеграмму с повелением прекратить дело. И только в результате категорического возражения Макарова монарх согласился не приводить в исполнение свое повеление. В результате Макаров не задержался на опасном посту главного хранителя законности.

Но и заступивший на место Макарова генерал-прокурор Николай Добровольский, считавшийся ставленником Распутина и ближе всех своих предшественников стоявший к царской семье, также не стал прекращать дело Сухомлинова. Стоит напомнить, что Добровольский очень рано лишился отца, и его воспитывал отчим. А отчим был преподавателем у Александра II и учил трех светлейших князей. Так что мальчика очень хорошо знала царская семья.

Царская семья полагала, что Добровольский наконец прекратит дело «несчастного» Сухомлинова. Однако, несмотря на почти родственные отношения с царем, Добровольский ему отказал. Мало того, генерал-прокурор настаивал на том, что Сухомлинова надо судить! Он знал мнение императора, но кривить душой не стал.

После обстоятельного доклада производившего следствие сенатора Кузьмина и наблюдавшего за ним обер-прокурора В. П. Носовича Добровольский пришел к выводу, что имеются все основания для предания Сухомлинова суду. Об этом он решил поговорить с Николаем II начистоту.

Добровольский представил государю специально составленный схематичный план «окружавшего Сухомлинова немецко-австрийского шпионажа». Слушая Добровольского, император очень нервничал. По мере того как перед ним разворачивалась «картина отягчающих Сухомлинова улик», волнение это усиливалось. Государь не раз прерывал доклад восклицаниями:

— Неужели это все так?! Я бы никогда этому не поверил! Я так верил этому человеку, я не только уважал его, я его прямо любил!

Добровольский продолжал говорить. «Карта измены» — так прокурор назвал представленную государю схему. На большом листе бумаги он отметил всех фигурантов этого дела. Они были разделены на несколько групп в зависимости от близости к Сухомлинову и от тех деяний, которые им непосредственно вменялись. И от того, как Сухомлинов мог либо воздействовать на них, либо от них зависеть. Кружков было семнадцать. Вырисовывалась целая преступная сеть махинаторов, шпионов и взяточников…

Император, не выдержав, воскликнул:

— Это какой-то кошмар! Он казался мне таким чистым, честным и бесконечно преданным человеком!

Добровольский, сделав небольшую паузу, заметил:

— По закону по окончании следствия материалы должны быть представлены вашему величеству для испрошения согласия на внесение дела в Первый департамент Государственного совета на предмет предания Сухомлинова суду.

Николай II промолчал…

Пытаясь усилить свои позиции, генерал-прокурор продолжил:

— Смею заметить, ваше величество, что общественное мнение сильно взбудоражено и осыпает нас, я имею в виду правительство, судебную власть, обвинениями и даже угрозами, считая, что мы стремимся это дело затушить. Мой верноподданнейший долг вынуждает меня доложить вам, что в случае вашего несогласия на передачу дела в Государственный совет все эти обвинения будут обращены против вашего величества.

Император напрягся и, глядя прямо в глаза Добровольскому, сказал:

— После всего, что я от вас слышал, очевидно, что дело должно быть рассмотрено Государственным советом. Только суд может оправдать Сухомлинова, если на это у него будут какие-нибудь надежды…

Здесь нам надо отдать должное Николаю II: получив серьезные доказательства, он не стал настаивать на своем. Но своего искреннего огорчения он скрыть не мог.

В начале февраля материалы следствия были предъявлены Сухомлинову для ознакомления, а в марте предполагалось представить дело государю и в Государственный совет. А теперь, когда обстоятельства дела нам уже известны, приглядимся повнимательнее к фигуре господина военного министра.

Накануне Первой мировой войны журнал «Огонек» рассказывал своим читателям «как живет и работает военный министр, генерал-адъютант Сухомлинов». К материалу прилагались многочисленные фотографии интерьеров квартиры, в которой живет министр: кабинет, красная гостиная, зеленая гостиная, зал для танцев, столовая и будуар супруги Сухомлинова… Сейчас бы такой материал назвали рекламным. Организовал его сам министр или журналисты постарались, кто его знает. Но тот факт, что министр допустил фотографов в свои покои, свидетельствует о том, что он был заинтересован в публикации.

Что же мы узнаем из репортажа?

Военному министру, члену Государственного совета, Владимиру Александровичу Сухомлинову тогда было 64 года — он полон сил и здоровья и работает без отдыха с утра до ночи, никогда не жалуясь на усталость.

Министр встает в седьмом часу утра и прямо с постели отправляется в свой служебный кабинет, чтобы просмотреть полученные за ночь телеграммы и почту. В 9 часов он одевается, выпивает стакан молока и, если нет спешного дела, выходит на полчаса погулять.

Вся армия знает приветливость и доступность министра, который всех принимает одинаково любезно. Если же кому надо сделать внушение за упущение по службе, генерал Сухомлинов делает это с большой твердостью и тактом.

Во втором часу министр завтракает, причем на еду тратит очень мало времени, не обращает внимания на меню и довольствуется простыми кушаньями. Министр совершенно не пьет вина и не курит.

Обладая творческим умом, генерал Сухомлинов за четыре года пребывания у власти ввел множество реформ, начиная с реорганизации армии, нового устава о воинской повинности, развития военного воздухоплавания и кончая введением в армию автомобилей. Мысль о каждом нововведении захватывает министра, он живет ею как художник своим произведением.

Около 8 часов вечера министр обедает, причем подается ему два, а по праздникам три блюда, если только нет приглашенных к обеду.

Два раза в неделю, по вторникам и субботам, министр делает доклады государю императору.

Весь день министра проходит в неустанной работе, и у него даже нет возможности хотя бы изредка поехать верхом, если не считать смотров и парадов. Но перед строем генерал Сухомлинов преображается: красиво держится на лошади, принимает воинственный вид и чрезвычайно импонирует войскам.

Главные недруги министра были не во дворце императора, а в Государственной думе. Да что недруги — враги.

Здесь речь заходила о самых болезненных вопросах, связанных с армией, но Сухомлинов, человек старой закалки, не был готов их обсуждать. Особенно — затраты на оборону. Министр постоянно просит все больше и больше денег на нужды армии. Но депутатам непонятно, куда они деваются.

Сухомлинов же считает ниже своего достоинства отчитываться перед Думой — он всегда держался особняком, политики и политиков чурался. Ему достаточно было благоволения императора. Он ни разу не пришел в Думу и не выступил перед депутатами. Не было у него союзников ни в Государственном совете, ни в кабинете министров. У него были очень напряженные отношения и с премьером Столыпиным. Тот его явно недолюбливал. Но еще более напряженными отношениями у него будут с В. Н. Коковцовым, преемником Столыпина в должности председателя Совета министров. Они просто не выносили друг друга. Коковцов даже однажды на заседании правительства позволил себе такое высказывание: «Закон военному министру не писан».

В итоге Сухомлинов рассорился со всей политической и финансовой элитой Петербурга. Его поддерживал только император.

Кстати, его не принимал и высший свет. О скандале, связанном с его личной жизнью, знала вся страна. То, как он «заполучил» свою жену Екатерину Бутович, обсуждали даже в Думе.

Разница в возрасте у них была тридцать четыре года: когда они познакомились, Екатерине Викторовне было всего лишь двадцать четыре года, генералу Сухомлинову уже пятьдесят восемь. Мало того, она была замужем! Ее муж был богатый землевладелец, статский советник по последнему чину. Тогда они жили в Киеве, где Сухомлинов служил генерал-губернатором.

Слухи о романе градоначальника и молодой помещицы быстро дошли до ее супруга. Взбешенный изменой муж пишет императору письмо с просьбой оградить жену от домогательств всесильного Сухомлинова. Никто и никогда не беспокоил царя по такому поводу! Государь оставил депешу без ответа.

А Сухомлинов твердо решил добиться развода Бутовичей. Во что бы то ни стало! Он нанял дорогих адвокатов, подключил все свои связи. Екатерина тоже не сидела сложа руки — диктовала мужу условия развода. Она добивалась опеки над сыном. Бутович за сына боролся страстно. И Екатерина отступилась. Сына оставить отцу она согласилась, но вот от денег не отказалась.

Развестись по законам Российской империи было не просто, требовалось особое разрешение Синода. Для этого нужен был какой-то серьезный повод. И этот повод чудесным образом появился — измена Бутовича с некоей француженкой.

Нанятые Сухомлиновым господа добывают доказательства, что Бутович содержит любовницу, некую мадмуазель Н. Однако Бутович ни в чем не сознается. Француженка тоже оказалась не лыком шита — обращается к правительству своей страны, просит защитить ее честь. И предъявляет справки весьма интимного свойства — из них следует, что она девственница, поэтому измены просто не могло быть…

Скандал вышел на международный уровень. Газеты захлебываются от восторга. Документы поступают в российское министерство юстиции, главой которого в тот момент был Щегловитов. Любовная история киевского губернатора появляется в повестке дня думских депутатов. Дума выступает с резким осуждением поведения и методов Сухомлинова. Вердикт таков — развода быть не может.

Однако постановление Думы не имеет никакой юридической силы. По законам Российской империи последнее слово — за Святейшим Синодом. Но и Синод тоже против. Сухомлинов использует последнюю возможность добиться заветной цели: он обращается за всесильной поддержкой Николая II, который и делает распоряжение Синоду — этот процесс довести до конца, причем в пользу Сухомлинова. Одиннадцатого ноября 1905 года Бутовичей наконец развели. А через два дня Сухомлинова и его молодую возлюбленную обвенчали. «Совет да любовь» сопровождали этот брак недолго. Сухомлинов дорого заплатит за свою позднюю страсть. Этот странный брак сыскал Сухомлинову очень дурную репутацию в великосветском обществе. Что ему потом аукнется. А с другой стороны, видимо, страсть Сухомлинова была истинной и сильной, коли он преодолел все, что отделяло его от любимой женщины.

Арест мужа его жена перенесла стойко — без надрыва и истерик. Часто навещала Сухомлинова в крепости, носила передачи и заботилась об условиях содержания. Выхлопотала даже для него новую камеру — в прежней было сыро, холодно и темно. У него появилась мебель, которой не было в соседних камерах, — кресло и небольшой столик. Стоит отметить, что заботилась о бывшем министре не только его жена — императорская чета тоже беспокоилась о его участи.

Надо отметить, Екатерина Викторовна вовсе не была хлопотливой домохозяйкой. В ходе расследования дела прокуратура обратила особое внимание на жену министра и ее окружение. За ней следили. В частности, выяснилось, что она не просто так часто посещала Перинные ряды Гостиного Двора — любимое место знатных дам того времени. Именно здесь, в Перинных рядах, мадам Сухомлинова встречалась с неким Николаем Соловьевым, бывшим агентом полиции. Что связывало бывшего агента полиции и министерскую жену? Романтические отношения или партнерские? Следователи выяснили, что Соловьев знаком с четой Сухомлиновых давно — был вхож в их дом и даже получил работу по протекции министра. Тот пристроил его в контрразведку. Как в свое время и Мясоедова. Говорили, что должность Соловьев получил только благодаря мадам Сухомлиновой. Вообще, вокруг нее крутилось много мужчин. Пока супруг был занят государственными делами, Екатерина проводила время в обществе весьма сомнительных кавалеров. Так, в сопровождении бакинского миллионера Леона Манташева она ездила в Египет. А с австрийским коммерсантом Альтшиллером отдыхала в его роскошном поместье вблизи Вены.

При этом заботливый муж был уверен, что супруга находится на курорте — считалось, что у нее слабое здоровье. И каждый день писал ей нежные письма. «Я вот здесь зашел, купил какую-то вазочку, тебе она обязательно понравится». Или вот: «Мне подарили скатерть из вологодских кружев, которая будет в твоем кабинете». Сухомлинов действительно очень любил свою жену, не жалел ни слов, ни средств. Она же не отказывала себе ни в чем — лучшие европейские доктора, шикарные санатории. Постоянно, по полгода она проводила на курортах — во Франции, Италии, Германии…

Обходилась эта жизнь недешево. Даже немалая министерская зарплата не могла покрыть все траты — запросы у молодой министерши были поистине царскими. Самым известным модным домом в Петербурге был тогда Дом Бризак. И вот с 1910 по 1915 год только в этом модном Доме мадам Сухомлинова заказала платьев на 30 тысяч рублей. Громадная по тем временам сумма. Лучшие наряды, самые дорогие ювелиры… Ах, она была так легкомысленна, так беспечна!

Следователи находили все новые и новые доказательства того, что Сухомлинов вряд ли мог обеспечить разгулявшуюся супругу, не запуская руку в государственный карман. За время, которое он занимал должность военного министра, его капитал увеличился более чем до 700 тысяч рублей. Причем было подсчитано, что жалованье, прогонные деньги, кормовые, представительские и все другие выплаты составили 263 тысячи рублей.

На следствии Сухомлинову был задан вопрос: «Откуда взялись эти лишние четыреста тридцать семь тысяч рублей?» Он ответил, что выиграл на бирже. Но таких ставок в Петербурге не было…

Так в деле Сухомлинова появилась коррупционная составляющая. Условия тендеров по заключению тех или иных военных контрактов постоянно нарушались Военным министерством. Перед войной на военные цели из казны выделялись огромные деньги — почти четверть бюджета Российской империи. За право получить оборонный заказ боролись крупнейшие мировые производители. Свои предпочтения Сухомлинов формировал по определенному принципу: добивался заказов для тех фирм, которые, как сейчас говорят, давали ему откаты. У компании «Виккерс» — известнейшая английская компания, выпускающая оружие, — были огромные преференции на российском рынке. А на российские компании из Тулы, которые запрашивали цену существенно ниже, не обращали внимания…

Выяснилось, что участниками сомнительных сделок были те самые люди, которые в избытке толпились в гостиной дома военного министра. Вокруг Сухомлиновых крутилась масса авантюристов, каких-то темных личностей, падких на наживу. В этом потом обвиняли супругу министра, его подчиненных, ближайших сотрудников. Но неужели он сам был просто беспечен и наивен?

Почему же все четыре генерал-прокурора не согнулись под напором царя? И почему Николай II назначил на столь высокую должность именно таких людей?

Думаю, все объясняется достаточно просто. Император в сложное для России время подбирал на должность генерал-прокурора не покорных исполнителей, а твердых людей, на которых можно было бы опереться. Ведь на то, что прогибается, опереться нельзя.

Но до суда дело при царе так и не дошло. В марте 1917 года царь отрекся от престола в результате заговора самых близких ему людей и генералов. Власть перешла к Временному правительству.

Казалось, до министра Сухомлинова уже никому нет никакого дела и его скоро благополучно забудут. Но это было не так. В мае 1917 года толпа вооруженных людей ворвалась в квартиру, где Сухомлинов все еще формально находился под домашним арестом. Они требовали суда над бывшим министром — война-то не кончилась, и на фронте продолжали гибнуть солдаты. Его имя для народа по-прежнему было главным символом предательства. Сухомлинова нашли в его доме, спрятавшимся среди перин и с подушкой на голове: он пытался таким образом укрыться от новых властей. Все же его извлекли из постели и повезли в Таврический дворец, где заседала Дума и Петроградский Совет.

Вот как он сам потом описывал этот эпизод: «В то время, когда я так отстаивал свою голову, вспыхивает Февральская революция 1917 года, и какая-то компания вооруженных людей арестовывает меня на квартире и везет в Таврический дворец, где уже организовалась новая власть. Во время переезда в грузовом автомобиле субъект в очках держал против моего виска браунинг, дуло которого стукалось мне в голову на ухабах. Полнейшее мое равнодушие к этому боевому его приему привело к тому, что он вскоре спрятал оружие в кобуру. Затем несколько вопросов относительно моего дела и совершенно спокойные мои ответы на них окончились тем, что первоначальное неприязненное ко мне отношение превратилось в благожелательное.

У Таврического дворца снаружи и в залах, по которым я проходил, была масса народу, и никаким оскорблениям я не подвергался, как об этом неверно сообщали газеты. Действительно, всего один долговязый, кавказского типа человек произнес из дальних рядов: „Изменник“. Я остановился и, глядя на него в упор, громко ему ответил: „Неправда!“ Тип настолько уменьшился тогда в росте, что головы его больше не стало видно, и я спокойно продолжал дорогу, без малейших каких-либо инцидентов…»

На самом деле было не совсем так. Когда в Таврическом объявили о том, что ведут Сухомлинова, начался страшный шум: солдаты с винтовками с примкнутыми штыками сбегались для того, чтобы лично расправиться с этим старым, перепуганным человеком. Навстречу Сухомлинову выбежал новый генерал-прокурор — Александр Фёдорович Керенский. Он закричал: «Не сметь прикасаться к этому человеку!», сорвал с него погоны — Сухомлинов был в мундире царских времен — и бросил солдатам, которые их стали рвать и топтать.

— Товарищи, если вы не верите мне, я готов застрелиться у вас перед глазами! — объявил Керенский представителям Петросовета. — Но мы должны судить его народным судом!

Керенский защищал экс-министра от самосуда вовсе не из благородства. Он имел далеко идущие планы: сделать Сухомлинова главным героем показательного процесса над старой властью. На этом процессе он мечтал блистать лично, как главный обвинитель.

Сухомлинова вновь отправили в Петропавловскую крепость. После Февральской революции условия заключения здесь сильно изменились. Исчезла дополнительная мебель, исчезла удобная постель. А главное, узники теперь не могли себя чувствовать в безопасности. Питались они объедками с солдатской кухни, а по ночам охранники устраивали обыски и жестоко издевались над заключенными — бывшими генералами, министрами, князьями.

Революционная власть арестовала и Екатерину Викторовну Сухомлинову. Она оказалась в одной камере с бывшей фрейлиной императрицы Анной Вырубовой. Кстати, Распутин как-то сказал, что он любит только двух этих женщин.

Вырубова впоследствии вспоминала о времени в тюрьме: «Катя всегда занималась, читала, писала и из черного хлеба лепила прелестные цветы, краску брала из синей полосы на стене и кусочка красной бумаги, в которую был завернут чай».

Сам Сухомлинов коротал время с Щегловитовым — бывшим министром юстиции, тем самым, кто по иронии истории начинал уголовное дело против него. Камера Щегловитова оказалась по соседству, и им даже разрешали вдвоем приходить в библиотеку, чтобы составить каталог этой тюремной библиотеки. О чем они тогда говорили, мы не знаем, но поговорить, согласитесь, им было о чем…

В кресле генерал-прокурора России в те революционные месяцы 1917 года очень недолго побывали П. Н. Переверзев, И. Н. Ефремов и А. С. Зарудный. Последним, кто приложил руку к делу Сухомлинова, был П. Н. Малянтович.

Какое-то время дело Сухомлинова привлекало внимание общества. Временное правительство вынуждено было даже передать его на рассмотрение Сената. Предварительно обер-прокурор Носович, который должен был выступать обвинителем на процессе, в течение нескольких дней докладывал материалы дела на Чрезвычайной следственной комиссии. Он прочитал членам комиссии составленный им обвинительный акт, а также подробно привел все улики, собранные следствием.

Сенатом оно рассматривалось с 10 августа по 12 сентября 1917 года. Председательствовал на процессе сенатор Н. С. Таганцев, обвинение поддерживал обер-прокурор Носович, а защищал бывшего министра адвокат М. Г. Казаринов. Большого интереса процесс уже не вызывал. К концу сентября 1917 года дело Сухомлинова как-то домучили, довели до суда… Наполеоновский план Керенского сорвался — яркого показательного процесса не получилось. Противостояние Временного правительства и большевиков уже достигло предельного накала, дело шло к Октябрьской революции, большинство граждан думали уже об этом, а не о старике-министре… Правда, в первый день процесса здание Офицерского собрания окружили вооруженные революционные солдаты, кричавшие: «Убийца! Предатель! Вор!» Угрожая перебить всех судей, солдаты требовали выдать им министра на расправу. Но коменданту удалось убедить разъяренных солдат не мешать суду, который, конечно, осудит виновного… В дальнейшем процесс шел спокойно.

Суд признал Сухомлинова виновным в государственной измене, в бездействии, превышении власти, а также еще и в подлогах. В окончательном виде приговор был объявлен 20 сентября. Сухомлинова приговорили к лишению всех прав состояния и ссылке на каторжные работы.

Жена Сухомлинова Екатерина Викторовна была полностью оправдана, ее сочли непричастной к преступлениям мужа. Она вышла на свободу, и ее дальнейшая судьба туманна. По некоторым сведениям, Екатерина Викторовна не изменила своей привычке жить весело и в достатке и вскоре сошлась с офицером по фамилии Габаев. В условиях военного коммунизма он умудрялся заниматься крупной спекуляцией сахаром. По решению революционного трибунала весной 1921 года Сухомлинова и Габаев были расстреляны за злостную спекуляцию.

А сам Сухомлинов после Октябрьской революции был переведен из крепости в тюрьму «Кресты», откуда 1 мая 1918 года освобожден по амнистии в связи с достижением семидесятилетнего возраста. А вот прокурора Щегловитова казнили. Видимо, царский законник вызывал большую ненависть революционного пролетариата, чем министр-растратчик. Щегловитова расстреляли в Петровском парке в Москве. Принял он смерть стоически. Молча подошел к выкопанной могиле, перекрестился. После этого к его голове приставили револьвер, выстрелили…

Сухомлинов же, несмотря на возраст и все испытания, очень хотел жить. Конечно, гарантий, что за него не примутся снова, у Сухомлинова не было, и он решил бежать из революционной страны. Он приехал на вокзал, купил билет до Белоострова. Там какой-то рыбак по договоренности переправил его на другую сторону реки. Потом Сухомлинов добрался до границы с Финляндией.

С тех пор начинается уже эмигрантский период в жизни генерала. Восемь лет он жил в Германии, писал мемуары. Его история на бумаге получилась пресной и скучной — кругом враги и завистники, сам же он всегда был честен, добросовестен, объективен… Интереса она ни у кого особо не вызвала. Сухомлинов умер в 77 лет, 2 февраля 1926 года в Берлине, на скамейке в городском парке — нищий, больной, одинокий…

Приведу в заключение несколько воспоминаний о нем современников.

Генерал А. Ф. Ридигер: «Сухомлинов, по моему мнению, человек способный, он быстро схватывает всякий вопрос и разрешает его просто и ясно. Службу Генерального штаба он знал отлично, так как долго был начальником штаба округа. Сам он не работник, но умеет задать подчиненным работу, руководить ими, и в результате оказывалось, что работы, выполнявшиеся под его руководством, получались очень хорошие».

Ж. М. Палеолог, посол Франции в России: «Сомнительный человек этот генерал Сухомлинов… Шестьдесят шесть лет от роду; под башмаком у довольно красивой жены, которая на тридцать два года моложе его; умный, ловкий, хитрый; рабски почтительный перед императором; друг Распутина; окруженный негодяями, которые служат ему посредниками для его интриг и уловок; утративший привычку к работе и сберегающий все свои силы для супружеских утех; имеющий угрюмый вид, все время подстерегающий взгляд под тяжелыми, собранными в складки веками. Я знаю мало людей, которые бы с первого взгляда внушали бы большее недоверие».

Генерал А. А. Брусилов: «Сухомлинова я знал давно, служил под его начальством и считал, да и теперь считаю, его человеком, несомненно, умным, быстро соображающим и распорядительным, но ума поверхностного и легкомысленного. Главный же его недостаток состоял в том, что он был, что называется, очковтиратель и, не углубляясь в дело, довольствовался поверхностным успехом своих действий и распоряжений. Будучи человеком очень ловким, он, чуждый придворной среде, изворачивался, чтобы удержаться, и лавировал для сохранения собственного благополучия».

Признаюсь, меня в этом диковинном деле всегда больше занимала не столько фигура министра и его веселой жены, сколько личности девяти прокуроров, которые занимались делом Сухомлинова. Четвертых из них расстреляли, трое бежали за границу, где влачили жалкое существование. Еще один умер в ссылке во времена Гражданской войны. Эти люди исполняли свой долг, несмотря на огромное давление, которое на них оказывали. Это были разные люди и по характеру, и по воспитанию, и по пути к своей высокой должности. Но объединяет их вот что — они были истинными государственниками, законоблюстителями. Они хорошо знали, что более всего подрывает авторитет власти — небрежение к закону, желание править вопреки ему. И всегда ставили величие и могущество державы выше карьеры.

1986–2015

Распутин и прокурор

Григорий Распутин пользовался безграничным доверием императорской четы — Николая II и Александры Фёдоровны. Он влиял на принятие важных государственных решений. По его капризам меняли министров. Перед ним открывались двери самых престижных великосветских салонов. Добиваясь его расположения, гнули спины многие сильные мира сего, но только не министр юстиции и генерал-прокурор России — Александр Алексеевич Хвостов. Этот человек считал «распутинский вопрос пресквернейшим», подрывающим авторитет власти, с которой он, как истинный монархист, связывал благополучие Отечества. Свое мнение при каждом удобном случае Хвостов не стеснялся выражать, давая жесткий отпор временщику, влезавшему не в свои дела.

Однажды землячка Распутина, очень красивая женщина по фамилии Копушинская, задалась целью перевести на работу в Москву своего супруга. Поскольку муж был нотариусом, эта настойчивая дама начала обивать пороги судов и органов юстиции, имеющих непосредственное отношение к решению ее вопроса. Однако добиться удовлетворения своей просьбы ей не удалось.

Тогда она нашла путь к сердцу своего земляка — «всесильному старцу», который, как известно, очень любил красивых, особенно молодых женщин. Тот написал, как это всегда обычно делал, «цидульку» Хвостову. В ней он излагал свою просьбу — перевести нотариуса, так как «такой женщине надобно жить не в Ялуторовске, а в Москве». Письмо не возымело на Хвостова никакого действия.

Не получив удовлетворения, возмущенный Распутин позвонил в министерство и поинтересовался, когда Хвостов может его принять. Министр приказал ответить, что приемный день у него четверг. Когда же Распутин спросил, может ли он рассчитывать на особый прием вечером, ему ответили, что министр просил передать, что лиц незнакомых он вечером у себя не принимает, и добавил, что в четверг Распутин может явиться на прием, как и всякий другой человек.

Не привыкший к такому обхождению, «старец» бросил трубку и зло выругался. Тем не менее в приемный день он появился в Министерстве юстиции. Прокурор Петроградской судебной палаты Сергей Владиславович Завадский, близко знавший Хвостова и поведавший эту историю, рассказывал: «Егермейстер Малама, заведовавший приемом в министерстве, немедленно бросился в кабинет министра и сообщил о приезде временщика. Ответ был: приму в порядке очереди. Распутин заявил, что ждать ему некогда, и уехал. Прием уже кончался, когда он счел за благо вновь прибыть. Министр принял его стоя, не предложил сесть и не подал руки. На просьбу Распутина последовало разъяснение, что назначение нотариусов не касается министра. Распутин прибег к запугиванию, почтительно-смиренным тоном он сказал, что в жене нотариуса принимает живое участие императрица. Получив опять отказ, он поклонился в пояс с вопросом: „Так и передать государыне?“ Хвостов заявил, что между ним и царицею посредники не нужны. Распутин ушел со словами: „Спаси вас Господь“. Было видно, что такого отпора он не ждал и растерялся от своей неудачи».

Александр Алексеевич Хвостов, когда дело касалось службы или государственных интересов, не считался даже с родственными чувствами. В сентябре 1915 года министр внутренних дел князь Щербатов был отправлен в отставку. Встал вопрос о его преемнике. Выбор государя пал на Алексея Николаевича Хвостова, бывшего ранее вологодским и нижегородским губернатором и избранным в Государственную думу. Он приходился племянником генерал-прокурору. Председатель Совета министров Горемыкин сказал императору, что неплохо было бы спросить мнение на этот счет Александра Алексеевича. Государь согласился. Горемыкин счел нужным сообщить об этом разговоре министру юстиции, чтобы вызов последнего в Царское Село не был для него неожиданным.

Вскоре после этого разговора действительно последовало приглашение Хвостова на высочайшую аудиенцию. Он немедленно отправился в Царское Село. Государь принял его благосклонно и сказал:

— Вам говорил что-нибудь Горемыкин о моем предположении назначить вашего племянника, Алексея Хвостова, министром внутренних дел? Я хотел бы знать ваше мнение об этом.

К удивлению императора, министр юстиции крайне отрицательно отнесся к этому предложению:

— Ваше величество, мой племянник человек, безусловно, несведущий в этом деле, — сказал он. — Кроме того, он и по характеру совершенно неподходящий, так что никакой пользы я от этого назначения не ожидаю, а в иных отношениях ожидаю даже вред. Конечно, человек он весьма неглупый, но не умеющий критиковать свои собственные побуждения и мысли, а такого человека я не считаю достаточно разумным, чтобы занять столь важный пост. Он не чужд интриг, и я полагаю, что он не ограничится этим, столь для него желанным возвышением, а, по всей вероятности, будет стремиться стать председателем Совета министров, и, во всяком случае, вся служебная деятельность его на посту министра будет посвящена не делу, а чуждым делу соображениям.

Государь поблагодарил Александра Алексеевича за откровенное мнение и, несмотря на столь нелестную оценку министром деловых качеств своего родственника, Алексей Николаевич Хвостов все же был назначен министром внутренних дел. Однако он смог продержаться на этом посту всего полгода.

1977

Когда духи заговорили

По следам следов наскальных

Двадцать третьего июня 2006 года в центре Парижа, рядом с Эйфелевой башней, на набережной Бранли открылся Этнографический музей. Фасад огромного современного здания украшен вертикальным садом из трав, папоротников, мхов и кустарников со всего света. В экспозиции музея — три с половиной тысячи образцов искусства коренных народов Азии, Африки, Америки и Океании.

Приглашение на открытие получили и руководители Красноярского края, поскольку в музее выставлялись экспонаты из Сибири. Это была подборка уникальных оттисков древних наскальных изображений. Эстампажи сделал художник Владимир Капелько, это было известно. Но кто отправил его работы на выставку?

Как ни странно, в России никто ответить на этот вопрос не мог.

Красноярскому управлению ФСБ было поручено выяснить, как они попали за границу и принять все возможные меры для их возвращения на родину. Достаточно быстро установили, что оттиски древних наскальных изображений, имеющих большую ценность, были вывезены в Париж незаконно, попросту говоря, контрабандой. Началось расследование. Никто не предполагал, что вскоре оно превратится в спецоперацию по возвращению на родину особых культурных ценностей. Ведь большая часть древних наскальных рисунков, которые копировал Владимир Капелько, к тому времени уже не сохранилась, и увидеть, какими они были, можно только на уникальных эстампажах хакасского художника.

Разговор с богами

На рассвете, в лучах восходящего солнца рыжеватые скалы хребта Оглахты́ оживают. На каменной поверхности становятся заметны изображения бегущих лошадей. Их здесь очень много — целые стада. И нет им числа.

Горы Оглахты́ на берегу Красноярского водохранилища в Хакасии — настоящий рай для археологов. Здесь, на небольшой территории расположены десятки исторических памятников, относящихся к разным эпохам — от неолита до Нового времени. Курганы, склепы, стоянки древнего человека, крепостные стены…

Но главное, что привлекает сюда ученых и путешественников, — древние наскальные рисунки.

Петроглифы — изображения, выбитые или нарисованные на камне, — встречаются по всему миру. В Хакасии их находят в пещерах, по берегам рек и на каменных плитах, разбросанных по степи. Но чаще всего — на крутых скалах, расположенных на головокружительной высоте. Древний человек стремился выбирать самые высокие места для своих рисунков, чтобы их заметили те, для кого они были предназначены, — божества, духи.

Сами эти скалы становились своего рода храмом под открытым небом.

Для человека прошлого Вселенная была населена могущественными покровителями, с которыми нужно было найти общий язык. Наскальные рисунки — очень отдаленное эхо диалогов древних людей с богами.

Тайна микалента

Именно здесь, у подножия горы Оглахты́, Владимир Капелько создал свой первый эстампаж. Летом 1972 года он работал художником в археологической экспедиции вместе со своей будущей женой археологом Эрой Севастьяновой. Раскапывали сразу несколько курганов. Есть у ученых такое понятие, как могильные степи, когда курганы или курганные поля тянутся на километры.

Лето в Хакасии очень жаркое, бывает температура около сорока градусов, археологи работали только рано утром, с семи часов до одиннадцати, а потом до пяти часов отдыхали. Когда все археологи уходили, Капелько бродил по степи и однажды наткнулся на камни, где были выбиты рисунки. И он решил их скопировать.

На самый большой, плоский камень было нанесено более 150 рисунков. Возраст очень древний — около трех тысяч лет. Судя по всему, это было культовое место, где древние охотники оставляли подношения духам здешних гор и степей. Капéлько назвал эту плиту Шаман-камень. Художник скопировал все рисунки, выбитые на каменной поверхности.

Сначала Владимир Капелько переносил наскальные изображения на кальку, а затем решил вместо кальки использовать микалентную бумагу, в которую археологи упаковывали найденные предметы.

До этого никто в мире не переносил рисунки на микалентную бумагу. Переносили на пластик, переносили на различные прозрачные формы бумаги и очерчивали мелом, карандашом, нанося при этом вред наскальным рисункам. Но это все были приблизительные копии, не очень точные, Капелько предполагал использовать микалентную бумагу вместе с сухой натиркой — обычно для этого брали сажу, которой натирали бумагу, плотно прижатую к рисунку. Но как-то раз, когда он занимался копированием, пошел дождь и намочил микалент, вот тут-то и проявились его неожиданные свойства.

Сам микалент — хлопковая бумага, которая, когда ее намочат водой, хорошо растягивается и входит в поры скалы, в различные неровности, буквально в миллиметровые шероховатости впитывается. То есть она, кроме изображения, передает еще и скальную поверхность, на которой были нанесены эти рисунки.

Открывший этот метод Капелько и не подумал его запатентовать — пользуйтесь, кто хочет. Это был совершенно бескорыстный человек, всецело увлеченный только творчеством. Художник, поэт, философ, альпинист, страстный путешественник. У него были свое мировоззрение, свой взгляд на вещи, свой неповторимый лексикон, свои словечки, поговорки. Свои картины он подписывал псевдонимом Капеля, так его и звали друзья и знакомые.

Окончив Красноярское художественное училище, Капелько сразу отправился с научной экспедицией на Таймыр, затем в Крым, Прибалтику и на Дальний Восток. Почти сорок лет длились его путешествия. Он исколесил всю Сибирь, знакомясь с бытом местных коренных народов. В 1971 году завербовался гонять скот в Монголию. Хакасские степи исходил пешком вдоль и поперек. Из всех странствий привозил предметы старинного быта: корзины, прялки, самовары. У него всегда была специальная матерчатая торба с собой, и он складывал в нее любую вещь, показавшуюся интересной. Подбирал и нес в свою мастерскую.

Капелько мечтал о создании в Хакасии музея искусств, где были бы собраны предметы быта и картины местных художников, поделки мастеров народных промыслов и старинная одежда, — в общем, все, что имеет отношение к творчеству. А главной изюминкой нового музея должны были стать наскальные рисунки. Эра Севастьянова, жена художника, вспоминает, что он говорил об их авторах: «Это были свободные художники, которые рисовали то, что хотят, а не то, что им говорят. Это были люди идеи и страсти. Они же камнем по камню выбивали изображения, а там не сотрешь и не поправишь!»

Именно для будущего музея Капелько и начал делать копии петроглифов. И каждое лето, осень, ранней весной он уходил, как он говорил, в степь — уезжал в Хакасию, в Туву, на Алтай, где он искал сюжеты древнего наскального искусства. Вместе с женой они в поисках древних изображений плавали по Енисею и Абакану.

Огромное количество эстампажей, привезенных из экспедиций, хранились в абаканской квартире художника просто свернутыми в рулоны по углам.

Духи, личины и Вася

Личина — наскальный рисунок, изображающий лицо или маску. Хакасские личины часто бывают антропоморфными, то есть совмещающими в себе черты человека и животного.

Эти рисунки Владимир Капелько скопировал во время археологической экспедиции в Республике Тыва. На прибрежных скалах Саянского каньона Енисея было найдено около 250 изображений личин. Датируются они «эпохой бронзы», то есть это II–III тысячелетие до нашей эры. Именно так, по представлениям древних людей, должны были выглядеть духи — божества гор, воды или леса.

Увы, сегодня эти изображения сохранилась только в работах Капелько и уже недоступны для изучения: все они ушли под воду в результате строительства двух мощных гидроэлектростанций — Красноярской и Саяно-Шушенской. Искусственные моря затопили больше двух с половиной тысяч квадратных километров земли и скрыли под водой множество памятников древнего искусства.

Наиболее крупные потери произошли в районе горы Оглахты. Частично рисунки затапливались на правом берегу Енисея, это в первую очередь гора Тепсей, гора Суханиха, Лебяжья.

Наскальное искусство — самая ранимая форма археологического наследия в мире.

Археологи нередко обнаруживают, что плиты с нанесенными на них рисунками впоследствии использовались как простой строительный материал для жилищ и усыпальниц. Так было в прошлые века, а в наше время процесс уничтожения древнего искусства приобретает невиданный размах. Есть такая беда для скал — взрывные работы. Надо добыть щебень и камень, и поэтому беспощадно взрывают скалы, не думая о рисунках на них.

Впрочем, то, что древние изображения вообще сумели дожить до наших дней, — это большая удача.

Практически на любой скале произошло взаимное наложение одного рисунка на другой. Называется это палимпсест. И в рамках одной культуры существовали разные социальные группы, которые не очень, видимо, любили друг друга, и рисовали своих героев и богов поверх изображений соперников. И в более поздние времена находилось немало охотников добавить свой «штрих» к древнему произведению. На одном из эстампажей Капелько вместе с изображением солнцеликого божества скопирована надпись начала прошлого века.

Современные варвары продолжают эту традицию. В марте 2017 года неизвестные вандалы закрасили толстым слоем краски многие петроглифы на горе Куня в Усть-Абаканском районе Хакасии. Другие, вооружившись зубилом и молотком, прямо на древнейших изображениях выбили пресловутое: «Здесь был Вася…»

Клондайк в Абакане

Прошло почти двадцать лет с появления первого эстампажа Капелько. В это самое время бывший директор ресторана Геннадий Гордомыслов отбывал свой третий срок за растрату государственной собственности в исправительной колонии № 35 города Абакана. Вечером заключенные собрались в холле у телевизора, где как раз рассказывали о том, что картина Ван Гога «Подсолнухи» была продана за 48 миллионов долларов. Гордомыслову, не самому крупному растратчику, даже поплохело: «Я тут парю свои мощи за какие-то жалкие тысячи, а там миллионы за картинку…» В общем, тут же решил: «Откинусь, займусь предметами искусства!»

Выйдя на свободу, Гордомыслов не забыл о своем решении. Начал ходить по музеям и выставкам, читать книги по искусству, прицениваться к будущей добыче. В краеведческом музее осмотрел экспозицию, посвященную древним наскальным рисункам. И надо же такому случиться — в музее в это время был Капелько. Гордомыслов не только познакомился с ним, но и поразительно быстро сумел завоевать его доверие, стать чуть ли не близким другом. И называл его не иначе как Капеля. Художник всегда легко сходился с новыми людьми и готов был верить всему, что ему говорили. Гордомыслов решил нажиться именно на картинах Капелько, ибо обмануть его было совершенно несложно.

На Рождество 1992 года Гордомыслов с женой приехал в гости к Капелько в село Верхнеусинское между Абаканом и Кызылом. Художник с женой обитали в маленькой, темной, холодной избушке, заставленной различными корягами, старыми самоварами, чайниками, горшками, холстами… Гордомыслов почувствовал запах наживы.

В лихие 1990-е годы в стране стало совсем не до культуры. Наступило время для энергичных людей авантюрного склада, без всяких предрассудков. Таких как Гордомыслов. Он убедил наивного и рассеянного Капелько, что возьмет все хлопоты по созданию музея на себя. Для начала он уговорил художника отдать ему картину «Сорок лет без войны», чтобы положить ее в банк под залог и получить деньги на создание музея.

А потом, во время одного из визитов к «другу» на квартиру увидел развернутые на столе эстампажи. Капелько долго рассказывал Гордомыслову, что это такое. И чем больше он расписывал их уникальность, тем сильнее возбуждался Гордомыслов: «Вот он долгожданный Клондайк! Теперь главное — не упустить!»

Ясно было, что коллекция копий наскальных рисунков — единственная в своем роде и нажиться на ней можно куда серьезнее, чем на малоизвестных живописных работах Капелько. Но открыто грабить художника Гордомыслов не собирался — поднимется шум, а он ни к чему. Тут нужен был ход.

Между ними состоялся примерно такой диалог. «Капеля, ты будешь вселенски известный, если доверишь мне свою коллекцию раскрутить. Хочешь быть вселенски известным?» — «Меня сделать знаменитым? Невозможно. Тем более через эстампажи». — «Ты мне коллекцию как бы подари, а уж я ее раскручу». — «Ну, не знаю… Надо подумать».

Хорошо понимая, что за человек перед ним и что в конце концов Капеля уступит своему новому другу, Гордомыслов стал искать покупателей. Для этого ездил в Москву и обзаводился полезными связями и знакомствами, выдавая себя за мецената и коллекционера живописи. Как-то сумел познакомиться с одним из известных международных шахматных гроссмейстеров. И вскоре в Москве новый знакомый представил Гордомыслова Томасу Томсену — президенту Международной ассоциации шахматных коллекционеров CCI.

Чтобы войти к нему в доверие, мошенник подарил Томсену шахматы из бересты, сделанные Капелько, подробно рассказал о работе художника над копиями наскальных изображений. Томсен, человек не чуждый искусству, сразу ими всерьез заинтересовался.

Рынка предметов искусства в России в те годы практически не было. Поэтому Гордомыслов убедил Капелько, что надо вывезти его коллекцию эстампажей за границу. Там он рассчитывал с помощь Томсена сделать им хорошую рекламу, а потом и заработать.

Капелько согласился на предложение о загранице потому, что надеялся: там эстампажи попадут в руки серьезных ученых и станут предметом научных исследований. Тем более что такое сотрудничество имело под собой исторические корни. Западные исследователи давно проявляли интерес к хакасским петроглифам. Собственно, первым ученым, нашедшим и описавшим в XVIII веке наскальные рисунки Сибири, был немец Даниэль Готлиб Ме́ссершмидт, медик и ботаник, служивший при дворе Петра I. В 1719 году он возглавил первую в России научную экспедицию в Сибирь.

В общем, Капелько согласился на предложение Гордомыслова и передал ему рулон своих эстампажей. Взяли две наволочки и прямо в них и упаковали.

Десятого марта 1993 года в Абакане была проведена комиссионная оценка и оформлен «Сертификат на коллекцию эстампажей Южной Сибири художника В. Капелько с оценочной стоимостью 80 000 000 долларов США». На самом деле никаких экспертов к комиссионной оценке не привлекали, все провернул своими руками Гордомыслов с парой подельников. Все сертификаты он писал самолично, все сочинял на ходу, люди только подписывали. Сумму тоже поставил сам, по принципу — чем дороже, тем лучше.

Одно слово — лихие девяностые. Тогда и не такое было возможно.

Двадцать второго июля 1993 года комиссия Академии наук и руководством Кунсткамеры — Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого в Санкт-Петербурге — подписями и печатью подтвердили указанную Гордомысловым стоимость. Каким образом Гордомыслову удалось получить все эти подписи, до сих пор никому не известно. Известно, правда, что он обещал подарить коллекцию музею. Позже представители Кунсткамеры сообщили следствию, что документ поддельный и они его не подписывали. Что наиболее вероятно. Интересно, что и сами эстампажи, которые Гордомыслов возил в Санкт-Петербург, тоже не были оригиналами. Капелько все-таки, видимо, не до конца доверял своему компаньону и поначалу отдал ему копии — именно они были оценены в 80 миллионов рублей. Однако за границу художник все же решил послать настоящие эстампажи. Переделывать сертификат не стали, и подмены никто не заметил.

А еще в октябре 1992 года, не дожидаясь оценки коллекции, Геннадий Гордомыслов слетал из Москвы во Франкфурт-на-Майне для консультации. С собой он вез подборку эстампажей и рекомендательное письмо от Томаса Томсена к немецким банкирам. Никаких проблем с вывозом работ Капелько у него не возникло. Он потом рассказывал: «Когда я пересекал границу в „Шереметьево“ таможенник спрашивает: „Это что?“ Я говорю: „Декоративные обои, авторская работа“. Он развернул, посмотрел и говорит: „Изысканно“. И закрыл. И я полетел».

«Плачьте, я ушел от вас…»

Петроглифы Шалабóлинской писаницы на реке Тубé — это один из самых известных памятников наскального искусства в Хакасии. Свое название он получил благодаря ближайшему селу — Шалабóлино, а писаницами жители Сибири издавна называли рисунки на камнях. На отвесных каменных берегах реки на высоте от двух с половиной до ста пятидесяти метров выбито и нарисовано красной краской больше 500 изображений, относящихся к разным эпохам. Рисунки быков датируют Каменным веком — их возраст от 5 до 7 тысяч лет.

Люди прошлого обожествляли животных. В традициях многих древних культур олень становится и олицетворением солнца. Почему они выбивали на скалах в основном животных, на которых они охотились? А потому что они считали, что они таким образом душу этого животного отправляют в космос, в потусторонний мир, на небо. Для древнего человека космос не был пустым пространством. Его населяли не только многочисленные духи, но и души умерших. И попадали они туда на лодке.

Тема загробного мира, вообще, одна из самых главных в сибирских петроглифах.

В представлениях древнего человека Вселенная делилась на три мира. Верхний — мир богов, средний — мир людей и нижний — мир предков. Все миры сообщались между собой. И у человека оставалась надежда на то, что из загробного мира можно вновь вернуться на землю.

Наскальное искусство во многом является мировым универсумом. Да, какие-то композиции у нас отличаются от тех, что находят в Америке или в Австралии, но в целом всегда петроглифы являются своеобразным переводчиком с языка богов на язык человека и наоборот. И этот язык, он универсален, он везде одинаковый.

Еще во время первой экспедиции в 1721 году Даниил Готлиб Мессершмидт скопировал руны на камнях Хакассии: «Плачьте, дети, я ушел от вас. Женщины, я вас недолюбил, всех врагов не победил, но вот здесь я упокоился».

Операция «Возвращение»

А в 1994 году и остальные эстампажи Владимира Капелько покинули Россию и оказались в хранилище «Ост-Вест Хандельс банка» во Франкфурте-на-Майне. Баснословная сумма, заявленная в сертификате, не смутила банкиров. Всем было очевидно, что эстампажи уникальны и представляют огромную реальную ценность, что они — богатейший материал для изучения истории мировой культуры.

В коллекции, вывезенной за границу, были копии наскальных рисунков, относящихся ко всем самым интересным эпохам в истории Хакасии. Она состояла из 154 эстампажей и шести оригинальных полотен Капелько с тематическими подборками петроглифов. Владимир Феофанович целенаправленно подбирал близкие сюжеты для будущего экспонирования этих холстов на различных выставках, о которых он мечтал. На один большой холст он наклеивал по 10–15 работ — либо из какой-то одной писаницы, либо объединенных общей темой.

За границей Гордомыслов перевозил эстампажи из страны в страну, помещал их в хранилища разных банков и показывал знатокам. Он собирал мнения авторитетных ученых и экспертов, чтобы продать потом эстампажи за большие деньги.

В какой-то момент он решил ввести коллекцию в научный оборот в Национальном центре научных исследований Франции. Для этого Гордомыслов отдал работы Капелько в доверительное управление известному этнографу, одному из ведущих сотрудников Музея человека в Париже Борису Шишло, который как раз готовил экспозицию нового парижского Этнографического музея на набережной Бранли и с восторгом представил на ней эстампажи Капелько. Вот только сам Владимир Капелько до этого не дожил — Капеля умер в безвестности.

Когда выставка в Музее на набережной Бранли была уже почти готова, приглашение на вернисаж отправили в Красноярск, тогда и выплыло наружу, что никто из официальных властей края к отправке культурных ценностей в Париж отношения не имеет. И местное управление ФСБ получило распоряжение начать расследование и спецоперацию по возвращению культурных ценностей на родину.

Чекисты установили, что фактически все эстампажи находятся во Франции, а отвечает за их сохранность на данном историческом этапе профессор Шишло.

Великий же комбинатор Гордомыслов тем временем развил лихорадочную деятельность в Европе. Смерть художника и вовсе развязала ему руки. У него осталось шесть оригинальных тематических полотен-подборок Владимира Капелько. Они хранились в банке в Лондоне. Пять из них хитроумный делец собрался подарить на помолвку английскому принцу Уильяму от имени шахматного клуба. А одно полотно решил оставить себе, чтобы затем продать его на международном аукционе, оно бы ушло за огромные деньги, если стало бы известно, что подобные полотна есть в коллекции принца Уильяма.

Но подарить работы Капелько наследнику королевского престола Великобритании новый великий комбинатор не успел. На него вышли следователи ФСБ. Правда, надо отметить, что позиции их в противостоянии с дельцом были довольно шаткими. Как человек, хорошо знакомый с Уголовным кодексом, Гордомыслов знал, что уголовная ответственность ему не грозит, так как сроки давности после совершения даже тяжкого преступления по статьям «Контрабанда» и «Мошенничество» истекают через 10 лет. А следствие началось лишь через 14 лет после того, как он в 1994 году вывез эстампажи, переданные ему Капелько как обои из России. Арестовывать его было не за что, предъявить официальные обвинения тоже не представлялось возможным. Оставалось убеждать, искать гражданские чувства.

Чувствуя свою неуязвимость, Гордомыслов от следователей не бегал и с удовольствием раскрывал подробности самого большого приключения в своей жизни. Он хвастал: «Я всегда своим друзьям говорю: „Моя правда настолько неправдоподобна, что мне даже врать не надо“». Ему объясняли, что продать эстампажи и картины он все равно не сможет, потому что за ними будет тянуться уголовный след. В конце концов убедили. Он отправил в Англию жену Галину. Там ее уже ждали сотрудники ФСБ и представители российского посольства. Она забрала эстампажи из банка и в посольстве передала их российским представителям.

Но основная часть коллекции Капелько хранилась у Бориса Шишло. Выяснилось, что профессор в данный момент находится в России и едет из Москвы в Иркутск на научную конференцию… Чтобы спокойно и без нажима поговорить с ним, один из следователей подсел в поезд для того, чтобы переговорить обо всех обстоятельствах дела начистоту. И надо сказать, он встретил полное понимание со стороны Шишло. Он даже признался, что подозревал о том, что, скорее всего, эстампажи попали в Париж сомнительным путем, но в Музее человека они были в безопасности до выяснения всех обстоятельств дела. И теперь он готов передать эстампажи официальным представителям России.

В 2010 году сотрудники МИД Франции в торжественной обстановке передали эстампажи и полотна представителям МИД России. И через некоторое время они вернулись в Хакасию, в Абакан. Их передали в Республиканский краеведческий музей, который в 2017 году переехал в новое здание с просторными залами, где теперь размещена экспозиция каменных изваяний и эстампажей древних наскальных рисунков.

В 2016 году горный массив Оглахты был номинирован на включение в Список всемирного наследия ЮНЕСКО от Российской Федерации. Здесь открылся участок Хакасского национального заповедника. К самой известной скале с изображением лошади ведет деревянная лестница в 965 ступеней.

2018

Русский характер

Восемнадцатого сентября 2020 года, во французском городе Гренэ департамента Па-де-Кале был открыт новый детский парк. Ему присвоили имя, которое в Гренэ помнят, пожалуй, все. Еще бы — один из самых ярких и славных героев Французского Сопротивления! Правда, имя русское: Василий Порик, Герой Советского Союза, лейтенант РККА.

О том, какую роль сыграли русские в европейском движении Сопротивления, почему советские граждане пользовались среди французских коллег непререкаемым авторитетом и как реагировала на их действия верхушка Третьего рейха, хочется рассказать в этом очерке.

* * *

Начну с того, что даже само название La Résistance, то есть Сопротивление, придумал выходец из России. Именно так называлась нелегальная газета, которую в 1940–1941 годах издавал уроженец Санкт-Петербурга Борис Владимирович Вильде — лингвист, антрополог, сотрудник парижского Музея человека. Он покинул Россию в возрасте 11 лет — его мать эмигрировала в Эстонию. Впоследствии он осел во Франции, получил гражданство, а в 1939 году, как и положено добросовестному французскому гражданину, отправился на фронт. Та война для французской армии была, как известно, недолгой и, в общем, бесславной. Вильде тогда не повезло — в одном из первых сражений он попал в плен. Для многих это стало бы концом. Для Вильде — только началом. В июле 1940 года, то есть примерно в те дни, когда французский коллаборационист № 1 — маршал Филипп Петен вступал в должность главы марионеточного «правительства Виши», русский эмигрант бежит из немецкого лагеря, чтобы спасать Францию. На пару со своим русским товарищем из Музея человека, антропологом Анатолием Левицким он создает одну из первых групп Сопротивления. И приступает к изданию одноименной газеты. О том, чем она стала для французов, рассказывал потом один из редакторов первого номера Клод Авелин: «В простых листочках, отпечатанных на ротаторе с двух сторон, не было ничего особенного внешне, но они имели название „Сопротивление“. В этом заключалась сила прекрасного слова, прекрасного безумия, прекрасной страсти…» Кстати, настоящее имя Клода Авелина — Евгений Авцин. Его родители тоже выходцы из России.

Поскольку в группу Вильде вошли его коллеги — научные сотрудники антропологического филиала Парижского музея естествознания, она получила название «Сеть Музея человека». Группа успела сделать очень много — на ее счету газета, агитация, сбор стратегических данных, спасение евреев, переправка добровольцев в нейтральные страны… Но существовала «Сеть Музея человека» меньше года — сказалось отсутствие профессиональных навыков конспиративной работы. Зато в избытке было жертвенности, чисто русской готовности «положить душу свою за други своя». Когда стало ясно, что гестапо взялось за расследование деятельности группы, Борис Вильде скрылся в Марселе. Но, узнав об арестах товарищей, он вернулся в Париж, чтобы взять вину на себя и добиться их освобождения. Тщетно. 23 февраля 1942 года, после почти годового заключения, Вильде и его товарищи были расстреляны.

Вообще жертвенность, наряду с дерзостью и авантюризмом, — отличительные черты русских участников европейского Сопротивления. В том же 1942 году, недели за три до казни членов «Сети Музея человека», в Бельгии было написано такое вот письмо: «Китик и Вадим, мои любимые мальчики! Наш Господь призывает меня на небеса, и я не могу ослушаться…» Автор письма — Марина Марутаева, дочь русского эмигранта, капитана Александра Шафрова и жена Юрия Марутаева, «красного невозвращенца». Адресаты — ее сыновья, семилетний Никита и Вадим, которому исполнилось четыре годика. На следующий день Марину, невзирая на просьбы королевы Бельгии Елизаветы о помиловании, гильотинируют по личному требованию Гитлера. Он счел расстрел матери двух маленьких детей «слишком гуманным видом наказания». Чем же русская женщина, которую называют «бельгийской Жанной д’Арк», так насолила «фюреру германской нации»?

С тех самых пор, как нацисты оккупировали Бельгию, Марина возмущалась покорностью местного населения. Нет, в Бельгии тоже были партизаны — Марутаевы сразу вступили в движение Сопротивления, собирали секретную информацию о замыслах немцев и передавали ее бельгийским отрядам. Но Марине этого было мало. С августа 1941 года она начинает действовать самостоятельно — поджигает цистерны с горючим, устанавливает ряд заграждений на дорогах и даже нападает на двух немецких мотоциклистов. Однако и это ей кажется недостаточным. «Неужели во всем Брюсселе не найдется человек, который бы совершил диверсию или убил хотя бы одного немца? Это послужит толчком для многих», — думала она.

И вот 8 декабря 1941 года в Брюсселе совершается один из первых, реальных актов возмездия оккупантам. В центре города, на площади Порт-де-Намюр, около здания военной комендатуры на глазах у нацистской охраны некая женщина достает нож и одним ударом отправляет к праотцам заместителя германского военного коменданта майора Крюге. Более того — женщине удается скрыться, да так, что не найти и следов…

О том, что это совершила Марина Марутаева, не знала даже ее семья. В 2019 году в процессе создания фильма «Без срока давности. Свои среди чужих» удалось побеседовать с сыном Марины Марутаевой Вадимом: «Никто не знал, кто это сделал. Например, мой отец и не догадывался, что его жена признается в совершении этого акта». Но стоило ли ей признаваться? По словам Вадима Марутаева, его мать не могла поступить иначе: «Немцы взяли шестьдесят заложников из среды бельгийской, в частности, брюссельской буржуазии. В газетах появились объявления, дающие виновным один месяц, чтобы сознаться. В противном случае заложников расстреляют». Самое интересное, что поначалу Марине в комендатуре не поверили: «Там решили, что она не в себе и выставили ее вон. Сказали не говорить глупостей и возвращаться домой». Тогда она совершила невероятный поступок — достала нож и ударила им в сердце другого немца, капитана из охраны комендатуры…

Княгиня Вики Оболенская — вот еще одна наша соотечественница и, пожалуй, самая известная русская участница французского Сопротивления. Она занималась сбором и передачей информации. Это были стратегически важные данные, которые ждали в Лондоне, где генерал де Голль готовил освобождение страны от оккупантов. Оболенская была не просто курьером или машинисткой, как это часто бывало с женщинами, она была ни много ни мало генеральным секретарем известной подпольной организации.

Вера Оболенская (Вики — это ее подпольное имя) — фигура интригующая. Жизнь ее начиналась как сказка, а закончилась как героический эпос: манекенщица вдруг стала невероятной героиней Сопротивления и закончила свои дни на плахе.

Дочери бакинского вице-губернатора Вере Макаровой было 9 лет, когда ее увезли во Францию. А уже в 19 лет она вышла замуж за князя Николая Оболенского. Ее красоту оценил парижский подиум. В 1920-е годы в мире моды царили русский стиль и парижский шик. Многие русские аристократки становились манекенщицами. Англичане и американцы, приезжавшие в Париж за одеждой, мечтали одеваться, как эти русские женщины. Коко Шанель охотно сотрудничала с русскими аристократками: в них не было вульгарности, которая, по ее мнению, портит любое платье.

Вера Макарова поступила в русский Дом моды «Миеб», основанный бывшей фрейлиной русской императрицы Елизаветой Гойнинген-Гюйс. Там ее поручили заботам опытной манекенщицы Софьи Носович. Софка, как ее запросто называли, во время гражданской войны была сестрой милосердия в армии Врангеля, попала в плен, бежала и добралась до Парижа, сумела выжить после туберкулеза, рака и ампутации груди и неплохо устроиться в новой жизни. Девушки стали подругами.

Но манекенщицей Вера пробыла недолго. Она познакомилась с одной из клиенток — женой успешного предпринимателя Жака Артюи. Ему нужен был секретарь со знанием английского и немецкого. Вера подходила как нельзя лучше. Ветеран Первой мировой войны, Артюи был идеологом одной из правых патриотических партий. В свои 46 лет он пошел добровольцем на фронт, а когда Франция капитулировала, создал тайное общество под названием «Гражданская и военная организация» для подготовки к общему военному восстанию. Вскоре он предложил Вере участвовать в этом опасном деле. Она, не раздумывая, согласилась.

Организация, которую создал Артюи с помощью Вики, состояла преимущественно из людей, принадлежавших к высшему сословию страны, что давало им возможность получать важные сведения. Члены тайного общества занимались агитационной и разведывательной деятельностью, освобождали английских и французских военнопленных, добывали оружие и готовили резервистов на случай перехода к активным боевым действиям.

Когда в 1942 году Артюи арестовали, а позже расстреляли в концлагере, новым лидером организации стал полковник Альфред Туни́, а Вики заняла пост генерального секретаря. Роль Оболенской в организации была очень весомой: через нее шли все контакты, Вики держала в голове более четырехсот адресов и фамилий. Она собрала огромное количество разведывательной информации, которая помогла осуществить знаменитую высадку союзников в Нормандии.

Организация Вики Оболенской провалилась случайно. Один из французских участников группы, Ролан Фаржон, был задержан немецкой полицией. У него в кармане нашли телефонный счет. По этому счету немцы вычислили квартиру, а придя туда, обнаружили оружие. Более того, дома у связного немцы нашли тетрадь с адресами явок. И таким образом вышли на Оболенскую.

Семнадцатого декабря 1943 года Вики пришла на квартиру Софьи Носович, чтобы предупредить о возможном провале. В этот момент раздался стук в дверь. Носович пошла открывать дверь и оказалась перед наведенным на нее пистолетом. Это был сотрудник гестапо. Когда Вики попыталась уйти, он вырвал у нее сумочку, нашел удостоверение личности и сказал: «Ага, мы поймали настоящую княгиню».

Вики с Софкой вывели во двор скованными одной парой наручников. Оболенская и тут не растерялась. Увидев знакомую русскую женщину, она подняла руки и запела: «Сегодня ночью темною сковала нас судьба». Женщина поняла, что их арестовали, и дала знать об этом мужу Вики Николаю Оболенскому. Его тоже арестовали и отправили в концлагерь Бухенвальд.

А Вики после высадки союзников в Нормандии в июле 1944 года перевели в Берлин в тюрьму Плетцензее. Гитлеровцам так и не удалось добиться от нее нужной информации. Ей предлагали сотрудничать, говорили: вы будете с нами против большевиков. Но она неизменно отвечала: «Нет, я русская, и останусь русской».

После вынесения смертного приговора, Вики Оболенской предложили написать прошение о помиловании. Носович, измученная пытками, подписала такое прошение, и смертный приговор ей заменили на концлагерь.

Четвертого августа 1944 года Вики Оболенскую гильотинировали в тюрьме Плетцензее.

Когда храбрость и жертвенность, ненависть к захватчикам и сообразительность русских участников Сопротивления сочетались с их профессиональным умением вести бой, для гитлеровцев и вовсе наступали черные дни.

Директор Службы внешней разведки РФ Сергей Евгеньевич Нарышкин во время беседы, которую мы проводили в ходе съемок ранее упомянутого фильма, рассуждая о роли наших соотечественников в движении Сопротивления, в частности, мне сказал: «…Иностранцы с надеждой слушали сообщения о том, что происходит на Восточном фронте. И в этом смысле они даже смотрели на наших граждан, участников отрядов Сопротивления, как на представителей страны-освободителя. И поэтому авторитет русских, советских граждан, бойцов Сопротивления был очень-очень высок».

Самым ярким представителем этой когорты советских военнопленных, был лейтенант РККА Василий Порик, попавший в плен израненным, — его рота прикрывала отход дивизии в сражении под Уманью. Попав во французский лагерь Бомон, где заключенные работали по 12 часов в шахтах, Василий проявил самые лучшие качества русского офицера. Вначале — расчетливость и военную смекалку. Войдя в доверие и став «обер-капо», то есть лагерным старостой, он сумел убедить начальство, что «ударников производства» надо кормить получше и поощрять однодневными отпусками на волю. Надо ли говорить, что этими «ударниками» были члены созданного Пориком отряда Сопротивления имени Чапаева? И свои увольнительные члены этого отряда использовали весьма оригинально — за три месяца ими было пущено под откос тринадцать поездов, уничтожено сто семьдесят вагонов, из них сорок восемь с танками и орудиями, сожжено пять военных складов и двадцать военных грузовиков. Немцы потеряли более тысячи человек, не подозревая, что все это сделали заключенные лагеря Бомон. В один прекрасный день эсэсовцы из охраны лагеря были перебиты — так отряд Порика вышел на оперативный простор и стал самостоятельной боевой единицей. Это привело в бешенство самого Генриха Гиммлера, который назначил за голову Порика награду — два миллиона франков.

Среди характерных качеств русских называют волю к жизни и к победе. Василий обладал этими качествами в полной мере. В окрестностях города Дрокура он и два его товарища приняли неравный бой с ротой немцев. Порик вторично попал в плен. Чтобы он не убежал, ему прострелили обе ноги. Было это в крепости Сен-Никез, славившейся тем, что за шестьсот лет оттуда не смог убежать ни один узник. Василий, скорее всего, об этом не знал и сломал «славную традицию». Он зубами (!) вытащил из стены гвоздь, которым для начала расковал кандалы. А потом, дождавшись, когда надзиратель склонится над «мертвым русским», этим же гвоздем ударил немца в висок. Потом, перерезав ему горло его же кинжалом, уложил труп на нары, выломал окно, и по веревке, сделанной из нарезанной простыни, спустился в крепостной ров.

Когда стемнело, пополз искать спасения. Его приютила семья шахтеров, которые знали Порика. В те годы шахтеры департамента Па-де-Кале говорили: «Двести таких ребят, как этот русский, и фашистов не было бы во Франции!»

Но даже один Порик, из которого извлекли четыре пули, сумел навести среди оккупантов такого шороху, от которого те долго не могли опомниться. 14 июля 1944 года, в День взятия Бастилии, в городке Сен-ан-Гоэле внезапно появился небольшой отряд в форме РККА. Его командир произнес перед французами праздничную речь. Ее основной лейтмотив — «Смерть немецким оккупантам», а потом приказал развернуть красное советское знамя и начать парад. Немцы такую лихость спустить Порику, конечно же, не могли. Через неделю он был схвачен и сразу же расстрелян. Ему исполнилось только двадцать четыре года. Спустя сорок лет Василий Порик будет удостоен звания Героя Советского Союза — единственный из всех русских участников французского Сопротивления.

Если уж по чести, то героями там были все — и русские эмигранты, и советские военнопленные. В годы Второй мировой войны наши соотечественники плечом к плечу сражались против немецко-фашистских орд — общего страшного врага. И победили, показав всему миру, что такое русский характер.

2021

Слова благодарности

Автор считает своим долгом поблагодарить всех собеседников, нашедших время и изъявивших желание поделиться своими воспоминаниями, а также всех тех, кто в разные времена, изучая ту или иную тему, оставил документальное свидетельство о ней. Прикосновение к этому материалу порой давало автору возможность не только более обстоятельно углубиться в исследуемый вопрос, но и сформировать, как представляется, новую, отличную от прежних и более объективную точку зрения, а иногда и вписать еще одну важную страницу в летопись нашего великого прошлого.

Александр Звягинцев

Примечания

1

Франческо Гвиччардини (1483–1540) — итальянский историк и политик Эпохи Возрождения. — Примеч. редактора.

2

В 1930 году А. А. Волин окончил аспирантуру. Был сначала преподавателем, а с 1931 года по 1932 год заведующим кафедры политэкономии Ленинградского инженерно-строительного института. — Примеч. автора.

Content

Александр Григорьевич Звягинцев
Заговор самоубийц

От издательства

От автора

Суд, которого могло не быть, или «Пинчер» идет по следу «Немыслимого»

Злоключения «Святого Луки» «Иностранец» На Новом Арбате

Красная площадь как «Шереметьево-3» Полет в смутное время

Со слезами на глазах

Воздух — земля

Суд скорый

Темная история

Посланец из «Лагонии»

Неоконченный спор

Грозный баловень судьбы, или по законам своего времени

Враг народа товарищ Сталин

Патриарх и Бубликов «Мои пути — не ваши пути, и мои мысли — не ваши мысли…»

Заговор против Шолохова

Кто же стоял за убийством Столыпина?

Пощечина русскому Агасферу, или перстень самоубийц

Именем человечества

Хроника

Закадровый текст

Ариогерманцы и «Миф крови»

Расчленители

«Сверхчеловеки»

Еще одно задание фюрера!

Разбитые химеры

Ракурс Леонидас Афисидис, историк, публицист (Греция)

Правила игры синхрониста Гофмана

В гостях у потомков Моны Лизы

Главный враг итальянской мафии

Ночные оборотни

Симфонический детектив

«Мне дан мандат и на зверей, и на людей»

1. «Вот такую партию мы тогда сыграли»

2. «Мечом и пером, делом и пламенным словом»

3. «Специальные методы дознания»

4. Личные обстоятельства

Дело не в докладе, а в докладчике

Министр на доверии, или дело Сухомлинова

Распутин и прокурор

Когда духи заговорили По следам следов наскальных

Разговор с богами

Тайна микалента

Духи, личины и Вася

Клондайк в Абакане

«Плачьте, я ушел от вас…»

Операция «Возвращение»

Русский характер

Слова благодарности

Примечания